Короткий сон Сунь Цзы

Глава 1

Дело было так: я сидел на унитазе, и как обычно, читал «Искусство войны» Сунь Цзы. Ужасная книжка, но других у меня в телефоне не было. Не знаю, откуда взялась эта.

Сунь Цзы пишет: «Всякая война основана на обмане». Я прочитал это и подумал: моя жизнь основана на обмане, только никакой войны в ней нет. Есть карточка с остатками зарплаты, диван и галстук, который душит меня каждый день в 8 до 17.

Я спустил воду. Бачок вздохнул, как человек, которому давно пора умереть.

«Победоносная армия сначала побеждает, а потом ищет сражения», — прочитал я.

Ага, точно.

Я за сорок лет так и не нашёл ни одного сражения. Только бессонницу, ненавистных мне людей, толпу в общественном транспорте и бесконечную рутину на работе.

Телефон погас. Экран стал просто чёрным стеклом, и оттуда на меня посмотрел сорокалетний мужик с мешками под глазами, похожими на два использованных чайных пакетика. Я знал этого типа. Мы вместе ходили на работу, вместе ели лапшу из пластикового контейнера и вместе не спали до четырех утра, считая сраные лампочки в канделябре на потолке.

Лампочек в канделябре было семь, но каждую ночь я насчитывал разное число, и это не удивляло меня, потому что к сорока годам я привык, что в этом доме арифметика подчиняется не законам, а настроению.

В понедельник их бывало девять, во вторник пять, а однажды, в ночь на пятницу, когда за окном без всякой причины лил тёплый дождь с запахом корицы и острых приправ, я насчитал аж тридцать одну.

Сегодня лампочек было семь. Ровно семь. Я пересчитал дважды, потом третий раз, шевеля губами, как первоклассник. Семь. Нормальное число. Правильное число. И именно это мне не понравилось.

В детстве мой дед говорил, что число семь придумали не люди. Его нашли. Оно лежало где-то на дне мира, как гладкий речной камень, и каждый, кто брал его в руку, потом всю жизнь чувствовал на ладони его тёплую тяжесть.

Я не помнил, чтобы дед читал Сунь Цзы. Дед вообще читал только телепрограмму и показания счётчиков.

«Когда ты силён, притворись слабым, — писал Сунь Цзы. — Когда слаб, притворяйся сильным».

Я хмыкнул. Всю жизнь я только этим и занимался. Притворялся сильным на педсоветах и планёрках, слабым - перед завучами и директором, спокойным - перед матерью, и - живым - перед всеми остальными.

Одна из ламп вспыхнула, и вместо света из неё вывалился - Я.

Сорокалетний, в мятой рубашке, с галстуком на шее и с видом человека, которого только что вычеркнули из жизни.

Он-Я шлёпнулся на кафель, отряхнулся и сказал:

- Ну наконец-то. Тридцать три года держали в вольфрамовой нити, как заключенного. Узник замка Ив. Слушай, у нас мало времени, бачок сейчас объявит мобилизацию.

- Кто объявит? Какую мобилизацию?

- Всеобщую. Ты же читал Сунь Цзы. Война идёт с тысяча двенадцатого года, просто ты был занят сериалами про людей, у которых жизнь интереснее, чем у тебя.

Бачок торжественно хмыкнул. Крышка слетела, как корона с монаршей башки, когда тому отрубили голову, и из воды по пояс вылез Сунь Цзы. Мокрый, в халате цвета лапши быстрого приготовления. В зубах он держал живого карпа, который читал вслух мою трудовую книжку.

- Ваша жизнь, - сказал Сунь Цзы, - основана на обмане. Мы провели проверку. Обманывали вы себя, а выгодоприобретателем выступал диван.

Из гостиной донёсся скрип пружин. Диван поднялся на ножки и вошёл в сортир, хотя в дверной проём он физически не проходил. Просто сортир расширился из вежливости.

- Во мне столько отчаяния, - прохрипел диван, - что я могу объявить независимость и вступить в Евросоюз.

- Войска! - рявкнул Он-Я и щёлкнул пальцами.

Из-под плинтуса пошли тараканы. Строем, шеренгами по семь, в шлемах из хлебных корок. За ними выкатился заплесневелый сыр, давно вступивший в партию и имевший там вес.

- Слушай внимательно, - зашептал Он-Я мне на ухо. - Всё, что ты не прожил, считается недоимкой.

Сыр вышел вперёд, откашлялся и развернул свиток из чека на сорок два рубля.

- Именем Единого Холодильника, - сказал он, - объявляю тебя виновным в недожизни.

- Что же это за преступление такое?! - возмутился я.

- Именно что преступление, - сказал сыр и покрылся плесенью от гордости.

Тут пол ушёл вниз, и мы поехали. Сортир оказался лифтом, а лифт оказался ртом. Огромным, тёплым, с гландами, как люстры. Мы ехали по пищеводу мимо этажей: на седьмом этаже сидели мои несбывшиеся отпуска и играли в домино, на девятом продавали билеты в театр, где ставят мою жизнь задом наперёд и без антракта.

На одиннадцатом этаже лифт остановился, выдохнул, и двери раздвинулись на веранду.

Была августовская духота, такая густая, что её можно было резать ножом. Пахло магнолиями, которые слишком долго цвели, и чем-то сладким, прогнившим.

В качалке сидела старуха. У неё были руки, как корни, и платье цвета воскресного траура. На коленях она держала Сунь Цзы. Не книгу, а самого Сунь Цзы, маленького, в семи халатах, с карпом в зубах. Она вязала ему носки.

- Не прав он, - сказала старуха, не отрывая глаз от спиц. - Китаец твой. Всякую войну начинает не обман, милый. Всякую войну начинает ужин.

- Какой ужин?

- Воскресный. Когда все сидят за столом и молчат, а курица остывает. Твой дед тридцать лет молчал над этой курицей, пока она не превратилась в улику.

Сунь Цзы в её руках виновато шевельнул плавником.

- Я ошибся, - признал Сунь Цзы, выплюнув карпа на пол. - Я писал про армии. Про семьи не успел. Там тактика другая: никто не нападает, все просто ждут, когда кто-нибудь умрёт и оставит пульт.

- Какой пульт?

- От телевизора. Из-за него в твоём роду погибло больше людей, чем под… Да похер.

Старуха отложила спицы. Носок, который она вязала, оказался не носком, а тёплым чехлом для чьей-то совести.

Она натянула его на голову курице, лежавшей на перилах, и курица вдруг заговорила голосом моего деда:

- Тридцать лет, Володя. Тридцать лет я остывал, а ты хоть бы раз спросил, не холодно ли мне.

- Меня зовут не Володя!

- Тут все Володи, - примирительно сказала старуха. - У нас так заведено. Родился, и сразу – Володя. Чтобы потом не путаться на поминках.

А потом добавила, растягивая слова, будто говорила с малым дитём:

- Владимир! Ты думаешь, это всё твой сон?

- А чей же?

- Сунь Цзы.

Я повернулся. Китаец в её руках сидел, свесив ножки, и жевал карпа, как чебурек. Он смущённо вытер плавник о халат.

- Понимаете, - сказал он, - я не писал «Искусство войны». Я его видел. Во сне. Две с половиной тысячи лет назад я заснул в полдень над миской с рисом, и мне приснился сорокалетний мужик на унитазе с телефоном. Мужик читал книгу. Я записал, что он читал. Вот и вся книга.

Курица на перилах прокашлялась голосом деда:

- Одна сплошная петля!

Небо над верандой хрустнуло, как печенье. Из трещины высунулась огромная рука, взяла нас всех вместе с верандой и подняла на уровень гигантского глаза. Глаз был усталый, красный, с мешками, похожими на два использованных чайных пакетика.

- Ну, всё, - сказал голос сверху. - Дочитал. Хватит.

Воду спустили. Все семь вселенных, одна за другой, как матрёшки, ухнули в бачок с протяжным вздохом человека, которому давно хочется умереть.

И наступила тишина.

И темнота.

И пустота.