Лекарство от жадности

Лекарство от жадности

«Лекарство от жадности лечит того, кто стоит ближе всех к таре. Дальше трёх шагов действует цена.»

— Складская инструкция, статья четвёртая

Гнилые склады стояли на уклоне: всё, что не было прикручено, катилось вниз, тележки ехали сами, а запах уходил по коридору и возвращался обратно. Доза мерил зерно накладной — сколько в бумаге, столько в котёл. Рука обманывалась: привычка обходила строку, бумага оставалась прежней. Складское колено давило на плечи всю смену, и к её концу накладная требовала пяти бочек. Зерно требовало терпения, а терпение у варщика кончалось ровно вместе со сменой.

В проёме показался Барыш и не здоровался: в гнилых складах не здоровались, воздух был занят.

— Лекарство от жадности. — Пять бочек. Класс какой? — Четыре-бэ, — Доза не поднял головы. — Благо. Течёт. — Знаю, что течёт, — Барыш обошёл котёл, как обходят чужой счёт. — Сколько? — Двадцать складских — пять приёмных. — За заплесневелое зерно?! — Барыш даже отступил к двери. — Дорого! — За зерно не платят, — Доза помешал. — Платят за то, что оно перестало быть зерном. Класс записан в накладной, а накладная не спорит. — В Приёмном за место в очереди дают час приёмного, — Барыш считал, глядя в потолок. — Место в очереди дороже бочки! — Не я её выдумывал, — Доза отодвинул ложку. — У меня товар по бумаге: цена в ней сама по себе. Хочешь дешевле — встань в очередь.

— Открыть тару? — Доза положил руку на крышку. — Проба в цену не входит. — Открывай, — Барыш подошёл вплотную. — Я отличаю вареное от сгнившего.

Доза снял крышку, и из тары поднялось варенье, которое забыли просто так: сладко, густо и без всякой причины. Барыш наклонился — и заговорил ровно, как говорят, когда рядом никто не стоит.

— Шесть. Шесть приёмных, и ты не жалеешь, что варил. Шесть — честно. — У меня по накладной пять, — Доза отодвинул крышку в сторону. — Сверх накладной не меряю. — Значит, пять, — Барыш кивнул сам себе. — Пять. Честно.

Он не заметил, как согласился, и Доза дал ему этого не заметить: человеку, который всю жизнь вычитал чужие деньги, собственные часы вычитаются сами.

— Ты только что назвал три цены и одну честную, — Доза стоял с открытой крышкой. — Считай сам, какая из них твоя. — Моя? — Барыш отступил на два шага, и плечи у него расправились, как расправляются у человека, которому всё вдруг снова принадлежит. — Четыре! Четыре — и увоз сегодня! — Закрыть? — Доза держал крышку над тарой. — Подожди! — Барыш протянул руку. Рука зависла в воздухе: пальцы тянулись то к крышке, то к бочке; из двух путей ближе был второй. — Закрывай. Нет — не закрывай!

— Три шага, — Доза отмерил пальцем от края бочки. — Инструкция: лечит в радиусе вытянутой руки. Шаг назад — и перед тобой снова делец. — Мне лечиться не надо, — Барыш отвёл руку. — Я здоров. Я просто считаю честно. — Честно — это когда и в двух шагах то же самое, — Доза согласился.

Раньше он думал, что дело в запахе: люди наклоняются над тарой и зевают. Потом увидел делца, считающего вслух чужую прибыль, и зевание шло уже не от аромата.

Тележку занёс Гуж: дышал через тряпку, как полагается в гнилых, и остановился в проёме — открытая бочка стояла на виду, и этого хватило.

— Открытого не тащат, — Гуж отряхнул руки. — Закрывай, варщик. — Он сам не даёт, — Доза кивнул на Барыша. — Я не даю?! — Барыш оправился. — Четыре — и закрывайте, я уезжаю! — Не спи над тонким, — Гуж сказал ему, беря первую бочку. — И не считай над тонким. — Я не сплю, — Барыш отступил к тележке. — Я торгуюсь! — Это хуже, — Гуж прикрыл крышку ладонью, раз — и бочка была закрыта. По одной он сносил их к тележке, ровно, без спешки: тонкое возят закрытым, и на тележке оно едет молча. — Открытого на тележку не бросают. У меня смена без таких.

Барыш шёл за ним в двух шагах и считал — теперь про себя, и своими собственными цифрами он был недоволен сильнее чужих.

— Три пошлины, — Доза подвинул лист. — Вход, перегрузка, молчание. — Молчание за что? — Барыш насторожился. — За незаданный вопрос, — Доза провёл пальцем по чистой строке. — Сбор за содействие — самая крупная пошлина. Ты не спросил, куда везёшь; я не спросил, откуда у тебя на пять приёмных. Оба молчим — оба платим. — Я бы и так молчал! — Барыш ударил ладонью по листу. — За это отдельно не платят, — Доза отодвинул весы. — На Торге не спрашивают, откуда груз. Спрашивают, сколько. — Тогда вычти молчание, — Барыш протянул руку к строке с ценой. — Я и сам молчу. — Молчание не вычитается, — Доза прижал бумагу двумя пальцами. — Оно уже в пяти: ты его купил вместе с бочками. — Я заплатил за то, чего не спрашивал?! — Барыш не убрал руку. — За то, что я не спросил, — Доза подал ему перо. — Вопрос дорог. Задашь — пойдёт отдельной строкой.

Барыш взял перо и подписал — и в тот же миг, уже машинально, прибавил вслух:

— Шесть бы не дал, — сказал он. — Пять — нормально. Не жалею. — Не жалей, — Доза забрал лист.

Гуж увёз тележку, и Барыш шёл рядом: лекарство от жадности ехало в закрытых бочках, крышки стояли крепко, а делец считал по-своему.

— Четыре было... — он досчитывал вслух и обрывался на полуслове: цифры не сходились. — Шесть называл, — Гуж сказал, не оборачиваясь. — То был не я. — А кто?

Барыш замолчал: молчание он уже оплатил. Гуж свернул за угол, и за ним ушёл последний звук тележки. Доза дописал в ведомость: отгружено пять — и пошёл к котлу. Зерно стояло отмеренное, смена ещё шла.