Маленькие истории

Эволюция

Кротову привиделось море. Не такое, какое бывает в отпуске — раз в году на две недели, с огороженным пляжем и платными лежаками. А настоящее море морей, этакий первоначальный бульон, из которого когда-то вышла вся жизнь на Земле.

Он лежал на мелководье, раскинув в стороны все пять своих конечностей, и тёплые волны накатывали на него, нежно укачивая, а солнце согревало.

Вдруг невдалеке раздался всплеск, на поверхность всплыла Оксана и погребла к берегу. Она поднималась из морской пены гордая и прекрасная, как палеолитическая Венера, но Кротов не спешил обманываться. Он знал: если Оксана появилась на горизонте, значит, недолго ему осталось отдыхать.

— Лежишь? — спросила Оксана, сурово нависая над ним.

— Лежу, — согласился Кротов. — А что ещё делать, когда до нашей эры ещё сотни миллионов лет?

— Мог бы эволюционировать, как все нормальные организмы, — не согласилась Оксана.

Кротов подумал, что и так уже эволюционировал до идеального состояния — он сейчас буквально чувствовал себя звездой, пусть и морской. Но говорить об этом не стал.

— Чего молчишь? Ты что, опять меня не слушаешь?! — возмутилась Оксана. — Ты меня никогда не слушаешь!

— Как это никогда не слушаю? — обиделся Кротов. — Помнишь, в самом начале мы с тобой жили в воде, буквально варились в эпицентре мирового бульона. А потом ты сказала, что все прогрессивные существа давно уже на суше, и нам тоже надо. И повторяла это до тех пор, пока мы не отрастили лапы и не выбрались на берег.

— Ну да, — самодовольно кивнула Оксана. — Если бы я тогда не настояла, ты бы до сих пор так и плавал в этом своём бульоне, как переваренный пельмень!

— А потом, — продолжил Кротов, — когда мы, наконец, приспособились к новой жизни и выгрызли себе приличное место в пищевой цепочке, ты вдруг решила, что сухопутными быть уже немодно, и нам надо возвращаться в океан. Мне тогда пришлось срочно отращивать чешую и жабры, а я ведь только от них избавился!

— Мог бы и побыстрее отрастить, между прочим! — фыркнула Оксана. — Из-за тебя мы чуть всё не пропустили!

— Ну, хорошо, мы вернулись в океан, прижились там, а потом что? Ты стала жаловаться, что на суше жизнь кипит, все эволюционируют, и только мы, оказывается, сидим безвылазно в своей луже, как какие-то простейшие.

— Ну а что, разве я не права? Ты ведь реально деградировал до какого-то моллюска! Посмотри на себя, тебе даже не хватило упорства заползти поглубже в воду, не говоря уже о том, чтобы выползти из неё! Так и остался лежать на мелководье!

— А какой смысл мне куда-то ползти, Оксана, если потом всё равно надо возвращаться назад? Это же бессмысленно! Ты ведь как только выбралась на берег, так почти сразу вернулась обратно. Сказала, что все прогрессивные существа уже давно избавились от надуманных ограничений и преспокойно живут на два мира, так что от моря отказываться смысла нет, достаточно просто иногда вылезать на берег.

— И в чём я была не права?!

— Но ведь можно было бы с самого начала не вылезать из воды, и ничего бы не изменилось!

— Опять твои отговорки! Что угодно готов придумать, лишь бы и дальше лежать! И чего, спрашивается, я с тобою вожусь, подталкиваю каждый раз, направляю… Мотивирую, в конце концов! Вот и в этот раз сразу к тебе поплыла, а могла бы плюнуть и ничего не говорить.

Кротов напрягся, предчувствуя недоброе.

— Если ты сейчас скажешь, что нам опять надо возвращаться на сушу, я просто возьму и вымру, как какой-нибудь динозавр!

Оксана возмущённо всплеснула ластами:

— Какая суша, ты что? Воздух — вот где будущее! Смотри, я уже почти отрастила крылья и теперь работаю над клювом! И ты давай тоже отращивай быстрее, а то из-за тебя мы опять всю эволюцию пропустим!

Кротов с тоской вгляделся в небо, но ничего похожего на метеорит не увидел.

— Где же этот апокалипсис, когда он так нужен, — вздохнул он и внезапно проснулся.

— Чего ты там опять бормочешь? — ткнула его локтем в бок Оксана. — Если не хотел лететь на море, надо было так сразу и сказать, а не морочить голову. У меня иногда такое ощущение, что только мне одной всё это надо!

Сбежавшая мысль

От Кротова сбежала мысль. Ещё минуту назад крутилась рядом и лезла под руку, будто надоедливый щенок — и вдруг всё, нет её. Он было дёрнулся за ней вслед, попытался догнать, вернуть, но только пустоту руками ухватил.

Казалось бы, не о чем тут жалеть, ну сбежала и сбежала. И хорошо даже, а то очень уж у него в голове от разных мыслей тесно было, не протолкнуться. Вот только стоило ей ускользнуть, как Кротову сразу начало казаться, что из них из всех именно она ему сейчас больше всего и нужна. И чем дальше, тем сильнее, так что хоть плачь!

— Ну, нет, так дело не пойдёт, — решил Кротов. — Надо возвращать её обратно.

А как возвращать? Не будешь же подходить к каждому встречному с вопросом: «Извините, уважаемый, а не мою ли мысль вы сейчас думаете?» Так ведь и по морде получить можно.

Кротов решил действовать осторожнее: подкрадывался тихонько и заглядывал людям в головы. Это совсем легко оказалось, потому что все больше за своими сумками и кошельками следили, а на не за головами. Так что никто его манипуляций не заметил, кроме одной женщины.

— Очень у вас внутренний мир выразительный, женщина, вот я и засмотрелся, — попытался выкрутиться Кротов.

Но та его стараний не оценила и даже обиделась:

— Если бы вы не на внутренний, а на внешний мир смотрели, как все нормальные люди, вы бы сразу увидели, что я еще девушка. А вот так сразу внутрь заглядывать — это даже неприлично!

— Извините, — повинился Кротов и поспешил сбежать.

Так он и ходил целый день и в чужие головы заглядывал. Там у людей всякое копошилось — иной раз такое, что рассказать стыдно, но посмотреть, конечно, интересно. Но вот его потерянной мысли не было.

— Что ты всё бегаешь как укушенный? — спросил его сосед.

— Да мысль у меня сбежала, вот хожу, ищу. Не видел?

— Нет, не видел. А что, важная?

— Очень, — подтвердил Кротов, которому после целого дня поисков пропавшая мысль стала казаться не просто важной, а незаменимой и даже гениальной.

— А это твоя мысль или так, залётная?

— Конечно, моя! Чья же ещё, если она из моей головы сбежала?

— Сбежала, может, и из твоей, но кто знает, в скольких головах она до этого побывала? Мысли, они знаешь какие вертихвостки! Если она действительно так хороша, то наверняка её ещё лет триста назад какой-нибудь полудревний француз или немец у древнего грека подсмотрел, со всех сторон обдумал и в книжечку для потомков записал, и с тех пор все её друг за другом повторяют на свой лад. И при этом каждый её своей считает, а она, может, за давностью лет уже того, общественная.

— Ну, нет, моя мысль — не такая, — покачал головой Кротов. — Она, понимаешь, настоящая!

— Все так поначалу говорят, а потом… Эх! — махнул рукой сосед.

Вернувшись домой, Кротов решил от безысходности еще раз покопаться у себя в голове, просто на всякий случай. И, о чудо, мысль была там — свернулась тихонько в уголке и спала, обернувшись хвостом.

Кротов сначала обрадовался, а потом пригляделся повнимательнее и вдруг понял, что не так уж она и хороша, как он себе навоображал. То есть хороша, конечно, но не так чтобы очень. И, главное, что с ней делать дальше, непонятно.

«Отыскалась и ладно, — подумал он. — Пусть теперь дальше лежит. Может, когда-нибудь пригодится».

— Ну как, нашлась твоя пропажа? — спросил его сосед на следующее утро.

— Нет, — соврал Кротов. — Так и исчезла с концами. А жаль, такая хорошая мысль была! Повезёт кому-то!

Апокалипсис послезавтра

— В новостях сказали, что наша галактика сближается с галактикой Андромеды и скоро с ней столкнётся, — сказала Оксана.

— А насколько скоро? — уточнил Кротов.

— Миллиарда через четыре лет, — вздохнула Оксана, будто этот срок её всерьёз огорчал, а потом уточнила: — С половиной. Может, даже настоящий апокалипсис будет. А может, не будет, и наши галактики просто возьмут и перемешаются. Представляешь, однажды утром мы проснёмся уже наполовину андромедцами!

— Так это не мы проснёмся, — заметил Кротов. — Нас к тому времени уже давно не будет. Как раз четыре с половиной миллиарда лет и не будет, если быть точным.

— Ну что ты за человек такой, — возмутилась Оксана. — Никогда помечтать не даёшь!

Она обиженно посопела некоторое время, а потом спросила:

— Слушай, а вот если взаправду объявят, что завтра апокалипсис, что ты будешь делать?

— Ничего не буду, — честно признался Кротов.

— Как, совсем ничего? Тебе что же, совсем всё равно?

— Не то чтобы всё равно. Просто я уверен: если скажут, что апокалипсис завтра, то потом по любому в сроки не уложатся и всё на послезавтра перенесут.

— Ну и что? Какая разница, завтра или послезавтра?

— Большая разница, — поднял указательный палец вверх Кротов. — Не знаю, как ты, а я на работе усвоил один важный урок: то, что отложено на завтра, иногда всё-таки делается, а вот то, что на послезавтра — считай, никогда. Так что пооткладывают этот апокалипсис годик-другой, а потом, глядишь, или забудут, или отменят.

Хобот

Как-то раз у Кротова вырос хобот — большой и совершенно неуместный. Вот так просто взял и обнаружился утром на лице, как будто всегда там был, хотя ещё вчера это место занимал нормальный человеческий нос.

— Надо как-то от него избавляться, я же, в конце концов, Кротов, а не Слонов какой-нибудь, — подумал Кротов и пошёл в поликлинику.

Ну, не сразу, конечно, пошёл, посомневался сначала недели две: всё надеялся, что само пройдёт. Но потом взял себя в руки и дозвонился в регистратуру почти с первого раза. Правда, к терапевту талончиков не было, но после долгих препирательств ему выдали нулевой, оценив серьёзность ситуации.

— С хоботом — это вам к хирургу, — сказал терапевт, когда Кротов прорвался к нему через двухчасовую очередь.

Пришлось снова брать себя в руки и идти в регистратуру. Но зато к хирургу талончики были, и даже не нулевые, а реальные, на четверг — наверное, его боялись больше, чем терапевта, и не все сомневающиеся до него доходили.

Хирург, в отличие от терапевта, в словах был осторожен и хобот хоботом не называл, а дал для начала направление на исследования. И уже через полтора часа и две очереди Кротов вернулся к нему с бумажкой, где прямо было написано, что у него хобот.

— У вас хобот, — констатировал хирург.

Кротов кивнул.

— Я вам пропишу мазь, чтобы хобот не рос сильнее, но по-хорошему бы надо проконсультироваться у хоботолога.

Кротов снова кивнул в том смысле, что да, он готов — и к мази, и к хоботологу.

— Но у нас в поликлинике хоботолога нет, — развёл руками хирург.

Кротов уставился на него вопросительно.

— Я вам выдам направление в Центральную клинику, в отделение прогрессивной хоботологии. Только за ним надо прийти в понедельник — в начале недели талоны появляются, и их сразу разбирают.

В понедельник Кротов, пройдя ещё раз через цикл «очередь — регистратура — очередь — хирург», обзавёлся направлением в Центральную клинику. То, что это заведение серьёзное, стало понятно сразу: дозваниваться туда пришлось целый час, а приходить на приём посоветовали и вовсе за два часа, потому что в регистратуру большая очередь.

— Но вы же меня уже записали, зачем мне опять в регистратуру? — спросил Кротов.

— У нас такие порядки, — ответили ему.

Кротов честно отсидел две очереди — в регистратуру и к хоботологу — и про себя порадовался, что живёт в небольшом городе. «В городе побольше, — подумал он, — наверняка нашлась бы клиника поцентральнее и посерьёзнее, и если бы меня туда послали, то очередь, наверное, пришлось бы занимать с вечера».

Хоботолог его тщательно осмотрел и спросил, не было ли у него в родне кого-нибудь с хоботами.

— Нет, — смутился Кротов. — У дедушки по женской линии даже наоборот, скорее клюв был, но он вроде как не жаловался.

— Ничего, — успокоил его хоботолог. — Я вам выдам направление на анализы, запишетесь в регистратуре. Чтобы назначить лечение, надо сначала выяснить, от какого слона у вас хобот, от индийского или от африканского. Главное, конечно, чтобы не от мамонта, но это случай редкий, и к вам, я думаю, не относится. А мазью пока продолжайте мазаться, хуже не будет.

— Но я же уже сдавал анализы в поликлинике! — ужаснулся Кротов.

— Нет-нет, у нас все анализы и исследования свои, мы чужим не доверяем.

Кротов вышел из кабинета, дошёл до регистратуры, посмотрел на очередь перед ней и понял, что ему совсем не хочется снова брать себя в руки.

«А может, ну его этот хобот, — подумал он. — Может, он всё-таки сам когда-нибудь отвалится. А если не отвалится, так что же, и не такое у людей растёт, и ничего, живут. Шарф повыше натяну, и нормально будет».

Глобальное потепление

— Раньше у мира не было вовсе никакой формы, а был только путь, — вещал первый. — И он всё тёк и тёк по этому пути, пока не втёк в твердь, а когда втёк, то принял её форму. Вот только течь ему после этого стало некуда, и он остановился.

— Быть такого не может, чтобы совсем без формы, — возразил второй. При этом сам он, противореча сказанному, без конца то отращивал, то втягивал обратно многочисленные ложноножки, так что определить его собственную форму было решительно невозможно.

— Нет, всё так и было, я сам помню.

— А я вот ничего такого не помню, — продолжал упорствовать второй.

— Так вы никогда ничего не помните, ведь вам, простите, и помнить-то нечем! — язвительно заметил третий. — И вообще, я, может, тоже не помню, но хочу послушать, что помнят другие, а вы мне мешаете!

Второй хотел было что-то ему ответить, но вдруг напрягся, дёрнулся и с противным хлюпающим звуком разделился надвое. И вот уже вместо него две его точных копии тревожно шевелили ложноножками, пытаясь осознать, кто они и где.

— Ну вот, что и требовалось доказать! — презрительно махнул жгутиком третий. — А вы продолжайте, продолжайте, уважаемый, не обращайте внимания на всякие примитивные формы жизни.

Первый задумчиво потрепетал ресничками, покрывавшими всё его немаленькое тело, и продолжил:

— Раньше нас было много, так много, что всех не перечесть и не упомнить. Были и гиганты, и чудовища, и даже такие твари, каких и вообразить нельзя. А потом всех потравили, и никого почти не осталось.

— И правильно потравили, зачем нам чудовища, — одобрили вторые, опасливо подбираясь поближе.

— А чудовищами их назвали до того, как потравили, или уже после? — засомневался третий. — После, знаете ли, всякого понарассказать можно, всё равно ведь возразить некому будет. А они, может, тоже полезные были.

— А я думаю, что чудовища никак не могут быть полезными, они же… чудовища! — хором возразили вторые.

— Так вы никогда не думаете, вам, простите, и думать-то нечем!

Вторые возмущённо встопорщили ложноножки, но сделать ничего не успели, потому что — хлюп! хлюп! — снова разделились, и их стало четверо.

Они некоторое время молча смотрели друг на друга, но потом первый откашлялся и продолжил:

— Пока мир тёк, было холодно, но стоило ему остановиться, как началось глобальное потепление. И сначала все радовались, не понимая, что это начало конца, но потом становилось всё теплее и теплее…

— Да, я, кажется, тоже что-то такое чувствую, — обеспокоенно подтвердил третий. — И правда, будто теплее становится.

— Ну не знаю, — хором не согласились вторые. — Я, то есть, мы, например, ничего такого не чувствуем.

— Так вы никогда не чувствуете, вам, простите, и чувствовать-то нечем!

Хлюп! Хлюп! Хлюп! Хлюп! Треск! Вторые снова разделились, не успев возразить, а вслед за ними неожиданно разделился и первый, но не поперёк, а вдоль.

— Ну вот и всё, — печально вздохнул третий. — Кончилась эпоха. Некому теперь будет сказки рассказывать.

Он оглядел толкающихся вокруг него и ничего не понимающих первых и вторых и тоже разделился. Не иначе как от безысходности.

***

Кротов в полной темноте прошлёпал на кухню, на ощупь щёлкнул выключателем и, жмурясь от ударившего по глазам нестерпимо яркого после ночи света, привычным движением включил сначала радио, а вслед за ним и набранный ещё с вечера чайник. Чайник ободряюще зашумел, но радио тут же перебило его и омерзительно бодрым голосом пообещало похолодание, ветер с дождём, снегом и элементами фасадов и многочисленные пробки в связи с внеплановым ремонтом теплотрассы. Правда, потом оно утешающе добавило, что это всё только «местами и временами», но тут уже Кротов не позволил себя обмануть, зная, что со своим везением наверняка в эти самые места и времена и попадет.

«А ведь обещали глобальное потепление, — мрачно подумал он. — И где оно, спрашивается? Шут с ним, с апокалипсисом этим, но хоть бы погрелись напоследок».

Чайник закипел, Кротов плеснул в чашку кипятка и вдохнул запах кофе, чувствуя, как постепенно начинает просыпаться.

— Рыбам сегодня стоит разобраться с незавершеннёми делами, пока они не превратились в неразрешимые проблемы, — строго напомнило ему радио.

— Да помню, помню я про отчёт! – возмутился Кротов. — Сегодня всё доделаю и сдам.

Радио на это только недоверчиво хмыкнуло и включило рекламу суперэффективных фильтров, которые избавят воду от всех вредных примесей, щедро добавят полезные и решительно скажут бактериям: «Ты не пройдёшь!»

У Кротова никаких фильтров не было, и сейчас, глядя на исходящую паром чашку с кофе, он задумался о судьбе бактерий, которые могли просочиться через кран в его чайник — всё-таки трубы в доме были старые. Если вдуматься, у них ведь только что случилось это самое глобальное потепление.

Он представил, как какие-нибудь амёбы или лямблии строят теории, сомневаются, пытаются что-то делать и даже не подозревают, что это всего лишь он, Кротов, решил выпить кофе.

Логика

Однажды Кротов понял, что ему всё надоело. Каждый Новый год дома ставили ёлку, потому что это была традиция. И каждый раз кот эту ёлку ронял — у него тоже на этот случай была своя традиция, кошачья. А страдал в итоге он, Кротов.

С котом ничего сделать было нельзя, потому что понятно же, что он не со зла, и такова его кошачья природа, да и вообще кот — это святое. У него буквально на морде было написано: «Да, такова моя природа. И что ты мне сделаешь, раб?»

Но и от ёлки отказаться было нельзя, потому что какой же без неё Новый год? Ёлка — это ведь, в некотором роде, тоже святое.

Куда ни посмотри — одни святыни вокруг, причём враждующие между собой. Ну просто язычество какое-то!

В конце концов Кротов понял, что так дальше жить нельзя, и решился применить главное оружие разумного человека — логику. Не зря же многие поколения его предков миллионы лет отращивали и развивали свой мозг, отказавшись в процессе даже от такой удобной и прекрасной вещи, как хвост! А вот у кота хвост всё ещё был, и это давало Кротову некоторую надежду на собственное превосходство в битве интеллектов.

Сначала он попробовал пойти простым путём — строго посмотрел на кота и сказал:

— Раз такое дело, кот, в этом году ёлкой будешь ты.

Кот в ответ посмотрел на Кротова сначала удивлённо, потом матерно. А на попытку посадить его на место ёлки и украсить мишурой и вовсе отреагировал яростным и вполне успешным сопротивлением.

Кротова неудача не слишком огорчила. В конце концов, если он и рассчитывал на эффект, то скорее на воспитательный, но и пренебречь этим самым простым и очевидным вариантом просто не мог. Так что он залечил царапины и с чистой совестью перешёл к плану Б.

В этот раз на роль ёлки решено было назначить того, кто способен справиться с котом — его естественного врага. И поначалу всё даже шло хорошо: пылесос не сопротивлялся, никуда не убегал, и украшать его мишурой оказалось намного удобнее, чем настоящую ёлку. А кот, наблюдавший за процессом из-под дивана, воинственно шипел и вылезать не решался. Но потом в дело вмешалась Оксана.

— Убирай немедленно это убожество, — строго сказала она. — Я каждый год фотографирую, как у меня всё красиво к Новому году подготовлено, и в чат выкладываю, а у тебя тут пылесос. И что я подругам скажу, когда они это увидят? Что у меня муж идиот или что денег на настоящую ёлку не хватило? А если в гости кто-нибудь зайдёт? Позорище!

Так что план Б тоже пришлось свернуть, потому что с Оксаной не поспоришь. Но Кротов не был бы Кротовым, если бы у него не было в запасе плана В.

На следующий день самая настоящая, пушистая и празднично украшенная ёлка стояла на своём месте, а под ней прятался пылесос, прикрытый для маскировки мишурой. С лицевой стороны ёлки — той, которую наряжали красивее всего, чтобы Оксана потом могла её сфотографировать, — его совсем не было видно, но кот-то знал! А для закрепления эффекта Кротов каждый день включал пылесос, и он делал «Вжжжж», а потом «Уууу-у-у», мишура красиво колыхалась, а кот шипел и прятался под диван.

Усы

Тимофей Аркадьевич мечтал об усах, да не простых, а непременно идеальных. Хотелось ему такие усы, какие носили раньше: в восемнадцатом веке или в девятнадцатом, а может, и в начале двадцатого. Чтобы как у настоящих кавалеристов и английских джентльменов — ну или как у актёров, которые потом этих кавалеристов и джентльменов в кино изображали! В кино, конечно, всё не по-настоящему было, но зато уж в усах там толк знали, это точно!

В общем, представления об идеале он имел размытые и изменчивые, но зато в принципах своих был твёрд: ему нужно было только самое лучшее и ничего кроме! А всё потому, что жила в его душе уверенность, будто с идеальными усами станет он не просто человеком, гражданином и жильцом квартиры номер пять, а целым господином, и все дамы его сразу полюбят. Ну и не только дамы (они, если честно, в его районе не слишком часто встречались), но и обычные женщины. Обычные женщины — это ведь тоже хорошо.

С этой своей мечтой об идеальных усах Тимофей Аркадьевич успел довести до мигрени и изжоги всех местных барберов, парикмахеров, да и вообще всех, кому не посчастливилось обсуждать с ним эту тему. Вечно ему казалось, что с его усами что-то не так! То состригли много, и оттого длина теперь совсем не внушительная, то недостригли, и вместо упругого изгиба образовалось унылое провисание. То кончики недостаточно остры и не смогут с первого взгляда пронзать женские сердца, а то, наоборот, слишком тонкие, будто мышиные хвосты. И блеска вечно недоставало, а ведь идеал непременно должен блестеть и сиять, чтобы его издалека было видно. Вот лысина сама по себе блестит, без всяких дополнительных усилий. Неужели сложно сделать так, чтобы и усы ей под стать тоже блестели?!

Скоро уже ни один мастер не соглашался связываться с Тимофеем Аркадьевичем и его усами. Но тут, по счастью, Сашенька из второго подъезда как раз окончила очередные курсы красоты, очень модные и очень универсальные, и сразу предложила свою помощь. Пообещала сделать идеальные усы с гарантией и притом совершенно бесплатно — исключительно ради наработки профессионального опыта и просто из сочувствия к его проблеме. Она вообще была натурой творческой и тонко чувствующей.

Сделала она всё, как обещала, в меру своих умений и художественного видения. От каждого уса после её стараний волосков по десять осталось, не больше, и все в разные стороны веером торчали. А некоторые вообще почему-то из бровей стали расти — Сашенька ведь раньше на мастера по бровям училась, так что ей это несложно было.

Тимофей Аркадьевич как увидел в зеркале, что с его усами сделали, так поначалу и вовсе дар речи потерял: только пыхтел, краснел и надувался все сильнее, а слов найти не мог. Но потом-то его прорвало, конечно.

— Ну как же! — искренне удивилась Сашенька в ответ на его гневные вопли. — Вы же сами идеальные усы хотели, такие, чтобы всем понравились! Но идеалы-то у всех разные, а всем подряд нравиться одни только котики умеют. Их даже если кто и не любит по случайности, то обычно молчит, потому что боязно на людях в таком признаваться. Вот я вам и сделала усы точь-в-точь как у котика, не отличить. С такими вы сразу всем понравитесь, у женщин ведь это на уровне рефлексов — котиков любить!

Тимофей Аркадьевич, конечно, покричал ещё и ногами потопал, но исправить все равно ничего уже было нельзя. Так и пришлось ему ходить с кошачьими усами. Даже удобно оказалось: если, к примеру, лампочка в подъезде перегорит или ночью по нужде встанешь, всегда можно в темноте заранее усами нащупать, где стена, где острый угол, а где дверной косяк. Очень выгодно это выходило в плане экономии здоровья и электричества.

Ну и дамы его действительно полюбили, тут Сашенька не соврала. Сначала изумились, конечно, а те, что попроще — не дамы, а обычные женщины, — даже обалдели слегка и глаза выпучили. Но потом все равно полюбили, потому что с рефлексами не поспоришь.

Крылья

Выходя из дома, Ангелина Петровна всегда надевала на лицо самое мрачное и неприступное выражение. Знала, что стоит только забыться и выйти с обычным, человеческим лицом, как сразу со всех сторон людишки разные полезут: кто с просьбой, кто с непрошеным советом, кто с бесполезной болтовней, а кто и со своим корыстным интересом. И не отбиться от них потом! Как почуют слабину, как заметят во взгляде хоть искру дружелюбия, так и решат сразу, что она к общению расположена, или, хуже того, познакомиться не против. А она не расположена! И против!

Потому она за своим лицом следила строго. Чтобы никто в нём ничего такого не разглядел, а лучше и вовсе разглядывать поостерёгся. Да и все прочие нормальные люди так делали — а иначе как по улицам ходить?

Неизвестно, было тут ли дело во врожденных способностях или в упорстве и старательности, но она достигла в этом искусстве небывалых высот. При встрече с ней каждый сразу понимал, что с глупостями лезть не стоит. Это чувствовалось даже издалека, зимним вечером в снегопад и со спины! И нельзя было после такой встречи не проникнуться осознанием собственного ничтожества и полной актерской бесталанности. Хотя некоторые пытались, конечно, соревноваться и тоже в ответ рожи пострашнее корчили, но куда им до неё!

Но время шло, и чем дальше, тем чаще Ангелина Петровна стала замечать, что ее мрачное лицо — уже вроде как и не самое мрачное. Может, прочие люди взяли с неё пример и прокачали свои навыки, а может, просто выросло новое поколение с молодыми гибкими лицами, способными кривиться по-всякому. Дошло до того, что она всерьёз стала опасаться, что её мрачное лицо на фоне прочих, еще более мрачных, кто-нибудь посчитает дружелюбным!

Она даже как-то не удержалась и поделилась этой своей бедой с Сашенькой, когда пришла к ней в очередной раз делать брови. Надо сказать, что брови у Сашеньки получались отличные, яркие и выразительные. С такими бровями гримасы корчить — одно удовольствие! Можно было их сурово хмурить, можно презрительно выгибать, а можно так надменно задрать одну, что под твоим взглядом любой почувствует себя залежавшимся мусором и сам поспешит себя вынести.

— А вот есть ещё техника такая, психологическая, чтобы никто не лез, — поделилась Сашенька. — Представляете себе, что у вас за спиной большие такие белые крылья, как у ангела. Прямо из лопаток растут. И вы их распахиваете и укрываетесь ими, будто во одеяло закутываетесь, и они вас от чужих взглядов и нежелательного внимания отгораживают.

— А крылья непременно белые? — придирчиво уточнила Ангелина Петровна. — Белые никак нельзя. Сама подумай, как я с такими по улицам ходить буду? У нас ведь то пыль, то грязь. А в транспорте с ними как ездить? Испачкают их, оботрут, руками немытыми захватают, а мне потом чистить.

— Так это же все в воображении!

— Тем более! На воображаемую чистку воображаемых крыльев мне вдвойне жалко силы и время тратить.

— Ну, можно, наверное, и не белые тогда, — задумалась Сашенька.

— Нет, все равно нельзя, — покачала головой Ангелина Петровна. — Истреплют их, перья повыдергают. Хоть и воображаемые, а всё равно жалко. Нет, если бы у меня были такие крылья, я бы их дома хранила, в шкафу. Как шубу, чтобы только для особых случаев.

Сашенька вздохнула. У неё шубы пока не было, но если бы была, то она бы её всё время носила. Чтобы красиво было!

— Ну, если не крылья, то есть ещё такой способ: представляете себя внутри большого такого светящегося шара...

— Это сколько же электричества на него уйдёт?! — ужаснулась Ангелина Петровна.

— Да ну что вы, какое электричество! Это же воображаемый шар, не настоящий, на него не тратится ничего!

— Все равно! — отрезала Ангелина Петровна. — Я как только этот шар себе представляю, у меня в голове сразу счетчик крутиться начинает и давление подскакивает. Нет, уж лучше я как раньше попробую. С новыми бровями, глядишь, получше дело пойдёт...

Макраме

После сокращения Вера Сергеевна испытала новое, неприятное для себя чувство — трудовой голод.

И вроде бы варианты трудоустройства имелись, но все либо неприятно-сложные, у которых уже одно описание вызывало усталость и тоску, либо совсем уж непонятные. Такие заставляли её всерьёз усомниться в собственном знании языка: вроде бы буквы там были все русские, а слова из них складывались совершенно незнакомые и какие-то чужие.

— Вам надо найти себя, — советовала ей парикмахер Сашенька, — и возраст тут совсем не помеха! Наоборот, вы себя сейчас лучше знаете, и оттого вам даже проще будет. А как только найдёте, так всё у вас само сразу и сложится!

Возможно, для кого-то этот совет был бы хорош, но Вера Сергеевна на память не жаловалась и была абсолютно уверена в том, что никогда себя не теряла. А значит, и искать смысла не было.

— Ну чем-то же вы любите заниматься, есть у вас хобби какое-то! А хобби, если к нему приглядеться получше, легко может оказаться призванием! — продолжала щебетать Сашенька, ловко щёлкая ножницами.

— Вам, Сашенька, повезло, у вас и хобби, и призвание, и работа — всё вместе сошлось, — похвалила её Вера Сергеевна.

— Вовсе нет! — вскинулась та. — Я вообще-то поэтесса, правда, начинающая. Но уже есть некоторые успехи…

И потом почему-то до конца сеанса была очень молчаливой. Неловко получилось.

На самом деле хобби у Веры Сергеевны было — в свободное время она любила плести, правда, не интриги, а всего лишь макраме. Милыми плетёными кашпо были увешаны все окна в квартире, да и настенные панно, абажуры для ламп и авоськи тоже были весьма хороши. Но всё-таки не настолько хороши, чтобы из этого можно было извлечь какую-то прибыль. Не идти же ей на улицу продавать эти панно и кашпо! Всё равно не купит никто, и, пожалуй, даже просто постоять не дадут — со свободной торговлей сейчас всё уже не так свободно, как раньше.

Нет, Вера Сергеевна была абсолютно уверена, что макраме — это хобби, но никак не призвание и уж точно не работа. Просто для души!

И так бы оно, наверное, и осталось, если бы однажды, когда она уже совсем отчаялась найти что-то приличное и готова была выбирать из неприятно-сложного, ей на глаза не попалась вакансия преподавателя на курсах художественного шибари. Подумать только, кому-то в их городе срочно требовался специалист по вязанию красивых узлов!

Если бы не это знакомое слово — узлы — она бы на это объявление и внимания не обратила, сразу откинув в категорию непонятных, потому что прежде и слышать не слышала ни про какое шибари. А ведь очень популярное направление оказалось, хотя по сути — то же самое макраме. Ну, то есть, в далёкой Японии это, может, и было каким-то сложным искусством, кто знает. Но Япония была далеко, а для их города навыков Веры Сергеевны в макраме хватило для преподавания на курсах с избытком: и организаторы, и ученики были в восторге от того, как у неё всё эстетично и ловко получается.

Правда потом, когда знакомые узнали, что именно она преподаёт, пришлось отбиваться от обвинений в разврате. И объяснять, что она сама ничего такого не делает, просто учит вязать красивые узлы, а что на людях, так они в этом плане от тех же кашпо и торшеров ничем особо не отличаются.

— Ты меня извини, конечно, но это ведь так же бесполезно, как твоё макраме! Даже ещё бесполезнее! Кашпо хоть на окно повесить можно, а тут что? За что люди вообще платят на этих курсах, если не за разврат? — возмущалась самая упорная из подруг.

— Тут всё дело в интриге, — покивала Вера Сергеевна. — Вот кашпо или абажур можно перед покупкой и рассмотреть, и пощупать, и прикинуть, где ты его у себя дома повесишь. Можно, понимаешь ли, заранее понять, что это такое и нужно ли оно тебе. А вот как понять, хочешь ли ты научиться завязывать узел «страстная Жозефина» на точке внутреннего пламени? Или скрепить врата гармонии узлом «Китайская кнопка»?

— Что это за Жозефина такая и что за точка? Звучит похабно! — заволновалась подруга.

— Вот видишь, тебе уже интересно! А «страстная Жозефина» — это самая обычная Жозефина, у меня на кашпо таких узлов много, сама посмотри. А точка внутреннего пламени — это просто красивое название пупка. Но вот в чём дело: пока ты на курсы не придёшь, ты этого не узнаешь, так и будешь мучится любопытством! А потом…

— Что потом?

— А потом уже так просто из всех этих узлов не выпутаешься, — вздохнула Вера Сергеевна и подумала про себя: «Да и признаться, что деньги за занятия потрачены непонятно на что, будет стыдно, дешевле поддержать интригу».

Пирожки

Олег страстно любил пирожки, и не какие-нибудь, а стихотворные. Нет, настоящие пирожки — печеные и жареные — он, конечно, тоже уважал и вообще поесть был не дурак, но всё-таки это было совсем другое. Может, всё дело в том, что большая часть стихотворных пирожков была именно про Олега, то есть как бы про него. Другой на его месте мог, пожалуй, на такое и обидеться, ведь начинки в пирожках попадались самые разные и не всегда приятные, но ему наоборот нравилось.

В конце концов Олег настолько проникся этой темой, что даже жениться решил в соответствии с пирожковым каноном: либо на Оксане, либо на Зухре. С Оксанами, понятно, было больше шансов, но и гипотетическую Зухру он тоже из списка возможных невест исключать не спешил — мало ли, как жизнь повернется? Тем более, что он так и не смог определиться, пирожки с кем из этих двоих ему больше нравятся.

Мелькала даже иногда в голове жадная мыслишка, что можно было бы и вовсе не выбирать, а объединить оба варианта. Но Олег понимал, что такое только в мечтах хорошо выглядит, а в жизни всё сложнее, жизнь — это не пирожки. Допустим, отыщет он Зухру, а она возьмёт и не согласится делить с ним и Оксаной один стих на троих. Или наоборот, Зухра согласится, а Оксана заупрямится. Или ещё того хуже: обе согласятся, а потом приведут в их общий стих какого-нибудь постороннего Аркадия! Ужас!

Вот так Олег и мечтал, пока однажды не обнаружил себя уже женатым. Причем не на Оксане и даже не на Зухре, а, внезапно, на Полине. То есть это до свадьбы он думал, что она просто Полина, а потом оказалось, что по паспорту — целая Апполинария, в честь бабушки.

В пирожки Полина вписывалась плохо. Казалось бы, ничем она в поэтическом смысле от той же Оксаны не отличалась — бери любой стих и заменяй одну на другую. Но нет, чувствовался какой-то диссонанс, роковое несоответствие, будто в пиццу вместо томатного соуса добавили клубничный джем. А про Апполинарию и говорить нечего: она одним своим именем занимала почти целую строку, так что ни для самого Олега, ни для шуток про него места почти не оставалось.

Вот так из жизни Олега ушла поэзия, а ей на смену пришли реальные пирожки. Они у Полины отлично получались — и с яблоками, и с картошкой, и с ливером, и со всем на свете! Со временем Олег так к ним привык, что решил: жена в битве с Оксаной и Зухрой победила честно и с большим отрывом. Её пирожки — самые лучшие!

Ну а Полина про это соперничество так ничего и не узнала. А если бы узнала, то это были бы уже совсем другие пироги.

Корона

Сашенька сидела на кухне у своей лучшей подруги Полины и делилась подробностями очередного психологического тренинга.

— А еще медитация такая есть: представляешь, что у тебя на голове настоящая корона. И сразу все меняется — и осанка, и походка, и выражение лица. И отношение к тебе у людей становится другое, уважительное, потому что хоть они эту твою корону и не видят, но всё равно чувствуют. На интуитивном уровне, понимаешь? Вот только как я ни стараюсь, у меня эта корона никак на голове не держится. Только чуть отвлекусь, как все, пропадает с концами, и приходится потом заново её воображать.

— А у меня есть корона, настоящая, — неожиданно призналась Полина.

Сашенька пригляделась и увидела, что в волосах у неё и правда поблескивает золотом корона.

— Но откуда? — возмутилась она. — Ты же отродясь ни на какие тренинги не ходила! И почему её видно?!

— А я её на конкурсе красоты выиграла. Помнишь, его в школе на Восьмое марта устраивали, и я тогда еще победила в номинации «волшебная улыбка» — дольше всех смогла улыбаться, те моргая и не смеясь? Мне тогда еще эту корону Ромка Кукушкин вручил.

— Подожди, так это же в первом классе было!

— Ну да, — согласилась подруга.

— И ты что, так с тех пор ее и носишь? Дай! — Сашенька возмущенно потянулась к короне, но та прочно держалась на голове, будто приклеенная.

— Ты её не снимешь, не пытайся — засмеялась Полина. — Сначала-то я ее специально носила, гордилась — очень мне тогда Ромка нравился. А потом как-то забыла, что она на мне, а когда вспомнила, она уже намертво к голове приросла, так что теперь не оторвать. Да и незачем: её же никто не видит, если специально не показать, даже ты только сейчас заметила.

— О-фи-геть! Но послушай, это же не считается! Это же давно было и не всерьез!

— Почему не считается? Ты вот в пять лет с качелей спрыгнула, потому что летать научиться хотела — это тоже давно было и не всерьез, а шрам у тебя до сих пор остался, хоть и маленький.

— Ну нет, это другое, — обиженно надулась Сашенька. — И Ромка Кукушкин, он же дурак. Его же из школы исключили, когда он карандаш соседу по парте в руку воткнул!

— Так это потом было, в третьем классе. А в первом он был хоть и хулиганом, но самым популярным в классе, и очень всем нравился. Ну кроме учителей, конечно. Помнишь, на Валентинов день ему больше всего валентинок прислали?

— И всё-таки это как-то неправильно. Почему у тебя корона в первом классе так легко приросла, а на мне не держится? Может, мне тоже её из бумаги склеить, чтобы была как та, что на конкурсе в школе? И походить в ней для лучшего вживания в образ, как думаешь?

— Я думаю, ко мне она приросла, потому что я маленькая была. Сама знаешь, в детстве все быстро цепляется, а потом уже и не исправишь.

Сашенька сердито засопела:

— Эх, вот бы заранее про это знать и в детстве сразу нацеплять на себя всякого нужного и полезного! Сколько времени и сил можно было бы тогда сэкономить... А корону я всё равно склею и поношу подольше, вдруг сработает. Не зря же эту медитацию придумали!

Заклёпки

Как-то раз Сашеньке попалась очень увлекательная книга, такая, что при чтении буквально пронзала — сначала прямо в сердце била, а потом вниз и навылет. И так в каждой главе. Её и в метро читать хотелось, и в трамвае, и в очереди, и даже дома, а это уже был серьёзный показатель, потому что дома и без книг обычно дел хватало.

Сюжет там был не то чтобы совсем новый, но вроде как с изюминкой — про запретную любовь рыцаря и ведьмы. Только рыцарь на самом деле был мавром, причём тайным, потому что быть явным мавром в средневековой Европе — дело рискованное. Там и обычным-то средневековым европейцам тяжко приходилось, а уж про мавров и говорить нечего. Поэтому рыцарь этот, чтобы никто в нём мавра не распознал, всё время ходил в доспехах и никогда их не снимал, даже ночью. А на все вопросы отвечал, что это у него такой обет. Не придурь, мол, а богоугодное дело. Но в те времена давать обеты вообще было модно, так что никто особо не удивлялся.

Ведьма тоже была непростая, из местных аристократов — не принцесса, конечно, но вполне себе благородная леди. И она тоже это скрывала. В смысле, леди скрывала, что она ведьма, а ведьма скрывала, что она леди. Но в итоге у них у обеих с тем самым рыцарем-мавром случилась любовь с первого взгляда — страстная и многократная. Сначала у рыцаря с ведьмой, потом у рыцаря с леди, потом у ведьмы с мавром, ну а про леди и мавра, пожалуй, горячее всего вышло.

В общем, пока герои разбирались, кто есть кто и кто с кем, сложилось много пронзительных комбинаций. А потом, когда они, наконец, договорились и готовы уже были слиться в финальном порыве страсти, в дело вмешалась инквизиция, и книга оборвалась на самом интересном месте.

Тут бы Сашеньке остановиться и подождать, когда выйдет продолжение, но она сдуру полезла в комментарии. А там такого понаписали!

И про то, что рыцарь никак не мог быть мавром, даже тайным. И про то, что в то время таких доспехов не носили, да и вообще никогда не носили, потому что всё это авторские выдумки. А если бы и носили, то выбраться из них сам ради очередной сцены страсти рыцарь ну никак бы не смог, тем более так быстро. А если бы и смог, то запах от него шёл бы такой, что даже самой непритязательной ведьме вмиг отшибло бы весь романтический настрой.

И про ведьму-аристократку в том же духе написали, и даже бедного инквизитора не обошли вниманием, хотя он появился только в последней главе и не успел ещё ничего сделать.

В итоге все страшно перессорились, решая, кого именно допустимо считать мавром, носили ли ведьмы нижнее бельё и какие пыточные инструменты могли быть у инквизитора. Но в одном сошлись твёрдо: автор — неграмотная дура, раз таких простых вещей не знает, и вообще покушается на святое. Насчет святого, правда, мнения расходились, видимо, у каждого из споривших оно было своё.

Сашенька от этого всего ужасно рассердилась. Она ведь специально некоторые особо интересные сцены отметила, чтобы потом при случае перечитать и ещё раз пронзиться. Но после всех этих комментариев с ужасом обнаружила, что они больше не пронзают! И даже наоборот, всякая ерунда в голову лезет вроде заклёпок на доспехах.

«Вот гады! — подумала она. — Всё удовольствие испортили!»

Спаситель робинзонов

Выходя на смену, Виталик любил представлять себя этаким спасателем — маленьким героем большого города. Нет, ничего по-настоящему героического он не совершал: от смерти никого не спасал, пожары не тушил, преступников не ловил… Даже котят с деревьев ни разу не снимал — не приходилось как-то. И всё-таки своей работой он втайне гордился, называя её про себя «спасением робинзонов».

Казалось бы, какие робинзоны в городе, откуда? Однако же их тут обитало великое множество, пожалуй, даже больше, чем обезьян в далёкой Бразилии. А что с первого взгляда заметить трудно, так на то они и робинзоны. Такие не бегали по улицам толпами, а сидели на своих островках (однокомнатных или попросторнее — тут уж кому как повезло) — кто в одиночестве, а кто в компании с какой-нибудь хвостато-мохнатой Пятницей. Они сердито поглядывали из окон на недружелюбный мир и очень возмущались, когда приходилось ненадолго впускать его внутрь или же самим по какой-нибудь надобности выбираться наружу.

Ну а Виталик был тем самым человеком, который готов был все эти неприятные контакты с миром взять на себя.

Некоторые робинзоны были искренне благодарны ему за очередное спасение, другие воспринимали его помощь как должное, третьи и вовсе кривились и шипели презрительно. Виталик на таких старался не обижаться, культивируя в себе понимание и сочувствие. Он раз за разом напоминал себе: если он здесь, значит, кроме него просто больше некому переплыть океан отчуждения и привезти этим несчастным на их остров ужин из ближайшей пиццероллочебуречной, лекарство от простуды и подарок к очередному празднику, который они сами себе заказали онлайн.

Да, сами робинзоны наверняка оценивали ситуацию иначе, а некоторые, возможно, даже думали, что это они спасают Виталика, обеспечивая его работой, а вовсе не наоборот. Но Виталик считал, что ему виднее. Тем более что собственная версия нравилась ему гораздо больше и очень помогала держаться на плаву. Поэтому он снова и снова прокручивал её в голове, прежде чем в очередной раз нажать на кнопку домофона и сказать: «Здравствуйте, вам доставка!»

Жало

С Ангелиной Петровной случилась досадная неприятность, а ведь как хорошо всё начиналось! Приснилось ей, что в городе открыли новую клинику, и не простую, а инновационную, где обычным гражданам додавали то, что им недодала природа.

А то раньше непорядок был, несправедливость! Вроде как человек — царь и венец, но ему отчего-то ни ночного зрения не досталось, ни растущих всю жизнь зубов, ни хотя бы крыльев. Все самые полезные способности зверьё растащило, а людям одни только мозги остались, да и тех всем отвесили по-разному — кому недодали, а кому явно положили лишнего.

Но потом наконец кто-то наверху сообразил, что это непорядок, и для его исправления стали открывать специальные клиники, где каждый мог себе одно любое улучшение выбрать — бесплатно, по ОМС. Хочешь — зубы как у акулы, хочешь — хвост обезьяний, а хочешь — желудок крокодилий, чтобы хоть целую антилопу за раз переварить можно было и изжогой не мучиться. Красота!

Ангелина Петровна как услышала, сразу побежала в эту клинику, и уже на полпути ей стали встречаться счастливые пациенты.

Вот толпа смеющихся девиц пробежала — все с кошачьими ушами, а одна даже с хвостом. И ведь не думают дуры малолетние, что на такие уши ни одна шапка не налезет, зато отит ими поймать проще простого. Да и тёплые штаны на хвостатый зад не натянешь, а без штанов зимой никак!

Вот Виталик над головой пролетел: низко так, тяжело, с грузом, наверное. Если бы кто-то другой крылья выбрал, Ангелина Петровна непременно сочла бы это блажью и придурью, но у Виталика работа такая, ему это надо. Он теперь сможет заказы не до двери доставлять, как раньше, а сразу до окна, и в домофон звонить не придётся. А зимой может и подработку взять — сосульки с карнизов сбивать и снег с крыш сбрасывать, а то дворник вечно в запое. В общем, хорошо он придумал, молодец!

Вот соседка сына младшего провела с копытами. «Я, — говорит, — думала, разорюсь на обуви, пока его выращу, а теперь на всю жизнь экономия. А себе вот вымя коровье сделала, теперь раздою, и дома всегда парное молоко будет, бесплатное».

А вот пробежал мимо сосед Кротов с торчащим из-под шарфа хоботом. Вроде умный человек, образованный, а на такую глупость свой единственный шанс потратил!

— Что же вы это, Александр Евгеньевич, из всех вариантов хобот выбрали, зачем он вам нужен? — окликнула его Ангелина Петровна, не сдержавшись.

— Нет-нет, это мой, он сам вырос, — смутился Кротов и убежал, натянув шарф повыше.

В общем, пока Ангелина Петровна дошла до клиники, да и потом, пока в очереди сидела, она успела насмотреться на всякое и сама выбрала, что ей надо.

— Сделайте мне осиное жало, — попросила она доктора с птичьим клювом, наверняка чтобы на стоматологе экономить. — Очень хочется в любом споре решающий аргумент иметь, чтобы, когда слова кончатся, просто ужалить и всё! Чтобы с гарантией, понимаете? Только сделайте его не там, где у ос, а во рту, прямо на языке. А то я женщина приличная, мне каждый раз в споре задом поворачиваться и заголяться неловко будет, неудобно.

Жало ей приживили сразу, и даже совсем не больно, а вот потом вышла неприятность.

— Вы только не волнуйтесь, но мы вам случайно вместо осиного пчелиное жало сделали, — прочирикал доктор.

— Да мне без разницы, я в этих тонкостях не разбираюсь, — развела руками Ангелина Петровна. — Главное, что не скорпионье, а то если всё от моего жала умирать начнут, это очень неудобно будет и уголовно наказуемо.

— Оно и видно, — ответил доктор, — что вы в этом не разбираетесь. Оса сколько угодно жалить может, а пчела — только один раз, потому что когда она жалит, у неё жало отрывается прямо с тем местом, из которого растёт. В вашем случае, правда, всего лишь язык оторвёт, но это тоже очень неприятно и чревато летальным исходом.

Тут Ангелина Петровна схватилась за сердце, но доктор её успокоил:

— Мы, конечно, всё исправим, и совершенно бесплатно, но пока осиное жало со склада не доставят, вам придётся походить так, с пчелиным. Вы, главное, не забудьтесь случайно и не ужальте кого-нибудь.

И с тех пор начались для Ангелины Петровны мучения, да не во сне, а наяву. Нет, проснувшись, она прекрасно понимала, что это всё не на самом деле случилось и что никто ей никакое жало никуда не приживлял. Но стоило ей только с кем-нибудь поспорить или собраться сказать какую-нибудь гадость, как её охватывал иррациональный страх.

«А ну как случайно ужалю, — думала она. — А ну как всё-таки оторвёт?!»

И ведь, что самое обидное, та инновационная клиника ей потом ещё не раз снилась, но поменять жало на осиное или хотя бы просто его удалить у неё так и не вышло. То доктор в отпуске был, то на больничном, то талонов к нему не было, а когда были, то очередь у кабинета сидела такая, что Ангелина Петровна всегда просыпалась раньше и не успевала попасть на приём.

Так и пришлось ей жить с пчелиным жалом — пусть и воображаемым, но разве от этого легче? И через некоторое время её все стали считать очень вежливым и сдержанным человеком и даже ставить другим в пример.

Реинкарнация

«Придумали же! А ещё серьёзное научное издание, тоже мне», — подумал Олег, мрачно глядя на статью с многообещающим заголовком «Реинкарнация: научный взгляд на феномен прошлых жизней».

— А как ты относишься к теории реинкарнации? — крикнул он.

— Очень положительно отношусь, — отозвалась Полина с кухни.

— В смысле? Ты веришь в прошлые жизни?

Олег привык считать жену твёрдой и безопасной материалисткой, и теперь всерьёз забеспокоился. Чего ещё он о ней не знает? А вдруг она прячет в шкафчике со специями колоду таро или тайком дышит маткой? Или даже втыкает по ночам булавки в резинового пупса, набитого обрезками волос и ногтей?

— Не просто верю, а уверена, — подтвердила его опасения Полина. — У меня даже доказательства есть. Хочешь, покажу?

Олег метнулся в кухню, преисполненный самых страшных подозрений, но ему внезапно продемонстрировали... картошку. Самую обычную картофелину, очищенную и аккуратно нарезанную для супа.

— И что? — не понял он.

— Смотри, она нарезана кубиками! А морковь натёрта на тёрке, а лук нашинкован мелко-мелко, видишь?

Олег кивнул. Привычка резать лук так мелко, что в готовой еде его было не видно, была одним из немаловажных достоинств его жены.

— А моя мама делает не так, — продолжила Полина. — Она режет картофелину сначала пополам, а потом ломтиками. И морковь так же, и лук — просто полукольцами.

— И в пирожки лук тоже полукольцами? — скривился Олег, мысленно радуясь, что тёща живёт в другом городе, и вероятность быть приглашённым к ней на обед стремится к нулю.

— Да! Представляешь, откусываешь ты пирожок, а из него длинный такой кусок лука тянется! А моя бабушка и вовсе кромсала картошку толстыми такими ломтями на весу, без всякой доски, и морковь тоже. А лук вообще не резала — кидала очищенную луковицу в суп целиком, и она там потом разваривалась и распадалась на части. Представь, если бы я такое сделала?

— Я бы с тобой сразу развёлся, — честно признался Олег. — Потому что люди с таким глубоким несовпадением фундаментальных ценностей просто не могут быть вместе. Это же всё равно как если бы ты, к примеру, ела котят или смотрела все выпуски реалити-шоу «На острие гламура» за все семь лет его существования.

— Да я бы тогда и сама с собой развелась, — всплеснула руками Полина. — Но ты понял, о чём я говорю? Увидел закономерность?

— Ну, в твоей семье в плане кулинарных привычек явно прослеживается тенденция к измельчению. И это хорошо. Но при чём тут прошлые жизни?

— Да при том, что нас никто этому не учил — ни маму, ни меня. Я когда маленькая первый раз взялась готовить, просто посмотрела на картофелину и сразу поняла, что её надо резать кубиками. Именно кубиками и никак иначе! И никто потом не мог меня переубедить! Это знание просто было во мне изначально, я как будто с ним родилась, понимаешь?

— Подожди, ты что, думаешь, что навыки резки овощей пришли к тебе из прошлой жизни?

— А откуда же ещё? Я вообще думаю, что в этом и есть смысл перерождения: в каждой жизни мы учимся чему-нибудь правильному и потом в следующей жизни это помним и можем научиться чему-то ещё. Может, когда-то давно, в одной из прошлых жизней, я не умела готовить и бросала нечищеные овощи целиком прямо в суп из котят, но потом поняла, что это неправильно, и это знание теперь всегда со мной. И в этой жизни у меня есть время научиться чему-то новому. Здорово, правда?

— Да, в этом что-то есть, — согласился Олег. — И очень хорошо, что именно с кулинарией ты разобралась в прошлой жизни. Да и с котятами тоже. Всё-таки это принципиальный момент.

День сурка

До кухни Валя добрался с трудом, буквально на ощупь, вслепую присосался к чайнику и на подозрительный шорох за спиной обратил внимание не сразу. Сначала ему показалось, что на столе лежит шапка — большая, меховая, буро-пёстрая. Но потом она зашевелилась, развернулась на своих коротеньких лапах и уставилась на него чёрными бусинами глаз.

— А-а-а, крыса! — заорал Валя и попытался было кинуть в тварь сдёрнутым с ноги тапком. Увы, тапок сдёргиваться не пожелал, голова предательски закружилась, и Валя обидно шлёпнулся на задницу прямо посреди кухни.

— Сам ты крыса лысая, а я — сурок, — ответила тварь. Голос у неё оказался вполне человеческим, хоть и с присвистом.

— Су… сурок?

— Ну да. Ты же сам же меня звал.

— Я? — изумился Валя. — Звал? А зачем?

Вчерашний день помнился ему смутно. Вроде они что-то праздновали, но что? Опять что-то профессиональное?

— Зачем-зачем… Хотел, чтобы я тебе весну предсказал. Неужели не помнишь, как по парку бегал, под каждый куст заглядывал и орал: «Сурок, вставай!»

Валя ужаснулся. Нет, ради очередного дня кого-нибудь он бы никогда так не напился, значит, тут что-то посерьёзнее было. Может, день рождения, но чей? Точно не его — у него летом, и не Кротова — он так не отмечает, жена бдит. Или, может, развод? Нет, если бы Кротов развёлся, он бы точно это запомнил!

Валя с надеждой посмотрел на сурка и спросил:

— А больше я ничего не кричал там, в парке?

— Кричал, как же, — радостно закивал сурок. — Жаловался, что тебе отпуск в феврале дали, и требовал, чтобы я, раз уж такое дело, прямо сейчас взял и подал тебе весну! Настоящую!

«Вот оно! — вспомнил Валя. — Мы отмечали начало моего отпуска! Значит, мне ещё две недели отдыхать, и даже с хвостиком — отмечать-то в пятницу вечером начали, а отпуск с понедельника. Правда, если я все выходные праздновал, то, может, уже и без хвостика, но всё равно хорошо!»

— Ты не переживай, — продолжил сурок, — я всё сделал, как ты хотел. По канону, конечно, надо было второе февраля брать, но ладно уж, весна так весна.

— В смысле? — Валя на всякий случай выглянул в окно, но никаких признаков весны там не увидел, город был по-февральски серым и унылым.

— В прямом смысле! — ухмыльнулся сурок. — Сегодня ведь первое марта — настоящая весна, как ты и заказывал.

— Но мне же первого на работу, — ужаснулся Валя. — Куда делись мои две недели отпуска?!

— Как это куда делись? Ты же сам просил весну, вот я тебе её и организовал в счёт отпуска. Целых две недели, и всё первое марта, правда же хорошо?

Валя на некоторое время завис, осознавая масштаб проблемы, а потом с чайником наперевес кинулся на сурка:

— Убью, тварь!

***

— Подлечим вашего соседа и вернём, как новенький будет, — кивнул врач Ангелине Петровне.

— Да что ему сделается, пьянице, — отмахнулась она. — Меня больше сурок этот беспокоит, которого он гонял. Первый раз слышу, чтобы людям сурки мерещились! Вы там точно ничего такого не видели, никаких грызунов? А то, может, всё-таки в УК позвонить, чтобы отловили тварь эту или потравщика прислали, как думаете?

— Не переживайте, — мягко улыбнулся врач. — Чего только пациентам не мерещится: и черти, и зелёные человечки, и суслики невидимые, и даже крокодилы. Сурок — это, конечно, случай не самый типичный, но ничего, и не такое мы лечили. Как говорится, не белочкой единой жива отечественная наркология.

Творческий псевдоним

Сашенька и Полина сидели на кухне и осуществляли мозговой штурм: нужно было срочно придумать Сашеньке творческий псевдоним для участия в поэтическом конкурсе. Собственная фамилия Лаврушкина, по её мнению, явственно отдавала ароматом столовой и для будущей творческой личности никак не подходила.

— Лавренец? — неуверенно предложила Полина.

— Это что такое? Холодец с лаврушкой, что ли? — спросил Олег. Он в обсуждении вроде как не участвовал, но иногда комментировал из соседней комнаты, и у Сашеньки от его слов каждый раз дёргался глаз.

— А может, Лаврова? Это ведь звучит совсем иначе, с такой фамилией и в МГИМО поступить не стыдно.

— В МГИМО, может, и не стыдно, но мне же не в МГИМО надо, а на конкурс, — не согласилась Сашенька. — Лаврова слишком уж серьёзно звучит, нужно что-то более творческое! Может, Лаврик?

— Как-то это мелковато. А может, Лаврецкая? Или Лавревич?

— Лаврис!

— Лавруш? Или даже Лаврош — почти как Гаврош.

— Крошка-Лаврошка — отличное название для пельменной, — крикнул Олег из комнаты.

— Да ты…! — не выдержала Сашенька. — Ты вообще Олег!

— И горжусь этим, — согласился он.

— А может, Ла́врова? — поспешно предложила Полина. — Почти как Лавро́ва, но ударение на другой слог, и уже совсем по-другому звучит — как лавр, в смысле, лавровый венок, понимаешь? Сразу чувствуется победный настрой!

— Да, — оживилась Сашенька, — это мне нравится. Но к такой фамилии надо и имя более звучное. И короткое такое, запоминающееся. Может, Алекса? Или нет, лучше Сандра! Сандра Ла́врова! Ой, тоже что-то не то, да?

— Да, а ведь по отдельности так хорошо было, — согласилась Полина. — Давай тогда просто Сандра Лавр — как говорится, дёшево и сердито, то есть, извини, я хотела сказать просто и со вкусом.

— Со вкусом лаврушки, да, — вздохнула Сашенька.

— Не лаврушки, а благородного лавра! — утешила её подруга.

— А есть разница?

— Конечно, есть! А вообще зря ты свою настоящую фамилию оставить не хочешь. Она ведь хорошо звучит, аппетитно так. И наверняка всем сразу запомнится.

— А может, ещё сократим? — с надеждой спросила Сашенька, то есть теперь уже Сандра. — И будет не Лавр, а просто Лав? Сандра Лав. Без всяких там лавров и лаврушек…

— Звучит, как хороший псевдоним для порноактрисы, — заметил Олег.

— Олег!

— А я что? Я ничего, просто констатирую факт.

Сашенька обиженно надула губки.

— Как же вам, поэтам, сложно, — покачала головой Полина. — Вот если бы ты фанфики по Гарри Поттеру писала, тогда легко можно было бы что-нибудь придумать. Назвалась бы ты, к примеру, Сандрой Снейп или даже Алекто Блэк — тут сразу и звучание, и интрига, и целый сюжет в одном имени!

А две недели спустя начинающая поэтесса Сандра Лавр горько рыдала на той же кухне и в той же компании:

— А у него в стихах прямо мат, а они ему первое место!

— Вот прямо мат? — заинтересовался Олег.

— Ну не прямо, — смутилась Сашенька, — но как бы подразумевается!

— Тогда это не считается, — отмахнулся Олег. — Мало ли кто там что подразумевает в меру своего словарного запаса.

— Но сами-то стихи у него хорошие? — спросила Полина.

— Не знаю! Но сказали, что в нём чувствуется потенциал молодого Фрола Безухова!

— А разве был старый? — нахмурилась Полина. — Фрол Безухов же вроде молодым и умер, я из курса родной литературы помню. Какая-то там трагичная история была.

— Утонул из-за несчастной любви, — сказала Сашенька так злорадно, будто это реальный Фрол Безухов увёл у неё первое место на конкурсе, а не его юный подражатель.

— Утонул он потому, что пьяный в реку полез, а про любовь уже потом придумали, для красоты, — поправил её Олег. — Но вот, кстати, имя у Фрола Безухова было идеальное для поэта: такое парадоксальное сочетание народности и признанной классики. Если бы ты взяла с него пример и назвалась какой-нибудь Ефросиньей Болконской или Есенией Кадушкиной, то всё могло бы сложиться совсем иначе.

Сашенька в ответ на это только сердито всхлипнула. Зачем отказываться от фамилии Лаврушкина, чтобы стать Кадушкиной, она решительно не понимала.

Сила таланта

Тьма сгустилась над городом. Или всё-таки не сгустилась, а накрыла? Она пришла с Севера, со стороны Перелесово, и будто бездна опустилась с неба, накрывая и пожирая всё вокруг. И не стало видно ни... Да ничего не стало видно, ни-че-го!

Женечка в раздражении отодвинул ноутбук и вскочил: это всё было не то, и, что намного хуже, всё это явно уже где-то было.

О, проклятые времена! Рукописи не горят, не тонут и не поддаются удалению — особенно те, что были выложены в интернет. Всё стоящее уже давно кем-то придумано, написано, а иногда и запатентовано. Стоит только отыскать перспективную идею, как выясняется, что она родилась ещё в античности, была переосмыслена средневековьем, усовершенствована возрождением, перекроена просвещением, а потом употреблена и выведена постмодернизмом естественным путём. Современному писателю только и остаётся, что копаться в этом, как какой-нибудь воробей вынужден зимой копаться в лошадином навозе в надежде отыскать непереваренные зёрна овса.

«Воробей, копающийся в свежем навозе, — какая, однако, интересная метафора! — подумал Женечка. — Правда, это тоже, кажется, уже где-то было».

За окном громыхнуло, в многострадальной и так и не описанной до конца тьме за окном сверкнула молния, и Женечку вдруг озарило — и в прямом смысле, и в переносном. Неожиданная идея взорвалась в его голове, распространяя во все стороны мощную волну вдохновения.

«А что, если сделать всё наоборот? — подумал он. — Пойти, так сказать, от противного — от самой банальной и приземлённой реальности? Но не ограничиться этим, нет! А переосмыслить, переработать силой своего творческого мышления так, чтобы она, реальность эта, стала совсем уж нереальной и ни на что не похожей! Осветить, нет, даже освятить огнём своего таланта!»

От этой идеи он необычайно воодушевился. Да, так он и сделает! А потом скажет изумлённой публике: «Когда б вы знали, из какого хлама!..» Или сора? Или сыра? Нет, что за бред в голову лезет, при чём тут сыр? На краю сознания промелькнула странная фраза «это наш сыр и мы в нём живём», но Женечка сердито отмахнулся и от неё, и от навязчивого ощущения, что это всё тоже наверняка где-то и когда-то было, и с головой погрузился в творческий процесс.

Нужно было отыскать что-то максимально банальное и обыденное, такое близкое, приземлённое — то, что не жалко будет бросить на растерзание своей фантазии… За стенкой что-то бухнуло, словно по ней саданули чем-то тяжёлым, и он вдруг понял: соседи! Действительно, что может быть банальнее и привычнее, чем соседи по дому? И их уж точно не жалко!

Вот, к примеру, дворник Николай. Пьёт? Ещё как пьёт, и в запои уходит регулярно, но что, если в молодости он служил в спецотряде по борьбе с паранормальными явлениями и случайно стал носителем инопланетного разума? Инфицировался, так сказать. И пьёт он вовсе не из-за слабости характера, а наоборот, из-за исключительной ответственности, потому что алкоголь — единственный способ на время парализовать и усыпить живущее в нём внеземное зло, чтобы оно не вырвалось наружу и не устроило локальный апокалипсис!

Или вот, например, Барсик — наглый рыжий котяра из седьмой квартиры, который вечно лезет куда не надо и орёт, когда так хочется тишины. Что, если он не просто Барсик, а тайный котоагент — один из многих секретных агентов, работающих над завоеванием этого мира котами? Абсурд? Абсурд! Но зато как звучит!

А ещё ведь есть его хозяйка, похожая на сушёную щуку — такая же тощая, унылая и носатая. Встретишься с ней, бывает, в подъезде, и сразу кажется, будто у тебя все зубы разом заболели! Но что если под этой унылой оболочкой скрывается глубокая драма, причём историческая? Что, если она — последняя представительница старого дворянского рода, долгое время скрывавшегося в надежде однажды выйти из тени? Осколок ушедшей эпохи, жертва времени, она в результате травмы потеряла память о своём великом наследии, но по-прежнему чувствует, что это убогое и грубое общество ей чуждо!

Захваченный мощным творческим порывом, Женечка придумывал всё новые и новые невероятные подробности, и волны его вдохновения расходились вокруг.

От их неслышного шёпота в квартире номер семь очнулся спящий агент 42094293, работающий под именем Барсик, заметался отчаянно, сшибая всё на своём пути и вопя на кошачьем: «Всё пропало! Нас раскрыли!»

А его хозяйка впервые в жизни испытала странный диссонанс: стоило бы пугнуть обнаглевшего питомца веником, чтобы он прекратил орать, но вместо этого почему-то неудержимо хотелось играть на фортепиано и петь старинные романсы. И это притом, что ни играть, ни петь она не умела, и никакого фортепиано у неё никогда не было!

А в это время дворник Николай с тоской смотрел на наполненный стакан. Пить больше не хотелось, но где-то в глубине сознания билась смутная, расплывчатая мысль, что так надо. И не просто надо, а буквально необходимо, потому что если этого не сделать, то не только ему одному, но и всему миру придёт конец.

— Я ведь это не просто так, — сокрушённо вздохнул он, беря стакан. — Есть в этом какой-то смысл, точно есть. Но какой? Не помню...

Дом

У дома номер четырнадцать, что стоит на улице имени народного поэта Фрола Безухова, в самом её конце, была своя особая история. Раньше-то там никакого дома не было, а был пустырь и большая яма. В сухие дни в неё скидывали всякий мусор, потому что обычному человеку невозможно пройти мимо дыры в земле и что-нибудь туда не кинуть. А в дождливые она сама наполнялась водой и потом долго не просыхала. Некоторые даже считали, что это на самом деле не яма, а полузасохшее озеро, хотя ни на одной карте города оно отмечено не было.

Однажды, наверное, эту яму закопали бы и построили на её месте что-нибудь общественно-полезное. Или, наоборот, признали бы озером, расчистили, углубили и запустили бы туда рыб, а вокруг расставили бы лавочки. Но ничего этого так и не случилось, потому что в дело вмешалась судьба: на дороге возле пустыря перевернулся грузовик. Правда, судьба сэкономила, и грузовик этот оказался не с пряниками, а с кирпичами, но по местным масштабам событие всё равно было выдающееся.

Водитель сбежал, о причинах аварии оставалось только гадать, грузовик через некоторое время увезли, а вот кирпичи, которые из него высыпались, так и остались лежать. А высыпались они очень удачно — как раз в ту самую яму с водой.

Кирпичи были не то чтобы хорошие, а тоже с историей, не новые, и, возможно, это тоже сыграло свою роль. Они ещё помнили, каково это — быть домом, а не кучей строительного мусора. И, попав в яму, будто семена в лунку, неожиданно для всех проросли. У них ведь, если задуматься, все условия для этого были.

Вот так на пустыре сам собой вырос целый дом. И на него, в отличие от ямы и кучи кирпичей, сразу обратили внимание. Даже снести хотели как незаконную постройку, но не вышло.

А всё оттого, что дом этот, как и все дикорастущие растения, оказался очень стойким и выносливым. Он пустил свои корни глубоко в землю, переплёл их с кабелями, пророс в трубы и самовольно подключился ко всем коммуникациям. Оброс спутниковыми тарелками и антеннами, завёл на чердаке голубей, пустил по фасаду девичий виноград. Ну и людьми как-то сам заселился — куда же без них.

Да что там говорить, он даже в культурно-исторический слой сумел врасти, да так прочно, что во всех реестрах ему сам собой присвоился статус объекта культурного наследия!

Так что пришлось его оставить, а куда деваться.

А местные жители потом ещё долго говорили, что если бы в тот день перевернулся грузовик не с кирпичами, а с пряниками, то у них на улице мог бы, пожалуй, и пряничный дом вырасти. С настоящей ведьмой внутри! Но это вряд ли, это же вам не сказка какая-нибудь, а реальная жизнь.