Книга Оборотней
1. Дядя Миша - Джин
Джин дядя Миша летал по ночам.
Да, да, мы все знаем: джины не летают по ночам, тем более — по ночам не летают «дяди миши».
И все-таки.
Надо обо всем рассказать по порядку, чтобы не было путаницы.
Начнем с того, что дядя Миша был не просто дядя Миша, а целый Михал Михалыч, профессор некоторых наук и практически академик некоторых академий, по крайней мере, насколько мне, скучному старому ворону с ветки у его окна, об этом известно.
Наш дядя Миша высок ростом, широк в плечах, носит длинные до плеч смоляные с проседью волосы, собираемые его женой в хвост наподобие конского, и такую же густую и длинную, черную, с проседью бородищу.
«Перец с солью» это называется.
Только в бороде перца ещё есть немного, а в хвосте уже сплошная соль.
Кстати, когда его милейшая жена, Оленька, поправляя круглые очки, выходит из нашей с Михал Михалычем комнаты, он сразу стягивает ненавистную резинку, и вся его шевелюра, не утратившая еще свой напор, мгновенно становится дыбом.
Чистый Маркс, право слово.
Я ему говорил, кстати.
Уж не знаю, поверил ли, но хмыкал одобрительно.
И был дядя Миша, натурально, раб.
Не улыбайтесь, даже мысленно.
Я многое повидал и скажу вам: еще неизвестно, кто из вас — вы, или он, раб в большей степени.
У вас, людей, аллергия на свободу.
Но об этом позже, если к слову придётся. Да.
Был, говорю вам, дядя Миша — раб.
У них, у джинов, так водится: они свою не-свободу обычно собирают в узел и превращают в предмет.
И предмет это вечно ими где-нибудь теряется и потом кому-то достается, потому что.. ну кто же в здравом уме и трезвой памяти свою же не-свободу в руки-то возьмет?
Да еще и в концентрированном виде.
Дальше кому как повезет: у некоторых украшение, у некоторых предмет особой ценности, вроде статуи без рук или картины.
В прежние времена — не поверите! — даже до зданий доходило.
Ну, то было в эпоху, когда здания не чета нынешним были.
Такие, что не грех и душу за них отдать.
И отдавали!
И тако-о-ое вокруг этих зданий случалось…
Мда. Старею.
Сбиваюсь всё чаще с сюжетной нити.
Итак, о джинах и их душах, то есть особых предметах.
Сейчас этот народец измельчал: машины, квартиры, а случается — и эти новомодные предметы, в которые люди все время пялятся, как одна моя знакомая сорока — в кость..
Но чаще всего — в кольца, конечно.
Времена-то ламп прошли.
Кольцо — вещь практичная, кольцо удобно, кольцо всегда на виду и при этом обычно ни к какому делу не приспособлено. Настолько это стало среди джинов популярно, что некоторое время назад многие народности даже бездумно стали их копировать, используя кольца как символ самонадеянных взаимных обещаний.
Да, да, обручальные.
Ну скептичен я.
Так на то и сто тридцать годов опыта только на ветке в этом дворе.
Навидался, знаете ли.
Пришлось, и приходилось, да.
Джины, кстати, народец гордый, но на этом их и ловят: где гордость, там и слабости, клятвы необдуманные; кровь у них опять же горячая, аравийскими песками нагретая в свое время.
Эх, детство золотое!
Старею. Говорил уже?
Забывать вот стал, о чем говорил.
И слова вот еще: некоторые, бывает, ищешь-ищешь, уже весь изведешься, всю ветку взад-вперед исходишь, а не идет проклятое, болтается на периферии, не ухватить его.
Ну и пес с ним.
Пожил все-таки, есть что вспомнить.
Все, видимо, не помещается.
О чем бишь я...
О джинах я вам, получается, в двух словах уже рассказал.
Остальное вы немного знаете, немного и сами сможете догадаться.
Истории про мосты из хрусталя несколько преувеличены, но дыма без огня не бывает. Нельзя, как говаривал классик, создать аверс без реверса.
А я добавлю: чем сильнее в одном месте сжать — тем больше в другом вспучится.
Бывало в прежние времена, бывало.
Масштабы были другие — мир был огромным и удивительным.
Что там, за горизонтом — один я знал да хозяин мой одноглазый.
И личности были других размеров — сейчас такие великаны в ваш тесный мирок попросту не поместятся.
Негде, некуда.
Да и незачем.
И горы, бывало, сворачивали, и леса от страстей горели, и реки шли горлом.
Было и сплыло.
Не о том сейчас.
Джины всегда были горячи характером, но все свои мотивы и резоны в других черпали. Страстей и сил им от природы с избытком было дарено, воли и устремлений — море разливанное, лава кипящая, а вот свобода поделать, применить их — это отдельно от их воли лежит.
Оно и к лучшему, конечно.
Мы с хозяином этих ваших богов и демонов, суров с асурами и прочих подозрительных личностей устали изводить.
А этих решили не трогать: так, подправили немного, чтобы всегда именно так и было, да и оставили.
Они и перевелись помаленьку, измельчали, как и всё нынче.
Вот и дядя Миша мой.
Из последних, видимо.
Уже и чудеса у него выходят мелкие да скверные: то коллегу по Оленькиному наущению подсидит, то премию ей на шубу внезапно дадут в институте, то работа Оленькина с его редактурой аж в самом «Ньюсвик» опубликуется.
Но кровь никуда не денешь — случаются.
…А еще вот: летает мой Михал Михалыч по ночам.
Не так уже, как некоторые из его рода во дни моей молодости, нет.
..но все же: тянет его, горемыку аравийского.
Пески да ветры зовут.
Садится Михал Михалыч в свою «Ауди», старого еще образца, на три с лишним литра, открывает окна нараспашку и носится ночным городом.
Бородища да патлы на ветру полощутся, глаза дикие, выпученные, — летит.
И ухает, как филин. Я слышал.
Жуткое дело, скажу я вам.
А после этого лежит, бывает, бедолага с давлением. Оленька хлопочет, курлычет укоризненно, а он сопит и только буркалами своими водит.
Такие дела.
Хотел рассказать вам про него больше, да ночь заканчивается.
И устал уже.
В другой раз.
2. Толик - Медведь
Толик — медведь.
Сейчас подлечу поближе, надо посмотреть, что он там с «Ауди» дяди Миши наделал, и пока они с Рыжим козла забивают, расскажу вам о нем.
Нет-нет, не беспокойтесь.
Все нормально с «Ауди». Так, надо кое-что по мелочи поделать надо было.
Да. Так вот, про Толика-медведя:
Что удивительно: внешность его, вроде бы, ни к чему такому не располагает — ни роста в нем нет, ни осанки, и статности.
Напротив, есть у него небольшой живот системы «пузо», волосы неопределенного цвета и курчавости, и жидко-голубые глаза.
Впрочем, есть кое-что: руки.
Вот руки у него как надо: крепкие и надежные.
Пятерня — что твоя лопата, пальцы с темными, гладкими ногтями — короткие и мясистые, а сама ладонь — широкая, как катком раскатана, и как наждак — твёрдая и сухая..
А выше переплетаются сплошное мясо с жилами, и так и ходит это все под кожей.
В общем, лапы, а не руки.
Лапища.
Он всегда, сколько я его помню, что-то делал руками: то чинил, то паял, то инструмент какой-то держал.
Вся его бурная молодость — от подворотен до мореходки — всё, если присмотреться, виднеется в морщинах около глаз, мелких шрамах и складках шкуры.
И вот ещё: бабы.
Про них отдельно.
Нечего мне морщиться.
Это у вас, молодежи, девы, девки, музы да дамы сердца.
А вот у его брата — бабы.
Это дичь, о которой несыто урчит пузо, это сладкая истома после удачной погони, это тихие истории у ночного костра, намеками, без подробностей, пряча ухмылки в бороды.
Так-то.
С бабами, стало быть, дело обстояло так:
Вечно увлеченный каким-то делом, Толик всегда умудряется устроиться так, чтобы «по дороге на винт намотало»:
Я тогда на берегу заночевал, надо было плот сбить, чтобы потом сплавить это хозяйство вниз. Стал прямо на пляже, на окраине, под деревьями палатку ставить. Костер развел, мясо подготовил, казанок булькает — идет одна:
«Соли, - говорит, - нету ли у вас?»
«Есть, - на палатку ей киваю, - заходи, как стемнеет.»
Она потом еще и за водкой пошла. Второй.
А ночью встал, сходить подышать, смотрю — а в палатке уже другая.
Спит, как будто. Ага.
Хорошая, такая.
Ладно, думаю, что. Хорошая.
Да.
А проснулся уже с какой-то с третьей.. Сунулась, дура, готовить.
Прогнал — что она там в еде понимает.
Такие дела.
Басни это были или нет — трудно сказать.
Но ведутся на него бабы, это факт.
Не то, чтобы на шею бросались и причитали — нет.
Но косят влажным глазом исподтишка.
И бегают от «своих».
Истории про них он всегда рассказывает «к слову», имен никогда не называет, и пикантных подробностей тоже.
Но я обожаю слушать его «телеги»:
- Я тогда на пиротехничке ездил, - затягивается в ладошку дядя Толя «Парламентом», задумчиво рассматривая доминошки - у меня, слышь, тротила-то под сиденьем пять кило, да еще внутри там.. рассовано. Если, к примеру, одновременно рванет — до леса только ухи и долетят. Так вот, Рыжий, чтоб ты знал: они от осознания этого — дуреют. Одна была, залезет внутрь, на меня как заберется, да как заведется — не отдерешь.
И кончает, слышь, как из пулемета — раз за разом..
- Адреналин, потому что. - и дядя Толя поднимает вверх кустистые брови и палец, похожий на сук.
…У него, кстати, всегда была жена.
Одна и та же, сколько он тут у нас во дворе живет. Проясняет он это так:
- Баб у меня может быть много, а жена — одна.
Единственная, понял. Убью за нее.
- Дубль! Двойки.
- Понимаешь, Рыжий, им иногда надо, чтобы все было понятно. Ясно, чтобы все, определенно и основательно.
Чтобы без причуд, без гадостей, без нытья и перьев этих.. павлиньих.
Чтоб взял в руки и не выпустил, пока не уделает до мокрых глаз.
И она ходит такая, на следующий день, враскоряку, охает и ухмылку прячет.
Темнеет.
Нормально Толик все сделал. Полечу, пора мне.
Будь здоров и крепок духом, дядя Толя.
Медведи гораздо лучше людей.
3. Елена Михайловна - Ворона
Ворона
Елена Михайловна Ворона была вороной.
Собственно, почему была, есть.
И еще какое-то небольшое время будет.
Иногда я по старой памяти летаю к Этому Зданию — ну вы знаете.
Где сжигают вашего брата.
Их там целая стая — не тех, что кружат, а тех, что служат.
Вот она стоит между бетонных глыб-лепестков, с торжественным и значимым лицом: читает над усопшим.
Провожает.
Елена Михайловна никогда не читает с бумаги.
Она, как все вороны, одной ногой на этом свете, другой на том, ей и так все видно.
Глядя по очереди на родных и близких, она читает их, как лист памятки: любящая дочь, (уехала, виделись раз в полгода, потом раз в год. напоминалка в календаре на день рождения). Единственная жена, (рубцы двадцатилетних шрамов застарелых обид, тихий яд пережитой ненависти — как замена любви).
Внуки (изнывают от скуки: девочка хочет писять, мальчик жует конфетку — маленький жлоб и будущая стерва; он умрет в пятьдесят, она переживет двух мужей)
Безвременно ушедший был...
Елена Михайловна, стараясь не наклонять на бок голову, переходит взглядом от одного к другому и читает их нараспев.
У всех глаза на мокром месте, но Елена Михайловна дело свое знает крепко: еще рано.
Если сейчас пустить из них слезы слишком яростно, будет не так торжественно, как должно быть.
Сейчас она подденет каждого на крючок, а ближе к концу, возвысив голос в такт музыке, дернет за всех разом, перед тем, как тело уедет в печь.
Надо, чтобы горе вышло наружу сильно, быстро, без застрявшей внутри частицы, которая станет гнить, отравляя все больше, чтобы все, задохнувшись, выплеснули его одновременно, не стесняясь: поплакали, некоторые даже вскрикнули, и пошли, поддерживая друг друга, в кафе.
Покушать. Выпить. Посмеяться сквозь слезы.
Выпить еще и закусить.
Все, как положено.
Как все вороны, Елена Михайловна почти не стареет. Седые волосы расходятся от середины пробора двумя крылами, сеточки морщин тянутся от уголков глаз... да еще руки и шея.
Это все, что выдает возраст.
И глаза, конечно.
Черные бусины, как у всего ее племени.
Черные, даже когда светлеют до карих.
Ворона живет одна, дети живут рядом, благо бывший муж («ну что вы, мы с Женей всегда были в прекрасных отношениях, особенно после развода») удачно разменял их огромную трешку на двушку и две однушки в соседнем доме, и благополучно умер.
Иногда она звонит маме, не слишком часто, чтобы не баловать, но и не слишком редко, чтобы не давать повод страдать.
С отцом она разговаривает редко, считая его достаточно самостоятельным, чтобы не нуждаться в поддержке.
«Передавай там Мише привет, мам. Хорошо?»
...Я люблю сидеть на ветке у ее окна, когда у нее выходной и смотреть, как она читает. Или вяжет.
Или смотрит кино, обмакивая губы в бокал с красным вином.
Мне очень нравится смотреть, как она, увлекшись фильмом, забывается, и, наклонив голову на бок, смотрит одним глазом.
Дочки забегают иногда после занятий: поесть.
Она целует их, не поднимаясь с кресла.
И легко гладит по голове.
Все-таки она очень красивая.
Вы не поймете.
4. Коля - Великан
Коля в детстве проглотил резиновую соску.
Полвека прошло, а помню всё отчетливо:
весь день в окнах царила суета и заламывание рук, а на вечер соска с победным стуком вышла в горшок.
И даже, кажется, отрикошетила от стенок раза два.
Я кивнул и перелетел с подоконника на свою любимую ветку: предчувствия меня не обманули.
Коленька родился Великаном.
Что ему пробка?
Он и «Ауди» дяди Миши мог бы заглотить, будучи в большом теле.
Теперешнее малое тело у их племени раньше было только у некоторых, да и то — не врождённое.
И нуждалось в изрядной тренировке.
Как ходьба у людей.
Но это было давно.
Тогда не только их брат мир сотрясал, доставляя нам с хозяином хлопот.
Больших много было, помимо Великанов.
Поизвели мы их преизрядно в ту пору, да...
Только те, что выучились прятаться от нас в малом теле и остались.
Эволюция.
Коля в детстве немного косолапил, часто ломал необъяснимым образом вещи и смешно ходил — как будто центр тяжести где-то снаружи его тела.
Поэтому все время падал на бегу.
Все колени и локти — шрам на шраме, заживать не успевали.
Некоторые смеялись.
А ещё у него была тяжелая рука и взгляд.
Словно свинцом налитые.
Так что зубоскалы тоже падали, кувыркаясь.
До тринадцати Колька был похож на гадкого утёнка, он был весь несуразный и мослатый.
А к осени вернулся из Одессы, от бабушки Иды — загорелый, просоленный, пахнущий водорослями, с дубленой глянцевой шкурой и сильно раздавшийся во все стороны.
Особенно — вверх и в плечах.
Ленька-задира с последней парты заскочил во двор, пожал руку, охнул, посмотрел снизу вверх в серые глаза и загрустил.
Правильно, в общем, загрустил.
Поступил Коля в театральный.
В Карпенко-Карого на актерский.
Он мне потом рассказывал: я проходил мимо, а там девочки красивые — прямо стайками. Пачками.
И я подумал: стану актёром, и все они будут моими.
Так и сделал.
На сцене Николай вырастал.
Мог шепнуть на галёрку в любом зале, брал любую публику в охапку с первой реплики и не отпускал, чтобы ни происходило в мизансцене.
Все рядом становились маленькими, даже заслуженные.
Я видел однажды: стояли рядом, кружком, за кулисами — Коля, несколько его коллег и среди них популярный телеведущий, которому дали роль.
Ведущий большой такой, анекдоты травит, случаи забавные, все ему в рот заглядывают, предвкушают, как будут домашним пересказывать.
А потом они вместе идут на сцену и Николай Евгеньевич вырастает, а звезда скукоживается с каждой ступенькой.
За это его в театре, конечно, ненавидели.
А ещё он был в большом теле пустым: просто кусок мяса, без человечьих умствований и игры.
Поэтому его обожали режиссёры.
И боялись: он был мерилом их таланта.
По Колиной фигуре на сцене сразу было ясно: поцеловал режиссёра боженька в темечко или увы.
Звали его и в кино, но большого успеха он там не достиг: то ли камера его размера не видела, то ли он её боялся.
Глаз бога, все-таки.
Генная память.
Жена у него уже то ли четвертая, то ли пятая, смотря как считать.
Мне предыдущая нравилась: крепкая была.
С запасом.
Она его даже в большом теле могла в бараний рог скрутить, столько в ней жизненной силы было.
Из лисьего рода, Оборотень.
Коля, как все Большие, детей мог только от людей зачать, так что она с ним лет десять пожила и ушла.
Сила-то в ней бурлит, кипучая, а девать некуда. Нашла мальчишку со старыми глазами, и пухлыми пальчиками, младше её лет на пять-семь, родила в тот же год.
Жалко.
Они вдвоём наш бомонд как два фрегата среди лодочек бороздили, любо-дорого посмотреть.
А новую эту, вертихвостку, я терпеть не могу, она на меня котяре их рыжему в окно показывала: «Смотри, — говорит, — Бася, птичка».
Я те дам, птичка.
Я таким оболтусам до сих пор черепушку клювом насквозь прошибаю, даром что кисточки на ушах и двадцать кило живого веса.
Понял, кстати, рыжий, всё про свои перспективы: так выдирался, что все руки ей изодрал.
Да и было б что там драть, господи, кожа да кости, штаны на жопе висят.
А ей рожать.
Пора мне.
Скоро дядя Миша на своем драндулете летать отправится, а резину-то он не поменял, лысая.
Надо присмотреть за ним.
5. Вася - Дракон
Дракон Василий был вечным студентом.
Был, да.
Прошедшее время.
Холодно сегодня. Дрянь, а не погода.
Воет что-то - то ли ветер, то ли кто-то в темноте.
И ветка моя ходуном ходит.
В такие ночи Григорий с пятого этажа раньше все стоял у окна, упершись лбом в стекло и жадно вглядывался в темноту.
Но я о нем в другой раз расскажу.
О чем я хотел.. да.
Был Васька драконом.
Какие сейчас драконы, скажете вы?
Ну вот он был таким:
Тощим, поросшим жестким черным волосом, с длинным, вытянутым лицом, обрамленным длинными патлами, длинными руками, длинными ногами, пальцами, и — да, всем остальным.
Он был всегда немного голоден.
Ну как голоден.. не прочь перекусить.
Пожевать. Перехватить.
Урвать чего-нибудь.
Ваське, сколько его помню, все давалось легко.
Ему всегда все доставалось. Внезапно обламывалось.
Случайно и «так получилось».
Такое их драконье счастье.
В школе он учился хорошо, даже ездил на республиканку по математике. И физике. И английскому.
А мы его всегда немного жалели: у них рано мама умерла, и они с папой жили вдвоем. Потом, уже после института, Васю иногда приглашали снятся в кино. Фактурный же.
А еще Вася любил золото. И все, что блестит.
Когда стал старше - полюбил все, что дороже золота: кристаллы, знания и женщин.
А бабы все, стоило им прикоснуться, сблизится, мгновенно становились его: случайные попутчицы в лифте, соседки по пляжной подстилке, чуть пахнущие потом стриптизерши с острыми сосками и влажными на ощупь подмышками, стюардессы, толкающиеся в плечо теплыми шерстяными боками, парикмахеры с чуткими пальцами, гримерши-вампиры, и даже продавщица цветов Алевтина из цветочного ларька напротив «Новуса», стоило ей однажды ночью взять его розу за противоположный конец стебля, готова была ползти за ним в пыли, даже быть этими чертовыми розами поротой, лишь с ним рядом.
..а знаете как кончает большинство драконов?
Я расскажу. Да.
Не нужны им на самом деле ни золото, ни кристаллы, ни все то, что волочится, намотавшись на хвост. Даже знания и приключения, которые дороже всего этого вместе взятого.
Нужна им Принцесса.
Та самая, единственная.
И дай им бог её не встретить, потому что ни один дракон не способен разжать челюсти, ухватив Её за подол юбки.
И хочет, может быть, но уже нет.
Все, что он может - тащить её в свою нору и чахнуть. Бедняга.
Бывает по-разному, как вы понимаете - у кого нора, у кого пещера, у кого грот с сокровищами, а у кого и целый волшебный город.
Да и принцессы разные бывают.
Да и вообще: мельчают же сейчас люди, слишком их много, тесно.
Но бывает -- рождаются еще.
И находит коса на камень.
..Врут, кстати, всё: нет в драконе огня.
Вы обжигались когда-нибудь холодом?
Так и они: внутри у них драконье сердце - холодное, пустое, воет от голода.
И чем старше, сильнее дракон, чем больше он успел вымахать, тем большая пропасть в нем прорастает.
На нее, в нее, всё и несется, и притягивается.
Драконья магия.
А принцесса - как пробка.
Если хватит размера - влетает со свистом и становится поперек потока.
Дальше у них обоих начинается не жизнь, а взаимное сосуществование.
Они как магниты, могут ходить вокруг да около, а стоит приблизиться - хлоп! и слипаются.
Не разорвать.
А вот Васе не повезло.
То ли он был мелковат (как говорила одна моя знакомая: «мелкая собачка — всегда щенок»), то ли принцессу вынесло ему на пути не соразмерную…
Оказалась Принцесса намного больше его дыры.
Снесло Ваську, расплющило и отшвырнуло в сторону.
Понесло принцессу дальше, её путями, а он остался извиваться полупридушенный.
Дыра внутри кружится, несутся в нее сокровища, а он все воет, пытается дыру заткнуть.
И пошла у него «череда черных дней».
Работал Вася. Рос дракон его.
Видным деятелем стал.
Успешным.
Аспирантуру закончил, докторскую начал писать.
Женился на актрисе цирка.
Красивая, без рвотного рефлекса и с растяжкой, как у кошки.
С сыном малолетним.
Дом большой купил.
Липло все к нему, как к магниту.
А он все места не находил, все забыть Принцессу свою не мог, хоть и хорохорился и сам себе врал.
..а ночами, как голодный студент - подбирал и жевал со стола крошки, вокруг места, где была тарелка: собирал следы присутствия.
Тут она, говорят, побывала.
Там - появилась на фото с кем-то.
Эта статья в фейсбуке ей понравилась, а под той обнаружился краткий её комментарий.
Осколки, обрывки. Обрезки.
Слизывал с пальцев.
А потом дыра внутри стала самостоятельной и начала жрать его самого. Изнутри.
Однажды пошел Вася к зубному, вкололи ему противовоспалительного, а реакция так себе.
Проверьте, говорят, печень.
Проверили, - а печени нет уже.
И легкие.
Всё.
А через неделю унесло его на ту сторону.
Как ветром сдуло.
6. Григорий - Волк.
Я вам обещал про Гришку с пятого этажа рассказать.
Его балкон ещё на лес выходит.
Точнее их два у них в квартире.
Один - лоджия, во двор, а второй - не застекленный, который из его комнаты - на лес.
На парк, то есть.
Так вот, о Грише, то есть о Григории..
Роста он был немалого, если не сутулился, метра под два. Впрочем, он не то, чтобы сутулился, он скорее все время подавал вперед и чуточку вверх плечи, как бы закрываясь от хука.
Нет, не был никогда оборотень Григорий ни боксером, ни спортсменом, хоть и нос его в переносице был как будто бы вбит в череп.
Руки его всегда свисали плетьми вниз, возможно потому, что его огромные мослатые кисти, поросшие на пальцах редкой рыжей щетиной, были слишком тяжелыми. Из-за этого, а так же из-за того, что он всегда как будто прислушивался к чему-то внутри, Григорий выглядел немного жалко.
Одевался он всегда просто: брюки или джинсы, огромные и немного стоптанные кроссовки NB, футболка, рубашка, пиджак. Не считая зимней куртки это, пожалуй, был весь его гардероб, и часть его стоимости оплачивалась его работодателем: работал Григорий Петрович внештатным охранником, в супермаркете Фуршет, по адресу улица Братиславская, 14б.
Впрочем, может быть её уже тоже переименовали.
Двери у этого Фуршета большие, стеклянные, я когда сижу крыше одного из ларьков напротив, весь зал вижу.
Раньше я частенько видел Григория там, в фуршетовском торговом зале, где он присматривал за полкой с алкоголем.
Однажды, пролетающие мимо подростки зацепили несколько бутылок, они звякнули, и одна из них - водка Немироф, та, что с красным перчиком внутри - упала на пол.
Разбилась бутылка, естественно, в мелкие дребезги.
Григорий взял за руку юношу, который уже навострился ретироваться с места происшествия и забубнил негромко что-то о том, что "прийдется компенсировать, парень".
Парень, к сожалению, оказался хоть и дрыщ, но из бойких, и выкатив унылую грудь колесом, стал натурально этим колесом наезжать на Григория Петровича, видимо обманувшись его жалким видом.
Ошибка его стоила ему переносицы.
Все случилось быстро и неожиданно: вот он машет руками и толкает Григория, не обратив внимание на то, что Григорий, если перестанет сутулится, окажется существенно выше его ростом, да и в плечах пошире раза в полтора будет, если их выпрямить..
И руки.
Бабушка моя, дай всего наилучшего, учила меня: хочешь узнать природу человека - смотри на его руки.
После тридцати по рукам мужчины видна вся его жизнь: что он делает, что он любит и что - может.
Впрочем, может быть она говорила не "что", а "как". ..
Да. Вполне может быть.
В общем, кисти рук оборотня Григория, с опухшими костяшками огромных кулаков, должны были подсказать бедолаге что-то, но заметить их он не успел.
Они свисали слишком низко, вне его поля зрения, когда после очередного толчка Григорий бросил хмурый взгляд по сторонам, а затем руки его пришли в неуловимо быстрое, короткое, и какое-то расслабленное движение.
И переносица юноши оказалась мгновенно сломанной, а сам он - неожиданно лежащим.
Затем был безобразный скандал, всех повели на выход, юноша хлюпая кровью сквозь салфетки выдвигал оскорбления, требования и обвинения, пошли даже за милицией..
Нда.
..ну что вы, нет, на Луну оборотень Григорий не выл.
Ну может самую малость, легонько под этим делом, да и то - по молодости.
Но кто из вас так не делал?
Вот.
И не превращался он в полнолуние в отвратительного вида животное, дергаясь и безобразно разрывая растущими костями лицо и грудную клетку, что вы такое придумываете.
Не кусал также Григорий ночных прохожих в районе Лесного кладбища. Да и помимо его - тоже, за исключением своей жены, Елены Петровны.
Вот ее он мог куснуть разок-другой, подбираясь в постели сзади, если увлекался.
Но - в меру. Чтоб без следов.
Елена Петровна Бухгалтер - женщина серьезная, ходит на работу каждый день.
Да-да, это фамилия.
С такой фамилией и сложением Елена Петровна никак не могла быть стюардессой на рейсе в Анталию.
Или, скажем, в Лондон.
Или бьюти блоггером.
Да она и не хотела, с детства приняв свою фамилию, как судьбу.
И судьба её вполне, я вам скажу, складывалась: новый дом на Дарнице, рядом с парком Победы, а во дворе - садик. Школа тоже рядом. Магазины все, какие надо.
Дома такие новые, колодцем, возле парка, знаете? Ну. Посредине который. На пятом этаже. И детишек двое.
Девочка и мальчик.
Здоровые, постучу сейчас по дереву, подождите.
Да.
Ну и работа: как говорили раньше дарницкие жлобы - "на фирме", главным бухгалтером.
В общем, всё бы ничего.. да вот только Григорий.
По молодости он был статен, он был грозен, он был по молодости самец и хищник.
А с годами затих.
Затих и сник.
Все он как-то скручивался внутрь себя - ест, бывает, борщ, ест, а потом возьми и замри с ложкой, на пол пути от тарелки ко рту. Глаза стеклянные, борщ капает. Потом отлипнет от своих видений, и видно, что не здесь, не с семьёй своей за столом, а черт его знает где.
А ещё, бывает стоит на балконе ночью и дирижирует сигаретой своей, так что аж в спальне воняет.
Ну вот что за музыка, откуда, дом же приличный, не шумит никто, только бывает слышно, как поезда идут, за парком.
Сходили по знакомству к хорошему врачу - ничего страшного, говорит, у него это на полнолуние.
Сейчас говорит, много таких, с небольшими отклонениями.
Не бьёт - не пьёт, говорите? Ну и славно.
Зарплату домой приносит?
Ну так и дай вам обоим бог здоровья, чтобы мне ваши проблемы, мадам.
Закройте окно, не будет вонять.
А захотите побаловать вашего Гришеньку - купите ему мундштук.
Главное, чтобы в доме было тихо. Потому что, когда пациенты в зоне комфорта - в доме тихо, как в зимнем лесу, клянусь вам мадам.
Купите ему длинный такой мундштук, чтобы он был натуральный дирижёр, и азухенвей.
Помню, однажды, лет десять назад, заходили к ним в гости семья Баськиных, новый год отметить. Все чинно-благородно, посидели, съели салаты, выпили по рюмке водки под бубнеж московского президента - проводили старый, чокнулись крымским шампанским (тогда ещё было) под гундеж нашего - встретили новый.
Потом, пока бабы на кухне суетились, собирая на стол горячее, мужики вышли на балкон - покурить.
Тут Григорий Баськину и показал свой фирменный фокус: взял в руки металлический штырь, в палец толщиной, согнул его кольцом, покрутил на руке в воздухе и разогнул обратно в одно движение.. Да так ровно разогнул, что как штырь не верти, как не смотри вдоль него сощуренным глазом - ни следа изгиба не видно.
Когда уже под утро, по дороге из гостей к метро, Баськина - все ещё празднично красивая, хоть и уставшая, высокая, на модных сапогах на платформе, с непокрытой не смотря на мороз головой, с развивающимися по ветру рыжими кудрями, тащила на себе пьяненького Баськина, одной рукой придерживая его за талию, а второй стряхивая с черной бородищи остатки закусок, тот вдруг остановился и задумчиво сказал:
- мне кажется, что-то зак-рыто в Грише, бась, что-то большое. И темное. А?..
Икнул еще разок, востановил дыхание, огладил бороду и пошел, пошатнувшись, дальше.
Наутро, впрочем, об этом его странном замечании никто не вспомнил.
А прошлым летом поехал оборотень Григорий с семейством на дачу.
Ну то есть как на дачу - Гришина теща, дай ей бог здоровья, купила, когда Чернобыль жахнул, на все припасенные деньги домик в яготинском райноне.
Единственный чистый район тогда был, говорят.
Деток вывезти - Ленку тогда малую и Катьку, сестру её старшую.
И кошку Пуську, им в компанию. Так каждое лето они там и жили.
Огородик там же вскопала - огурчики, помидорчики, зелень.
На соления.
Соления у Гришиной тёщи, скажу вам - знатные, ни в каком ресторане не найдешь таких, как не ищи.
Ну и картошка, конечно, как без нее.
И клубника внукам. Клубника так себе, мелкая, скверная, но отказаться от нее Грише каждый год совесть не позволяла: теща не девочка уже, а стояла над ней раком, пока собирала.
Святая женщина.
Приехали, значит, распаковали вещи, Елена Петровна с Мамой к плите стали, варить-жарить, дети пошли соседских котов гонять.
Сел оборотень Григорий в огороде на ободранный стул, краденый по-видимому из сельского клуба лет так двадцать назад, откинулся аккуратно на спинку, достал из штанины пачку сигарет, выбил одну, сунул в угол рта, уставился на виднеющийся вдали лес и замер.
Оборотень внутри Гриши смотрит на лес, а выйти не может.
Хороший лес, густой.
..Так и нашли его, с не раскуренной сигаретой.
Что-то у него внутри то ли лопнуло, то ли взорвалось от перенапряжения.
А может и тромб.
Говорят так бывает: маленький комочек обрывается и путешестует по сосудам. А потом раз - и все.
Кремировали.
Баськин подсказал: так, говорит, лучше будет.
И дешевле.
Ему всё равно, а вам, Леночка Петровна, детей одной кормить.
Очереди сейчас на кладбище какие знаете? Ого-го - какие. Да.
Так, говорит, лучше будет: сжечь.
Кремировать, то есть.
Так и сделали.
Елена, моя, Михайловна отпела, а попа звать не стали.
А когда возвращались от крематория, Баськины отстали от всех и Баськина сказала Баськину:
- Бася, ты не помнишь, как ты на новый год тогда сказал? Что в нем умерло, большое? Или чёрное? А?..
- Не помню, бась, - сказал Баськин. - Водка, помню, хорошая была.
И огладил бороду.
7. Яша - Геккон
Геккон
Елена моя, прекрасная, сегодня опять на службе. И я поплелся за ней.
Правда, сегодня понедельник, и работы у нее мало. Только после обеда привезут одного, так что она пока отдыхает с книжкой, а я слетаю к одному старому другу.
Вот он, тут лежит, мой Яшенька-геккон. Отдыхает, наконец, мой дорогой.
«Лети-лети моя ласточка пулей в висок
Лети-лети моя девочка, вали меня с ног
Лети-лети моё зёрнышко, не дай мне срок»
..оказалось, что часть Яши — лишняя..
Даже вредная.
По крайней мере — мешающая жить дальше.
Было принято решение лечить инвазивно: засунуться в Яшу поглубже, за что-то прихватить, и пережать намертво. Отсохнет, мол — само отвалится.
«Вы почувствуете легкий дискомфорт», — сказала Циля Борисовна, чтоб ей в гробу перевернуться.
Был тогда Яша даже не маленьким — он микроскопическим.
Он был беспомощным и верил той, кто привела его за руку к этой твари, которая отхватила от этого теплого комочка надежды на то, что все как-нибудь обойдется, малую.. пусть и малую, но его — его! — толику.
Вместе с надеждой, как водится.
Не обошлось. Было больно.
И след остался на всю жизнь.
Но Яшка, как все гекконы — справился.
Оставил этой жабе с толстыми руками в золоте часть себя, чтобы жить дальше.
Автотомия. Да.
Больше всего о потерях знают обладатели шрамов.
И потом, раз за разом отбрасывая хвост, Яшка учился новым трюкам: кувыркаться в воздухе, бежать на задних лапах, прыгать в сторону от протоптанной тропы.
По рубцу за урок — недорого.
По рубцу — за возможность пожить ещё.
Потому, что гекконам страшно.
Очень, очень страшно.
До ужаса.
Страшно умереть таким, как он есть — жалким.
Вы видели где-нибудь памятник великому геккону?
Вот и Яшенька не видел.
Даже когда из Яшеньки стал Яковом, даже когда Яковом Исааковичем.
Но он держался до последнего.
Он очень старался, он торопился, он отбрасывал частицы себя в чужих зубах. Вместе с оставшимися клочьями надежды..
..Когда я прилетел его проводить, Яков Исаакович Геккон позвал к постели своего друга, ребе Моти, и сказал ему тихо-тихо, чтобы внуки не услышали, улыбнувшись уже остывающими губами:
«Теперь вы испытаете легкий дискомфорт».
А памятник поставили, конечно.
Все как положено.
Фотография и подпись.
«Лети-лети моё зёрнышко,
не дай мне срок
Подумать о том, что я мог
Но не успел»
8. Попугай
Попугай
Попугаи, вылетев из форточки, почти никогда не возвращаются.
Они просто не могут вернуться.
А я?..
Моя связь с реальностью и до моего "путешествия" становилась тоньше год от года, я знал, что я - обречен.
Мы ведь все об этом знаем, да?
Никого отсюда живым не выпустят. За редким исключением.
Редчайшим.
Но одно дело знать где-то там, на краю, а другое - теперь знать ясно и точно: вот нить, за которую ты подвешен, и видеть, как она становится тоньше, день за днем. И что скоро она, истончившись, оборвется.
Итак возвращение:
Уже неделя, как я в сознании. Или месяц.
Возможно - год.
Я ем, пью. Меня иногда моют, как младенца.
Я ношу памперсы, гажу в них, а на прошлой неделе снял один и вывозил его содержимым кухню.
Было невыносимо стыдно, поэтому я плакал.
Навзрыд. И смеялся.
Потому, что мне очень страшно. Я не вернулся.
Мне почти пятьдесят.
Многие процессы в моем теле, как я вижу после возвращения, уже необратимы и ведут к смерти.
Нет. Не прямо сейчас.
Скоро, очень скоро, но не сейчас.
Я вижу их отчетливо.
Как и многое другое - после того, как я очнулся, я стал видеть руку, держащую палку. И того, чья рука, и причины, по которой он ее держит. И ещё причины причин, и так далее - сколько угодно.
Если угодно.
Это все - Он.
Некто, снившийся мне год за годом.
Заразивший меня своим болезненным рентгеном зрения.
Когда я проснулся, я ещё не мог смотреть, шевелить телом и не чувствовал запахов. Только слышал и Видел.
Телом я так и не овладел. Оно и сейчас, скорее, владеет мной - я в нем заперт.
И могу только смотреть сквозь него, как будто подглядывать сквозь замочную скважину.
Уходящий и вернувшийся - два разных героя.
Три.
Если считать того, кем стал вернувшийся.
Если честно - четыре.
Есть ещё тот, которого ждали домой, и он сильно отличается от того, которого дома еще нет.
Это знает любой, кто выходил за порог, не зная ещё, когда вернется.
И вернувшийся невпопад.
Невпопад. Да.
Я в детстве всегда размышлял в лифте: вот если кот, например, зайдет в лифт и выйдет пятью этажами ниже - он понимает, что в реальности произошёл разрыв, и он на другом этаже?
И как он определяет, если определяет - на каком?
Вот мы зашли, ехали, дернулись, стали, я глянул на стену - а там большая цифра 3.
И значит, это реальность третьего этажа, а не первого, и я не выхожу, а еду дальше.
А кот?
Он-то цифр не знает.
Ну или хомячок, чтобы уж наверняка.
У него точно не хватит мозгов отличить одну реальность от другой.
Да я и сам часто ошибаюсь.
Раньше я всегда плохо просыпался. (все та же проблема толщины нити, да)
Я иногда.. да что там, довольно часто просыпался во сне.
И обнаруживал себя в другом сне, кажется ближе к реальности, чем в прошлый… но все еще - не достаточно.
И тогда я просыпался еще раз.
И еще.
Иногда я даже засыпал, там, внутри сна, чтобы проснуться точнее.
Чтобы уже точно, наверняка проснуться. И снова. И еще.
Мой личный рекорд - тринадцать.
На тринадцатый раз я просто перестал пытаться.
Я сказал себе, что это, кажется, достаточно близко, к тому, что я готов перестать считать сном.
Выйти не проблема.
Проблема - вернуться.
Всегда - проблема - вернуться.
Я говорил уже, я думаю, что это от того, что в странствиях ты стал другим, а дома тебя помнят тем, старым.
И загоняют тебя в рамки.
Или ты сам.
А иногда оттого, что мир, в который я вернулся - не тот. Не те носки. Не тот цвет обоев на стене напротив кровати. А вот на картине, кажется, кажется скрипка была в другой руке. И день - какой сейчас день? Или ночь.
«Почему ты этого не помнишь? Ведь мы же вместе смотрели это кино.»
Возможно, это я стоял, а дом уехал?
Лифт ведь может стоять?
Все относительно: кто-то двигался, кто-то стоял.
Возможно - и то, и другое. Сразу.
И не обязательно навстречу.
И вот еще что: когда попугай вылетает в форточку, он с каждым взмахом крыльев оказывается все глубже в другой реальности, на одном конце которой - бесконечный мир, а на другом - бесконечная стена одинаковых окон.
Вот так: ты хочешь вернуться - а там ряд окон.
Кажется все знакомые.. может быть даже вон то, слева - это дом.
Может быть. А может быть и нет.
Тогда, в двенадцатый раз, я очень старался..
«..Я посмотрел на часы: 9.13, можно полежать ещё две минуты, а можно и вставать.
Будильник прокричит через две минуты, в 9.15.
Тапочки точно под ногами, пробковая стелька, синий верх.
Синий-пре-синий верх.
Я прошлёпал на кухню, поставил синий крутобедрый чайник на газ.
Синий язычок пламени из кухонной зажигалки.
Синий огненный цветок.
Я смотрел в холодное, заснеженное утро.
Снег был тоже немного синим.
Чайник закричал и я дёрнулся.
- Да чтоб тебя, сволочь, всех разбудишь..
И тут меня накрыло: чайник.
Синий чайник со свистком. И синие тапки.
Это ведь было не здесь.
Не в этой кухне.
Это на Братиславской, в шестнарике!
Значит.. черт.. значит..
- да лаадно!
Я посмотрел на свои руки.
Руки, как руки. Мои. Ноги, и все прочее - тоже.
Кроме тапок, да. Тапки и чайник - старые.
Значит, я так и не проснулся.
Так и не проснулся..»
Я тогда прокрался обратно в постель и лег спать, чтобы уснуть поглубже и поднырнув - проснуться лучше, с разгона. Я очень постарался.
Тапочки, чайник и снег на этот раз были правильными и я решил - хватит.
Какая разница, в конце концов.
Это было пару лет назад.
..А потом я вывалился случайно, не во сне.
Это называется "клиническая смерть": что-то в моем теле, отвечающее за связь, стало совсем тонким, она мигнула и погасла ненадолго.
Потом, благодаря доктору, вернулась.. но, кажется, я не попал в форточку.
И вот я здесь.
Смотрю сквозь остатки себя, как сквозь занавеску, на очень похожий на мой дом.
Но войти не могу.
Может быть, если уснуть и попробовать еще раз...
Вдруг получится опять - поднырнуть.
Черт с ним, с чайником, черт с ними, с тапочками, с картиной, с руками.. черт с ним, со всем, пусть даже снег будет синим, только бы окно - открылось.
Только бы открылось окно.
Вдруг получится.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге