Ленин против сил Тьмы

Как Ленин мертвых жандармов перехитрил ​

Ленина царские власти боялись как огня. Он слыл лучшим охотником на нечистую силу, а правительство пило кровь из народа, и через то было с нечистью в некоем родстве. Поэтому царские власти очень боялись, что когда-нибудь Ленин возьмется и за них.

Ленина даже посадили в тюрьму, а после жандармы выслали его в Сибирь. И там, в Сибири, он прожил в деревне целых три года.

Место было глухое, стоящее посреди тайги, но Владимир Ильич не огорчался. Он много работал, писал книги и помогал крестьянам бороться с местной нечистью.

А в свободное время Ленин ходил на охоту со своей верной собакой по кличке Мегиддо, купался с Надеждой Константиновной в Енисее, играл в шахматы. Причем шахматы он вырезал сам из костей застреленного им волколака. И вырезал очень хорошо, даже великолепно.

В общем, в ссылке время проходило незаметно. Но вот однажды, посреди ночи собака Мегиддо завыла протяжно и под лавку спряталась. И только она спряталась, как в двери избы, где жил Ленин тяжело застучали.

Сонные Ленин и Крупская пошли открывать. Снимают они засов и видят: на пороге двое царских жандармов.

Посмотрели они на Ленина, посмотрели они на Крупскую, да и произнесли в унисон голосами глухими:

– Обыск. Если найдем запрещенное – горе вам.

Толстый усатый жандарм тут же встал у двери, чтоб никто не вошел и не вышел. А другой жандарм, маленького роста, но тоже усатый и свирепый, начал ходить по комнате и всюду совать свой нос.

Он осмотрел стол, комод, заглянул в печку и даже не поленился залезть под кровать.

А надо сказать, Ленину сразу ночные визитеры странными показались. На улице лето, сушь стоит страшная, а у них мундиры насквозь мокрые. Да не просто мокрые, а илом вымазанные. Более того на усах у маленького жандарма тина зеленая висит, а из-под фуражки толстого живые раки, да улитки выползают. Да и когда ходят жандармы, всюду за ними мокрые следы остаются.

- Это не просто так, - подумал Ленин и пригляделся к гостям хорошенько. Пригляделся и ахнул, это же были те самые двое жандармов, что неделю назад в Енисее утонули. И в тот же момент Крупская вздрогнула – тоже все поняла.

Между тем толстый жандарм зубы гнилые оскаливает, да и произносит глухо.

- Есть хочу.

Произносит он это и на Ленина с Крупской смотрит.

А низенький жандарм отвечает.

- Сперва обыск. Потом есть.

Владимир Ильич вида не подает, что понял кто перед ним, да в окно смотрит. А там темень – до первых петухов еще долго, а обыск уж к концу идет. Один только книжный шкаф и остался не осмотренный.

Подходит к нему жандарм и спрашивает:

– А это что у вас там, в шкафу?

Ленин говорит:

– Это мои книги в шкафу.

Жандарм отвечает:

– А вот я сейчас проверю эти ваши книги, наверняка среди них есть что-то запрещенное.

Надежда Константиновна Крупская, смотрит на низенького утопленника и думает: Плохо дело - до первых петухов два часа, не меньше. Успеет мертвец шкаф проверить, а как проверит, тут он с товарищем на нас и бросится.

Думает она так и на толстого жандарма смотрит. А тот зубами собственные руки обгладывает, настолько ему на людей не терпится кинуться.

Ленин тоже смотрит на мертвецов и тоже об этом думает. Вдруг он, чуть улыбнувшись своим мыслям, берет табурет, ставит его к шкафу и говорит жандарму:

– Чем при вашем маленьком росте тянуться, встаньте на эту табуретку и начинайте проверять мои книги.

Утопленник булькнул одобрительно, да и полез на табуретку. И только он отвлекся и лезть начал, как Владимир Ильич, выхватил из кармана кусочек мела (который он держал там как раз на подобные случаи) и быстро-быстро, очертил вокруг табуретки круг.

Только он его замкнуть успел, как мертвец понял все и на него кинулся, да поздно уж! Спрыгнул утопленник с табуретки, а руки его точно в невидимую стену уперлись. Заметался он, захрипел, да, не вырваться уж из круга.

Толстый жандарм, как это увидел, тут же зубы ощерил гнилые, да на Ленина бросился. Не сдобровать бы Владимиру Ильичу, но тут в дело вступила Надежда Константиновна.

Крупская все это время выжидала стоя у лавки, где сапожный молоток лежал. Толстый мертвец только на Ленина кинулся, а она уже тут как тут. Бросилась за спину утопленнику, да и вбила гвоздь прямо в его мокрый след.

Только гвоздь в сосновую половицу вошел, как в тот же миг нога толстого мертвеца точно бы приросла к полу. Рванулся тот, попытался ногу от половицы отдернуть, да не вышло. А Надежда Константиновна знай, продолжает гвозди в его след заколачивать. Заревел толстый жандарм, забулькал, да сделать ничего – не сдвинуться ему с места.

Владимир Ильич посмотрел на жену и кивнул. Коротко. С одобрением. По-ленински.

Маленький жандарм тем временем все метался по тесному кругу. В бешенстве мертвец вращал вареными глазами, клацал челюстями, да сделать ничего не мог.

Крупская села на лавку, положила молоток на колени. Ленин сел рядом и обнял ее. Так они до рассвета и просидели. А потом за окном засветлело и запел в деревне первый петух.

Маленький жандарм в тот же миг выгнулся дугой, распахнул рот, а оттуда вместо крика желтая вода с песком хлынула. Рухнул он на пол, да и обратился в тину.

Толстый постоял ещё мгновение, а затем и его проняло. Тело мертвеца стало оседать, а вскоре один ил от него и остался.

Ну а как мертвецы распались, тут сразу из-под лавки собака Мегиддо вылезла. Подошла она к илу с осторожностью, понюхала, да чихнула недоуменно, Ленин с Крупской аж рассмеялись от этого. Потом долго они еще в комнате убирались, да весело перешучивались о том, как ловко были одурачены мертвые жандармы.

Случай в Женеве

Ленин очень любил охотиться. Он охотился на уток, на глухарей, на волков, на оборотней, на заложных покойников.

Но и на ведьм он тоже любил охотиться.

Ведьмы – существа хитрые. И потому охотиться на них очень интересно.

Жить они предпочитают среди людей. Едва увидят городок или деревеньку, и тут же там поселяются. Ну, люди, конечно, неприятно поражены бывают, когда такое соседство обнаруживается.

От ведьмы вреда не оберешься: то порчу наведет, то выйдет в поле посреди ночи, колосья закрутит — глядишь, весь урожай и пропал. Может еще месяц с неба украсть или путника запоздалого в коня обратить, да в таком виде до конца жизни и оставить. В общем, плохие соседи эти ведьмы, и никого они не боятся кроме святых отцов.

Когда в городе заводится ведьма, те начинают читать молитвы, кропить все вокруг святой водой, да поднимать к небесам кресты. Ведьма от страха тут же хватает метлу, желая как можно скорее улететь прочь.

Тогда в дело вступают охотники на нечисть. Они берут двустволки с освященными пулями и начинают стрелять по беглянке. Охотники стреляют, но только не всегда попадают, потому что ведьмы на метлах очень увертливы.

В общем, такая охота — дело серьезное. Тут требуется не только меткость, но и знание ведьминских повадок. А кто лучше всех знает повадки нечистой силы? Известно кто — Владимир Ильич Ленин. Так вот, Ленин одно время жил в Швейцарии и конечно был очень дружен с местными охотниками на нечисть.

Однажды те разузнали, что в Вальпургиеву ночь в лесу близ Женевского озера будет шабаш. Узнав это, они порешили так: направить в чащу священников, чтобы те вспугнули ведьм, а самим окружить лес, и как ведьмы начнут оттуда вылетать, так всех их и перестрелять, используя освященные в кафедральном соборе пули.

Ленина естественно тоже пригласили

И вот поздно вечером охотники начали оцеплять лес. Владимиру Ленину досталось место перед опушкой, на берегу Женевского озера. Взяв ружье, он зарядил оба ствола серебряными пулями и принялся ждать.

Вот минула полночь. Вдруг откуда-то из чащи начали раздаваться громкие фразы на латыни. Это значит, святые отцы нашли место шабаша и сейчас выгоняют ведьм из леса.

Охотники насторожились. И Ленин тоже насторожился. А в этот момент надо сказать из-за туч полная луна вышла. Удивительно красиво стало вокруг. Серебряный свет на высоких травах. Черная гладь Женевского озера. Руины замка вдали.

Вдруг, откуда ни возьмись, из темноты леса, вылетает оседлавшая метлу ведьма.

Это была красивая обнаженная девушка с белоснежной кожей и копной рыжих волос. Волосы у нее были чуть ли не до пят и украшены замечательной работы костяными подвесками.

Она, спасаясь от святых отцов, вылетела аккурат на Ленина. Увидев на своем пути человека с ружьем, ведьма невольно остановила полет.

На несколько секунд она неподвижно замерла в воздухе, только ветер трепал рыжие волосы. Испуганно сверкали ее большие глаза с алыми вертикальными зрачками.

Ведьма не могла сообразить, что ей делать и куда бежать. Сзади святые отцы, а впереди человек с ружьем. И вот поэтому она растерялась и замерла в воздухе.

Ленин вскинул ружье, чтоб выстрелить в нее освященной пулей. Но затем вдруг опустил оружие.

Ведьма, огляделась судорожно, а затем вцепилась в метлу и улетела в сторону, вскоре исчезнув в ночной темноте.

А надо сказать, что недалеко от Ленина, стояла его жена, Надежда Константиновна, сжимавшая серебряную рапиру. Она с удивлением спросила:

– Володя, почему же ты не стрелял?

Ленин, улыбнувшись, сказал:

– Знаешь, не мог выстрелить. Очень уж красивая была ведьма. И мне поэтому не хотелось ее убивать. Пусть живет.

Тут подошли другие охотники, они тоже стали удивляться, почему Ленин не выстрелил, когда ведьма была так близко и даже зависла на месте.

И, узнав, отчего Ленин не стрелял, охотники на ведьм еще больше удивились. А один толстый святой отец и вовсе сказал:

– Чем красивее ведьма, тем она ценнее. Я бы в нее непременно выстрелил.

Но Владимир Ильич на это ничего не ответил, только улыбнулся загадочно, чисто по-ленински.

О том как волколак с Лениным встретился

Сибирь как известно на нечисть богата. Тайга — место глухое, дремучее. Тут тебе и лешие, и кикиморы, и навьи всякие. А самые опасные — волколаки. Потому как волколак — он жесток по-звериному, а умен по-людски.

Ленин ссылку отбывал как раз в сибирской деревне. Про охоту на нечисть он не забывал, хоть и под надзором жандармским находился.

Вот как-то по утру сидят они с Надеждой Константиновной, чай пьют с брусничным вареньем. Собака Мегиддо у печки дремлет. Вдруг в дверь стучат. Входит крестьянин, местный, Касьяном звать. Бледный весь, трясётся.

— Владимир Ильич, — говорит, — беда. У нас в деревне волколак объявился. Ленин бровь поднял и чашку на стол поставил.

— Где, когда, кто пострадал?

Касьян перекрестился и давай рассказывать.

— Только что, прямо на околице Марфу дочь старосты чуть не задрал — еле отбили, всей деревней сбежались, с вилами да двустволками. Только волколак, он хитрый, еще издалека увидел, что ружья у нас, да тут же в лес убежал. Вы ж охотник на нечисть, Владимир Ильич, очень просим вмешаться — волколак он же знаете, коли жертву себе наметил непременно за ней вернется. Помогите уж нам, а мы добром отблагодарим.

Ленин подумал, на Крупскую глянул. Та кивнула молча.

— Ладно, — говорит Ленин. — Пойду его сыщу. Только вы мне, батенька, ножовку принесите.

— Да зачем же вам ножовка? — удивился Касьян.

— Волколак и силы и прыти имеет немерено, его надо бить пока он в личине человеческой, — объяснил Ленин. — А чтоб он не перекинулся в зверя, его врасплох взять потребуется. На то мне и ножовка. Так что несите скорее.

Получил Ленин, что требуется, поработал в сарае с часок, а после этого в путь отправился. Взял он с собой Мегиддо (собака у него была учёная, нечисть за версту чуяла), за спину кузовок для грибов закинул, да так и пошел в лес. Солнце по небосводу идет, тайга шумит, птицы щебечут. Мегиддо впереди бежит, носом землю нюхает, путь указывает. Ленин же по сторонам смотрит, и волколака ищет и грибы, ибо большой он их любитель. А грибов — ни одного как назло. Сухо. Только мухоморы краснеют, да и те старые. Час так прошел, потом другой. Вот уж и к закату дело, а затем и вовсе темнеть начало, да луна вышла. Тут-то Мегиддо стойку и сделала.

Смотрит Ленин в том направлении, а из кустов огромный детина выходит. Глядит он на Ленина да улыбается, глаза желтым светятся, а зубы железные в свете луны поблескивают. Улыбается детина, да на кузовок Ленина смотрит.

— Эй, человек. Никак грибы ищешь?

— Ищу, — спокойно отвечает Ленин. — Да вот не везёт.

— И правда не везет тебе, — сказал так волколак и осклабился. — Я тебя, человек, сейчас жрать буду.

Ленин это услышал и тут же спросил с интересом:

— А ты где-нибудь работаешь?

Волколак опешил. Такого вопроса он не ждал. Упер он руки в бока и голову вскинул:

— Я волколак, а волколаки не трудятся. Нам все готовое приносят, а коль не приносят — так мы сами берём.

— Не работаешь значит, — кивнул Ленин.

— Нет.

Улыбнулся Ленин и плечами пожал.

— Ну а кто не работает, тот и не ест.

Сказал так Ленин, руку в кузовок сунул, да и выхватил оттуда обрез. Волколак даже дернуться не успел, а Ленин уж ему пулю серебряную прямехонько в сердце всадил. Закричал оборотень, забился и плоть его синим огнем вспыхнула – на землю одни кости осыпались.

Посмотрел Ленин на них, вздохнул, да и принялся кости в кузовок собирать – грибов-то нет, а с пустыми руками он домой приходить не привык.

Надежда Константиновна его на крыльце встретила, заглянула в кузовок и только руками всплеснула:

— Володя, ты чего набрал-то?

А Ленин плечами пожал:

— В хозяйстве всё пригодится.

Вечером Ленин кости на столе разложил, да перебирать принялся – ребра к ребрам, позвонки к позвонкам. Берцовые Мегиддо отдал, пусть грызет, другие в дело пустил. Много всего он из них вырезал: шахматы отличные, гребень для Крупской, пуговицы всякие, да свистульки для деревенских ребятишек.

Эти свистульки в Шушенском и сейчас в каждой семье хранятся и есть у них один забавный секрет. Дуешь в них в обычный день — свист получается веселый, заливистый, на всю деревню слышный. А коли при полной луне в них подуть — оттуда вместо свиста «Интернационал» раздается. При том тихо-тихо и с грустью в мелодии.

В Шушенском народ до сих пор удивляется: как это Ленин умудрился так кость оборотня настроить? А никто не знает. Может, мастерство у него такое. А может, и сам волколак умирая правду ленинских слов понял — да душой к большевикам потянулся. Кто ж теперь разберёт.

Ленин и черт

Ленин, как известно, после сибирской ссылки в Москву отправился, а затем выехал в Мюнхен. Сделал от так неспроста – жизненно важно было срочно наладить выпуск газеты для рабочих, а устроить надежную типографию можно было лишь за границей.

В Германию он прибыл без паспорта, на нелегальном положении. Дел было невпроворот: писать статьи, налаживать работу типографии, с подпольщиками встречаться. Да и про охоту на нечисть он не забывал — в Германии, сами знаете, всяких тварей сколько: вампиры, виверны, кобольды, да еще и Лорелей в Рейне сидит, людям жизнь отравляет.

В общем дел невпроворот.

А тут еще осенью 1900 года в Париже должен был состояться конгресс Второго интернационала. Ленину там побывать очень хотелось: с французскими товарищами встретиться, планы согласовать, да Каутского критике подвергнуть за соглашательство. Хотелось то хотелось, да как туда уехать? Паспорта нет, да и подготовку выпуска «Искры» надолго бросить нельзя. В общем, сидит Владимир Ильич, работает, а Крупская рядом — секретарствует, письма перепечатывает. Мегиддо под столом лежит, с типографскими шрифтами играет.

И вот время уж заполночь, правит Ленин корректуру. Луна в окно светит — полная, круглая. Он вздыхает, глаза протирает.

— Эх, — говорит, — надо бы в Париж. А как поедешь? Повсюду агенты полиции, а я на нелегальном положении. Не по воздуху же лететь.

Только он это сказал, как из-за камина дымок пошел и вылезает оттуда чёрт. Маленький, рогатый, хвост крючком. На нём жилетка в полосочку и пенсне. Смотрит на Ленина, ухмыляется.

— Здравствуй, Ильич, — говорит тоненьким голоском. — Слышал, тебе в Париж надо?

Ленин бровь поднял, вопросительно.

— Может и надо. А тебе-то что?

— Помочь хочу, — чёрт лапки потирает. — Хочешь — в одну ночь тебя туда на закорках донесу. Я быстроходный.

— И что ты за это хочешь? — спрашивает Ленин.

Чёрт захихикал, подпрыгнул на месте.

— Душу твою бессмертную. Чего ж ещё.

Надежда Константиновна письма выронила. Мегиддо зарычала глухо.

Ленин помолчал, потом говорит:

— Так не пойдет. Давай лучше в шахматы сыграем. Если ты выиграешь — забирай. А если я выиграю — понесешь меня в Париж и обратно.

Чёрт аж подпрыгнул от радости.

— Идёт! — закричал. — Только учти, Ильич: я в шахматы с самим Бельфегором играю, я эту науку хорошо знаю. Не боишься?

А Ленин надо сказать не боялся. Играл он в шахматы мастерски и любого Бельфегора обыграть мог только так. Взял Владимир Ильич и достал с полки шахматы — те самые, из волколачьих костей.

Сели они за стол. Крупская встала рядом — смотреть. Мегиддо под лавку забилась — чует неладное.

Серебряную монету бросили — Ленину выпало начинать.

Только они сделали с чертом пару ходов, только дебют четырех коней разыграли, как тут странное началось.

Только Ленин руку протянул к фигуре, как пальцы сами собой дёрнулись. Словно кто-то невидимый за локоть тянул. Хотел он пешкой пойти — а рука сама за коня взялась. А делать нечего в шахматах правило – взял фигуру ходи. Вздохнул Ильич, хотел уже ход сделать, а рука снова – дерг. И прежде чем Ленин опомнился, конь уже стоял прямо под боем. Чёрт ухмыльнулся, да и съел его пешкой. Дальше стали играть.

Думает Ленин: что-то поди тут неладно, буду теперь правую руку левой придерживать.

Ходов пять ничего странного не происходило. Ленин расслабился даже не много, и только он расслабился, руку его вдруг как рвануло в сторону – он аж ферзя через всю шахматную доску перенес, и ладно бы просто перенес, так и еще да прямо под бой поставил. Задергал хвостиком черт и тут же слоном ферзя съел.

Крупская видит: неладное творится. Ленин бледный сидит, губы сжал, а рука сама фигуры водит, будто кто-то её за запястье держит.

А чёрт сидит напротив, лапки сложил, ухмыляется во весь рот.

— Ну что, Ильич, — говорит, — сдаёшься?

Ленин не отвечает.

Тут Крупская тихонечко подошла к комоду, достала маленькое зеркальце которое обычно в дорогу брала. Взяла она его да и спрятала тихонечко в рукав. А сделав это, к черту подошла.

— Ой, — говорит, — а что это у вас, сударь, на спинке такое? Ни как перо белое пристало?

Чёрт аж подскочил, отвлёкся, лапами за спину полез — проверить. А Крупская в тот же миг зеркальце из рукава достала, поймала им луч полной луны. А поймав направила прямо на шахматную доску, где фигуры стояли из костей оборотня вырезанные.

Только лишь луч луны на чертова ферзя упал, как тот задергался весь, завыгибался, да и обратился в слона.

Черт меж тем оборачивается наконец к доске, и глаза округляет:

- А где мой ферзь?

- И пальцем его не трогал, первым интернационалом клянусь, - отвечает Ленин. И Крупская также отвечает.

Черт смотрит на них, и понимает, такие люди напрасно интернационалом клясться не будут. Делать нечего – продолжается партия. Ленин лучше играет, да все равно то и дело фигуры под бой подставляет. Снова на доске плохая ситуация. Конь черный такую позицию занял, что дело это Ленину матом грозит.

Тогда Крупская снова черта спрашивает:

- Ой, а что это у вас на рожке такое, не уж то грязь?

Черт задергался, головой завертел, рожки обхватил руками, а Крупская раз и на коня лунный свет направляет — выгнулся тот, дернулся, да и стал пешкой.

Обернулся черт, посмотрел на доску, да вскрикнул с возмущением:

- А где мой конь?

- И пальцем его не трогал, вторым интернационалом клянусь, - отвечает Ленин. И Крупская также отвечает.

Чёрт глаза вытаращил, рот открыл. Даже не выдержал и под стол заглянул нет ли там какой каверзы. А пока он туда заглядывал, Крупская уж луч луны на пешку ленинскую направила, да турой ее сделала. Черт когда увидел ее на доске, только и сделал, что хрюкнул жалобно.

Дальше партия идёт, да только теперь Ленин правую руку левой железно держит и, прежде чем ход сделать, «Отче наш» читает.

С таким-то черту сладу нет. Всякий раз куда надо фигуры становятся. Чёрт заметался, в атаку пойти попытался, да только поздно уже. Ленин, почувствовав, что рука его теперь слушается и быстро перехватил инициативу. Пешку провел в ферзи и мат в три хода поставил.

Чёрт заплакал. Горько так, лицо кулаком вытирая.

— Нечестно, — всхлипывает. — Двое на одного.

А Ленин только и головой покачал:

— Вы, батенька, сами изначально нечестно играть начинали. За руку меня тянули, когда я ходы делал.

— Так это... — чёрт замялся, — это я просто помогал немного. Чтобы игра интереснее была.

— Вот и мы помогли, — улыбнулся Ленин. — Чтоб интереснее было.

Завздыхал черт, да делать нечего - уговор исполнять надо. Собрался Ленин быстро. Кепку надел, Крупскую поцеловал в щёку, Мегиддо по голове погладил. И полез на закорки к чёрту.

— Вернусь быстро, — сказал. — Газету без меня не сдавать.

Только уселся поудобнее, только Крупская окно им открыла — раз, и взмыли они над крышами Мюнхена. Ленин кепку придержал, чтобы не сдуло. Внизу огоньки мерцают, Река Изар лентою вьётся. А чёрт летит — свистит, пыхтит, рожки дымятся от натуги.

— Ну как, Ильич, — кричит, — не страшно?

— Терпимо, — отвечает Ленин спокойно и черта по макушке легонько хлопает, как лошадь. Не отвлекайся, мол.

Летели они над полями, над лесами, над реками. Луна светила ярко, облака под ними стлались — пушистые, как бабушкина перина. Раз даже стаю перелётных птиц обогнали. Утки удивились, крякать начали, а чёрт им язык показал.

Вскоре уж и Франция показалась. Города внизу горят огнями, поля аккуратные. А как рассвет наступил, та и Париж виден стал. Пошли они на посадку: широту по Эйфелевой башне сверяли, а долготу по Мулен Руж. И что удивительно, так здорово по ним соориентировались, что черт прямо перед дверями зала приземлился где конгресс проходил. Ленин слез, отряхнулся, кепку поправил.

— Хорошо летаешь, — похвалил он черта коротко, но по-доброму. — Жди тут. Вечером обратно полетим.

Сказал он так и даже дал тому монетку серебряную на стаканчик абсента с сахаром – силы подкрепить.

Чёрт от такой внезапной доброты аж заплакал. Никто его за такое раньше за полеты не хвалил и денег на абсент не давал.

Долго-долго хлюпал он пяточком, а как утер слезы уж собрался что-то ответить благодарное, глядь, а Ленина уж и нет рядом. Он уж в окне третьего этажа виднеется, да Каутского критикует. Четко и очень подробно. По-ленински.

В Мюнхен Ленин вернулся уже под вечер. Крупская его чаем встретила, плюшками.

— Ну как, — спрашивает, — Как конгресс?

— Отлично, — говорит Ленин. — Каутского раскритиковал, с остальными договорился. На широкую ногу теперь производство Искры поставим. И знаешь, Надя...

— Что?

— Ты молодец. С зеркальцем вовремя сообразила.

Надежда Константиновна покраснела, но ничего не ответила. Только Мегиддо под столом хвостом завиляла — значит, всё правильно сказано.

Что же до чёрта, его Бельфегор за провал такой из ада и выставил. А черт не расстроился – под таким он впечатлением от доброты ленинской был. Говорят после революции его даже в Петрограде видели, он там шахматным клубом заведовал. Учил революционных матросов ставить мат в два хода, да рокировку с помощью коней делать. Между прочим зная такие приемы боцман Шандыбаев однажды самого Хосе Рауля Капабланку победил, и тем тридцать рублей у него выиграл и шляпу фетровую. Так это было или нет, сказать уж не поручимся – но Капабланка с тех пор завсегда перед матчем шахматы в святой воде вымачивает, а это о чем-то да говорит.

Как колдуны большевиков прокляли

Лорд Керзон был не только очень вредным человеком, но и большим знатоком черной магии. Жил он в заброшенной башне Тауэра. Там обитали летучие мыши, и Керзон очень любил ими питаться. Ночами он выходил на охоту, днями же был занят размышлениями о том, как погубить Советскую Россию. Ее, в отличие от летучих мышей, Керзон не любил. Больше того — к первому в мире государству рабочих лорд испытывал дикую ненависть.

Однажды, в самом начале 1918 года, он решил уничтожить Советскую власть с помощью колдовства. Для этого Керзон призвал к себе в Тауэр тринадцать лучших чернокнижников Европы. Кого там только не было: Алистер Кроули, Калиостро, Жак де Моле. Даже тело Папюса пришло, хоть и умер тот больше года назад.

Оглядел их Керзон, а потом выложил перед колдунами карту Советской России и половину сокровищ Британской короны. Мол, вашими будут, только избавьте мир от большевиков.

У колдунов глаза от вида сокровищ так и заблестели. Посмотрели они на положение планет в телескопы, да увидели – как февраль 1918 в Стране Советов начнется, так уязвимее всего большевики станут. Оно и понятно – в эти дни Марс с Плутоном наиболее смертоносно друг к другу вставали.

Увидеть-то они это увидели, да вот дальше договориться между собой не смогли. Сразу перессорились кому ритуал возглавить. Алистер Кроули кричал, что он самый сильный, Калиостро отвечал, что он самый старший, а Жак де Моле говорил, что он лучше всех проклятия налагает.

Спорят они до хрипоты, а договориться не могут. Тогда Керзон так порешил: пусть все начало февраля беды на большевиков сыпятся - каждый чернокнижник на себя по одному дню возьмет.

Чернокнижники обрадовались и готовиться начали. Целый месяц колдуны ритуалы вели: чертили фигуры многолучевые, резали петухов, да читали вслух заклинания. Керзон же ходил меж ними, мышь летучую пожевывал, да улыбался победно. Не сомневался он: против такого колдовства стране советской не выстоять.

А надо сказать, что Ленин про это ничего не знал, а потому спокойно работал в Смольном. Был уже конец января. Он сидел в кабинете и читал пришедшие ему письма. Пора была трудная, много хороших людей просило Ленина о помощи, каждому ответить требовалось, а от того Владимир Ильич засиделся до полуночи. Крупская рядом была - печатала на машинке, Мегиддо под столом спала.

Вдруг — стук в окно.

Ленин поднял голову. Что за шутки? Кабинет-то на втором этаже. А стук меж тем повторился. Присмотрелся Ленин к январской тьме – видит там крыло мелькнуло кожистое.

— Да это не иначе как вампир, — подумал Ленин. — Кто еще ночью в окно на втором этаже стучать будет?

Взял Ленин перочинный ножичек, да и очинил до остроты карандашик. А карандаши он всегда осиновые на столе держал как раз на такие случаи. Полминуты не прошло и получился у него замечательный осиновый колышек. Взял он его, да к окну подошел. А там снова стук по стеклу и взмахи кожистых крыльев. Ленин колышек взял поудобнее, но засомневался. Если снаружи вампир, что ж не рычит Мегиддо? Значит, не стоит торопиться. Подумал он так и открыл окно. Тот час же в комнату влетела летучая мышь. Ленин поймал ее осторожно, да оглядел, все еще карандашик в свободной руке сжимая.

Замерла мышь.

И Ленин замер.

Смотрит, вроде как мышь самая обычная. На вампира совсем не похожа. Более того дрожит мышь мелко-мелко от холода, а вампиры существа мертвые, зябнуть они не умеют. Отложил Ленин колышек, да присмотрелся получше – видит в лапках у мыши записочка. Малюсенькими буквами, по-английски.

Передал мышь Крупской аккуратненько, а сам за стол сел - читать. Ленин одиннадцать языков знал и уж конечно английский понимал, хоть и написано было очень коряво.

А содержание такое у записочки было:

«Мы, летучие мыши Лондона, много лет страдаем от лорда Керзона. Он на нас охотится и ест в непомерных количествах. А посему сообщаем вам, большевикам, великую тайну. Лорд с чернокнижниками наколдовал на вашу землю проклятия, а говоря точнее тринадцать казней большевистских.

Как у вас первое февраля наступит, так железные дороги сразу и встанут, ибо вода в котлах паровозов в кровь обратится. Второго числа мороз небывалый ударит, на улице минус сто пятьдесят будет. В следующие дни мор придет, тучи волков, крыс, да уток кровососущих. Седьмого же февраля все коровы крестьянские разом в пни обратятся. На восьмое со всех красных знамён цвет пропадёт. А девятого столицу наполнят блуждающие сугробы с ледяными зубами. Десятого числа у всех большевиков голоса пропадут. Одиннадцатого матросы революционную бдительность потеряют. Двенадцатого у всех рабочих память уйдет, и забудут они, за что борются. Ну а тринадцатого февраля прямо из земли стоглавый буржуй поднимется, огнем дышащий, и Смольный сожжет вместе со всеми его обитателями.

Ленин дочитал и только руками всплеснул. Поблагодарил мышь за бдительность, почесал ее за ухом, да в карман возле сердца сунул – отогреваться.

А как сделал это, сразу за телефонную трубку взялся.

И часа не прошло, собралось ЦК в зале Смольного. Дзержинский, Коллонтай, Сталин, Троцкий – все здесь. Ленин им мышь летучую предъявил и рассказал про тринадцать казней большевистских.

Говорит Ленин товарищам:

— Государство советское в великой опасности. Что же мы делать будем?

Дзержинский поднялся:

— Давайте мои чекисты в астрал уйдут и там с чернокнижниками в сражение вступят.

Коллонтай поднялась:

— Давайте на помощь Призрака коммунизма вызовем.

Сталин поднялся:

— А давайте товарищу Троцкому ледоруб в голову вкрутим.

Ленин опешил:

— Зачем же?

— А чтоб врагов запутать, — объяснил Сталин спокойно. — Вражьи колдуны от нас такого явно не ожидают.

Ленин подумал немного, но всё же так ответил:

— Нет, врагов у нашей власти много, а Троцкий один. Мы его так не напасемся. Что до астрального сражения его устраивать нельзя - Керзон не дурак, тех колдунов поди все английские духи охраняют. Ну а что до Призрака коммунизма… Сами понимаете он сейчас жизненно необходим нашим товарищам в Европе.

Нахмурились товарищи, стали обсуждать, думать. Час прошел, другой, третий время уж к рассвету.

Думали-думали и тут Ленин вдруг взял и собравшихся оглядел. Хитро так. Чисто по-ленински.

– Есть у меня одна идея, товарищи. Только поработать нам всем, сообща придется.

Долго ли, коротко, а закончился январь и февраль пошел.

На тринадцатый его день Ленин в кабинете своем, чай с брусничным вареньем пил. Крупская рядом сидела, Мегиддо вместе с мышью летучей у камина грелись.

Вдруг в воздухе серой запахло, дым из щелей повалил, и в стене комнаты проход образовался. Вышел оттуда лорд Керзон, в черном одеянии украшенном серебряными звездами, а за ним все тринадцать чернокнижников.

— Здравствуйте, Владимир Ильич, — говорит Керзон по-русски с легким акцентом. — Явились мы на вашу гибель смотреть.

А Ленин в ответ лишь улыбнулся.

— Из Англии то, поди, не близкий путь. Может вы с дороги чаю хотите? С брусничным вареньем?

Керзон опешил. Он ожидал увидеть руины, пожарища и плачущих большевиков. А вместо этого — чистый кабинет, самовар, за окном город мирный: люди гуляют, извозчики катаются, да грузовики с румяными красноармейцами едут.

— Не понимаю, — произнес Керзон, открывая книгу колдовскую. — По всем расчетам, сегодня в России должна была пройти тринадцатая казнь. Где же стоглавый буржуй огнем на людей дышащий?

— А вы ничего не перепутали? Разве он сегодня явиться должен? — уточнил Ленин с участием.

— Абсолютно точно, сегодня! — кивнул Керзон. — Нынче у вас в России тринадцатое февраля 1918 года. Сегодня последняя из казней большевистских.

Ленин только руками развёл.

— Какое же тринадцатое? Вы, батенька, на календарь гляньте.

Керзон поглядел на стену — аж книгу выронил.

Там новый календарь висел, типографской краской пахнущий. И крупными буквами было написано: 27 февраля.

— Как? — прошептал Керзон.

— А так, — сказал Ленин. — Мы с товарищами посовещались да страну в последний день января со Старого стиля на Новый перевели. Там же разница в днях, вот мы сразу в четырнадцатое февраля и шагнули.

Керзон стоял белый как мел.

— Вы... вы не имеете права... — прошептал он. — Дни нельзя просто так убирать.

— Можно, — строго сказал Ленин. — И даже нужно, если они никому не нужны. От ваших тринадцати дней, батенька, рабочему классу не было ни малейшей пользы. Один только вред. В таком случае — зачем они нам? Мы их из календаря и вычеркнули. Так что не тринадцатое февраля сегодня, а двадцать седьмое. По Новому стилю.

- А… Как же… Те дни?

- А не было их. - Ленин плечами пожал и на календарь показал. А там действительно дней этих не имелось. Сразу за тридцать первым января 1918 четырнадцатое февраля начиналось.

Керзон хотел что-то возразить, но тут сзади него раздались хлопки и треск.

Несколько чернокнижников лопнуло от злости. Остальные колдуны тоже не выдержали: Кроули зашипел и превратился в ежа. Калиостро попытался сквозь землю провалиться, да застрял по пояс. Жак де Моле и вовсе так разнервничался, что аж во времени сместился — прямо в четырнадцатый век. Ему потом пришлось там магистром тамплиеров устраиваться. Из всех чародеев только Папюс себя вел прилично: покивал, руками развел, а потом на пол лег и в обычный труп обратился.

Побледнел Керзон, испугался, попытался было обратно в проход магический броситься,но Ленин его вдруг под руку придержал. Вроде и вежливо, но крепко.

— Куда же вы, батенька? А чай с брусникой?

Сказал он так и кнопку звонка нажал. В тот же миг распахнулась дверь и в кабинет Сталин зашел. Строгий такой, задумчивый, с ледорубом.

Взял он Керзона за грудки, ледоруб под самый нос лордский сунул и произнес негромко:

— Еще раз мышей тронешь — закручу его прямо в височек твой стриженный. Понял?

Керзон понял. Закивал часто-часто. Пообещал, что никогда больше летучих мышей не тронет, и слово свое керзонское дал.

— Ладно, — сказал Ленин. — Можете идти. Только сначала кабинет вымойте. Видите, сколько колдунов лопнуло? И Калиостро вытащите, а то ко мне люди придут, испугаются.

Керзон вздохнул, да делать нечего - взял швабру и принялся за работу.

Три дня лорд ленинский кабинет отмывал – но наконец чисто везде стало. Тогда и спровадили его вместе с остатками чернокнижников обратно в проход магический и больше Керзон в России не появлялся.

Вот так совместная работа летучих мышей и большевиков победила индивидуализм черных колдунов.

А летучие мыши кстати потом все равно из Тауэра улетели. Перебрались в Советскую Россию, поселились на чердаках Смольного. Керзона нет, комаров много — живи не хочу.

В летние ночи их порой оттуда на охоту столько вылетало, что все небо закрывали. Особенно сильно батюшки петроградские при виде этого пугались, от того и вообразили себе, что от дьявола большевики.

А на самом деле мыши самыми обычными были, просто лондонскими. Так что если увидите рядом со Смольным летучую мышь — знайте, откуда её предки к нам прилетели.

Как Ленин в Разливе спасся

Случилось это в августе 1917 года. Ленин тогда находился в Разливе. Жил Владимир Ильич в шалаше, сложенном из душистого сена. Еще с ним там были — Зиновьев, собака Мегиддо и надежда на скорую революцию.

Разлив надо сказать место чудесное. Вода дивная, воздух чистый, природа – живи не хочу. Ленин много купался, писал книгу «Государство и революция», руководил партией посредством записок и давал советы крестьянам про то, как ладить с местными русалками. В общем, он отлично проводил время.

Однако Ленин уехал в Разлив не ради отдыха, а совсем с другой целью. В то время Владимиру Ильичу приходилось скрываться от злой волшебницы.

Жила она в Зимнем дворце, и звалась Александрой Керенской. Ночами она летала над Петроградом в длинном черном платье и насылала на людей беды, а по утрам пила оборотное зелье, превращающее ее в реакционного политика.

Больше всего на свете она мечтала погубить Ленина. На то у нее было две причины: во-первых он мешал ей порабощать рабочих, а во-вторых Ленин отверг ее пылкую любовь, оставшись верным Крупской.

Именно поэтому Александра Керенская и желала убить Ленина.

Однажды в полночь она ворожила над огромным котлом, стоящим у нее в кабинете. И вот его содержимое забурлило. Сперва в нем Разлив показался, а затем Владимир Ильич мирно в шалаше спящий. Слева от него Зиновьев, справа от него собака Мегиддо, а под головой сено свежее, да тетрадочки с сочинениями.

Обрадовалась злая волшебница. Поняла, где укрылся Ленин. Достала она ключи и отперла медный сундук. Оттуда в тот же миг юнкера вышли. Молоденькие, с тонкими усиками – в общем вчерашние гимназисты. Однако глаза юнкеров решимостью пылали, а в руках у каждого было по винтовке. Послала их злая волшебница убить Ленина. Козырнули юнкера, да вскинули винтовки на плечи. А как только они вышли, Керенская руки к потолку подняла, и расхохоталась громко – вот настолько она злая была.

Юнкера же меж тем из дворца вышли, да в Разлив двинулись. Идут юнкера, штыки в лунном свете сверкают. Прошли они Петроград, вошли в Сестрорецк, а дальше идти не могут. Возле старой церкви преградили им путь мертвецы живые.

Вышел вперед старый-старый мертвец, да сказал юнкерам побелевшим:

— Земля слухами полнится. Знаем мы, за кем идете. Не пустим. Ленин землю обещает, а нам живым мертвецам сил уж нет маяться, очень уж мы в эту землю хотим.

— Так это он обещает только живым людям! – тонко пискнул один из юнкеров.

Только он это сказал, как в церкви огонек затеплился. Вышла оттуда революционерка убитая. В руках у нее свечка горящая и газета Искра. Подошла она к юнкерам, да показала передовицу, со словами Ленина о земле.

- Ничего там про мертвецов нет! – нахмурился тот самый юнкер, внимательно перечитав текст.

Тогда взяла покойница, да свечкой газету нагрела. И тут же выступили буквы молоком напечатанные. Земля пахотная мол крестьянам, а кладбищенская земля – покойникам.

Зашумели мертвецы, заулюлюкали, руки к юнкерам потянули. Побросали те от испуга винтовки, да и бросились прочь.

Керенская когда узнала о случившемся, от злости даже зеркало разбила любимое.

Как другая ночь пришла, взяла она ключи и открыла сундук серебряный. Оттуда офицеры вылезли — бывалые, с нашивками за ранения, с револьверами системы наган.

— Идите в Разлив – Ленина губить, — приказала злая волшебница.

Вышли офицеры из Зимнего, заблестели в лунном свете наганы. Прошли они Петроград, и Сестрорецк прошли тоже. Столько на груди у офицеров крестов было, что не сумели к ним мертвецы подойти.

Наконец озеро впереди показалось. Сели офицеры в большую лодку и поплыли к шалашу. А пока они по воде плыли, под водой митинг шел. Времена тогда революционные были даже нечисть митинговала. Русалки спорили: с одной стороны Ленин – охотник на нечисть, а с другой, если он к власти придет, то в Разливе явно музей-заповедник сделают. Привольно тогда станет по лугам бегать, да реки отравлять люди не смогут.

Конечно же исход митинга ясный был: русалки существа эгоистичные, им завсегда своя льняная рубаха ближе к телу. И до середины озера лодка доплыть не успела, как за ее борта русалки схватились.

Закричал один из офицеров:

- Русалки, не раскачивайте лодку! Не время сейчас!

Куда уж! Раскачали русалки лодку, да и перевернули вверх дном. Еле-еле офицеры обратно на берег выбрались. Злые все были, мокрые, без оружия. Побрели они в Петроград, тину с мундиров снимая.

Керенская, когда ей доложили, аж голоса лишилась от злости.

На третью ночь она к последней мере прибегла. Достала ключи и открыла сундук золотой. Вылезли оттуда генералы во множестве. С лампасами, с орденами, да с такими эполетами, что лиц за ними было не видно.

— Все, — сказала Керенская. — Что хотите делайте, но сгубите Ленина.

Открыли генералы карты секретные. Посовещались с час, да маршрут проложили извилистый, чтоб и мимо кладбища пройти и мимо озера.

Вышли генералы из Зимнего, да пошли к Разливу. В лунном свете сабли сверкают. Обошли они Сестрорецк, да обогнули по берегу озеро, дугу хитрую делая. Вот уж и поле виднеется, где шалаш стоит.

Только они к нему двинулись, глядь – с небес бесшумно упыри опускаются, с глазами горящими. Встали они перед отрядом стеной.

— Да вы с ума сошли? — закричали генералы. — Ленин он же ваш враг первый. Осиновым колом вас губит.

Ответил им старый упырь, одетый в остатки мундира времен войн наполеоновских.

— Ленин нас убивает. Да только вот Ленин один, а вас сколько? Сил уже нет! Голодаем мы! В барак залезешь - а там из всех рабочих уже фабрикант кровь выпил. В избу проникнешь, а там из всех крестьян помещик кровь высосал. Не дадим воровать у нас кровь людскую! Ломи их братцы!

Вскинул он шпагу проржавевшую да и кинулись упыри на генералов.

Шум поднялся страшный. Упыри шипят, генералы благим матом орут, в озере русалки хохочут, а из-за леса сестрорецкого мертвецы воют, братьев своих неживых поддерживая.

От звуков таких даже Ленин и тот из шалаша вылез и огляделся недоуменно.

- Нет, товарищи, но это уже неприемлемо. Я в таком шуме "Государство и революция" точно не напишу, да и вообще осень скоро, а шалаш неотапливаемый.

Сказал так Ленин, взял собаку Мегиддо, да Зиновьева и ушел к железнодорожной станции – решил в Финляндию поехать – место тихое, пиши не хочу.

Так козни волшебницы и рассыпались.

Александра Керенская потом в Зимнем дворце весь август бесилась – зеркала била, министров в поросят превращала, а однажды и вовсе на столицу дождь из лягушек наслала. Долго ее из Петрограда выжить не удавалось, в конце-концов пришлось в Зимний из Авроры стрелять, да не просто, а особым снарядом начиненным полынью. Злые волшебницы дыма ее не переносят, вот и Александра Керенская тоже не выдержала, выбежала на балкон да прочь улетела, только длинное платье и мелькнуло.

А что до Разлива там потом и правда заповедник сделали, да музей. Русалки в тех местах теперь каждую ночь гуляют. Если увидите их там, близко не подходите – защекотать могут, ну а коли погонятся, то надо сразу к музею бежать и в шалаш прятаться. Русалки к нему никогда не подходят – говорят там ленинским духом пахнет.

Как Ленин немецкое золото брал

В 1901 году Ленин продолжал жить в Мюнхене, печатая газету «Искра». Дело было важнейшим: газета должна была разбудить русский пролетариат, объединить разрозненные кружки и поставить точку в спорах с оппортунистами.

Однако, выпускать газету было очень не просто. Мешала не только немецкая полиция, но и куда более приземленные вещи. Типография требовала станки, шрифты, бумагу, а на все это нужны были деньги, которых месяц от месяца становилось все меньше. И как назло ровно в этот момент в лесах близ Мюнхена в огромном количестве расплодились вервольфы. Расходы на порох, серебро, алхимические настойки, библии и арбалеты окончательно подкосили бюджет.

Изо всех сил Ленин старался экономить. Прямо во время охоты на нечисть он собирал в лесах грибы и ягоды, более того, Ленин даже наловчился стрелять по вервольфам так, чтобы бить двоих одной серебряной пулей. Однако даже это не помогало – деньги уходили стремительно.

Именно поэтому в один из летних вечером в маленькой, но уютной квартирке на Зигфридштрассе 14 состоялся такой разговор.

— Наденька, — сказал Ленин, сидя над бухгалтерской книгой. — Плохи наши дела. Нечем в следующем месяце за аренду типографии платить. А без газеты — какая революция?

Крупская вздохнула, отодвинулась от тигля, в котором переплавляла на пулю свое последнее серебряное кольцо и сказала:

— Володя, но может, товарищи помогут? Плеханов, Аксельрод?

— У них самих пусто, — вздохнул Ленин.

— Что же делать, тогда, Володя?

— Одно остается. Придется для нужд революции немецкое золото брать.

Вздрогнула Крупская, а Владимир Ильич лишь кивнул твердо, по-ленински.

— Завтра ночь на Ивана Купала. В лес пойдем, будем клад брать. Только на него теперь и надежда.

На следующий день, едва солнце склонилось к закату, вышли они из дома. Ленин нес ружье с лопатами, Крупская — мешки и арбалет, а Мегиддо с довольным видом тащила в зубах здоровенный осиновый кол.

Миновали они старинные улочки Мюнхена, берегом реки Изар прошли, да свернули в поля, за которыми густой лес начинался. На опушку уже в полной темноте вышли. Луну и звезды тучи спрятали, ни зги не видать. Крупская тогда лампу затеплила керосиновую, да пошли они вперед, папоротник заветный высматривая.

Жутко в лесу. Совы ухают, за стволами дубов ведьмы носятся, из оврагов мертвяки глядят, а в глубине леса что-то гигантское дышит с хрипами.

То и дело вервольфы на тропку выходят, горящими глазами лупают, но подходить боятся, знают прекрасно, что Владимир Ильич бьет без промаха.

Наконец в низине, меж старых дубов свет показывается, мертвенный, зеленоватый. Подходят ближе Ленин и Крупская и видят: растет посреди ложбины одинокий папоротник, а над ним огоньки плавают.

— Клад подсвечивают, — прошептала Крупская и сразу лампу притушила.

Владимир Ильич тут же кивнул. Подошли он к кусту, достал нож, вычертил круг защитный. Затем часы достал из жилета. Всем известно папоротник в полночь цветет и только лишь одно мгновение, пропустишь – исчезнет тут же.

Между тем завыла нечисть вокруг, заухала, отвлекать начала. Показались из-за дубов морды клыкастые, полезли из-под коряг ведьмы бесстыдные, да только не помогло это, ведь если Ленин себе цель поставил, ничто его отвлечь не сможет.

Вот, наконец, подошли стрелки часов к полночи, и озарилась поляна алым светом. Распустился на папоротнике цветок алый, клад указывающий. В ту же секунду Ленин сорвал его, и чтоб руки не опалить огнем в кепку сунул. И только он это сделал, как задрожала под ним земля.

Залаяла собака Мегиддо отчаянно, а Крупская к Ленину кинулась.

— Володя, осторожно! — выкрикнула она, пытаясь его схватить за руку, да поздно было. Провалился Ленин прямо под землю.

Очнулся Владимир Ильич на дне ямы глубокой. Небо где-то далеко наверху виднеется и там Крупская мечется. Посмотрел он по сторонам и видит: стоит в яме сундук старинный, а на сундуке том сидит скелет с зубами железными.

Заскрежетал он ими, да поглядел на Ленина:

— Все вы люди не уйметесь, что ни век, все за кладом охотитесь, — гробовым голосом произнес скелет. — Не отдам я его. Мне сам Людвиг Баварский велел этот сундук стеречь.

Поднялся Ленин, отряхнулся, да поглядел на скелета с осуждением:

- Батенька, не правы вы. У меня на этот сундук все права имеются, – сказал так Ленин и цветок папоротника показал.

Заскрежетал скелет злобно, но не слез с сундука.

- Ишь, ты, знаешь правила. Ладно, коли такой ученый, на три моих загадки ответь. Отгадаешь - сундук возьмешь. А не разгадаешь, на клочки разорву. Только учти сложными будут загадки. За шесть веков никто не ответил.

— Загадывай, — твердо произнес Ленин.

Скелет зубами клацнул и проговорил тут же:

— Что на свете всего желаннее?

Ленин даже фыркнул, настолько элементарной загадка была.

- Да тут, батенька скелет, и думать нечего. Всего на свете желаннее коммунизм.

- Неправильный ответ, - сказал так скелет, да с сундука слез.

- Да как же неправильный? – удивился Ленин, после чего тезисно объяснил скелету, почему его ответ единственно верным является.

Охнул скелет, да по пояс в землю провалился, под тяжестью тезисов ленинских.

Щелкнул он зубами, выбрался кое-как, да проговорил раздраженно:

- Хорошо. Давай тогда вторую загадку загадаю. Что на свете всего слаще?

- Знаю ответ! Это тоже коммунизм! – обрадовался Ленин.

Заскрипел скелет зубам железными, шагнул к Ленину, но тут Владимир Ильич снова на него тезисы обрушил, да еще весомее прежних.

По плечи в землю скелет под их тяжестью провалился, а по черепу от слов научных аж трещины поползли.

Кое-как, страдая и охая, выбрался скелет на поверхность, да снова произнес, держась за голову:

— Хорошо, черт с тобой, последняя загадка. Что на свете всего светлее? И сразу предупреждаю – правильный ответ тут не коммунизм.

- Батенька скелет, могли бы и не говорить. Конечно же тут другой ответ, – сразу же согласился Ленин. – Потому что всего на свете светлее – будущее которое при коммунизме наступит.

Завыл скелет отчаянно, вцепился в корни деревьев, что из стенок ямы торчали, да и полез прочь, от Владимира Ильича спасаясь. И в тот же миг вспыхнул цветок папоротника светом алым, ослепительным. Упали с сундука замки, распахнулась крышка. Полон он оказался немецкого золота.

Всю ночь потом работа шла, Крупская из лент в своих волосах, да поводка Мегиддо веревку сделала, и таскали они на ней из ямы золотые гульдены.

Уже под утро, усталые, но довольные Ленин с Крупской из леса вышли. На плечах у них мешки с сокровищами были, а впереди по тропинке важно собака Мегиддо трусила, неся в зубах доску от сундука.

Так газета Искра и была немецким золотом профинансирована, притом на целый год вперед. А на остаток денег, Ленин купил Крупской кольца лучше прежних, да кулон зачарованный из железа небесного. Собака Мегиддо тоже не осталась обделенной: она получила замечательный ошейник с серебряными шипами и очень потом этим гордилась.

Ну а что до вервольфов, то они в окрестностях Мюнхена перевелись. Распугал их скелет орущий, каждую ночь по лесам бегающий, так что они посовещались и в Тирольские горы ушли. Так благодаря грамотным действиям Владимира Ильича Ленина была не только спасена русская революция, но и устроена полная благодать на улицах отдельно взятого старинного города.

Ленин и Ленин ​

В августе 1921 большевики победили свирепого колдуна Унгерна, одержимого духом Чингисхана. В его крепости они обнаружили множество древних тибетских манускриптов, которые тут же переправили в Москву.

Изучением их занялся Владимир Ильич Ленин. Он знал одиннадцать языков и конечно же в это число наряду с латынью, аккадским и арамейским, входил и санскрит.

Тридцать три дня и тридцать три ночи изучил Владимир Ильич тибетские манускрипты, и чем больше он их читал, тем сильнее мрачнел.

Наконец Ленин отложил свитки, потер переносицу и сказал Крупской:

— Надя, теперь я знаю, почему Унгерн так долго не сдавался.

— Почему, Володя?

— Он ждал, когда проснется Царь нечисти. Думал, что тот поможет ему Советскую власть сбросить.

Ленин развернул огромный, украшенный алыми печатями манускрипт:

- Тут говориться, что семь тысяч лет назад в Гималаях, на вершине горы Кайлас был заточен Царь нечисти. Семь тысяч лет он проспал в горных снегах, но сейчас подходит время его пробуждения. Когда он проснется, время людей закончится навсегда. Он соберет под свою руку всю нечисть мира. Он разрушит все города, сожжет все, что сделано руками людей, и обратит человечество в собственный скот.

Крупская побледнела:

- И что же делать, Володя?

- Готовиться, Наденька, сейчас остается только готовиться.

На следующий день Владимир Ильич приехал в ЦК. Он объяснил все товарищам и сказал коротко:

- Страна пока будет на вас. А я ухожу в отпуск по случаю борьбы с Царем нечисти.

Дзержинский не выдержал:

- Владимир Ильич, в какой отпуск? Что мы людям скажем?

- Скажете, что болею. Или еще что придумайте. В общем, разберитесь сами, верю в вас.

Члены ЦК переглянулись, но возражать не посмели.

Ленин же перебрался в Горки. Это была совершенно особенная подмосковная усадьба. До революции богатый чудак-купец построил в здешнем лесу точную копию Гималайских гор в масштабе 1 к 144. Отсюда у усадьбы и название появилось - Горки. Лучшего места для подготовки к тибетской экспедиции было не сыскать.

Когда точно проснется Царь нечисти установить было нельзя, поэтому Ленин начал готовиться заранее. Он много гулял по насыпанным в лесу горкам, тренировался карабкаться по склонам, медитировал, учился запрягать яков.

А чтобы привыкнуть к разреженному воздуху, он каждый вечер катался на истребителе над Москвой. Летчик поднимал самолет выше облаков, а Владимир Ильич сидел в задней кабине, сжимал поручни и дышал — глубоко, размеренно, по-ленински.

Крупская тем временем держала связь с Тибетом. Через наркомат иностранных дел и знакомых охотников на нечисть она вышла на самого Далай-ламу. Тот немедленно прислал в Горки трех своих самых верных лам. Поклонившись Ленину те подтвердили – все говорит о том, что пророчество вот-вот сбудется. Вершина горы Кайлас то и дело курится черным дымом, статуи Будды уходят из монастырей, а настоятели видят жуткие сны.

Выслушав этот рассказ, Владимир Ильич нахмурился, и с этого дня стал еще усерднее медитировать и просветлять ум. Было ясно – времени осталось совсем мало.

Все случилось летом 1923 года. Ленин завтракал в Горках, рядом была Крупская, собака Мегиддо и трое тибетских лам вертящих молитвенные колеса.

На столе стояла вода и хлеб. В стране царила послевоенная разруха – времена были тяжелые. Даже свои запасы брусничного варенья Ленин отослал детям.

Обитатели Горок только начали завтракать, как в дверь громко постучали. На пороге вырос почтальон с телеграммой от Далай-ламы.

Ильич расписался в получении, принял послание и, быстро его прочитав вздохнул, оборачиваясь к Крупской.

- Началось, Наденька. Горы трещат, перевалы рушатся, тринадцать монастырей под землю ушло. Тибетские монахи Царя нечисти мантрами пока сдерживают, но надолго их не хватит. Ехать пора.

Крупская не выдержала и заплакала. Она боялась за Ленина, а еще очень переживала предстоящую разлуку. Они все обговорили заранее, и ей пришлось согласиться остаться в Москве.

Владимир Ильич сказал так:

— Страну Советов я могу спокойно оставить на товарищей. Но на кого я товарищей оставлю? Только на тебя Надя и надежда.

После коротких сборов, Ленин и ламы сошли с крыльца. Собака Мегиддо хотела было увязаться следом, но Ленин лишь погладил ее по седой морде. Та была уже в совсем почтенном возрасте и у нее болели лапы. Куда же ей в Гималаи?

Красноармейцы меж тем подали к воротам автомобиль. Ленин подошел к нему и вздохнул. Затем обернулся, глядя на Надежду Константиновну.

— Ты уж жди меня Наденька. А если не вернусь — издай мои бумаги недописанные. Все кроме черной папки. Ее огню придай.

Крупская кивнула. Не спрашивала она, что в черной папке, ведь и так знала. Там лежало двести двенадцать частушек Лениным сочиненных.

Улыбнулся Ильич Крупской.

Улыбнулась Крупская Ильичу.

Запели птицы песни прощальные,

Запели красноармейцы песни победные.

Закрутила машина колеса спицованные.

Закрутили ламы колеса молитвенные.

Отбыл Ильич бороть

Царя нечисти.

А надо сказать все это время лорд Керзон продолжал сидеть в заброшенной башне Тауэра и думать о том, как погубить Страну Советов. И вот доносят ему верные люди: Ленин в Тибет поехал с Царем нечисти биться.

И мига не прошло, как в голове у Керзона план созрел черный. Накинул он мантию серебряными звездами шитую, да велел экипаж запрягать. Поехал лорд прямиком к Джепетто Страдивари.

Джепетто жил на окраине Лондона в мастерской, заваленной опилками, глиной и черными гримуарами. Был он маленький, злой и очень талантливый. Прославился Джепетто тем, что делал живых кукол-големов.

— Маэстро, — сказал Керзон, проходя в мастерскую. — А сделайте-ка мне Ленина.

— А вам что, одного Ленина мало? — удивился Джепетто.

— А я хочу Страну Советов погубить. Настоящий-то Ленин на Тибет уехал. Путешествие долгое будет. Так что пока он в отъезде, я его злого двойника в Москву зашлю. Он-то власть советскую изнутри и разрушит.

Подумал Джепетто, подбородок потер и сказал с важностью:

— Мильон. Золотом. Мена?

— Мена! — радостно согласился Керзон.

Загорелись глаза Джепетто. По рукам с лордом ударил, да велел через неделю заходить. А как Керзон ушел, затворился в своей мастерской да принялся за работу.

Взял он рубанок, пилу, а в качестве материала красное дерево. Ленин получился изумительным, однако на себя непохожим - выглядел уж слишком богато.

Тогда Джепетто взял шпатель, да воск отбеленный. Еще лучше Ленин вышел, да все равно правды в нем не было.

Крепко задумался Джепетто. Просидел ночь без сна, перебирая материалы. А под утро его осенило. Позвонил он в Скотланд-Ярд, да велел достать все сочинения Ленина, все его брошюры, да все статьи его в «Искре» и «Правде». Когда верные Керзону ищейки принесли бумаги, он сварил их в огромном чане, размял в кашицу, да долил немного клея столярного. Получилось у него папье-маше. Кивнул сам себе Джепетто и начал из этого папье-маше Ленина делать. Вылепил ростовую фигуру — точь-в-точь Владимир Ильич. Лысина, бородка клинышком, глаза прищуренные, даже усы торчат как живые.

Пригласил он Керзона. Тот в темноте Ленина увидел и аж отпрыгнул от страха – до того похож был. Поцокал лорд языком, осмотрел голема со всех сторон, обернулся к Джепетто:

— Всем хорош, от оригинала неотличим совершенно, один недостаток – не двигается.

Тут-то Джепетто и поведал тайну каббалистическую - чтобы голем ожил ему надо в рот бумажку вложить, а в ней написать, что от голема требуется. Кто бумажку вложит, тот и будет хозяином кукле.

Кивнул Керзон и за стол сел. Взял лорд поданный Джепетто листочек бумаги, да достал из-под мантии перо филина и пузырек с чернилами спрута. Подумав хорошенько, он такой приказ написал:

Землю помещикам, ночь колдунам,

Цепи рабочим, добро богачам,

Советам разруха, Керзону почет.

Злу – все дороги, народу лишь гнет.

Оглядел Керзон свое стихотворение — все в нем было очень хорошо. Сложил он бумажку в четыре раза, да и вложил в рот кукле. Только он это сделал, как голем зубами клацнул и глаза открыл.

— Здравствуйте, — сказал голем голосом Ленина. — Я — Владимир Ильич. Вождь мирового пролетариата. А вы кто такой, батенька?

— А я Керзон, господин твой, вот я кто, — ответил лорд.

— Керзону почет, — тут же согласилась кукла и поклон отвесила.

Улыбнулся лорд, руки простер:

— Слушай меня, кукла. Поедешь ты в Страну Советов и погубишь ее изнутри. Дрянные указы пиши, ссорь товарищей, несправедливость твори, да разваливай промышленность и сельское хозяйство. Все понял?

Кивнул голем. Он только и рад стараться, да все по бумажке делать.

Улыбнулся Керзон еще шире, да увез куклу прямиком в Тауэр. Туда же он вызвал графа Калиостро и еще трех великих колдунов, что после февральского обряда выжили. Начертив пятиконечную звезду, они поставили куклу в ее центр и произнесли страшное заклинание. Суть же его была таковой – пока чары лежат на големе, ни один большевик не сможет подмены заподозрить.

В этот раз уж не было в Тауэре летучих мышей. Некому предупреждать было. В тайне обряд прошел, а после него вызвал Керзон пару белоэмигрантов, выдал им Ленина да и велел в Страну Советов доставить. Улыбался Керзон, зубы скалил. Знал он, это куда хуже будет, чем февральские проклятия. Против такой напасти ничего Страна Советов сделать не сможет.

Тайными тропами, белогвардейскими караванами куклу в Иркутск переправили. А оттуда уже голем в Москву выехал по железной дороге. В столице поезд встречали с оркестром. Дзержинский, Сталин, Троцкий, — все на перроне.

— Здравствуйте, товарищи, — сказал голем, сходя с поезда. — В Гималаях все нынче спокойно. Царь нечисти мною был повержен и перевоспитан, он сейчас в тибетском колхозе «Путь Далай-ламы» трудится. А я вернулся руководить.

Дзержинский прищурился, но промолчал. Сталин покосился. Троцкий пожал плечами — выглядит как Ленин, говорит как Ленин, значит, Ленин.

Собака Мегиддо, которая с Крупской была, подбежала к голему, обнюхала — и завиляла хвостом. Потому что пахло от голема ленинскими сочинениями, да краской типографской. А это самый родной для Мегиддо запах был.

Только Надежда Константиновна слегка засомневалась. Смотрела она на двойника и грызло ее что-то. А что не понять. Одно слово — чутьё.

Первые недели всё шло как надо. Голем проводил телефонные совещания, подписывал бумаги и даже съездил однажды на Сельскохозяйственную выставку. Впрочем страной руководить он старался из Горок, говоря, что ему нездоровиться. Голем специально так делал, чтоб вокруг поменьше народа было, ведь заклятье его лишь против большевиков оберегало.

Указы голема меж тем шли один за другим. И каждый следующий несправедливей предыдущего. Все удивлялись, но думали так: в республике ситуация тяжелая, а Ленин знает, что делает. А голем действительно знал что делал: в стране выросли цены, а буржуазия снова окрепла. Впрочем указами дело не ограничивалось. По вечерам, голем неизменно звонил товарищам и ссорил их между собой. В ЦК начались раздоры.

Все в окружении Ленина чувствовали, что здесь что-то не то, но причину понять не могли. А голем продолжал неустанно трудиться. Ночи напролет горело в его кабинете окно.

Неизвестно, как бы пошла история страны дальше, если бы не сом. Обычный речной сом, вернее не обычный, а в целый пуд весом. Был он стар, усат и очень собой представителен.

- Какая важная рыба, - подумал рыбак Ефим, поймавший его в Москве-реке. – Пожалуй, ее надо закоптить и отнести Владимиру Ильичу. Он столько всего для страны сделал, а теперь болеет и в Горках сидит. Подарю ему сома. Копченый сом он для поправки здоровья самое-то.

Так рыбак и сделал. Засолил, закоптил, да понес рыбу в Горки.

— Владимир Ильич, — сказал рыбак, кланяясь. — Вот вам от чистого сердца. Изумительный сом. Вкуснейшего свойства.

А в те годы очень плохо было с продуктами, голодали люди. Настоящий Ленин всегда принесенную ему еду отправлял в детские дома.

Двойник же сома взял, поблагодарил вежливо и унёс на кухню. Крупская смотрит и думает: ну сейчас Володя позовёт кого-нибудь, чтобы рыбу детям отвезли. Но никто не пришёл. И рыба никуда не уехала. Более того: вечером Крупская заглянула на кухню и увидела: сидит Владимир Ильич в темном углу, глазами сверкает и сома трескает, да так что за ушами хрустит. Даже костей не оставляет.

Крупская остолбенела.

Она знала Ленина почти тридцать лет. Он рыбу всегда детям отдавал. Даже когда сам голодный был. Даже когда болел. А тут — трескает в одиночку.

Крупская подошла к двойнику и говорит осторожно:

— Володя, а ты помнишь, как мы в Шушенском жили? Как ты рыбу пойманную детям деревенским давал?

Двойник замер на секунду, потом улыбнулся.

— Конечно, Надя. Забыть такое нельзя. Дети — будущее пролетариата.

Сказал он так и снова за сома принялся, издавая легкое подвывание. Очень уж английскому голему русская рыба понравилась.

Нахмурилась Крупская, чаю себе налила и снова спросила:

— Володя, — сказала она голему, — А еще мне скажи: помнишь, ты в Шушенском детям свистульки вырезал из кости древней упырицы?

Голем замер на секунду, а потом улыбнулся, чисто, хорошо, по-ленински.

— Конечно помню, Наденька, — сказал он. — Музыка это искусство, а искусство должно принадлежать народу.

— Понятно, — сказала Крупская и допила чай.

Виду она не подала, что обман раскусила. Не такой она была женщиной. Вместо этого она нашла удобный предлог и быстро уехала в Москву.

Там она пришла на совещание ЦК и рассказала собравшимся про-то, что случилось.

— Товарищи, — проговорила она, — это не Ленин. Это подделка. Голем. Я о таких в старых книгах читала.

Дзержинский посмотрел на неё, как на сумасшедшую.

— Надежда Константиновна, я проверял. Документы в порядке. Подпись та же.

— Но он же рыбу съел, — сказала Крупская. — Всю. Один.

Тут уж Троцкий вмешался и плечами пожал:

— Устал человек с дороги. С Тибета ехал, с Царем нечисти бился. Может, и правда захотелось свежей рыбки.

— Но у него же во рту бумажка. Я специально приглядывалась!

Сталин головой покачал.

- Ну, бумажка. Видать обертка от рыбы. Владимир Ильич однажды в тюрьме чернильницу съел, а вы говорите бумажка. Да и вообще у всех свои странности. Вон Каменев у нас по три раза на дню в камень обращается. И что с того?

- Но он же не помнит из чьих костей детям свистульки резал!

Зиновьев вздохнул тяжело.

- Да что вы хотите, это когда было то? Память подводит.

— Понятно, — сказала Крупская и вышла из кабинета.

Всю ночь и все утро Надежда Константиновна, думала что делать. И вот она позвонила Дзержинскому, попросила достать муки побольше, а еще капусты, яблок, яиц. И ко всему этому масла, да молока добавить в хорошем количестве.

Удивился Дзержинский, впервые он такую просьбу от Надежды Константиновны слышал, однако ничего не сказал, решил что надо это для поправления здоровья ленинского и пошел исполнять.

Вскоре продукты были доставлены. Взяв корзины, Крупская ушла на кухню. Загудела огонь в печи, загремели сковороды, свежей сдобой на все Горки запахло.

Когда пришло время ужина, Надежда Константиновна на кухню голема позвала. Приходит кукла и видит, в руках Крупской большое блюдо накрытое белым полотенцем.

— Володя, — произнесла она ласково, — я тут тебе пирожков напекла.

Голем обрадовался. Русских пирожков он еще не пробовал.

Первым ему Надежда Константиновна пирожок с капустой дала. Голем раз, и целиком его в рот отправил, да проглотил не жуя.

Вторым она пирожок с яйцом протянула. Голем раз, и расправился с ним как и с первым.

А Крупская меж тем улыбается искусительно, да пирожок с яблоком ему в руки дает.

Распахнул голем рот, засунул туда пирожок, да и замер ошарашенно. Посидел-посидел, а затем вскочил, задергался и уставился на Крупскую в ужасе.

А дело в том, что перед готовкой Надежда Константиновна на печатной машинке текст Интернационала отбила, да в пирожок его яблочный запекла. И теперь во рту голема сразу две бумажки оказались и каждая совершенно разного толка.

Английский текст, склизкий как спрут, и холодный точно глаза Керзона требовал цепи рабочим и гнет народу. А второй — русский, твердый, как рельс, и горячий, как ленинское сердце пел про разрушение мира насилья.

Схватилась кукла за голову, а из ушей дым повалил. Прохрипел голем на Крупскую глядючи:

— Ты не могла! Не один большевик не может меня заподозрить!

— А я не большевик, - твердо ответила Крупская. - Я большевичка.

Сказала она так, да и зажала руками челюсти голема, чтобы он листок не выплюнул.

Побелело его лицо как бумага. Загудел двойник, закрутились его глаза с дикой скоростью, а затем хрустнуло что-то в кукле, да и сломалась она.

Рухнул голем на пол, застыв в неестественной позе. Только изо рта распахнутого пара сложенных бумажек выпала — одна с Интернационалом, а другая, с керзоновским стихом.

Крупская первую подобрала, расправила, положила на стол. А керзоновскую порвала, да в поганое ведро выкинула. Потом посмотрела на неподвижную куклу, фыркнула, да и вышла с кухни.

А вскоре и товарищи по партии приехали: когда чары рассеялись, все мигом правду поняли. Даже Каменева привезли, хоть тот все еще в виде камня был.

Дзержинский долго извинялся, за то что революционную бдительность не проявил, и остальные тоже, а Надежда Константиновна лишь улыбнулась да поставила перед товарищами по партии большущее блюдо с румяными пирожками. Те тоже улыбнулись. Взяли они блюдо, да и все вместе повезли его в детский дом.

И так бы вся эта история и закончилась, если бы не живые мертвецы. Заложные покойники они люди темные и зачастую плохообразованные. Однако Ленина они очень любили, за то, что он им землю дал. Более того, самым главным авторитетом они его считали и по ночам посылали к нему ходоков, чтоб он объяснял, как правильно кладбища делить.

И вот как назло, прямо в эту ночь в Горки очередные ходоки пришли. Постучали они в окна. Никто не ответил. Постучали они в двери. Тишина. Тогда они сквозь стену вошли, как умеют живые мертвецы делать.

Проходят в кабинет ленинский, видят – пусто в кабинете. Проходят в спальню ленинскую, видят – пусто в спальне. Проходят на кухню, видят – а там Ленин лежит на полу.

Замерли мертвецы, на неподвижное тело глядючи. Наконец старший из заложных покойников к кукле подошел. Опустился он на колени, приложил ухо к груди, а там ни дыхания, ни сердечного стука не слышно. Обернулся тогда мертвец к остальным и выдохнул со слезами:

— Нету больше Владимира Ильича.

Вой поднялся такой, что в Горках стекла задрожали. Провалились мертвецы под землю - весть разносить. В ту же ночь по всем кладбищам знали уже эту новость. Плакали мертвецы так, что земля на погостах насквозь промокла, точно ливень прошел.

И тогда самый старший живой мертвец посмотрел на остальных и сказал:

— Он дал нам землю. Мы дадим ему дом.

За одну ночь мертвецы построили на Красной площади мавзолей. Камни тащили из тайных святилищ, плиты из древних каменоломен. Укладывали их одну к одной, абсолютно бесшумно. А чтобы люди не мешались, подняли мертвецы ветер ледяной в городе, который всех москвичей по домам загнал.

К утру перед Кремлем стояло ступенчатое сооружение из красного гранита и чёрного лабрадорита — строгое, тяжёлое, навеки сооруженное.

Мертвецы внесли внутрь куклу бумажную, уложили на бархат, закрыли крышкой саркофага. А перед рассветом молча ушли обратно на кладбища.

Утром журналисты проснулись и чуть с ума не сошли. Из окон «Известий» и «Правды» мавзолей было видно как на ладони. Корреспонденты выбегали на улицу, протирали глаза, щипали себя за руки — мавзолей не исчезал. Очереди уже стояли. Пионеры с красными галстуками строились в колонны.

— Как мы всё это пропустили?! — закричал главный редактор «Правды» и бросился писать передовицу.

К десяти утра все газеты вышли с одной и той же шапкой: «ЛЕНИН УМЕР». Статьи были длинные, торжественные, полные скорби. Про железную волю, про горечь утраты, про заветы. Никто ничего не понимал, но все подписались.

А товарищи из ЦК надо сказать проснулись только к полудню. У них в Кремле совещание затянулось до самого утра — спорили о хлебе, о флоте, о том, как мировую революцию делать. И вот в полдень они просыпаются, выходят на свежий воздух, да и видят мавзолей.

Дзержинский остолбенел, Сталин дымом поперхнулся, да трубку выронил, Троцкий трижды моргнул и спросил:

— Это что за...?

В тот же момент, к ним подбежал секретарь заплаканный с пачкой газет.

— Товарищи! Ленин умер!

В ЦК схватились за головы. Каменев в камень обратился. Зиновьев начал так заикаться, что его пришлось холодной водой отпаивать. Дзержинский кулаки сжал:

— Ленин на Тибете, с Царем нечисти борется!

— Ты это людям теперь объясни, — мрачно сказал Сталин, кивнув на площадь. — Вон пионеры уже клятвы дают.

Весь день метались товарищи. Пытались дать опровержение — наборщики отказались печатать, потому что сами видели Ильича в саркофаге хрустальном. Пробовали закрыть мавзолей — не смогли даже подойти: народ стеной стоял.

К вечеру усталые, злые и растерянные члены ЦК собрались в малом зале. Курили, молчали. Наконец Дзержинский сказал:

— Товарищи. Настоящий Ленин вернется. Когда — неизвестно. Может, через месяц, может, через год. А может — завтра к вечеру. И что мы ему скажем? «Извините, Владимир Ильич, пока вас не было, мы ваши похороны провели, мавзолей построили, пионеров привели»?

Сталин отложил потухшую трубку:

— А что делать? Если снести мавзолей — бунт будет.

Зиновьев горестно икал. Троцкий задумчиво чертил по столу окружности.

Тогда поднялась Надежда Константиновна:

— Давайте порешим так: как Владимир Ильич с Тибета вернется — так и попросим его разобраться в вопросе. А пока будем везде писать: «Ленин жил, Ленин жив, Ленин будет жить». Согласить, товарищи, кому надо – тот сразу все поймет.

Все одобрительно заговорили разом. Отличная мысль была.

Как Ленин с Царем нечисти бился

А пока в Москве творилось история с големом, настоящий Ленин пересекал Гималаи.

Дела в Тибете были табак. На белоснежных склонах гор тут и там виднелись черные пятна разоренных Царем нечисти монастырей. Вершина горы Кайлас курилась густым дымом.

Немногие дороги, что были в этом краю, заполнили крестьяне, спасавшиеся от внезапного бедствия. Оборванные, напуганные они тащившие на себе немногие уцелевшие пожитки. Вместе с ними спасались кутающиеся в разодранные одежды наместники, чиновники в разбитых очках и слабые духом монахи. Были здесь даже лемурийцы. От страха они вышли из состояния сомати в котором прибывали тысячи лет и теперь бежали из Гималайских гор.

Смотря на поток беженцев Ленин хмурился и лишь ускорял шаг. Он видел, с какой надеждой смотрят на него спасающиеся люди.

Сопровождаемый ламами он забирался все выше и выше. Вскоре путь уже лежал через перевалы поднимающиеся выше облаков. Ламы вели Ленина к потаенному святилищу, где хранилось древнее оружие, способное убить Царя нечисти. Многие недели длился путь, но вот, наконец, впереди показалась скала с ослепительно блистающей вершиной. Там стояло святилище-ступа сделанное из горного хрусталя.

Лама в одеждах цвета шафрана указал на вершину скалы.

— Ленин-ла, — проговорил он почтительно. — Там на вершине хранится трехгранный кинжал-пхурба. Первая его грань режет прошлое, вторая — настоящее, третья — будущее. Только им можно сразить Царя Нечисти. Однако взять пхурбу сможет лишь тот, кто просветлен и не имеет сомнений.

Ленин кивнул и двинулся вперед, оставляя лам за спиной. Осторожно он ступил на узкий карниз и сделал шаг. Затем другой. Двинулся вперед. Прошло несколько минут, ламы исчезли за поворотом скалы, а карниз расширился обратившись в площадку.

Там стояла высокая каменная статуя с тремя лица и двенадцать руками. Как только Ленин подошел, она распахнула хрустальные глаза.

Свет ослепительно вспыхнул на их гранях, и Ленин вдруг увидел самого себя. Он был молод, одет в хороший сюртук и имел лихо закрученные усы. Ленин сидел в столовой собственной усадьбы, рядом с ним была Крупская и их дети. Все пили чай с брусничным вареньем, смеялись, а в шкафу стояла расписанная Врубелем балалайка и огромный блистающий кубок. «Лучшему народному куплетисту Российской республики» - гласили выбитые на нем буквы.

— Хочешь остаться здесь? — спросил страж стоящий за спиной Ленина. — Здесь ты счастлив. Здесь тебя все любят.

— Хочу, — ответил Ленин. — Но права не имею. Я свой выбор сделал.

Он кивнул за окно усадьбы. Там на горизонте поднимались дымки фабричных труб.

— Отсечено сомнение, — произнесла статуя, и Ленин вдруг увидел, что вновь стоит на карнизе.

Владимир Ильич двинулся дальше. Карниз стал еще уже — ступать приходилось бочком, спиной к скале. Ветер выл в ушах, но Ленин шёл. Вновь показалась площадка с каменной статуей. Сверкнули хрустальные глаза.

Ленин увидел Царя нечисти сражающегося посреди горных снегов. Увидел, как тот когтями разрывает самых сильных тибетских лам и боевых монахов. А еще он увидел великое заклятие лежащее на плечах Царем нечисти. Заклятие-то обрекало на смерть любого человека, что сойдется с ним в бою.

— Вернись, — сказала статуя — Пока не поздно. Впереди будет лишь смерть.

Ленин долго смотрел на Царя нечисти, а затем покачал головой.

— Человек не властен над смертью, но он властен побеждать вопреки ей. А потому шанс у меня есть.

— Отсечено сомнение, — вновь произнесла статуя.

Ленин пошел дальше. Карниз стал узким-узким но вот, внезапно Владимир Ильич вышел на вершину скалы. Подле высокой хрустальной ступы стояла каменная статуя. Глаза ее вновь раскрылись и вспыхнули.

И во вспышке этой увидел Ленин то, что было страшнее смерти. Увидел, как рушится страна. Как начинается перестройка. Как разваливается Союз и с Кремля спускают красный флаг. Как люди забывают все, чему он учил. Как они воруют и рвут страну на части, как предают и продают. И никто из них не верит ни во что.

Горькие рыдания разнеслись над ущельями. Полились горючие слезы. Отчаянные всхлипы наполнили воздух.

Замер Ленин - не знает, что делать – а из глаз каменной статуи продолжают в три ручья слезы литься. Рыдает она, остановиться не может.

— Батенька статуя, да что же вы в самом деле. Да прекратите, - достав платок, Владимир Ильич попытался отереть с ее лиц огненные слезы. – Да, я вас понимаю, тяжело смотреть. Увы, видно не доработал я, не доучил людей. Архитяжелое это дело – будущее строить.

- Но все же зря было! – продолжила рыдать не выдержавшая зрелища тибетская статуя.

- И вовсе ничего не зря. Если дом простоял семьдесят лет, то его уже стоило строить. А если дом в конце развалился, то значит это только одно – люди новый построят.

- Не построят, - всхлипнул страж.

- Еще как построят. Батенька, оступиться может каждый, но люди всегда поднимаются.

- Отсечено сомнение, – шмыгая носами произнес страж и разжал каменную руку. Ярко блеснул металл. Ленин поклонился и принял трехгранную пхурбу. Она была тяжелой, холодной и имела рукоять из бирюзы и обсидиана.

Проговорила статуя уже спокойно почти:

- Это единственно оружие, что может сразить Царя нечисти. Вонзи пхурбу в его черное сердце, но только одно помни - когда скрывается солнце и на Царя Нечисти падает лунный свет, он делается неуязвим.

- Тогда я приду к нему на рассвете, - твердо произнес Ленин.

- Так тому и быть, - так ответил страж.

Вскинул к небу он все двенадцать рук,

Кинул на Кайлас взгляд хрустальных глаз.

Скалы им дробя, открывая путь.

Поднялись ветра – разметать снега.

Поднялись вьюрки – указать тропу.

Сжал кинжал Ильич и пошел вперед

Биться шел Ильич с Царем нечисти.

Ленин шел к своей цели долго. Но вот, наконец он добрался до заснеженного горного плато. Там в руинах монастыря пировал Царь Нечисти. Дождавшись рассвета, Ильич двинулся вперед.

Плато выглядело страшно. Алые лучи солнца падали на почерневший снег. Всюду лежали обглоданные кости лам и трупы боевых монахов. Возле закопченных стен стояли молитвенные ступы сложенные из окровавленных черепов. Рядом был воткнут высокий шест, на котором висели лоскуты человеческой кожи.

Подле него высилась гигантская фигура Царя Нечисти. Видом своим он внушал ужас. У него не было лица — только оскаленная костяная маска. Не было тела — только чёрный дым, в котором горело множество золотых глаз. И сердца у него тоже не было – вместо него в дыму пульсировал огромный ком, темный до такой степени, что был намного чернее самой первозданной тьмы. Длинные когтистые руки Царя Нечисти сжимали булаву, сделанную из людских страданий. Над фигурой царя парила огромная корона из человеческих душ.

— Здравствуй, Ленин, — сказал Царь Нечисти и голос его был таким, что с соседних гор начали сходить лавины. — Ты пришел. А значит ты выбрал смерть.

Владимир Ильич ничего не ответил. Он лишь крепче сжал пхурбу и двинулся вперед.

Царь нечисти рассмеялся.

— Ты глупец, ты мошка. Ты пришел ко мне, не имея и шанса — произнеся это Царь Нечисти щелкнул когтистыми пальцами.

Мир вздрогнул. Солнце, которое только что поднялось над Гималаями, стремительно поползло за горизонт. Тени вытянулись, побежали, и через минуту вновь наступила глубокая ночь. Над пиками гор поднялся яркий рогатый месяц, заливая все вокруг лунным светом.

Еще ярче вспыхнули глаза Царя Нечисти. Еще темнее стало его спрятанное в дыму сердце. Он громко рассмеялся.

— И что ты же сделаешь теперь?

— Отсеку сомнение, — так ответил Ильич и, вскинув пхурбу, бросился в бой.

— Глупец, — повторил Царь Нечисти и поднял свою булаву.

Долго шел бой у монастырских стен. Несколько раз пхурба задевала Царя Нечисти, но в лунном свете она не могла причинить ему никого вреда. Одежды Ленина заливал пот. С каждой минутой слабело его тело, а Царь Нечисти все наседал и рогатый месяц продолжал висеть в зените.

И тем не менее Ленин бился. Бился столько, сколько позволяло его тело.

Тяжелый удар булавы пришелся прямо в грудь. Ленина отшвырнуло, и он тяжело рухнул на колени. С трудом он поднял голову смотря на Царя нечисти. Тот вскинул оружие к небу, дабы одним ударом разбить Ленину голову.

Рассекая воздух, тяжелая булава рухнула вниз, вбиваясь в землю в метре от неподвижного Ильича.

Царь нечисти замер, не понимая отчего вдруг дернулась рука.

Он вскинул булаву снова, и вновь обрушил ее на Ленина, но в самый последний момент рука его опять дернулась и булава ударила мимо.

Ленин огляделся и вздрогнул. Увидел он, что за камнем маленькая фигурка прячется. Рогатая и в полосатой жилетке.

— Владимир Ильич, вы держитесь, — прошептал черт, отдуваясь. — Идет уже помощь.

И только он это сказал, как в воздухе прорехи возникать начали. Пространство как старая простыня разлезлось и оттуда, из дыр нечисть повалила. Кто только в снега гималайские не вылез: ведьмы, черти, русалки, домовые, лешие, упыри, кикиморы, не перечислить всех.

Царь нечисти даже загудел от растерянности.

— Что это значит? – изрек он, оглядывая темные силы. — Я сам здесь справлюсь, я вас на помощь не звал.

Не ответила нечисть. Лишь глаза ее загорелись алым, да в лунным свете клыки и когти блеснули. Кольцом она вокруг Царя своего встала.

Черт меж тем из-за камня вылез и со значением на Царя нечисти посмотрел.

— Мы тут по случаю твоего пробуждения всеобщий шабаш собрали. И постановили на нем следующее. Семь тысяч лет мы, нечисть, без царя жили, и отлично все было. Так что не нужен ты нам. Мы сами себе хозяева, и декретом всемирного шабаша так постановили: ад – чертям, омуты – водяным, руины – призракам. А тебе – шиш с ладаном, и ничего больше.

Царь Нечисти заревел — так, что горы вокруг задрожали.

— Вы — мои рабы! Без меня вы — ничто!

— Это ты без нас ничто, а мы без тебя, о-го-го! — ответил чёрт. — А теперь, ребята, давай.

Махнул он рукой, и началась битва, какой мир не видывал.

Лешие цеплялись корнями за дымчатые ноги Царя нечисти. Кикиморы швыряли в его золотые глаза комьями болотной грязи, домовые гремели горшками подбадривая атакующих, а черти дергали руки Царя нечисти каждый раз, когда тот пытался нанести удар.

Но все равно битва была не равна. Под лунным светом Царь нечисти бился. Клыки упырей не могли причинить ему вреда, корни леших могли лишь немного его замедлить. Несмотря на все старания чертей, булава начала крушить нечисть. Полетели в стороны щепки и кости заложных покойников. Падали в снег ведьмы и упыри. Однако все это было не зря. Пока нечисть отвлекала Царя, одна из ведьм оседлав метлу, взлетела в небо. В руках у нее был старый мешок, а длинные рыжие волосы ведьмы украшали замечательно сделанные костяные подвески. Она поднималась все выше и выше, и лунный свет все ярче озарял ее бледную кожу. Наконец она взлетела в самый зенит, распахнула мешок и спрятала туда месяц.

Лунный свет перестал освещать поле битвы. Наступила полная темнота. Ничего в ней нельзя было разглядеть, кроме горящих глаз нечисти, да сердца ее Царя, ибо было оно темнее самой тьмы.

Вскочил Ленин на ноги, сжал трехгранную пхурбу и бросился вперед. Царь Нечисти в последний момент успел все понять. Упыри и лешие обхватили его булаву, но он выпустил оружие и ударил рукой. Острые когти Царя нечисти пробили грудь Ленина, но в тот же момент Владимир Ильич всадил пхурбу прямо в его черное сердце. Одна ее грань рассекла прошлое Царя Нечисти, вторая - его настоящее, а третья – будущее. Завопил Царь нечисти. Лопнуло его черное сердце. Отступил он на шаг – взорвалась его маска. Отступил на второй - корона свалилась. А на третий отступить уж не смог, ибо дымом рассеялся.

И ничего от него осталась.

Исчез мрак и тут же вернулось на свое место восходящее солнце. Улыбнулся Владимир Ильич. Коротко, по-ленински, но только очень усталой была та улыбка.

— Отсекаю сомнение, — прошептал он.

И упал в выжженный снег.

Нечисть стояла вокруг и молчала. Даже чующие запах крови упыри не осмеливались к нему подходить.

Рыжая ведьма опустилась перед Ильичом. Она наложила руки на его грудь, но кровь не унималась. Тогда она присыпала раны пылью от месяца и перетянула разорванной льняной рубахой поданной одной из русалок.

Сев на метлу ведьма взяла Ленина на руки. Черт забрался рядом. Миг и они поднялись в небо.

Ведьма летела весь день и всю ночь. Миновала Гималаи и степи Монголии, Алтай и Урал.

- Ты, Ильич это, ты держись. Сейчас советская медицина того, о-го-го! А что до проклятия, ты это брось, магия сейчас - э-ге-ге! Любое проклятие снимет! А не снимет, так обманет! – черт-то и дело теребил Ленина за плечо. Тот не отвечал, лишь иногда он открывал глаза и смотрел в лицо рыжей ведьмы. И всякий раз, он не выдерживал и улыбался – уж больно та была красивая.

Под утро они приземлились в Горках. Шел пушистый густой снег.

Залаяла собака Мегиддо.

В доме зажглось окно.