Контрабанда удачи

Контрабанда удачи

«Груз, влияющий на исход проверки, подлежит декларированию как подозрительный — независимо от того, повлиял он на неё или нет.»

— Инструкция Междумирской таможни, глава девятая, сноска, которую дочитал один Пеленг

* * *

Пеленг вёл вахтенный журнал двадцать два года и вывел из этого одно правило: если всё сходится, бумаги поддельные.

Сегодня сходилось всё.

В трюм он спустился с фонарём и описью, как спускался каждую вахту. Ящик стоял на штатном месте у третьего шпангоута, крепления держали, пломба была цела. Лужа под ящиком была размером с хорошую тарелку и поблёскивала.

— Утечка, — доложил он капитану, поднявшись на мостик.

Фарт сидел в кресле и читал декларацию вверх ногами. Он всегда читал бумаги так и уверял, что способ верный: если документ вверх ногами выглядит разумно, лишнего в нём нет.

— А течёт в какую сторону? — К нам, капитан. Ящик в трюме, под ним лужа, и она растёт. — Тогда довезём быстрее!

Пеленг посчитал до трёх. На четвёртый счёт получалось ругаться, а ругаться на капитана он себе не позволял с тех пор, как тот вытащил его из Торга.

— Это скоропортящийся груз. Класс четыре-бэ, благо. — И что из этого следует? — Удача улучшает всё, что лежит рядом. Трюм, двигатель, погоду за бортом, вахту. Чем больше её вытекает, тем лучше у нас идут дела. — Жуть какая, — сказал Фарт с удовольствием. — А что здесь, собственно, плохого? — Мы идём в Наверняка.

Декларация перевернулась и легла правильно.

— А накладная на неё у нас честная? — Честная. Авоськая, с печатью, груз назван своим именем. Только по такой накладной в Наверняка не входят. — А что с ней делают? — Держат под обшивкой и предъявляют таможне декларацию. — И что в декларации? — Тара. Пустая возвратная тара, которая едет по разнарядке обратно и никого не касается. — А удача где? — В таре.

— И что это за место такое? — То, где всё проверяют трижды. Там удача не результат. Там удача — подлог. — Кому там вообще нужна удача? — Тому, кого там проверяют. — А без удачи мы туда дойдём? — Двадцать два года доходили.

Пеленг открыл журнал на середине. Столбик поправок тянулся по странице ровным почерком человека, который не верит ни в погоду, ни в механизмы, ни в себя.

— Я веду курс с поправкой на невезение. Если за бортом всё складывается, поправка становится лишней, и мы идём точно туда, куда нас никто не вёл. — Покажите мне человека, который откажется от удачи! — Их целая планета. Она у нас по курсу.

Из машинного отделения донеслось ровное гудение — знакомое до боли, и звучать ему не следовало: левый двигатель списали двенадцать лет назад, и с тех пор он стоял там как память о лучших временах и как противовес правому.

— Это что? — Работает, и я не знаю почему! — Его списали двенадцать лет назад! — И прекрасно себя чувствует.

Пеленг сел за пульт, потому что сидеть было единственным, что он умел делать без поправок. Шлюз таможенного узла Пробка открылся перед ними без очереди, хотя в Пробке без очереди не открывалось ничего с тех пор, как Пробку построили.

* * *

В Пробке стояли корабли. Пеленг насчитал двадцать три, прежде чем очередь кончилась и началась их. Здешнее расписание составили люди, которые в жизни не видели ни кораблей, ни очереди, ни самой Пробки.

— Смотри-ка, мы первые в очереди! — Первых досматривают полностью. Первый в очереди — тот, кого уже нашли. Остальные стоят и смотрят.

Из динамика сказали, что борт «Не везёт» приглашают на досмотр вне очереди и очень просят не задерживать уважаемых людей.

— Вот видишь, — сказал Фарт. — Именно это я и вижу.

На трапе их встретил инспектор Годно: сухой человек в сухом мундире, у которого «негодно» было написано на лице ещё до того, как он открывал рот. Этот штамп он ставил двадцать лет, ставил с удовольствием и ставил бы дальше, если бы мир не сопротивлялся.

— Показывайте груз и документы! — Тара. Пустая, возвратная, сдаётся в Наверняка по разнарядке. — Открывайте, посмотрю своими глазами!

Пеленг повёл его в трюм и по дороге сделал единственное, что оставалось: оставил декларацию на видном месте, где её не увидел бы разве что слепой. Пусть инспектор найдёт в бумагах мелкую опечатку и успокоится. Декларацию поднял сквозняк и унёс под переборку. Инспектор проводил её глазами и промолчал. Авосьская накладная лежала под обшивкой, и Пеленг чувствовал её лопатками всю дорогу до трюма.

Годно обошёл ящик кругом, постучал по стенке, посветил фонарём. Лужица к тому времени подсохла и стала похожа на след старой краски.

— Ничем не пахнет, и это подозрительно. — Тара не пахнет, она пустая. — Тара пахнет! Тара всегда чем-нибудь пахнет!

Он постоял над ящиком с тоской, с какой смотрят на реку, где не клюёт, и полез наверх.

Пеленг шёл за ним и попробовал провалить собственную проверку: сказал вслух, что пломба, вообще говоря, вторая, а первая сорвана в Торге при обстоятельствах, которых он не помнит. Инспектор кивнул и записал в блокнот «пломба в порядке».

— У вас всё в порядке.

Это он произнёс так, как другие люди произносят «у вас что-то не так».

За двадцать два года Пеленг запомнил десяток наставлений, и одно целиком. Старый капитан Твердь, который брал его юнгой, говорил: бойся гладких бумаг, Пеленг. Гладкие бумаги пишет либо гений, либо покойник, и в обоих случаях объясняться тебе. Твердь умер в Торге, оставив опись, где сходилось всё до последней скрепки, и опись долго не хотели принимать.

* * *

Годно вернулся с группой: четверо молчаливых людей в таких же сухих мундирах встали у трапа, и один держал ящик с инструментами, назначения которого Пеленг предпочёл не выяснять. Такими инструментами бумаг не читают. Ими ищут второе дно.

— У вас сходится. — Что сходится? — Всё сходится. Масса сходится с декларацией, объём с тарой, тара с разнарядкой, очередь с расписанием. За двадцать лет у меня ни разу не сошлось всё.

Пеленг понял, что происходит, и от этого понимания ему стало холодно. Удача работала усердно, как стажёр на испытательном сроке: подгоняла друг к другу цифры, которых никто не просил сходиться. Каждая сошедшаяся цифра добавляла Годно уверенности в том, что бумаги рисованные. Четверо у трапа ждали, когда он закончит сомневаться, и искать они собирались не бумагу.

Честный корабль имеет право на одно расхождение. Два он ещё объяснит. Три — и он стоит.

— Нам нужно ошибиться. — И в чём же нам ошибиться? — Да в чём угодно! Он двадцать лет ждал, когда ему принесут гладкие бумаги.

Фарт посмотрел на группу, на ящик, на инспектора. Взял у штурмана декларацию, положил на планшир, вынул карандаш и в графе «характер груза» написал одно слово: «удача».

Пеленг закрыл глаза.

Удача, которая до этого чинила двигатели и разгоняла очереди, взялась исполнять написанное. Читать она не умела. Она умела делать так, чтобы написанное оказалось правдой. Ящик в трюме щёлкнул, вздохнул и стал тем, чем его назвали: пустой возвратной тарой, внутри которой не было ничего и никогда.

Годно спустился первым. Человек с инструментами срезал пломбу, отогнул крышку и постучал по днищу — коротко, в четыре точки. Второго дна не нашлось. Было обычное, ровное, сухое, с паутиной в углу и старым номером, проставленным краской.

— Пусто. — Пустая тара. Как в декларации. — Груз утрачен в пути? — Груз утрачен до погрузки.

Инспектор молчал. Пеленг молчал рядом, потому что говорить было нечего: если пустая тара совпадает с декларацией, где написано «удача», то перед ним либо идиот, либо человек, честно описавший то, чего нет. Оба варианта для таможни Пробки выглядели одинаково дико. Первый — обыденно.

Годно достал штамп. Пеленг смотрел на него, как на приговор, и впервые за двадцать два года ждал «негодно» с надеждой.

— Негодно! Тара к вывозу, груз к списанию. Следующий.

Годно ставил этот штамп двадцать лет и останавливаться не собирался.

Человек с инструментами закрыл крышку и защёлкнул замок.

Пеленг перевёл дыхание. «Негодно» в Пробке не означало «плохо». Оно означало «списано», а списанный груз в Наверняка не входил, и спрашивать за него было не с кого.

* * *

Шлюз закрылся за кормой ровно в срок, что само по себе было подозрительно, но проверять никого уже не тянуло.

Авосьская накладная так и осталась под обшивкой. Теперь она была единственной бумагой, где груз назывался своим именем.

— Что ты там пишешь, Пеленг? — «Утечка в пределах нормы». — А она у тебя в пределах? — Теперь да. Ящик пустой, норма есть, сходится.

Фарт побарабанил по подлокотнику и снова взялся за декларацию.

— Знаешь, что мне не нравится? Мы везли удачу в Наверняка, а привезли пустой ящик. За это по головке не погладят. — Нас встретят и спросят, где груз. Мы ответим, что груз утрачен и списан. — И они в это поверят? — Поверят. В Наверняка верят бумагам. Там всё сходится.

Пеленг закрыл журнал, убрал его в стол и прислушался. Из машинного отделения больше не гудело, за бортом ничего не улучшалось, зато на тарелке в камбузе стояла вчерашняя каша, которую с утра ещё можно было есть.

— И что теперь с нами сделают? — Ничего. Всё пойдёт как обычно. — Это хорошо или плохо? — Это обычно, — сказал Пеленг и вернулся к журналу.

В графе «замечания» он поставил прочерк.