Конь, дед Кузьма и немного чая

Глава 1

Конь, дед Кузьма и немного чая...

- Ты уверен, что не хочешь спать в доме? – уже без всякой надежды в голосе спросила тетя Тамара, задержавшись на крыльце. - Да, уверен, - кивнул Егор для убедительности, стараясь, чтобы в голосе не прозвучали нотки раздражения. В конце концов, сколько можно спрашивать об одном и том же?! Он ведь сразу сказал, как приехал, что спать будет на сеновале! Дядя Толя лишь пожал плечами и больше не спрашивал, ему-то что, а вот тетушка одолела своим гостеприимством, честное слово! Она всерьез считает, что спать в душной избе куда приятнее, чем на сладко пахнущем сене… Егор поежился: в августе после захода солнца намного прохладнее, чем в начале и середине лета. Он стоял возле конюшни, держа в руках старенькое шерстяное одеяло, фонарик и несколько пирожков с мясом и с капустой. Их аромат перешибал даже запах навоза, но сытый желудок не откликался. Если и захочется поесть, то это случится еще не скоро. Парень окинул взглядом просторный двор, в сгустившихся сумерках казавшийся еще более широким. Черемуха у дальнего забора терялась в полумраке, виднелись лишь самые толстые корявые ветки, похожие на чьи-то костлявые лапы. В доме светилось лишь одно окно: на кухне, отбрасывающее пятно света на деревянную лавку у стены и на половину собачьей будки, где мирно дрых большущий пес неизвестной породы с гордой кличкой Граф. Он, кстати, наотрез отказался от мысли, что племянника хозяйки, неожиданно свалившегося на голову родственникам, можно облаять, или хоть порычать на него для порядку, после того как впервые его обнюхал. Видимо, запах показался родным. Из окна слышалось бряканье посуды: тетя Тамара была полна решимости исполнить свой родственный долг перед сыном сестры на полную катушку. С самого утра она только и делала, что пичкала племянника то стряпней, то супом, то молоком от настоящей коровы, которая теперь гулко вздыхала у Егора за спиной, высовывая нос в маленькое окошечко, прорубленное в стене конюшни. Тут, в деревне, все коровники называют конюшнями, но у дяди Толи в просторном срубе кроме коровы и вправду стоял конь - рыжегривый Яшка. Очаровав Егора с первого взгляда, он прокатил четырехколесную таратайку от автобусной остановки по деревне с такой скоростью, что удивленные жители немедленно обратили внимание: кого это принесло к ним в захолустье, коли Анатолий Степанович не пожалел времени на чистку и мытье своей «кареты», который год пылившейся в сарае. И потекли, потекли соседи на крыльцо, якобы за солью, за газетой, за горстью стирального порошка, а то и просто так, поболтать с хозяйкой. А сами только и спрашивали: кто этот молодой человек и зачем приехал? Любопытство было вполне понятным: в прошлом месяце закончилось строительство школы-восьмилетки и теперь все ожидали приезда новых учителей. Прежде местные дети учились в тесных классах одноэтажного здания лишь до четвертого класса, после чего им была прямая дорога в школу-интернат за семьдесят километров от родного дома, в райцентре. Само собой, если бы Егор оказался учителем, то его следовало рассмотреть получше и поближе, и желательно – поскорей, чтобы загодя знать, кому доверяешь своего ребенка. И, само собой, все уходили разочарованные, узнавая, что Егор вовсе даже никакой не учитель, а археолог, приехавший в гости к тетке на время отпуска… Эту байку Егор придумал по дороге сюда, чтобы никто не приставал с лишними расспросами. По существу, и тетя Тамара, и ее муж, были чужими людьми, зачем перед ними раскрывать душу? На самом деле Егор приехал не просто отдохнуть… он вполне мог позволить себе купить путевку в Турцию, к примеру. Он специально приехал туда, где никто не смог бы его найти, даже если очень стараться. И мать с отцом понятия не имели, куда он отправился, а узнали бы – удивились крайне, так как мать отношений с сестрой не поддерживала и отзывалась о ней всегда пренебрежительно, мол, деревенщина и все такое. Егор принял решение наведаться к тетке спонтанно, понадеявшись: вдруг не выгонит? Но на всякий случай отправил телеграмму о дате приезда: если бы его не встретили, он на первом же автобусе мог вернуться обратно, и всех делов-то… Неожиданно его встретили с распростертыми объятиями, тетя Тамара даже прослезилась, вогнав племянника в краску. Она, оказывается, очень даже желала бы наладить родственные связи, да только сестра не отвечала на письма. Ни на одно. И Егору здесь действительно были рады, фальшь он распознавал мгновенно. И в старинных предметах, благодаря знаниям и некоторому профессиональному опыту, и в людях, благодаря хорошо развитой интуиции. И краснел теперь оттого, что тетя думала, будто приехал он повидаться с ней, нарочно. Егор еще раз вдохнул полной грудью. Как странно… изболевшаяся за последние дни душа словно примолкла, очарованная этим тихим местом. Он потоптался немного на месте, задрав голову вверх и рассматривая ночное небо, усыпанное крупными звездами. Еще одна странность: можно подумать, в городах свет фонарей и витрин заставляет звезды казаться меньше и незначительней. «… Здесь небо кажется выше, А звезды – намного ближе…» Строчки всплыли на поверхности мыслей, словно только и дожидались этого момента. Егор подождал, не будет ли окончания, так и эдак перебирая слова, словно горстку круглых шариков в ладони, но – не вышло… Что ж, бывает и так. Он давно привык к тому, что стихи у него сочиняются сами, словно он – антенна, настроенная на волну чьего-то сознания, склонного к поэзии. По своей воле он не сочинял, а если и пытался – получалась такая дребедень, что и читать тошно. А вот такие стихи, навеянные чем-то необычайным, таинственным, прекрасным, выходили вполне даже ничего, всем нравилось, кому он показывал… Широко зевнулось, аж до хруста в челюстях. Пора баиньки… Егор вскарабкался по прислоненной к стене конюшни лестнице на сеновал и прополз по пахучей сухой траве подальше от входа, чтобы не свалиться ненароком поутру. Завернувшись в одеяло, он повозился, чтобы зарыться поглубже. Теперь он не замерзнет, даже если тетушка права, и ее прогноз насчет утреннего заморозка оправдается. В нос набилось порядочно мелкой трухи, Егор даже чихнул пару раз, но запах ему нравился. В экспедициях ему уже приходилось спать на сене, это было ни с чем несравнимое удовольствие, несмотря на колючесть такой постели, и на то, что утром сухие травинки торчат даже из трусов. Он закрыл глаза и приготовился уснуть. Почему-то казалось, что многонедельная бессонница осталась дома, ведь в поезде, по дороге сюда, он спал всю дорогу. Там, правда, укачивало, но и здесь, в тишине и покое, можно спать, не думая, ни о чем… Как назло, сон не шел. Егор лежал и слушал окружающие звуки, и они словно проникали внутрь. Через некоторое время ему стало казаться, что он – тоже часть этих звуков, часть окружающего его непривычного, иного мира, мира без автомобилей, уличных фонарей, назойливой рекламы и неона… Стрекот кузнечиков… далекий лай собак… шуршание веток тополей по кровле крыши… вот негромко хлопнула дверь, чиркнула несколько раз зажигалка – дядя Толя вышел покурить… Егор слушал и ждал, когда же, наконец, придет сон… Дверь снова хлопнула, на этот раз еще тише. - Толь, ты бы глянул, как он там? – послышался негромкий голос тети Тамары, в котором было неподдельное беспокойство. - Да чего там смотреть, спит парень, нешто его тормошить… - Вот чего тебе все лень, а? Я тут переживаю, а ты… - Вот заладила… ладно, гляну. - Дак сигаретку-то хоть брось! Куда собрался на сеновал с сигаретой-то? - Тьфу! Мать твою за ногу… Послышался скрип лестницы, и ночное небо за дверцей на несколько секунд заслонила круглая по причине лысоватости голова дяди Толи. Он прислушался, но Егор лежал тихо и даже посопел немного, притворяясь спящим. Дядюшка слез вниз и они с тетей еще немного пошептались, а потом ушли в дом. Больше Егор ничего не слышал – он спал… - … Дак, то - ежели с толком, оно, конечно, выйдет, дело-то. А так – баловство одно… - Пфрр-р-р… Штарый ты уже ш-штал, вще шомневаеш-ша, а жря. Толя – мужик хороший, башковитый. У него вще получит-ша! - Дак оно верно, только отколь ему денег-то на энто взять? - Да хоть бы и ты дал, или жалко? - Чего мелешь, сивый мерин? Когда это мне жалко было? Да я для хозяина… и-ых! Нешто он меня слушал когда? Ты пойди вот, попробуй ему на ухо нашептать чего, когда он храпит шибче этого… как его там? - Паровожа… - Да не… энтого… трахтера, во! - И я не щивый, я гнедой!… Егору снилось, что он слушает чудной разговор. Где-то рядом с ним находились два собеседника, один из которых разговаривал как-то странно, по старинке, а другой смешно шепелявил. Приснится же такое… Хотя, что это? Разве во сне луна может вот так беззастенчиво светить прямо в глаза через проём лаза? Поморгав, Егор убедился, что он бодрствует. И притом ему слышно, как в конюшне под ним разговаривают двое посторонних. Может, воры забрались? Стараясь поменьше шуметь, он прихватил с собой фонарик и стал ползком подбираться к люку, через который вниз кидали сено. Для этого ему пришлось замирать в паузах беседы тех двоих, внизу. Наконец он достиг края квадратной дыры, без всякого упоминания о крышке, между прочим. Сплоховал дядюшка, племянничек-то мог бы и разбиться нечаянно! Снизу не пробивалось ни малейшего лучика света. В темноте там, что ли сидят? Егор свесил голову вниз и чуть не ахнул. Свет там был, но какой! Странный предмет, похожий на старинную керосиновую лампу, освещал небольшой пятачок вокруг себя, но дальше этого круга свет не распространялся, словно имел четкую границу, удерживающую лучи внутри себя. Так не бывает! Это же просто какой-то световой кокон! А внутри его – конь Яшка и какой-то дедок, меньше трехлетнего ребенка ростом, да еще и заросший мохнатой бородой до самых пят. Дед сидел на дощатой перегородке рядом с Яшкой и плел его гриву, пропуская пряди между чересчур большими, как ни странно, ладонями. Бред! Лошади не разговаривают! Точно опровергая это утверждение, Яшка мотнул головой и зашевелил губами: - Я вчера на поле ходил, жа оврагом которое, там жверобоя много. Чего не шобирал, когда он чвел-то? - Как? Насобирал я! Токо там я не беру, по тому полю больно часто машины снуют, вся трава, как есть, закопченная. И где тока такие вонючие дрова берут, чтоб эти коптилки топить? Яшка тихонько заржал, как будто рассмеялся: - Машины не дровами топят, а бенж-жином, его иж-под жемли добывают, темнота! - И-и-эх, да и не говори! Сосут, сосут соки из земли матушки! Теперь Егор уже не сомневался, что спит и видит сон. Смущало его лишь одно обстоятельство: никогда еще сны у него не были столь реальными. Решив подшутить, он протянул руку с фонариком вниз и нажал кнопку, направив свет фонаря на тех двоих, что так мирно беседовали: - А ну, руки вверх! Милиция! Вы арестованы! Яркий луч словно спугнул видение. В свете фонаря Егор хорошенько рассмотрел пространство конюшни, но никакого деда не было и в помине, как и его фонаря. Яшка, казалось, мирно дремал, подогнув правую переднюю ногу, его грива была в полном беспорядке, но никаких косичек на ней не было заметно. Корова из своего угла вытаращила на свет фонарика глаза и шумно вздохнула… - Блин! – ругнулся Егор и решил спускаться вниз. Ему не верилось, что он спугнул привидение. Надо как следует расспросить этого деда, не домовой ли он, пока сон не закончился. Из своих куцых знаний о домовых Егор помнил только, что они отвечают на всякие вопросы, если только у человека, увидевшего это существо, хватает смелости о чем-либо спрашивать… Нащупав руками края проема, Егор осторожно спустил ноги вниз, держа фонарик в зубах. Повиснув на руках, он вдруг догадался, что не знает высоты пола, и прыгать ему придется буквально в неизвестность. А вдруг там, на полу, вилы или грабли? Егор попробовал извернуться, чтобы посветить себе фонариком, но лишь поболтался в воздухе наподобие извивающегося на леске червяка и притих, осознав бесполезность попытки: акробат из него явно не вышел. В конце концов, руки не выдержали, и он рухнул вниз, как мешок с картошкой, чуть не сломав зубы при ударе об пол. Фонарик, естественно, выскочил и потух. Проклиная самого себя за глупость (приснилась какая-то хрень, а он и полез, дурилка, куда не следует!), Егор минуты две шарил в полной темноте вокруг себя, пока не нащупал холодный цилиндр фонарика. Щелкнув кнопкой, он огляделся. Конюшня как конюшня, ничего особенного. Конь стоял смирно, с любопытством поглядывая на незваного гостя и делая вид, будто только что проснулся. Корова пофыркала на чужого, и принялась жевать сено, лениво двигая челюстями. И никакого намека на то, что тут только что присутствовал карлик с волшебным фонарем! Егор подошел к Яшке и погладил его по морде. - Слышь, Яша, где этот дед спрятался? – спросил он шепотом, чувствуя себя дураком. Конь переступил с ноги на ногу и потянулся понюхать фланелевую рубашку Егора. - Ну да, я так и понял, ничего ты мне не скажешь… - пробормотал Егор, еще раз оглядываясь вокруг. И вдруг… - А чьи же это волосы? Не из твоей ли гривы, Яшенька? На той самой перегородке, где Егору привиделся сидящий дедок, торчал клок длинных жестковатых волос темного цвета. - Так, если мыслить логически, то это не могут быть волосы тети Тамары, у нее волосы светлые. И твоими, Яша они не могут быть, ты у нас рыжий, - рассудил Егор. – А дядя Толя вообще – лысый! Так что, давай, вылезай дед, пока я тебя не поймал! Он прислушался, но единственными звуками, долетавшими до его ушей, были лишь хруст сена, издаваемый коровой, да стрекот неугомонных кузнечиков за стеной. Егор подумал было, что вряд ли ему кто-то ответит, домовые – ребятки скромные, за просто так людям не показываются, но тут из уголка за яслями раздался невнятный смешок. - Сперва попробуй, споймать-то! – скорее почувствовал, чем услышал Егор и даже обрадовался: все-таки не привиделось! Ну, надо же! Бывает, значит! В смысле: бывают домовые, на самом деле! И тут его фонарик моргнул и погас. Сколько Егор ни пытался его оживить, все было без толку. Он и стучал по нему, и тряс, чтобы появился контакт, и развинтил даже, но только выронил батарейки, которые потом так и не смог отыскать. Да еще и шишку набил, крутясь туда-сюда. Аж искры из глаз посыпались, когда он с размаху врезался лбом неизвестно во что. Самое интересное, что он не смог потом нашарить то препятствие, об которое стукнулся. - Шутить изволите, гражданин домовой? – не на шутку разозлился тогда Егор и на четвереньках, из опасения получить еще одну шишку либо синяк, отправился к дверям конюшни, нащупывая руками себе путь: хватит с него, лучше уж, в самом деле, в доме переночевать! Вот тебе и на! Егор минут десять ползал по конюшне, пытаясь найти дверь, а она словно канула в небытие! С ориентацией в пространстве у него было в порядке, сколько раз приходилось в Казахстанских степях бродить без дорог и провожатых, и хоть бы что! Ни разу плутать не пришлось. А тут… он точно помнил, что маленькое окошечко, куда корова любит выставлять морду, находится по правую руку от дверей. Окошечко-то он видел, поскольку луна, совершающая свой ночной моцион, уже освещала самый нижний его угол, тогда как еще полчаса назад наверняка ее свет можно было бы разглядеть в щели между створок двери. Зато стоило Егору повернуться лицом в том направлении, где эта дверь находилась, он тут же натыкался то на Яшкины копыта, благодушно терпевшего его прикосновения (не дай Бог, испугается и лягнет!), то на перегородку, которой тут и в помине не должно быть. Наконец Егор не выдержал и взмолился: - Дед, кончай издеваться! Выпусти, если уж разговаривать со мной не хочешь! И добавил еще тише, переламывая собственную гордость, потому что это прозвучало совсем по-детски: - Я же никому не скажу, что видел вас и слышал… - Ой! А то, поди, мы испужались! Над головой Егора вспыхнул огонек, и он густо покраснел, сознавая, насколько нелепо выглядит в такой позе. Даже не нелепо, а унизительно. Он встал и отряхнул, как мог, руки, потому что земляной пол в конюшне – место, далеко не из чистых. Теперь он сам оказался внутри светового круга. И на том спасибо, он и не рассчитывал, что его удостоят чести посидеть у «огонька» домового… Дедок сидел на прежнем месте и насмешливо смотрел на Егора, покачивая коротенькими ножками, обутыми в лапти. Новенькие лапти, причем. Борода у него была хоть и длинная, но клокастая, и густо усыпанная кусочками мха, крошками, да еще и трава из нее торчала. Прямо натюрморт… Одет он был на старинный манер: рубаха навыпуск, кажется, косоворотками такие назывались, поверх рубахи – жилет, заплатанный и не совсем чистый, и штаны, широкие, в мелкую полоску. Из-под кустистых бровей ехидно посверкивал один глаз-уголечек, второй прикрывала повязка, точно у пирата. - Даже еш-шли рашшкажешь, никто тебе не поверит! – зашлепал губами Яшка, забавно повернув голову набок. Дед захихикал. Егор не стал отвечать, у него опять появилось ощущение, что все это лишь сон. Даже желание возникло ущипнуть себя как следует, но он сдержался: сон или не сон, а с домовым поговорить по душам не каждому удается, пусть даже и во сне. - А что, дед, зовут-то тебя как? – старательно разыгрывая из себя знатока старины, и рассчитывая тем самым, что дедок на это купится и выложит все свои секреты, Егор подбоченился и отставил ногу в сторону, как в стародавние времена делали добры молодцы. Дед недоуменно поморгал некоторое время, а потом зашелся дробным смехом, дрыгая ножками и размахивая руками: - Ой, не могу! Ох, умора-то ведь, а?! Ну, прям, богатырь, а? Ох-хо-хо-хо-хо! Егор обиделся: - Да ну вас! Подумаешь, домовенок Кузя с говорящей лошадью! - Батюшки! – удивленно прихлопнул себя по бокам дедок, перестав смеяться. – Отколь ты знаешь, как меня кличут-то? Промолчав о том, что мультик с данным прототипом знаком ему с детства, Егор сделал многозначительное лицо и скрестил руки на груди. - А ну-ка, дай-ка я тебя разгляжу… Дедок придвинулся поближе и заглянул Егору в глаза. Что уж он там увидел, неизвестно, но он довольно крякнул: - Ну, чего уж тут… наша порода, да! Глаза-то у тебя Веркины, это точно! - Ну… да, маму мою Верой зовут, - насторожился Егор. - Уж ты, парень, извиняй, что сразу не признал, я-то думал, пришлый какой… Чего-то ты надумал в родные края заявиться? Тоска, что ль, заела? Егор непроизвольно вздрогнул. Дедок словно в самую душу заглянул. Вот-вот скажет, что парень от несчастной любви сбежал, что, собственно, и было правдой. Если бы не Машка-промокашка, сидел бы он сейчас в своей уютной квартире, да потягивал «Туборг» с друзьями в честь собственной свадьбы.… Ну, кто же знал, что Мария Адамова внезапно соблазнится на престижное место невесты ведущего игрока хоккейного клуба «ЦСКА» Романа Егорова? Делов-то: сменила имя жениха на аналогичную фамилию… Конечно, там и заработки у нового бой-френда побольше, и престиж, само собой, но это для нее оказалось важнее, чем целый год сумасшедшей любви… Как там она сказала? «Прости, Егорушка, но с тобой мне не по пути!» - Гм, а что, просто так я в гости к тете с дядей не могу приехать? – осторожно поинтересовался Егор. - Это пош-шле штольких-то лет? – презрительно фыркнул Яша. - Да ладно тебе, чего к человеку пристал! – строго заметил дед. – Давай-ка, парень, присаживайся тут… да хоть вот на сено, расскажи, кто таков будешь, чем промышляешь в жизни? Мать-то как, жива еще? - А чего ей сделается, в сухом-то месте? Жива-здорова, на заводе трубопроката работает инженером. А я вот археологом… - Архи… чего? С попами, что ль, знаешься? Слыхал я про архи-е-пископов, как же! Писарем, али как? - Нет, я – археолог, специалист по… по древностям. Езжу на раскопки, ищу разные предметы старины и прочее. Историк, проще говоря. - А-а-а… ну… тоже хорошее дело, - с сомнением произнес дед, почему-то нахмурившись. Егор решил переменить тему и кивнул на корову: - А что, она тоже… говорящая? - А то! – оживился домовой. – Всякая тварь говорить умеет, да токо людям не слыхать, оне не умеют, слухать-то. Природа, она для всех одинаковая, всякое существо в ней свой голос имеет, что дерево, что птица, что букашка какая. Да токо гордости в людях немеряно, возомнили себя царями природы, вот и растеряли все Знание свое! Нет, встречаются, конечно, индивиду-умы, которы могут слышать и видеть,… но редко, прямо сказать. - Пф-ф-р-р-р, болтаешь яжыком, а он ведь беж коштей, жабыл? Чаем гош-штя напои, хож-жяин! – прошепелявил конь, прядая ушами. Ему, по всей видимости, надоело помалкивать и слушать, как домовой разглагольствует. - И то, правда! – спохватился дед Кузьма и незнамо откуда в его руке появился плюющийся паром, порядком закопченный, большущий чайник, литров на пять-шесть. Ловко спрыгнув наземь, дед разостлал свободной рукой кусок старой, но чистой скатерки, и на ней вдруг оказались три большущих фарфоровых бокала, глиняная плошка с вареньем и блюдо с лепешками неопределенного цвета. - Чем богаты, тем и рады! Уж не побрезгуй, Егорушка, отведай чайку моего травяного, да лепешечек из… не скажу, чего. Но не отрава, это точно. - Ты шперва мне налей, чтоб ош-штыл чай-то! Мне горячим щ-щильно жжет, - вытянул свои губы вперед и похлопал ими Яшка. - А что, она с вами чай не пьет? – поинтересовался Егор, кивнув на корову, которая демонстративно улеглась к ним боком и отвернулась, жуя свою жвачку. - Не, - помрачнел дед Кузьма, - она ни с нами, ни с кем другим не общается уж скоко лет… с пяток, поди. - А что с ней? Обиделась? - И-и-ых, молодой человек! Обиделась… ты вот, небось, тоже обидишься, коли твово ребятенка зарежут, да съедят! Как первую телочку у нее закромсали, с тех пор Манюня и переменилась.… А ведь до чего ласковая была! Ныне даже не всегда дается, чтобы я ей шкуру-то почистил, во, как… Домовой укоризненно покачал головой. Егору стало ужасно стыдно, словно он один был в ответе за то, что люди едят мясо. - Да уж… - сочувственно пробормотал он, - в такой ситуации я бы… - Нетушки! Еще не хватало, чтобы люди людей жрали! Убивцы-то, конечно, и среди вас встречаются, а вот едите вы тока тех, кого сами же и приручили! Да и то хоть оправдание, что считаете животину всякую тварью божьею, но без разумения, - справедливо рассудил дед Кузьма, разливая ароматный чай по бокалам, - вот, ежели бы люди понимали речь животную, да все равно бы их поедали… - Еш-ли бы, да кабы, во рту шам жнаешь, что рошло бы, - без обиняков заявил Яшка, мотнув головой. – Я вот шлыхал, что рыбы ешть говоряш-шие, дельфинами их называют, вот! - Чё, правда? – зыркнул глазом домовой на Егора. - Э-э… да, дельфины имеют самый развитый мозг среди млекопитающих после человека. Они общаются с помощью ультразвука, но люди пока не научились их понимать. А еще я читал про гориллу, которая знает язык жестов и таким образом общается со своей дрессировщицей. И, кстати, ученые пытаются изучать формы общения животных, чтобы понимать их языки. Мне кажется, что человек никогда не перестанет мечтать об этом, как и о крыльях. - Ой, ли? А самолеты вам на что? - Это не то… Люди мечтают летать по-настоящему, как птицы. Есть даже легенда про Икара, отец которого смастерил крылья из перьев и воска. Они улетели с острова, на котором их удерживал один жестокий царь. Но мальчик возгордился тем, что может летать, и поднялся слишком высоко к солнцу. Воск растопился, и его крылья распались, - поведал Егор, прихлебывая действительно вкусный чай, ароматный, наваристый и сладкий. Мед, душица, смородина, малина, мята, что-то еще… надо будет спросить рецепт заварки. - Еще, еще раш-шкажи что-нибудь! – всхрапывая, потребовал Яшка, у которого даже глаза разгорелись от возбуждения. Видимо, он обожал всякие истории. - Ну,… между прочим, в русском фольклоре есть сказки о том, как животные разговаривают. Не просто сказки о животных, где они исполняют людские роли, как волк и лиса, к примеру, или там… неважно. Есть сказка про Крошечку-Хаврошечку, где корова помогала девочке-сиротке и давала ей советы. - И что потом ш этой коровой штало? - Вообще-то ее съели… - сконфузился Егор и поспешил сменить тему разговора: - Так вы говорите, что все животные умеют разговаривать? - И не токо животные, но и деревья, и трава, - ответил дедок. - Да чего там говорить, у нас свинья была, Матрешка ее звали. Мы ее вот с такого поросеночка выпестовали! – показал руками домовой. – Так она вовсе была до того умная, стихи сочиняла! Хоть и грязнуля была, ужасть, как любила в лужах поваляться, а сочиняла – будь здоров, прям оторопь брала, во как! Мне один ее стих особливо нравился, про закат. Послухаешь? Егор кивнул, не вполне представляя себе, какими могут быть стихи, сочиненные свиньей. Дед Кузьма пригладил зачем-то бороду и начал декламировать: - С закатом в мир ворвется тишина, И звук любой в ней будет чужеродным. В окно посмотрит полная луна И станет все волшебно-благородным…» Егор ощутил, как по его спине ползет холодок. Он совершенно растерялся: это же… его стихи! - Земля стряхнет с себя усталость дня И облачится в тень прохлады ночи… - прошептал он. Домовой удивленно на него посмотрел и закончил четверостишье: - И вспыхнет небо искрами огня, И станет жизнь еще чуть-чуть короче… Чего, слыхал где? Отколь слова-то тебе известны? - Я думал, что это я написал, а оказывается – свинья, - отшутился Егор, пытаясь справиться с волнением. – Я вообще-то недавно начал стихи писать, года полтора назад. И как-то сразу стало получаться.… Признаюсь, это довольно неожиданно для меня: услышать собственные стихи из уст домового. Наверное, я все-таки сплю… - Полтора года, говоришь? Ну, тогда все сходится! Матрену-то аккурат на тот Новый год прирезали, - пожал плечами насупившийся Кузьма. - И что? – насторожился Егор. - Ну, как что? Сознание – такая штука, что опосля смерти в воздухе рассеивается, как пыльца цветочная, - неохотно поведал дедок, отставив недопитый чай в сторону. – Вот все, что его владелец за свою жисть-то накопил, знания и эти еще… чувствия, вот… потом еще… да неважно, - махнул он рукой, - все это разлетается, куда ни попадя, вот ты и словил, чего успел! Душа твоя, то есть. Мы ведь, чё, кто как! Кто сочинять могет, а кто ведь и просто как антенна, все ловит, что в эфире носится. - И… и.… А кто это, «мы»? - Ну, как кто? Ты, я, родня твоя, Яша вот, люди все, в общем, да и… да чего тут объяснять? Маленький, что ль? Сам-то не дотумкиваешь? – сердито постучал себе по голове домовой. Его голова отозвалась неожиданно звонко, как пустотелая деревяшка. - Я хотел узнать, много ли вас, таких как ты? – пояснил Егор. - Тс-с-с! – вдруг прижал палец к губам Кузьма и показал на коня, который свесил голову и притих. – Яша задремал! Давай шепотом балакать. А насчет того, много ли нас, не могу точно ответить, давненько мы не считались. Раньше так в каждом дворе были, а теперича деревень-то куда меньше стало… Кто-то в города подался, токо разве там жисть? Коробок понастроили из камня, печей в них нету, погребов тоже. Ну и… кто там остался, одичали вконец, характеры свои поиспортили. Вредить даже стали завсегда.… Ай, не хочу я об этом говорить, больно уж нехорошая тема! Спроси лучше чего другое! - А… э-э.… А русалки тоже существуют? - А то! Вот глаза я, думаешь, как лишился? – заметно оживившись, захихикал домовой. – За русалками подглядывал, на нашем озере! Так мне ихний папаня палкой в рыло засветил! С той поры я и окривел! - А я думал, русалки из утопленниц получаются. - Так эти женами водяного становятся, он такой гарем себе такой устроил, прям султан! А которы парни, да мужики тонут, те к нему слугами, больше никак! Да и то не все, тока те, что сами на себя руки наложили… - А-а, ясно. А чем ты, дед Кузьма, вообще занимаешься? Кроме того, что Яшке гриву плетешь, конечно. - Ишь ты, любопытный, какой… ну да уж, так и быть, скажу. Я и по хозяйству помогаю Тамаре, и за двором слежу, и за нечистью всякой, чтобы в дом не лезла. Духов-то, знаешь, скока развелось? Тута ведь бои были. В войну-то. А неотпетые покойники, знамо, шляются, так и норовят поближе к людскому жилью подобраться. Вот и гоняю… А то и хозяину пособлю где… жалко, не слушает он меня. Задумал вот он дом новый ставить, а денег не знает где на это дело взять. Уж я ему шептал, шептал, что в погребке еще прадед евойный монеты зарыл золотые, а он – никак… - Фр-р-пр-р-р… штарый дурень! Опять яжыком мелешь? – возмутился пробудившийся Яшка. – Пошто про клад раш-шкажал? - А чего? Свой ведь, парень-то! – развел руками домовой. – Этот не подведет, не боись! У него глаза хорошие, без червоточины, значит, душа-то… - Ну, шмотри шам! – снова закрыл глаза конь. - Я и смотрю! – огрызнулся дед и сердито поглядел на Егора. – А ну, поклянись, что не во зло моими словами распорядишься! - А зачем мне это? В смысле: мне клад ни к чему, если дядя Толя его найдет, пусть им сам и распоряжается! - Ну, ладно, - хитро прищурился домовой, - коли обманешь, да захочешь себе присвоить монетки-то, придется век в погребе сидеть, обратно-то не выйдешь, покуда не раскаешься! Да я это так, на всякий случай… верю я тебе, парень. - Хм… спасибо, - выразительно кивнул Егор. - Не за что… ты вот чего… там, в погребке, есть камень плоский, у северной стены. Зарос он порядком за стоко лет, конечно, но постучишь чем твердым по земле – найдешь. А под камнем тем горшок зарыт. Енто золото-то еще Панкрат спрятал, когда революция началась. Панкрат-то был помещиком здешним, а в этой избе крестник его жил, с отцом-матерью. Вот и упросил их Панкрат Петрович сынишку свово, Ваську, на воспитание взять, покуда он за границу богатства перевозит, чтоб от новой власти уберечь. Да токо не успел, за границу-то. В ту же ночь за ним пришли и забрали все подчистую, а его убили, и супружницу его тоже. А кум был человеком хорошим, он Ваську за своего сына записал, да тут и жил Василий после этого.… А монеты так никто и не находил, хоть и искали. Вот так… - Так что, выходит, дядя Толя из дворянского рода? – уточнил Егор. - Выходит, выходит… - вздохнул Кузьма. – Я про него-то все знаю, мне Макар, хозяюшка ихний, давным-давно рассказал. И мать твою с сестрой я хорошо знал, у них домовничал Егорка, пока дом-от не сгорел. Верка в город подалась, да там и осталась, а Тамара-то вот, Анатолия полюбила. Да и не шибко ей в городе понравилось, была она раз у сестры в гостях, быстро вернулась. А Верка… та – нет, ни разу сюда не приезжала больше. А тебя – Егором назвала, помнит, видать, хозяюшку своего! Он же ее в люльке качал по ночам, песни колабельные пел! - Меня отец так назвал, - нахмурился Егор, - мама долго его за это пилила… - Да? Жаль… Они немного посидели молча. То радостное возбуждение от необычной беседы, которое Егор испытывал поначалу, уступило место странной печали. Он вдруг увидел, какой Кузьма старый, похожий на замшелый пень. Почему люди не верят в домовых? Может, не хотят? - Ты приходи еще, Егорушка, поговорим, чайку попьем, - предложил дедок. - Приду! – улыбнулся Егор. – Может, попросить у тети Тамары чего-нибудь, к чаю? - Не… если токо сметанки чуток, шибко я ее уважаю! Да шепни еще тихонько, чтобы курятник с задней стороны Толя заколотил, там ласка намедни дыру проковыряла. - И шахарку бы не мешало! – вздернул голову Яшка, как будто и не спал вовсе, и все слышал. - Ладно, схожу, куплю в магазине! – ласково потрепал его челку Егор. - Только не рафинад, бери колотый! Окончательно уяснив, что его вежливо выпроваживают, Егор шагнул было к люку, но передумал. Гораздо легче выйти через дверь и забраться на сеновал по лестнице, иначе он рискует опять опозориться, если вдруг не хватит сил подтянуться на руках. Кивнув всем на прощание, Егор открыл дверь конюшни и… оказался на залитом солнцем дворе. В одно мгновение целая какофония звуков обрушилась на него, словно до этого он сидел в изолированном помещении, тогда как вокруг давно царило утро, приближающееся к полудню. «Пошутил, дед!», мелькнула мысль. Егор обернулся. За его спиной была пустая конюшня. Ни Яшки, ни коровы в ней уже не было. М-да… - Ой, проснулся, Егорушка? – выскочила на крыльцо тетя Тамара, вытирая руки фартуком. – Я уж забеспокоилась, думаю, не заболел ли? Пойдем, покормлю тебя... Егор рассмеялся: - Да я не хочу, честное слово! – и вдруг понял, что голоден. И опять у него появилось чувство, что его провели, как ребенка. Но он не обиделся, только покачал головой и зашагал к дому. Странное дело: после бессонной ночи он ощущал себя отдохнувшим, даже бодрым. А еще он вдруг понял, что на душе у него легко и спокойно, что он давно уже не любит Машку, просто ему было обидно, что она предпочла другого. И Егор рассмеялся, удивив своим беспричинным смехом тетушку. - Ты что, Егорушка? – спросила она. - А… я просто так смеюсь, тетя Тамара! Сон видел, очень странный, но хороший! Широко улыбаясь, Егор потер руки: - Кстати, тетя Тамара, где у вас погреб?..

Глава 2

Пить хотелось неимоверно. В горле как будто наждачкой кто прошелся. Так бы и хлебнул из первой же мутно-коричневой лужицы, что в изобилии попадались под ногами не то на старой дороге, не то на новой, недавно выезженной, но почему-то уже подзаброшенной. По крайней мере, Егор уже минут сорок по ней чапал, сам не зная, в какую сторону, и никто ему не встречался, да и не обгонял, ни конный, ни пеший, как говорится. Да ладно, хоть на дорогу-то эту чудом вышел, а так бы все еще по лесу мотался, обвешанный ведрами и корзиной, словно его кругами водили. Да и то сказать, особо и стараться не стоило неведомому Сусанину: Егор, соблазнившись пойти с деревенскими по грибы, сам умудрился забуриться в такую глушь, где не только голосов грибников не слышно было, но и солнечный свет не пробивался через сплошной ковер крон деревьев и густой кустарниковый заслон. Сверху — ветки, снизу — бурелом. Да такой, что приходилось место выбирать, перед тем, как ногу поставить. И как только умудрился забрести туда?! Вроде, вот только что шагал между соснами и редкими островками молодого осинника, и справа, и слева краем глаза примечая шустрых теть-Тамариных соседушек в разноцветных платках, которые то и дело наклонялись, ловко срезая в свои ведра крепкие боровички и подосиновики, после недавнего дождя ринувшихся в бурный рост. Сама тетя Тамара не пошла: пока нового ливня не предвиделось, надо было крышу ставить на новый дом.

Крышу, разумеется, ставила нанятая бригада, как, собственно, и новый дом. В прошлом году, как в погребе клад нашелся, Егор помог родственникам и с оценкой, и с продажей старинных монет, воспользовавшись своими связями среди институтских коллег-археологов. Повезло, конечно, дяде Толе, что родство свое с предполагаемыми хозяевами зарытых ценностей смог документально подтвердить. У него целый архив всяких-разных бумажек и документов хранился, ничего не выбрасывалось, вплоть до чеков магазинных. Да и ценности там были не ахти какие ценные. В смысле — не исторически ценные. Там нашлись двадцать четыре империала, несколько золотых колец, пара серег с изумрудами, тяжелые и неаккуратные, золотой же крест с россыпью рубинов, изображающих, видимо, кровь Христову, остальная часть клада представляла собой серебряные рубли.

Дядя Толя, по совету племянника, продал только один империал (чуть с руками не оторвали!) в археологический институт, очень сильно анонимно, чтобы никто не узнал, чье сокровище, да и не обнесли хозяина лихие люди. Туда же перешла большая часть серебряных рублей царской чеканки. Теперь впору было дворец строить, на все-то вырученные средства. Да еще и островок какой прикупить на сдачу, в теплых морях. Но это так, по местным меркам, конечно.

Да дядь Толя не жадный оказался, и не расточительный. В том смысле, что на себя особо тратить не захотел. Так, дом решил новый поставить, да в селе сговорился с главой школу тоже новую отгрохать. А то ребятишки местные ютились в бывшем доме культуры. Там и детсад, там и школа начальная была. А средняя школа уже в соседнем только селе, да в городе интернат. Сговорился за хорошую мзду, что по селу слухи не пойдут, откуда денежки, а то, мало ли… По правде говоря, глава-то друг его был, но деньги взял. Ситуация у него была непростая, у жены онкология. Вот он и согласился на себя наговорить, мол, спонсора нашел из своих бывших сослуживцев. Да не больно-то его склоняли потом, мужик он суровый, не из болтливых. Сказал, и как отрезал, никто с расспросами и не лез больше.

А про дом тетя Тамара пустила слух, что племянник из столицы приехал, да помог денежкой. Вот он, племянник-то. Завидный жених, да и учителем работать тут остается, в школе-то новой. Вот как построят, так и будет, ага.

Народ в селе простой, с темы внезапного спонсорства живо переключился на обсуждение нового учителя. Походили мимо, посмотрели, как Егорка с дядей дрова пилят-колят к зиме, как дружно вещи и мебель на время ремонта из старого дома в крепкий сарай перетаскивают, как со строителями наравне с дядькой договариваются и спорят… хватило информации для сплетен, а затем и утихло все. Егор съездил домой, заново разругался с матерью, искренне не понимающей, что он оставил в ее родном селе, откуда она бежала, сломя голову в свое время. И плакать пыталась, и за руки хватала, когда он вещи собирал. Но — уперся, и все тут. Сашка только, сестра младшая, сводная, радешенька была, что он уехать решил: теперь его комната ей достанется в личное пользование, а не как раньше — только на время его командировок. Подросток, что с нее взять.

А насчет учительствования в новой школе сельский глава, Петр Иванович, Егора уговорил. Не дождешься же, когда по распределению учителя пришлют, никто в глуши жить не хочет. А тут готовый уже историк, хоть и образование не совсем профильное. Но можно договориться областном центре в универе, и заочно второе образование получить. Даже за счет сельсовета возить будут на машине, если что. А Егор и не был особо против. В душе внезапно все отзывалось таким чувством, когда ты издалека возвращаешься домой, и все вокруг твое, родное… Егор понял, что ему здесь быть надо… Нет, не так. Надо… Словно какая-то сила есть в этих местах, и она захватила его душу, окутала спокойствием, подарила надежду на то, что все будет хорошо…

И водила теперь неизвестными тропами, как корову с колокольчиком, потому что при каждом шаге оцинкованное ведро надоедливо дзинькало, качаясь, и еще било по голени. Зато пригодится воды напиться, если вдруг вода ключевая попадется где. Ой, не стоило про воду думать. Еще сильнее захотелось пить. Вот, вроде бы, кругом вода, потому что всего час, как ливень прошел, короткий, но емкий, как из ведра, а попить нечего и неоткуда. В глинистых старых колеях и водица такая же. Тут бы и таблетки для обеззараживания не помогли.

После невысокого взгорка неизвестная дорожка и вовсе превратилась в еле угадываемую тропу, зато круто пошла вниз, широко петляя по логу, местами поросшему молоденькими елочками. Внизу точно должна быть вода, решил Егор, и поспешил вниз, оскальзываясь на мокрой еще траве, и отчаянно звеня болтающимся ведром. То, что спуск становится все круче, нисколько его не насторожило, жажда затмила разум, и про осторожность он забыл напрочь, за что и поплатился. под правую ногу попался камень, левая тут же поехала по траве, переступить не успел, и с размаху уселся на собственную лодыжку, после чего еще и кувыркнулся вперед, надеясь чуть уменьшить нагрузку на кость. Широкий овражище только этого и ждал, охотно подставив крутой склон под спину, бока, голову… Только успевай получать синяки и ушибы, пока катишься колобком. Только бы не камень!

Хрясь!

Плюх!

Лежа в ледяной, и наверняка чистой воде, Егор, совсем даже не слегка оглушенный таким эпичным падением, с полминуты пытался определить, что это был за хруст. Что в результате пострадало: корзина, или его кости? По опыту знал, что ошеломление схлынет, и только тогда можно будет почувствовать боль от перелома, если он есть. Но пока чувствовался лишь жуткий холод от лежания в ручье. Бр-р-р!!!

Неловко перевернувшись на бок, потом еще раз крутанувшись, парень оказался на ковре из листьев кувшинок, густо стелившихся по руслу ручья в этом месте. Под его весом они неприятно хрупали и расползались чуть ли не в кашицу. Не рискнув сразу вскакивать на возможно поврежденную ногу, Егор еще дважды перекатился, пока не очутился на нормальной траве, уже без намека на болотистую сырость под ней. Зато сам он теперь, наверное, как чудище болотное: мокрый, грязный, и холодный. Аж зубы застучали. Надо срочно раздеться и обсохнуть, пока воспаление легких не схватил.

Сказано — сделано. Приятно удивившись тому, что критично ничего не болит, Егор встал, наконец, на ноги. Несколько минут спустя отряхнутые от комков грязи мокрые вещи повисли на ветках ивняка, согнувшихся под их тяжестью, но без риска быть сломанными. В сапоги Егор напихал пучки сухой травы, в изобилии украшавших подножие глинистого склона. Теми же пучками он себя растер, чтобы согреть кожу, как мочалкой. Решил немного обсушиться, и вылезать наверх из оврага, ничего тут интересного нет, да и пить уже не хочется. Зато желудок заурчал громко и недовольно, напомнив, что завтрак был давно и неправда.

Чтобы окончательно согреться, поприседал, и попрыгал было, но скакать босыми ногами по сухой и колкой траве — тот еще экстрим. Даже странно, ручей рядом — откуда столько сухостоя? Оглядевшись пристальней, Егор ругнулся.

— Это еще что за шутки?!

Вроде бы, падал не столь высоко и далеко, а на деле оказался на дне настоящей пропасти. Стены, казалось бы неглубокого лога, нависали теперь метрах в пятнадцати над головой, почти отвесно. Да если бы он оттуда навернулся — костей не собрал бы!

— Чертовщина какая-то… или лешачьи проделки, — пробормотал себе под нос Егор, уже более внимательно осматривая крутые стены оврага на предмет возможности восхождения. В крайнем случае, можно и по дну оврага пройтись, чтобы поискать путь наверх. Если до того времени он здесь не окоченеет. Казалось бы, совсем недавно мучала жара, а сейчас с удовольствием ощутил бы солнечный зной, потому что продрог до костей. И даже «мочалка» из сухой травы не помогла согреться, холод, казалось, шел откуда-то изнутри, словно само нутро теперь являлось его источником. По опыту Егор знал, что теперь это ощущение быстро не изгнать. В идеале, нужно выпить что-нибудь горячее, а потом как следует прожарить организм в парилке. Ну, или просто в тепле посидеть подольше. Да хотя бы и на солнышке!

Где только оно, солнышко это…

На краю зрения что-то колыхнулось в близрастущих чахлых кустиках осоки. Точно так парит марево над горячим асфальтом шоссе. Наверняка хтонь какая-нибудь, решил парень, и даже обрадовался втуне: вот и разрешилась загадка, отчего в летнюю жару он тут замерзает мало не насмерть.

Та-а-ак… Дед Кузьма, тетушкин домовой, подсказал как-то раз, с помощью чего можно увидеть потустороннюю сущность, если та морок наводит, или невидимкой оборачивается. С того раза Егор этот предмет всегда в кармане таскал, и сейчас сразу же полез трясущимися руками в висящие рядом мокрые штаны за вырезанной из рябины плашки с дыркой, там, где сучок выпал. Приложил к глазу, повернулся…

— Да твою же мать.!!!

От неожиданности отшатнулся назад, нога поехала, сел на задницу, больно ушибив копчик об подвернувшийся камень. Еще бы! В считанных сантиметрах от лица вдруг узреть оскалившийся череп!

К черепу прилагался скелет, довольно хорошо сохранившийся, это Егор уже про себя отметил секунду спустя, он хоть и не медик, но кости изучать доводилось, навскидку даже мужской от женского сразу мог отличить. Так вот, этот — мужской. И не только потому, что высок и в плечах будет пошире Егора. Он еще и явно агрессивен, вон как глазницы полыхают каким-то жутким синеватым огнем! А чуть поодаль виднеются его сотоварищи, такие же костлявые и злые.

— Чур меня! — пробормотал Егор непослушными губами и перекрестился. А потом еще и скелета перекрестил, на всякий случай: вдруг поможет? Тот замерцал на мгновение, но тут же проявился вновь, и даже враждебность не растерял, вон, как угрожающе снова склоняется к самому лицу, и… он, что, вдыхает?!

Скелетообразный монстр начал втягивать в себя воздух, или пропускать через себя (легких-то нет!), неважно. Важно то, что Егору резко поплохело: стало еще холоднее, сердце натужно застучало, словно его сжала чья-то невидимая длань, в голове застучали молотки, а в глазах потемнело.

— Шалишь, с-сука, не возь-меш-шь! — сквозь зубы прошипел Егор, внезапно преисполнившись жаром яростного гнева, очищающе-горячим огнем хлынувшего по жилам, отчего мертвецкий холод в теле сник и сгинул, как не бывало. Какие-то старые кости вздумали ему угрожать! Да он этих костей уже столько повидал — не на одно кладбище хватит!

Жар, охвативший его, не ограничился организмом, но и вырвался наружу невидимой волной, толкнул скелета с силой разогнавшегося паровоза, и он, мало того, что отлетел от удара на несколько метров, так еще и рассыпался прахом, издав напоследок хрипящий вой.

— Че за нафиг тут творится?! — заорал Егор, сжав кулаки и напрягшись, заметив, что остальные скелеты дружно шагают в его сторону, ускоряясь с каждым шагом. Теперь-то он их уже видел без всяких приспособлений, плашка из рябины давно валялась под ногами: выронил в тот же миг, когда узрел призрака. Или не призрака. Морок? Приведение? Злой дух?

А какая разница?! Валить их всех надо!

Ага, а чем?! Волна праведного гнева схлынула, оставив дрожащего от напряжения парня, и новой пока не предвиделось, судя по сосущей пустоте внутри. Черт побери, это ощущение напоминает магию, если бы она существовала в этом мире! Что это было, вообще?! Сила воли, наверное. Значит, что? Значит — собираем волю в кулак, и…

Легко сказать. Тело отказывалось что-то там собирать, ему хотелось лечь прямо на землю, свернуться калачиком и скулить от слабости. Колени дрожат, мысли путаются, и каждый вдох — как подвиг. А скелеты-то все ближе, до них пара метров осталась.

— Пошли вон! — вяло махнул на них рукой Егор, ни на что не надеясь.

А они, внезапно, послушно развернулись, и потопали куда-то, явно по своим делам, разбредаясь потихоньку в разных направлениях, да еще и начали бледнеть и таять на глазах, словно развоплощаясь. Минута, другая — и от десятка костлявых страшилищ не осталось даже напоминаний.

Егор судорожно сглотнул. От этого словно уши прочистились: сразу целая какофония звуков словно обрушилась сверху, и птичьи переливы и пересвистывания, и шум ветра в ивняке, и звон ручья, весело бегущего среди камней. И солнце, много солнца! Жаркие лучи ласково грели теперь голую кожу, быстро заставив налипшую грязь ссохнуться противной корочкой.

Задрав голову вверх, Егор изумленно открыл рот, у него буквально «челюсть отвисла»: никаких высоченных обрывистых стен пропасти больше не наблюдалось. Обычный покатый лог, поросший травой, слегка примятой в том месте, где он недавно скатился. Вон, и ведро валяется, и корзина, кажется, не пережившая падения. Выходит, это все-таки она хрустела прутьями, а не Егоровы кости. Ну и ладно, не больно-то и хотелось.

Странная, но такая значимая победа (Егор ни чуточки не сомневался, что живым бы он отсюда уже не выбрался, в случае поражения), принесла не только облегчение. Хотелось смеяться, шутить и дурачиться. Но парень сдержал глупое желание изобразить неприличный жест в сторону ушедшего противника. Не из страха, а из уважения, что ли. Он и сам не мог выразить то, что почуял. Как будто это правильно. Интуиция у него была неплохо развита, и еще ни разу не подводила. Так вот, сейчас она назойливо гундела, что не следует глумиться над отступившим врагом. Себе дороже может выйти. И совсем не в плане того, что враг может вернуться и навалять за наглость. Нет. Это не уличная драка была, где всяк горазд других выставить дураками, а себя героем. Это нечто иное, за пределами человеческого понимания, и места гордыне тут нет.

Мелькнула мысль и пропала. Некогда было размышлениями заниматься. Егор, как смог, умылся в ручье, хоть и неохота было барабаться в ледяной чистой воде, свежо еще воспоминание о том леденящем холоде… Но, солнце припекало на славу, вся одежда уже подсохла, пусть и стояла теперь колом от въевшейся грязи. А мы ее об камушек!

Поколотил чутка, штаны и куртка-ветровка стали помягче, но не чище. А рубашку так и вовсе еще раз прополоскал в ручье, отжал, и надел под куртку, пусть, пока не высохнет, послужит охладителем. Дело к обеду, самая жара…

Вдоль этого самого лога Егор вышел к местной реке Суляне, рассудив, что ручей рано или поздно впадает куда-то. Так и оказалось. А у реки пришлось решать, вверх по течению идти, или вниз. Помнилось, что село должно было быть выше, зато по течению будет мост, у моста остановка, где рейсовый автобус ходит, и на попутке можно будет доехать… Хотя, кто его, такого красивого пустит в салон? Если только на тракторную тележку, но в ней трястись неохота. Что ж, пошел пешком, через полкилометра вновь занырнув в лес, но на этот раз не теряя речку из вида.

Плашечку рябиновую, оказавшуюся такой полезной, он теперь нес в руке, и то и дело прикладывал к глазу, ради интереса пытаясь высмотреть еще что-нибудь этакое. Потому, скорей всего, и не угодил в ловушку.

Выглядела она невооруженным плашкой глазом, как цепочка поганок, разросшихся кружком, примерно с полтора метра диаметром. Шагнул бы, и не заметил. Зато через дырочку в рябиновой щепке это была яма с кольями на дне, высотой выше роста Егора раза в два. Не веря глазам, он несколько минут всматривался в нее через плашку и без, опасливо не подходя близко. Решив обойти подальше, влез сначала в бурелом, потом в заросли крапивы, больно жалящей даже через штаны, потом в густой ком паутины, невесть как незамеченной, под конец под ногами захлюпало, и он понял, что еще немного, и угодит в болото. Стоп, а где речка?

Ветер тут же взвыл в кронах, заглушая все остальные звуки в лесу, и до Егора дошло, что так просто его отсюда не отпустят. Вот уж, не ожидал, что придется принимать меры…

Откашлявшись в кулак, и чувствуя себя донельзя глупо, парень поклонился до земли и громко произнес слова, что ему дед Кузьма подсказал:

— Здрав будь, лесной хозяин! Поклон тебе бью, закон твой чту! Зла ни тебе, ни вотчине твоей я не мыслю, почто ты на меня сердишься?

— Ишь, ты! — прогудел ветер в макушках сосен.

— Ишь, ты! — скрипнуло дерево неподалеку.

— Ишь, ты! — насмешливо ухнула какая-то пичуга.

— Не хочешь, не надо, — покладисто вздохнул Егор, и, продолжая беззлобно ворчать себе под нос, стянул куртку, вывернул наизнанку и начал надевать обратно, путаясь в рукавах: — ты тут к нему с поклоном, с добром, а он тебе яму волчью, как зверюге какой…

Это уж он от себя добавил, ничего такого домовушка ему не советовал говорить. Наоборот: сказал, что если после поклона и заверений, что не со злом в лес сунулся, не будет знака доброго, то надобно молча валить с того места и не оглядываться. Что именно можно считать добрым знаком, он, однако, не сообщил. Тот еще интриган, если честно.

— Ишь, ты, какой гордец! — снова скрежетнуло дерево. А, нет, не дерево, сухой остов от того, что раньше деревом было. Лишь у корней вилась молодая поросль, а расщепленный ударом молнии ствол торчал к небу острыми обломками, как дикий панк. Обычные панки с гребнями, а этот — точно дикий.

— Гордец, не гордец, а ничего плохого тебе не сделал, — закончив переодеваться, Егор прицепил к поясу многострадальное ведро, пусть лучше по ноге снова стучит, чем руки занимает. — Я тебе хлеб положил на пенек, когда в лес заходил? Положил. И хлеб не магазинский, тетушка сама пекла, между прочим, на закваске. И в лесу твоем я не безобразничал, не ломал ничего, костры не жег…

— Травы зато скоко навытоптал! — сварливо прицепился леший, уже не скрывая сущности, моргая выпуклыми глазами, похожими на блестящих черных жуков, засевших в коре, причем, не слишком симметрично.

— Ну уж, извините! Я не птица, летать не умею, только ногами ходить могу! — ответно возмутился Егор, окончательно решив, что раз миром не разойтись, так хоть не понапрасну быть обруганным. Но тут леший скрипуче захихикал, и в росте, вроде немного уменьшился. А, может, просто пригнулся чуток.

— Хе-хе! Летел еще как! Под горку-то!

— Угу, — беззлобно хмыкнул парень, — под горку могу, но недалеко и недолго. И вообще, еж — птица гордая, пока не пнешь, не полетит.

— Ёж… птица? — недопонял леший, потом до него дошел смысл анекдота, и он захохотал уже басом, даже руками-ветками схватился за туловище в районе того места, где у человека живот, но это мало помогло. Он смеялся так безудержно и мощно, что в конце концов с громким треском разломался, начиная с макушки, и… исчез.

— Э-э-э… — растерялся Егор, глядя на обломки недо-энта. — Я, что, лешего убил? Анекдотом?!

— Да чичас! — раздалось в ответ оттуда, и ему под ноги выкатился большой шерстяной клубок, как почудилось в первое мгновение. Клубок развернулся в сухонького дедка ростом с пуделя, не больше. Дерюжные порты и рубаха, жилет грубой вязки, широкополая шляпа то ли из соломы, то ли из еще чего похожего, лапти, и все это неряшливо-растрепанное, в мусоре, а на макушке шляпы вообще птичье гнездо торчит облезлыми редкими перьями. Лесовик обыкновенный, в общем, бомж первой категории. Прошу любить и жаловать.

— Ишь, ты! Убивец нашелся! — харкнул дедок под ноги, и потряс кулачком в сторону Егора. — Я-те дам вот, тока попробуй мне! Да я тебя, ух!

Он начал наступать, махая кулачками перед собой в бессильной злобе, и вдруг закашлялся сухим кашлем, согнулся чуть не пополам, и отхаркнул что-то черное, мерзкое…

— Ты, что, дедуль, болеешь, что ли? — участливо поинтересовался Егор. Его ничуть не взволновало нападение лесовичка, трудно бояться того, кто тебе едва выше колена. Старичок силился отдышаться, раздражаясь время от времени в сухом кашле, и трясясь всем телом. В попытке помочь, Егор нагнулся и легонько постучал ему промеж лопаток. Тот судорожно забился, напрягся, и выплюнул бесформенную маслянисто-черную массу прямо на себя. Бороду уберег, а вот рубаху заляпал, да и жилет пострадал. И, что самое странное, одежда вдруг начала дымиться, словно на нее попала концентрированная кислота! Не долго думая, Егор выхватил складной нож из кармана куртки, быстро резанул грубую ткань сверху вниз, и просто-напросто вытряхнул дедка из его одежек, отбросив испорченные тряпки в сторону.

— Ето ты чего?! — опешил дедок, выпучив глаза и затрясся снова, на этот раз от возмущения, силясь обхватить себя руками, словно стеснялся наготы. Егор отметил, что кожа на теле старичка очень даже похожа на кору дерева: сухая, серовато-коричневая, в трещинах и пятнах. Ну, так леший ведь, наверное, так и должен выглядеть.

— Разбойник! Шельма! Тать проклятый! — продолжал распаляться лесовик, едва не подпрыгивая от злобы, и брызгая слюной. Того и гляди, крякнет на нервной почве… Может, это у него последняя рубаха была?

Пожалев старика, Егор стянул с себя куртку и укутал его с головы до ног, потому как разница в росте значительная. Но у него больше ничего не было с собой, увы. Получился куль, из которого пару секунд доносились гневные вопли, перешедшие в невнятное бурчание, потом и оно стихло, сменившись сердитым сопением. Из куртки высунулся нос, смешно подергался, принюхиваясь, за ним показалась вся голова.

— Чегой-то? Это… мне, чтоль? — недоверчиво уставился на него старичок.

— Ну… чем смог, тем помог, — пожал плечами парень. — А то от твоей одежды вон что осталось…

Он кивнул на все еще дымящуюся кучу, превратившуюся в откровенную труху, покрытую не то гнилью, не то плесенью.

— Это что же ты такое слопал, чтоб подобную дрянь выплюнуть?

— Дык… чаво приносют, то и попробовал… — задумчиво прошамкал дедок, нашаривая изнутри рукава. Куртка вдруг подернулась рябью, и начала на глазах уменьшаться, превращаясь в подобие той же одежды, что только что бесславно погибла. — Вы ж, людишки, всяку дрянь потребляете. И сюда то же самое таскаете, травите мое зверье…

— Так зачем ты эту дрянь тогда ешь?

— Так вкусно же!

— Ага, вкусно. Только потом и помереть недолго.

— Эх, вот раньше были времена… Яички мне приносили вареные, колбаску кровяную… — мечтательно зажмурился дедок. — А я в ответ грибочками одаривал, ягодами, дерево хорошее позволял срубить… А щас, чуть чего — техники своей нагонют, все подряд попилят, мусор за собой не уберут, и весь лес потом стонет, болеет! Эх!

Старичок пригорюнился, а Егор, как бы между прочим, заметил:

— Тетушка моя вчера холодец варила, и колбасу кровяную тоже.

— О! А че ж с собой-то не взял?!

— Я не ем мясо, — пожал плечами парень.

— Почто вдруг? Больной, чтоль? Или, этот, как его… вегетарьянист?

Егор замялся. Как объяснить, что отныне для него мясо — табу? С той самой ночи, как узнал, что животные — вполне себе разумные существа. Как их мясо теперь употреблять? Это же, все равно, что каннибализм…

— Я не буду есть тех, кто разумен, — наконец высказал он свою мысль.

— А, вон оно че… ты из энтих, из идейных, — глубокомысленно кивнул леший. — Тока зря, парень, себя мучаишь, вот! Далеко не всякая тварь разумна! А тех, кто все ж могёт обчаться, тех по одному сосчитать можно! У меня, вона, во всем лесу тока двое таких, филин Степан, да король.

— Король? — недопонял Егор.

— Ну. Король. Само-настоящий! Вожак лосиный. Рожищи у него вот такенные! — раскинул руки над головой лесовик, изображая ветвистые отростки. Глянул, сообразил, что показывает недостаточный размер, и руки у него вытянулись в две плетистые ветки, мигом превратившись в странное, но впечатляющее сплетение, весьма похожее на огромные разлапистые рога. Егору пришлось нагнуться, чтоб его не зацепило такой красотой.

— Ничего себе! Как же он носит такую тяжесть?!

— Так ведь он — король! Сам — как дом! — горделиво подбоченился было дедок, забыв, что руки стали ветками, перевесило его набок, и он, досадливо крякнув, вернул себе прежний облик.

— И, что, никто его не видел еще, что ли? С такими-то размерами?

— Есть у меня пока еще заповедные места… — прищурил глаз лесовик, и тут же спохватился: — Но, и не думай! Я тебе их ни за что не покажу! Даже и за колбасу!

— Да зачем они мне, места заповедные! — хохотнул Егор. — Я сегодня и так уже наплутался вдоволь, непонятно по чьей воле!

— Ать, вот же, стервец! И как тока умудрился с умертвиями сладить? — то ли восхитился, то ли ругнулся старик, вновь нахмурившись. — Ведь видал же я, что в силу ты еще не вошел!

— В какую силу? — насторожился парень.

— В знамо, какую! А не скажу! — насупился дедок. — Ты, как про нее узнаешь, так и начнешь тянуться к ней! А тамо и до бяды недалече…

— Так хоть намекни, в какую сторону соваться нельзя узнавать!

Задумчиво почесав густую бровь, дедок нехотя кивнул:

— И то правда твоя. По незнанию много куда можно залезти, куда не след. Да тока я не знаю, как и чаво… поспрошай у родни своей, тута рождение твое замешано. Боле ничаво не скажу, давай, уходи отседова!

Егор растерялся.

— Нормально же общались! Что ж так сразу-то прогонять?

Леший еще сильнее вспылил:

— Делов у меня нету, чтоль, языками с тобой чесать?! Вон, вечор уже настал! Иди себе к дому, кому сказал!

— Ладно, ладно! Не сердись, дедуля! — пошел на попятную парень, не желая развивать конфликт. — Зайду в другой раз…

— Неча тута делать тебе! — грубо сказал старик, как отрезал, и исчез, как не бывало.

Немного потоптавшись на месте, Егор понял, что и правда лучше домой топать, пусть и несолоно хлебавши. Весь день прошел впустую, ни грибочка, ни маковой росинки во рту, зато полная пазуха приключений и впечатлений. Хорошо бы теперь дотемна до деревни добраться.

Невдалеке взлаяла собака, ее подхватили еще несколько, и парень внезапно понял, что находится совсем близко от околицы, буквально, в двух шагах. Пошел, было, в сторону дома, но тут же споткнулся: у его ног стояла полнехонькая корзина, абсолютно целая, и ведро, которое вроде висело у пояса, тоже стояло рядом, полное отборных боровиков, крепких даже на вид.

Теперь хотя бы не придется краснеть перед соседями, что в лесу прошлялся до вечера, и ни одного гриба не нашел.

Отдарился, выходит, леший за куртку! Да с лихвой!

Широко улыбнувшись, Егор отвесил лесу нижайший поклон. Будет, чем тетушку и дядьку удивить. И поспрашивать кое о чем — тоже.