Китайский секрет Мишки и Коли

Глава 1

ГЛАВА 1. Важное решение

Один раз я прихожу к Мишке, а он сидит за столом и ничего вокруг не замечает. У него всегда так: если уж чем-то увлечётся, так хоть из пушки стреляй — не услышит.

Я нарочно хлопнул дверью погромче, подошёл поближе и стал смотреть. Весь стол у него был завален какими-то исписанными бумажками, обёртками и чертежами. Прямо посередине возвышался большой блестящий термос с нарисованным красным драконом, а рядом лежали красивые шёлковые закладки с кисточками и толстая общая тетрадь.

Надо сказать, что Мишкин папа на днях вернулся из долгой командировки. Он ездил в самый Пекин, помогал китайским товарищам налаживать новый завод, и привёз оттуда целый чемодан разных диковинных вещей.

Мишка грыз кончик карандаша и что-то усердно высчитывал в столбик прямо на полях свежего номера «Пионерской правды». Он так нажимал на карандаш, что грифель вдруг хрустнул и отломился.

— Ты что это, — говорю я, — уроки по арифметике на газете делаешь?

Мишка отбросил сломанный карандаш, отвинтил от китайского термоса крышку-стаканчик, заглянул внутрь, словно там лежал ответ на его задачу, и с тяжелым вздохом закрутил обратно.

— Понимаешь, Коля, — сказал он, отодвигая термос на край стола. — Я тут считал и пришёл к выводу, что человек устроен крайне нерентабельно.

— Как это — нерентабельно? — удивился я. Я, конечно, знал, что нерентабельными бывают фабрики или старые станки, но чтобы человек...

— А вот так! Ты знаешь, какой у нас КПД? Коэффициент полезного действия? Как у паровоза Черепановых! От силы пять процентов!

Мишка пододвинул ко мне газету с цифрами и постучал по ней пальцем.

— Вот смотри, Нигула...

Тут надо сказать, что Мишка вообще такой человек — он терпеть не может называть меня просто Колей. Как только ему в голову приходит какая-нибудь новая затея, он тут же придумывает мне новое прозвище. То я у него Никола, то Миклухо-Маклай, то по-гречески — Николаки. Я к этому давно привык и не обижаюсь. Но такого странного имени я ещё не слышал.

— Какой ещё Нигула? — спрашиваю я. — Я Коля.

— Это по-китайски! — с важностью объяснил Мишка. — Я тут начал изучать древнюю китайскую науку, и теперь перевожу всё на новые рельсы. Правильное обращение, брат, дисциплинирует и настраивает ум на нужный лад! Так вот, слушай сюда, Нигула. Мы с тобой утром съели по яичнице с макаронами. В школе на большой перемене слопали по коржику с повидлом. Сейчас мамы нас супом накормят, а потом ещё котлетами с картошкой. Представляешь, сколько горючего мы в топку кидаем каждый день?

— Ну, представляю, — говорю. — Нормально. Зато сытно.

— Эх, темнота! — Мишка посмотрел на меня с жалостью. — Топлива много, а толку? Три урока отсидели — и уже спать хочется, голова не варит, по двору побегал — ноги еле волочатся. Если бы мы были правильно сконструированными машинами, мы бы на одной котлете неделю работали. Куда девается вся энергия?

— Наверно, переваривается, — говорю я.

— Вот именно! — обрадовался Мишка... Получается замкнутый круг: мы едим для того, чтобы у организма были силы переваривать еду! Мы работаем на низкосортном топливе. Но лишнее питание — это только половина беды. Главная проблема в том, что наша базовая конструкция устарела. Мишка решительно отодвинул газету и положил руку на толстую тетрадь. — И с этой амортизацией человеческого организма пора кончать! Раз уж мы берёмся за передовую китайскую науку, то и масштаб должен быть соответствующий. Мы будем полностью перестраивать наш организм, ликвидируем усталость и тоже выведем себя на самый передовой уровень!

Мишка торжественно отодвинул в сторону исписанную газету и вытащил из-под кипы бумаг толстую книгу в ярко-красной обложке. На обложке золотыми красками были нарисованы непонятные значки — иероглифы.

— Вот! — сказал Мишка. — Папа с выставки достижений привёз.

— И что это за сказки? — спрашиваю я. — Ты же по-китайски ни одной буквы не понимаешь.

— Я же тебе говорю, это никакие не сказки! — возразил Мишка.. — Это секретный научный труд! Папа у меня человек педантичный. Он к этой книге приложил специальную тетрадку с полным машинописным переводом.

Мишка похлопал ладонью по той самой толстой общей тетради, которая лежала рядом с термосом.

— Папа сказал, что это древний медицинский трактат. Китайские учёные ещё тысячи лет назад догадались, как решить проблему износа организма. Называется эта наука — «Внутренняя алхимия».

Я как услышал это слово, так даже рассмеялся:

— Алхимия? Нашёл передовую науку! Нам же Марья Петровна на уроках истории рассказывала. Это когда в средние века всякие чудаки пытались из железа и свинца золото сварить. Марья Петровна ясно сказала, что это антинаучная ерунда, предрассудки и мракобесие.

Мишка так возмутился, что даже вскочил со стула.

— Сам ты мракобесие! — рассердился он. — Золото из свинца варить — это внешняя алхимия. Ерунда для капиталистов, чтобы обогащаться и угнетать рабочий класс. А тут алхимия — внутренняя!

— Какая же разница? — говорю я.

— Огромная! Советский человек должен что ковать? Нового человека! А не металл. Представь себе, Нигула, какие тут открываются перспективы для наступления коммунизма!

Мишка заложил руки за спину и принялся ходить по комнате взад-вперед, прямо как директор школы.

— Если мы внедрим эту технологию в массы, человек научится не уставать, не болеть и перейдёт на полное автономное питание! Мы же тогда любую пятилетку за три дня будем выполнять, вообще не сбавляя темпов!

— Как это? — удивился я. — Людям же отдыхать надо. И обедать.

— В том-то и фокус, что ничего не надо! — Мишка остановился и посмотрел на меня сияющими глазами. — Нам по всей стране не нужны будут столовые и фабрики-кухни. Трактористам не надо будет сажать столько картошки, сеять пшеницу, разводить коров. Ты понимаешь, сколько рабочего времени и ресурсов освободится? Всю эту гигантскую, колоссальную энергию мы пустим на строительство гидроэлектростанций, новых машин и на полёты в космос!

Я представил себе, как мы всем классом летим в космос, потому что нам не нужно отвлекаться на завтраки, и мне эта идея очень понравилась.

— Здорово придумано, — говорю. — А как же мы на это автономное питание перейдем? Для этого, наверное, какую-то прививку в поликлинике делать надо?

Мишка хитро прищурился, сел обратно за стол и придвинул к себе тетрадку с переводом.

— Бери выше, брат. Никакая поликлиника с этим не справится. Тут нужен инженерный подход.

Мишка с важным видом открыл толстую тетрадку с переводом и, водя по строчкам огрызком карандаша, принялся объяснять мне устройство новой технологии.

— Наша задача, Нигула, — сказал он тоном главного инженера, — вырастить внутри себя Бессмертный Зародыш.

У меня от этих слов даже мурашки по спине пробежали. Я так и сел.

— Какой ещё зародыш, Мишка? Ты в своём уме? Мы же мальчики, пионеры, а не женщины или инкубаторы какие-нибудь!

Мишка посмотрел на меня с такой жалостью, с какой отличники смотрят на двоечников, которые не могут решить простую задачу про бассейн и две трубы.

— Эх, темнота! — вздохнул он. — Зародыш-то не настоящий. Это, по-научному выражаясь, энергетический сгусток. Вечный аккумулятор! Только для него обычная энергия от макарон с сосисками не годится. Это слишком грубый материал. Тут нужна чистая материя. В трактате написано: «Юань Ци». Понимаешь?

— Не понимаю, — честно признался я.

— Это Изначальная Ци! — Мишка постучал огрызком по столу. — Высокооктановое топливо, которое даётся человеку при рождении как неприкосновенный запас. Мы это топливо соберём в животе, уплотним под давлением, и получится такой плотный энергетический шарик.

Я почесал затылок:

— И всё? Будем ходить с шариком в животе?

— Опять ты перебиваешь! — поморщился Мишка. — Батарейка сама по себе работать не будет. Аккумулятору нужен командир, чтобы направлять ток куда следует. Для этого мы должны опустить в этот шарик свой Шэнь.

— Какого ещё Женю? — удивился я. — Женьку Скворцова, что ли, нашего старосту? Зачем нам Женька Скворцов в животе?

Мишка чуть карандаш не проглотил от возмущения.

— Да не Женю, а Шэнь! «Шэнь» — это дух так называется по-китайски. А по-нашему — информационный координатор. Понимаешь систему? Шэнь — это как директор завода, а Юань Ци — это станки и электричество. Директор садится в Зародыш, берет управление на себя и даёт команду по всем нервным окончаниям: «Клетки обновлять! Усталость отменить! Болезни ликвидировать!». И всё! Организм начинает работать без износа. Тело становится совершенно бессмертным. Полный переход на безотходное производство!

Мишка откинулся на спинку стула и победоносно посмотрел на меня, ожидая, что я сейчас же запрыгаю от радости. Но мне всё равно было как-то боязно представлять себе какого-то зародыша, пусть и с координатором.

— Ну не знаю, Мишка... — засомневался я. — Бессмертие — это, конечно, для государства полезно. Но вдруг мы испортим себе желудки? Мама расстроится. Скажет, что мы опять какую-нибудь ерунду выдумали.

Мишка оглянулся на дверь, придвинулся ко мне поближе и заговорил заговорщицким шёпотом:

— Ты математику вспомни! Ты не о желудке думай, а об экономическом эффекте! Если мы вырастим Зародыш, нам школьные завтраки будут совершенно не нужны! Пирожки с повидлом, мороженое, коржики — всё это останется в прошлом. Нам родители дают на буфет по тридцать копеек в день. Умножаем на тридцать дней — получается девять рублей в месяц! А за полгода?

Мишка быстро черканул карандашом на газете.

— За полгода мы с тобой скопим на настоящий фотоаппарат «Смена»! Да ещё на фотоувеличитель и химикаты останется! Представляешь? Будем сидеть у тебя в ванной, питаться чистым эфиром и фотографии печатать!

При мысли о фотоаппарате «Смена» у меня аж дух захватило. Мы с Мишкой давно мечтали заняться фотографией. Мы даже присмотрели один аппарат в витрине универмага, но денег у нас вечно не хватало, потому что они каждый день уходили то на кино, то на газировку. А тут получалось, что аппарат сам плывёт к нам в руки, да ещё и вместе с бессмертием в придачу.

— А инкубатор для этого строить надо? — спросил я, вспомнив, как мы в прошлом году мучились с фанерным ящиком и термометром. — У нас ведь сейчас ни подходящей коробки нет, ни войлока.

— Никакого ящика! — гордо сказал Мишка, хлопнув ладонью по китайской тетрадке. — Вся гениальность этой науки в том, что инкубатором будет твоё собственное туловище! Места не занимает, денег не просит, и всегда при себе. Завтра же начинаем герметизацию контура!

Домой я возвращался в самом прекрасном настроении. Я представлял себе, как здорово мы заживём, когда у нас внутри заработает этот самый Зародыш. Мы станем совершенно бессмертными, перестанем уставать и будем щёлкать фотоаппаратом «Смена» с утра до вечера. А ночью, когда все спят, мы не будем тратить время на сон, а станем проявлять плёнки и делать уроки за пять минут. Какая у нас всё-таки получится замечательная, автономная и бессмертная дружба!

Если бы я только знал, с какими техническими трудностями нам придётся столкнуться на другой день, я бы, наверное, так не радовался. Но тогда я ничего этого не знал и спокойно лёг спать.

ГЛАВА 2. Замыкание контура (или Почему опасно ходить без изоляции)

На другой день после школы я прибежал к Мишке прямо-таки с горящими глазами. Я был готов немедленно приступить к выращиванию Зародыша, чтобы поскорее перейти на автономию и начать копить на фотоаппарат.

Я ворвался в комнату и говорю:

— Ну что, давай заводить аккумулятор! Где тут у нас Юань Ци?

Но Мишка даже не пошевелился. Он сидел за столом, вооружившись линейкой и циркулем, и расчерчивал на большом листе ватмана какого-то человека в разрезе. Человек этот получился у Мишки больше похожим на водопроводную колонку: внутри у него были начерчены прямые трубы, стояли плюсы, минусы и какие-то клапаны со стрелочками.

— Разогнался! — строго сказал Мишка, не отрываясь от чертежа. — Заводить он собрался. Прежде чем нагнетать Юань Ци, нужно заделать все шлюзы. Иначе энергия вытечет наружу, и мы будем греть атмосферу впустую. Ты же не станешь, умник, наливать воду в дырявое ведро?

— Не стану, — согласился я. — Зачем воду зря переводить.

— Вот! — Мишка поднял вверх карандаш. — А человек, если разобраться — это и есть дырявое ведро. У нас в организме есть два главных пробоя в изоляции. Верхний и нижний. Через них всё ценное напряжение улетучивается прямо в пространство.

Мишка ткнул острием циркуля в свой чертёж, сначала куда-то в голову нарисованного человека, а потом в самый низ туловища.

— Их надо замкнуть наглухо, — объяснил он деловито. — По-научному это называется «бандхи», то есть, если перевести на наш технический язык — клеммы. Пока мы эти клеммы не зажмём, заливать топливо категорически воспрещается! Иначе всю систему закоротит.

Я посмотрел на Мишкин чертёж, и мне стало немножко не по себе. Одно дело — ящик из фанеры мастерить, и совсем другое — какие то шлюзы внутри себя заделывать.

— И как же мы будем эти клеммы замыкать? — спрашиваю я. — Изолентой, что ли, обматываться? Или пластилином замазывать? У меня пластилина нет, я весь на уроках труда извёл.

Мишка посмотрел на меня так, словно я сморозил величайшую глупость.

— Какой ещё изолентой? Вот чудак-человек! — возмутился он. — Это же биомеханика! Тут всё предусмотрено конструкцией. Сейчас я тебе покажу, как работает верхний рубильник.

Мишка отложил циркуль, выпрямил спину и принял очень сосредоточенный вид.

— Смотри внимательно и учись, — сказал он. — Этот верхний клапан китайцы называют «Кхечари-мудра». Чтобы его закрыть, не нужны никакие инструменты. Для этого есть специальная мышца. Язык называется!

Мишка широко открыл рот, как-то странно свернул язык трубочкой, засунул его куда-то глубоко назад, прижал к верхнему нёбу и плотно сжал губы.

Лицо у него тут же напряглось, глаза слегка вылезли из орбит, а щёки раздулись. Вид у него стал такой, будто он сгоряча проглотил целую нечищеную горячую картофелину и теперь мучился, не зная, что с ней делать — выплюнуть жалко, а проглотить больно.

Я даже испугался.

— Мишка, тебе плохо? — спрашиваю я. — Ну как ты там?

Мишка замотал головой, вытаращил на меня глаза и промычал:

— Фто знафит «как»? Фето овень вафный рубивник! Ифоляфия фработава!

— Ты чего шепелявишь? — засмеялся я. — Как первоклассник, у которого передние зубы выпали.

Мишка с громким чмоканьем отлепил язык от нёба, выплюнул его обратно на законное место и ужасно рассердился.

— Я не шепелявлю! — закричал он. — Это Кхечари-мудра! Я сейчас замкнул переднесрединный и заднесрединный меридианы! Мост построил, понимаешь?

Он ткнул карандашом в голову человека на ватмане.

— У нас по передней стенке идёт один кабель, а по спине — другой. А во рту между ними разрыв! Пропасть! Если мост языком не построить, вся наша выработанная энергия будет улетать через рот прямо на улицу. А теперь всё, контур герметичный! С этого момента мы должны ходить так круглосуточно. Круглосуточно, как заведенные!

— Как — круглосуточно? — ужаснулся я. — И на улице, и дома? А разговаривать как?

— А разговаривать поменьше надо! — отрезал Мишка. — Болтовня — это утечка вольтажа. Если что-то важное надо сказать, можно чуть-чуть клемму ослабить, сказать быстро и снова замкнуть. Ну-ка, давай, строй мост. Я проверю изоляцию.

Делать было нечего. Раз уж мы решили копить на фотоаппарат, приходилось терпеть. Я открыл рот, загнул язык назад, как показывал Мишка, и с силой прижал его к нёбу. В горле сразу стало как-то тесно, а челюсть свело от напряжения.

— Фуф фот фак? — прошамкал я. (Ну вот так?).

— Отлично! — похвалил Мишка, осматривая меня со всех сторон. — Верхний контур загерметизирован. Но это ещё половина дела. Теперь надо затянуть нижний клапан. Мула-бандху!

— Верхний шлюз мы заделали, — сказал Мишка, удовлетворённо потирая руки. — Теперь переходим к нижней клемме. Китайцы называют её «Мула-бандха». Это самый важный клапан! Если его не затянуть, вся наша энергия уйдёт в землю, как вода в песок.

— А где этот клапан находится? — промычал я, стараясь не отрывать язык от нёба.

— В самом низу туловища, — объяснил Мишка. — Его надо сильно подтянуть вверх и держать в постоянном напряжении.

Я постоял, подумал, попытался что-то там подтянуть, но у меня ничего не получилось. С языком было понятно — он всё-таки во рту находится, им шевелить можно. А как подтянуть то, что внизу, я совершенно не представлял.

— Фто-то не выфодит, — прошамкал я, разводя руками. — Факая-то фытрая мышфа. (Что-то не выходит. Какая-то хитрая мышца).

— Да ничего хитрого! — отмахнулся Мишка. — Ты просто технически не можешь сообразить. Я тебе сейчас на жизненном примере объясню. Вот представь себе: сидишь ты в кинотеатре на самом интересном фильме. Допустим, «Подвиг разведчика». Идёт самый напряжённый момент, когда наш разведчик в немецкий штаб пробирается. И тут тебе ужасно захотелось в туалет по-маленькому. А встать и уйти нельзя — весь фильм пропустишь! Что ты будешь делать?

Я сразу представил себе кинотеатр, разведчика, и мне всё стало абсолютно понятно. Я изо всех сил сжал всё, что только мог сжать внизу туловища. От усердия я даже привстал на носки и слегка согнул колени.

— Фо! Фаботает! — обрадовался я.

Попробовал сделать шаг — и чуть не упал. Ноги как будто одеревенели, и я зашагал по комнате враскорячку, переваливаясь с боку на бок, как пингвин в зоопарке.

— Отлично! Изоляция полная! — закричал Мишка. — А теперь проведём стендовые испытания! Будем замерять внутреннее напряжение!

Он метнулся к шкафу и достал оттуда настоящую гордость своего отца — чёрный карболитовый вольтметр со стеклянным окошком и двумя длинными проводами, на концах которых болтались острые медные щупы.

— Держи! — Мишка всунул мне в руки медные щупы. — Это будет наш прибор для замера биотоков. Так, внимание... Приготовиться к герметизации!

Я встал посреди комнаты, сжав колени.

— Язык к нёбу! — скомандовал Мишка.

Я послушно засунул язык в горло.

— Низ поднять!

Я сжался так, словно до конца фильма оставалось ещё полтора часа.

— Контур загерметизировать!

Мишка наклонился над вольтметром и затаил дыхание. Я тоже не дышал. От двойного напряжения — и сверху, и снизу — у меня по всему телу побежала мелкая дрожь, а руки с медными щупами так затряслись, что провода заходили ходуном.

Мишка осторожно постучал ногтем по стеклу вольтметра. Стрелочка на шкале вдруг еле заметно дрогнула и отклонилась вправо на один миллиметр. (Наверное, она просто дёрнулась от того, что у меня руки тряслись, но Мишку это совершенно не смутило).

— Работает! — завопил он дурным голосом, подпрыгнув на месте. — Цепь замкнута! Токи пошли! Нигула, мы с тобой теперь абсолютно герметичные сосуды! Ни одна капля Юань Ци не пропадёт!

Я с облегчением выплюнул язык и отпустил нижний клапан. Быть герметичным сосудом оказалось не так-то просто, но зато наука торжествовала.

На следующий день начались полевые испытания нашей герметизации в суровых школьных условиях. Мишка строго-настрого предупредил меня, что размыкать цепь категорически запрещается даже на секунду, иначе всё накопленное напряжение немедленно упадёт до нуля, и Зародыш никогда не выведется.

Поэтому в школу мы шли молча, старательно подтягивая нижний клапан и плотно прижимая язык к нёбу. Со стороны, наверное, казалось, что мы очень серьёзные и вдумчивые ребята, а мы просто боялись расплескать свою Юань Ци.

Всё шло гладко, пока не начался урок чтения. Как назло, Марья Петровна раскрыла журнал и сказала:

— А теперь давайте послушаем, как мы выучили Александра Сергеевича Пушкина. Николай, к доске!

У меня внутри всё похолодело. Я с отчаянием посмотрел на Мишку. Мишка сидел красный от натуги (он как раз сильно затянул Мула-бандху) и только ободряюще подмигнул мне: дескать, держись, Нигула, не сдавай изоляцию!

Делать нечего. Я вышел к доске, встал по стойке смирно, покрепче прижал язык к нёбу, набрал в грудь воздуха и начал с выражением декламировать:

— Мовоф и фовнце, фень фуфефный!

Ефё ты фремлеф, друф превефный...

В классе повисла мёртвая тишина. Все ребята уставились на меня, раскрыв рты. А я, стараясь не обращать ни на кого внимания, продолжал нагнетать токи:

— Фора, фрафафифа, профнифь!

Фткрой фомкнуфы нефой вфоры...

Тут класс просто грохнул со смеху. Лёшка Курочкин захохотал так, что свалился со стула и пополз под парту, дрыгая ногами. Женька Скворцов уронил чернильницу. Все смеялись до слёз, показывали на меня пальцами и повторяли: «Фора, фрафафифа!».

Марья Петровна нахмурилась и строго постучала указкой по столу.

— Тихо! — прикрикнула она. А потом повернулась ко мне: — Наколай! Что это за фокусы на уроке? Ты зачем кривляешься? У тебя что, молочный зуб выпал? Или, может быть, болит что-то?

Я отрицательно замычал и замотал головой, изо всех сил стараясь не размыкать клеммы. Но тут с места вскочил Мишка. Как настоящий товарищ и главный инженер нашего проекта, он не мог бросить меня в беде.

— Марья Петровна! — горячо вступился он, тоже не вытаскивая языка из горла. — Он не кривляефся! У него нифефо не бовит!

Марья Петровна посмотрела на Мишку поверх очков.

— И ты туда же, Михаил? У нас тут что, кружок шепелявых организовался?

— Да нет фе! — отчаянно мычал Мишка, размахивая руками. — Он контур ферметифирует! Феть фамкнул! У него токи ифут!

— Какие ещё токи? Куда они идут? — окончательно рассердилась Марья Петровна. — Вы что, издеваетесь?

— Био-то-фи! — попытался объяснить Мишка, но тут язык у него всё-таки отлепился, и он громко, на весь класс прибавил: — Биотоки! Энергия копится!

Класс снова покатился со смеху. Марья Петровна тяжело вздохнула, закрыла журнал и сказала:

— Так, физики-экспериментаторы. Садитесь на места. За Пушкина пока оценок ставить не буду, но после уроков оба остаётесь мыть доску и дежурить по классу. Будете там свои токи пускать в свободное от учебы время.

После уроков мы, мрачные и обиженные, таскали воду в ведре и мыли полы в классе.

— Вот тебе и автономный контур! — злился я, выжимая тряпку. — Из-за твоей алхимии мы теперь как дураки с тряпками возимся, да ещё и весь класс нас на смех поднял. «Фора, фрафафифа»! Тьфу!

Но Мишку это нисколько не смутило. Он бросил тряпку, достал из кармана сложенный вчетверо листок миллиметровой бумаги и торжественно развернул его передо мной. На листке был начерчен красивый график с поднимающейся вверх красной кривой.

— Ничего, брат, — сказал он убедительно. — В большой науке без жертв не бывает. Вон, Джордано Бруно вообще на костре сожгли, а мы только полы моем. Зато смотри на приборы: утечка Юань Ци снижена до абсолютного нуля! Бак загерметизирован, изоляция проверена боем. Топливо мы сохранили. Завтра приступаем к самому главному!

— К чему? — хмуро спросил я.

— Завтра запускаем реактор! — ответил Мишка, и глаза у него снова заблестели тем самым неукротимым инженерным огнём.

ГЛАВА 3. Запуск Туммо (или Как мы боролись с климатическими условиями)

На следующий день я пришёл к Мишке после обеда. Изоляция у нас работала исправно: языки мы честно держали прижатыми к нёбу так крепко, что они даже онемели, а нижний клапан подтягивали при каждом удобном случае. Но, если сказать по правде, ничего особенного я внутри себя не чувствовал. Никакой бессмертной бодрости. Обычная послеобеденная лень, да ещё и живот от макарон раздулся.

Мишка сидел за столом, подперев подбородок руками, и хмуро смотрел в папину китайскую тетрадку. Вид у него был такой, будто он конструировал телевизор, а у него получилась мясорубка.

— Ну как? — промычал я, подходя поближе и не размыкая контактов. — Фогда мы в автонофный рефим перейфем? (Когда мы в автономный режим перейдем?).

Мишка раздраженно выплюнул язык.

— Можешь пока разомкнуть цепь, — вздохнул он. — Рано ещё для автономии. Клеммы мы замкнули, изоляция держит железно. Ни одной капли в атмосферу не уходит. Но понимаешь, в чём проблема... Цепь-то пустая! Напряжения в сети нет.

— Какого ещё напряжения? — удивился я.

— Электрического! Биотоков! — Мишка постучал карандашом по чертежу водопроводного человека на ватмане. — Чтобы наша система заработала и Зародыш начал вариться, нужно пустить ток. Он должен пробить по главному магистральному кабелю — то есть по позвоночнику — прямо в мозг.

— Ну так давай пустим, — говорю я. — В чём задержка?

— В том-то и задержка, что для тока нужно создать мощное внутреннее давление. Электричество само по себе не побежит, его вытолкнуть надо.

— И как мы его вытолкнем?

— Очень просто. В китайской науке это называется «Би-ци».

— Какие ещё шприцы? — говорю. — Нам что, опять в поликлинике прививку делать будут? Я больше на уколы не пойду!

— Сам ты прививка! — рассердился Мишка. — Вечно ты со своими несерьёзными примерами лезешь в точные науки. Би-ци — это по-китайски форсированная задержка дыхания. Мы вдыхаем воздух, запираем его внутри, как в подводной лодке, и ни за что не выпускаем. Давление в нашем котле начинает расти, атмосфера сжимается, молекулы трутся друг об друга, и от этого трения вырабатывается статическое электричество! Понял? Оно само по спине в голову стрельнет!

Звучало это очень убедительно. Про статическое электричество от трения нам на уроках природоведения рассказывали, когда эбонитовую палочку о сукно тёрли.

— Понял, — кивнул я. — Значит, будем тереть воздух внутри себя?

— Точно! — Мишка решительно захлопнул тетрадь. — Приступаем к испытаниям под высоким давлением!

— Садись на ковёр, — скомандовал Мишка тоном строгого испытателя. Он залез в карман брюк и достал оттуда блестящий папин секундомер, с которым мы в прошлом году засекали, за сколько секунд закипит вода в нашей паровой машине.

— Будем нагнетать давление, — объявил он, щёлкнув кнопкой. — По моей команде вдыхай полной грудью, затягивай оба клапана и держи, пока я не скажу! Начали!

Я набрал в грудь побольше воздуха, старательно загнул язык к нёбу, затянул нижнюю клемму и замер, как каменный истукан. Мишка тоже надулся, как шар, и уставился на бегущую стрелку секундомера.

Сначала всё шло очень хорошо. Прошло двадцать секунд, и сидеть было совершенно легко, даже приятно. Но потом прошло ещё пятнадцать секунд. Воздух внутри меня словно стал горячим, расширился и начал с силой давить на рёбра изнутри.

Лицо у меня, наверное, сделалось красным, как спелый помидор. Я скосил глаза на Мишку. Он сидел багровый, щёки у него раздулись, глаза выпучились так, что того и гляди выскочат, но на секундомер он смотрел упрямо, как настоящий герой науки.

На сороковой секунде мне захотелось немедленно всё бросить и задышать. Но я терпел. Вдруг у меня в ушах тоненько и противно зазвенело: «З-з-з-з!», а по спине, прямо между лопатками, пробежали какие-то колючие мурашки, свернули к шее и больно ударили в затылок.

Я не выдержал. С громким, свистящим шипением, как пробитая шина, я выдохнул весь воздух и повалился на бок. Мишка тут же тоже выдохнул и громко закашлялся.

— Ты чего сбросил давление? — накинулся он на меня, жадно глотая воздух открытым ртом. — Эх, ты! Даже минуты не продержал! Я из-за тебя тоже клапан сорвал!

— Не могу больше, — говорю я, потирая шею. — Воздуха не хватает. У меня в голове звенит, как будильник, а по спине как будто искры посыпались! Того и гляди, короткое замыкание случится.

Услышав про искры, Мишка перестал кашлять и даже подскочил от радости.

— Искры?! По спине?! Так это же оно и есть! — закричал он, размахивая секундомером. — Электричество! Статика! Ток в голову пошёл! Значит, Би-Ци работает! Генератор крутится, Нигула! Мы с тобой настоящие электростанции!

Мишка победно растёр руки, радуясь нашему первому настоящему успеху. Но потом он вдруг остановился, потрогал свой живот ниже пупка и озадаченно нахмурился.

— Только вот какая беда получается... — задумчиво протянул он. — Ток-то у нас пошёл по проводам, это факт. А сам котёл холодный.

— Как холодный? — не понял я. — У меня вон всё лицо горит.

— Лицо горит от натуги. А Даньтянь — холодный. Температуры нет! — Мишка снова сел на ковёр и вздохнул.

— Какая ещё дань? — возмутился я. — Кому дань? Нам же Марья Петровна рассказывала, что мы дань татаро-монголам ещё при Димитрии Донском платить перестали!

— Сам ты татаро-монгол! — Мишка в сердцах хлопнул себя по коленям. — Не дань, а Дань-тянь! Это китайский технический термин. Наш генеральный котёл! И для химической реакции в нём нужен жар. Зародыш в холоде не выведется. Яйца ведь в инкубаторе при тридцати девяти градусах лежат. И нам такая же температура нужна.

Мишка походил по комнате, потрогал холодную чугунную батарею под окном и сделал глубокомысленный научный вывод:

— Китайская наука, Коля, это, конечно, сила. Но у неё есть один конструктивный недостаток. Она не рассчитана на наш климат.

— При чём тут климат? — говорю я.

— А при том! В Китае тепло. Там, брат, бамбук растёт, панды бегают, чай прямо на улице колосится. А у нас за окном что? Москва, ноябрь на носу, слякоть, а батареи еле-еле топят. Если мы будем просто сидеть и воздух внутри тереть, мы этот Зародыш до самой пенсии не нагреем. В наших широтах нужны более радикальные методы!

Мишка подошёл к шкафу, вытащил из стопки старую подшивку журнала «Вокруг света» и похлопал по ней ладонью.

— Я тут вчера статью читал про наших советских альпинистов на Памире. Так они там встречали тибетских монахов. Эти монахи, представь себе, на тридцатиградусном морозе мокрые простыни у себя на голой спине сушат! Называется эта технология «Туммо» — Внутренний Огонь. Братцы-тибетцы придумали гениальную вещь — аппарат внутреннего сгорания! Мы китайский котёл скрестим с тибетским кипятильником, и получится такой форсированный разогрев, что держись!

— И что нам делать? — насторожился я. Мне совершенно не хотелось сушить на спине мокрые простыни в ноябре. — В ванную за простынями идти?

— Простыни пока рано, мощность не та, — успокоил меня Мишка. — Но чтобы раздуть топку, нам нужна разница потенциалов! Понимаешь? Внешний холод должен ударить по организму и активировать внутренний жар! Это чистая термодинамика! Снимай рубашку, Коля. И штаны тоже. Оставим одни трусы и майки.

Я с неохотой стянул рубашку и школьные брюки. В комнате и так было нежарко, а уж в трусах стало совсем зябко.

Мишка тоже разделся, подошёл к окну и решительно распахнул форточку настежь. В комнату тут же ворвался колючий, ледяной осенний ветер. Я поёжился.

— Садись прямо под струю холодного воздуха, — скомандовал Мишка. — И не дрожи! Дрожь — это неконтролируемая потеря энергии. Садись, замыкай клеммы и нагнетай Би-ци. Будем бить морозом по Даньтяню! А чтобы следить за фазовым переходом, я тебе прибор дам.

Он порылся в аптечке, достал обыкновенный медицинский градусник, стряхнул его и сунул мне под мышку.

— Как только ртуть дойдёт до тридцати девяти градусов — как у курицы в инкубаторе — значит, Туммо зажглось и Зародыш начал расти!

Мы уселись на пол прямо под открытой форточкой. Ветер дул мне в голую спину, по коже побежали огромные мурашки. Я сжал зубы, прижал язык к нёбу и начал изо всех сил нагнетать внутреннее давление, стараясь не стучать зубами.

Мишка сидел рядом и поминутно вытаскивал у меня градусник.

— Тридцать шесть и шесть... — бормотал он недовольно. — Плохо качаешь! Раздувай нижний котел! Ещё полтора градуса, и мы в плазме! Давай жару!

Я тужился, задерживал дыхание, краснел, бледнел и снова краснел. От натуги и холода мне казалось, что я сейчас лопну.

— О! Пошло! — радостно закричал Мишка, глядя на шкалу. — Тридцать семь и один! Тридцать семь и четыре! Коля, жми! Ещё полтора градуса, и мы в плазме! Жар пошёл!

Внутри у меня и правда стало как-то странно горячо — то ли от напряжения, то ли от того, что кровь прилила к лицу. Я был готов дожать температуру до самых тридцати девяти, но тут дверь в комнату с треском распахнулась.

— Тридцать семь и восемь! — ликовал Мишка, размахивая градусником, как эстафетной палочкой. — Реактор пошёл! Огонь горит! Ещё чуть-чуть, Коля!

Я зажмурился и хотел было набрать ещё воздуха для последнего рывка к тридцати девяти градусам, как вдруг дверь в комнату с треском распахнулась.

На пороге стояла Мишкина мама. В руках у неё была авоська с продуктами. Она посмотрела на распахнутую форточку, из которой дуло ледяным ветром, потом на нас — красных, потных, трясущихся и в одних трусах, — и авоська выпала у неё из рук. Пакет с кефиром звонко шлёпнулся на пол.

— Батюшки-светы! — всплеснула руками Мишкина мама. — Вы что это удумали, изверги?! На улице ноль градусов, слякоть, а они голые на сквозняке сидят! Да ещё пыхтят, как два паровоза на сортировочной! Вы что, двустороннее воспаление лёгких захотели?!

Я с испугу разомкнул обе клеммы и выдохнул весь свой фазовый переход.

— Мама, не мешай! — взмолился Мишка, прикрывая градусник ладонью. — Ты нам весь научный эксперимент срываешь! Мы Туммо запустили! У нас разница потенциалов! У нас фазовый переход в плазму начинается!

— Я вам сейчас покажу такую плазму — вы у меня месяц на улицу не выйдете! — рассердилась мама.

Она бросилась к окну, с треском захлопнула форточку, потом подхватила нас за шивороты и буквально загнала на кровать, набросив сверху сразу два тяжёлых ватных одеяла.

— А ну, марш под одеяло! Оба! И чтоб ни звука мне! — скомандовала она.

Она отобрала у Мишки градусник, посмотрела на него и ахнула:

— Тридцать семь и восемь! Доигрались! Жар начался! Ну подождите, я вас сейчас быстро вылечу от вашей плазмы.

Мама убежала на кухню. Мы с Мишкой лежали под колючими одеялами и грустно смотрели друг на друга.

— Всё, — прошептал Мишка. — Изоляция пробита. Температура падает.

Но худшее было впереди. Мама вернулась с двумя кружками горячего, противного молока с содой и пенкой, а в другой руке у неё была тарелка с горячей водой, в которой плавали злополучные желтые квадратики — горчичники.

— Мама, горчичники нельзя! — в отчаянии отбивался Мишка, когда она заставила нас перевернуться на животы и принялась шлёпать нам на спины эти жгучие листы. — Это же грубое вмешательство в процесс! Поддельный жар! Он бьёт мимо Даньтяня прямо по кожному покрову! Вся наша тонкая биохимия пойдёт насмарку!

— Я тебе сейчас покажу биохимию! — строго сказала мама, прижимая горчичник полотенцем. — Лежи и грейся, химик-испытатель. И молоко пейте, пока не остыло.

Спорить с мамой было бесполезно. Вскоре спины у нас начало жечь так невыносимо, будто нас положили на раскалённую плиту.

Мишка лежал, уткнувшись носом в подушку, тяжело дышал и вытирал пот со лба.

— Всё пропало, Нигула, — прошептал он с горечью. — Мы нарушили технологию. Внешний, грязный огонь перебил наш чистый внутренний жар. Зародыш, наверное, в полном обмороке от такого неправильного перегрева.

— И что теперь? — спросил я, морщась от жжения в спине. — Сгорел Зародыш?

— Не знаю, — вздохнул Мишка. — Надо спасать систему. Этот ложный мамин жар застрял в позвоночнике! Если мы не придумаем, как его выгнать и переварить в полезную энергию, у нас просто предохранители сгорят от перегрева. Завтра же откроем китайские чертежи и будем искать выход!

ГЛАВА 4. Орбита (или Ночные дежурства на замкнутом контуре)

На следующий день мы с Мишкой сидели на кухне. Мамины горчичники своё дело сделали — спины у нас, конечно, горели, но зато и внутри, в самом Даньтяне, поселился устойчивый жар. Изоляция у нас держала надёжно, а токи по позвоночнику бегали исправно.

— Жар в котле есть, — сказал Мишка, деловито ощупывая свой живот. — Но понимаешь, в чём загвоздка? Мы сейчас просто кипятим воду. Горячий пар поднимается в голову и там стоит. У меня уже в ушах звенит. Если мы оставим всё как есть, у нас просто крыша закипит.

— Значит, надо сбросить пар? — предложил я. — Открыть верхний клапан и хорошенько выдохнуть?

— Ни в коем случае! — ужаснулся Мишка. — Это же драгоценная жизненная субстанция! Энергия! Ты бы ещё деньги в форточку выбросил! Если мы её выдохнем, мы весь свой труд на ветер пустим. Мы с тобой сейчас похожи на экономически отсталое хозяйство. Нефть мы добыли, а что с ней делать — совершенно не знаем!

— Какую ещё нефть? — не понял я.

— Сырую! — Мишка развернул на столе свежий номер «Пионерской правды». На первой полосе там красовалась фотография огромного нефтеперерабатывающего завода с высокими трубами и круглыми баками. — Вот, смотри! Из земли качают нефть. Разве можно её прямо так в бак реактивного самолёта заливать?

— Нельзя, — говорю я.

— Конечно, нельзя! Двигатель чихнёт и заглохнет. Нефть нужно перегнать в ректификационной колонне. Очистить, выпарить и получить высокооктановый бензин! Топливо высшего качества!

— А мы тут при чём? У нас же не трактор внутри.

— При том, что мы должны построить такой же НПЗ прямо внутри себя! — глаза у Мишки загорелись настоящим инженерным энтузиазмом. — Тот сырой пар, который мы в животе нагнетаем — это и есть наша нефть. Нам нужна химическая перегонка! Пар нужно конденсировать. Китайцы называют это Микрокосмической Орбитой.

Мишка схватил карандаш и начал чертить жирные стрелочки прямо поверх бакинского завода в газете.

— Смотри на чертёж. Вот наш котёл — Даньтянь. Из него горячий пар поднимается по главному трубопроводу — позвоночнику — прямо в мозг. Мозг — это наша башня охлаждения. Там пар остывает, конденсируется, превращается в капли и стекает по передней стенке тела обратно вниз!

— Прямо по лицу, что ли? — испугался я.

— Да внутри, темнота! — отмахнулся Мишка. — Пар опускается в рот, смешивается со слюной, и получается Золотой Эликсир!

— То есть... высокооктановый бензин? — догадался я.

— Точно, зришь прямо в корень, голова! Абсолютно чистая, стопроцентно дистиллированная бессмертная жидкость! Мы эту жидкость сглатываем, она падает в живот, и вот из этого авиационного горючего капля за каплей и будет лепиться наш Бессмертный Зародыш. Безотходное производство!

— Ага, — сказал я, внимательно изучая испорченную газету. — Значит, позвоночник и живот — это как соединённые трубы?

— Абсолютно замкнутый перегонный контур! — подтвердил Мишка. — Только крутить эту орбиту надо постоянно. Перегонять сырьё круглосуточно, чтобы завод выполнял норму. Иначе пар застрянет в макушке, не превратится в Эликсир, и у нас случится серьёзная гипертония.

Сначала крутить орбиту было даже интересно. Сидишь себе на уроке, молчишь (чтобы изоляцию не нарушить), гоняешь пар по трубам и глотаешь бензин... то есть, тьфу, Золотой Эликсир.

Но потом обнаружилась серьёзная конструктивная недоработка.

— Самое страшное — это ночь, — рассуждал Мишка на следующий день. Вид у него был озабоченный. — Днём мы процесс контролируем. А ночью мы спим, и химический завод простаивает!

— Ну и пусть простаивает, — говорю я. — Рабочим тоже отдыхать надо.

— Это в капиталистических странах заводы простаивают! — возмутился Мишка. — А у нас непрерывное производство! Ты понимаешь, что происходит, когда рабочий спит? Контроль над реактором пропадает. Начинается энтропия! Пар по инерции поднимается вверх, а сглатывать его некому!

— И что будет?

— А то и будет! Энергия может прилипнуть к макушке, прямо как желток к скорлупе в инкубаторе. Эликсир высохнет, и Зародышу не из чего будет строиться. А если пар застрянет в голове окончательно, то человек вообще спать перестанет. Бессонница замучит!

— Что же делать? — испугался я. Спать мне очень нравилось, особенно по утрам, когда надо было вставать в школу.

— Будем ставить будильник! — решительно заявил Мишка. — Каждые три часа. Звонит будильник — ты просыпаешься, садишься на кровати по-турецки, делаешь три глубоких вдоха, сглатываешь скопившийся Золотой Эликсир с громким стуком, прокручиваешь Орбиту и только потом спишь дальше. Я уже жёсткий график составил.

Мишка показал мне листок, где красным карандашом были расписаны ночные смены: «24:00 — Сброс пара. 03:00 — Конденсация. 06:00 — Глоток Эликсира».

С тех пор у нас началась тяжёлая трудовая жизнь. Мамам мы сказали, что тренируем силу воли для будущего поступления в лётное училище.

Каждую ночь у меня прямо под ухом, под подушкой, яростно трещал холодный железный будильник. Я вскакивал, как лунатик, не понимая, где я и кто я. Садился на кровати, щурясь в темноту, сглатывал сухую слюну, которая совершенно не была похожа на высокооктановый бензин, мысленно крутил ток по невидимому позвоночнику и с облегчением падал обратно на подушку.

Наутро я просыпался совершенно разбитым. Голова гудела, и я даже не помнил, бодрствовал я ночью на самом деле, глотал ли я Эликсир, или мне это просто приснилось.

Из-за этих ночных дежурств по перегонке Эликсира мы с Мишкой скоро стали похожи на вареных судаков. Мы не высыпались и ходили по целым дням сонные, как осенние мухи.

Один раз я встал утром, начал одеваться и никак не мог понять, почему у меня ноги так странно косолапят. Оказалось, я в полусне надел правый ботинок на левую ногу, а левый — на правую. Так я в них до самой школы и доковылял, пока ребята не заметили и не начали смеяться.

Но Мишке приходилось ещё хуже, потому что он, как главный конструктор, чувствовал повышенную ответственность и заводил будильник не через три часа, а через каждые два.

Захожу я к нему как-то утром перед школой, а он стоит посреди комнаты, качается из стороны в сторону и пытается надеть школьные штаны через голову, просовывая руки в штанины.

— Ты чего это? — спрашиваю я. — Новый фасон?

Мишка высунул нос из ширинки, посмотрел на меня мутными глазами и широко зевнул.

— Я всю ночь во сне работал, да так, что сам понимал, что сплю, — пробормотал он, путаясь в штанах. — Гравитационное сопротивление тканей преодолевал. Это очень трудная работа, Нигула. Представляешь, только я новые условные рефлексы выработал, только ток по Микрокосмической Орбите пустил, как мне приснился Костя Девяткин! Приснился и начал меня во сне щекотать! Всю циркуляцию мне сорвал, паразит! Пришлось Зародыш заводить по новой.

В школе нам приходилось ещё хуже. На уроках мы ничего не соображали.

Особенно тяжело было на естествознании. Марья Петровна рассказывала про устройство дождевого червя, а я слушал её голос, и мне казалось, что это гудит наш внутренний трансформатор. В конце концов я не выдержал, положил голову на парту и тихонько задремал.

Мишка же решил спать по-научному, чтобы не привлекать внимания. Он сел за партой совершенно прямо, выпятил грудь, прижал язык к нёбу, вытаращил глаза на классную доску, где был нарисован червяк, и в таком положении благополучно отключился.

Марья Петровна долго рассказывала про червя, а потом спросила:

— А теперь кто мне скажет, чем питается дождевой червь? Вот, например, Михаил. Отвечай, Миша.

Мишка не шелохнулся. Он сидел прямой, как палка, и не моргая таращился на доску.

— Михаил! — строго повторила Марья Петровна. — Я к тебе обращаюсь!

Мишка продолжал таращиться, как сова на мышь. Весь класс обернулся к нему. Лёшка Курочкин, который сидел сзади, ткнул Мишку ручкой в спину.

Мишка вздрогнул, громко сглотнул (видимо, во сне подошло время перегонять Эликсир) и гаркнул на весь класс:

— Дистиллированным бензином!

Класс так и грохнул. Марья Петровна сняла очки, посмотрела на Мишку, потом на меня, спящего на парте, и покачала головой.

— Ну что ж, физики-экспериментаторы, — вздохнула она. — Видимо, бензин плохо влияет на вашу успеваемость. Садись, Михаил. Два! И тебе, Коля, тоже два — за компанию.

Так из-за нашего химического завода мы получили по двойке.

После уроков наш староста Женя Скворцов велел всем остаться в классе. Мы с Мишкой тоже остались, хотя нам очень хотелось поскорее пойти домой и немного вздремнуть перед вечерней перегонкой Эликсира.

— Товарищи пионеры! — строго начал Женя, постучав карандашом по учительскому столу. — На повестке дня у нас стоит вопрос о неуспеваемости и странном поведении Миши и Коли. За последнюю неделю они получили по две двойки. На уроках они спят, на переменах молчат, а если их о чём-то спросить — шепелявят, как малые дети. Куда это годится?

— Я знаю, в чём дело! — вскочил с места Костя Девяткин, который всегда любил фантазировать. — Я вчера к ним заходил после школы. Так Коля сидел на полу голый, красный как рак, а Мишка стоял над ним с секундомером и командовал: «Ток пошёл! Искры сыплются!».

По классу пробежал шёпот.

— Что за токи? Какие искры? — нахмурился Женя.

— А такие! — авторитетно заявил Костя. — Я так мыслю: они изобретают секретный радиопередатчик! Или даже прибор для связи со спутником! Поэтому и ночами не спят, всё паяют да токи замеряют. А нам не говорят, потому что это государственная тайна.

Ребята посмотрели на нас с уважением. Я хотел было сказать, что мы не паяем, а Кхечари-мудру держим, но Мишка толкнул меня локтем в бок и промычал: — Фоенная файна! Нифефо не фажем!

— Вот видите! — обрадовался Женя Скворцов. — Миша и Коля заняты важным научным делом. Они ночей недосыпают ради науки, а мы их за двойки ругаем. Это не по-товарищески! Наш долг — помочь им! Мы возьмём над ними шефство!

— Ура! — закричал Лёшка Курочкин, известный лодырь. — Будем за них уроки делать? Чур, я им по рисованию помогать буду!

— Уроки они сами будут делать, — отрезал Женя. — Мы будем их охранять! Чтобы на переменах им никто не мешал думать и чертежи чертить. Составим чёткий график дежурств!

Мы с Мишкой переглянулись. С одной стороны, было приятно, что нас считают важными изобретателями, а с другой стороны, это шефство нам было совершенно ни к чему. Но Мишка быстро сообразил, какую пользу можно извлечь из этой ситуации. Он откашлялся, принял важный вид главного конструктора и сказал:

— Раз уж вы берете над нами шефство, товарищи, то слушайте техническую инструкцию. Аппарат, который мы испытываем, требует полнейшей тишины и абсолютной изоляции. На больших переменах я должен садиться и перегонять накопившиеся токи по замкнутому контуру. Если меня в этот момент толкнуть или сбить мне настройки, произойдет короткое замыкание и вся энергия улетит в атмосферу!

— Улетит в атмосферу? — тут же прыснул Лёшка Курочкин. — Ты смотри, изобретатель, как бы ты сам в атмосферу не улетел на своей энергии! Пыхнешь, и одни дырявые ботинки на полу останутся.

— Отставить смех! — строго одернул его староста Женя Скворцов. — А если короткое замыкание... это пожар может быть? У нас же перекрытия в школе деревянные, мало ли что у вас там за токи.

— Или молнией кого-нибудь из первоклассников шарахнет! — с восторгом и надеждой прошептал фантазер Костя Девяткин. — Я читал про такие смертельные лучи.

— Смертельного исхода не будет, — веско успокоил их Мишка, хотя вид у него был такой, будто он в этом не до конца уверен. — Но внутренние предохранители перегорят точно, и весь наш многодневный труд пойдет насмарку. Поэтому мне нужен абсолютно безопасный периметр.

— Понятно! — козырнул Костя Девяткин. — А мы что должны делать?

— Ваша задача — создать вокруг меня защитное биополе! — строго ответил Мишка.

— А биополе — это как? — не понял Витя Смирнов. — За руки, что ли, держаться?

— Просто стоять плотным кольцом и никого ко мне не подпускать! — вздохнул Мишка. — Чтобы ни один первоклассник ближе чем на три метра не подбегал, пока идет перегонка!

Ребята отнеслись к заданию со всей серьезностью. На следующий день в школе началась настоящая комедия. Только прозвенел звонок на большую перемену, Мишка отошёл в самый тихий угол коридора, сел на пол, скрестив ноги по-турецки, закрыл глаза и приготовился прокрутить свою Микрокосмическую Орбиту, чтобы Эликсир не застаивался.

Тут же вокруг него, как по команде, выстроились в плотное кольцо Женя Скворцов, Костя Девяткин, Витя Смирнов и еще ребята из класса. Они стояли спиной к Мишке, скрестив руки на груди, и грозно смотрели по сторонам. Если кто-то из первоклассников с шумом пробегал мимо, Женя или Костя сурово шипели:

— А ну, тихо! Не шумите тут! Человек токи перегоняет! Идёт важный научный процесс! Не видите, что ли?

Первоклассники пугались и на цыпочках обходили нас стороной. А Мишка сидел в центре этого живого кольца, красный от гордости и натуги, и изо всех сил крутил энергию по позвоночнику. Теперь он был уверен, что наш Зародыш находится под надёжной государственной охраной.

ГЛАВА 5. Аварийный сброс давления (или Как мы перерабатывали гнев)

У нас с Мишкой всё шло как по маслу. Внутренний завод работал, Орбита крутилась по расписанию, сырая энергия исправно перегонялась в Золотой Эликсир. Пионерский актив нас надёжно охранял. Но однажды Мишка пришёл в школу с крайне озабоченным видом.

— Понимаешь, Коля, — зашептал он мне на перемене, старательно не размыкая челюстей. — Наша система сейчас перешла в режим сверхчувствительности.

— И что это значит? — спрашиваю я.

— А то, что любая сильная эмоция для нашего реактора — это паразитное тепло! Разозлился, испугался или даже слишком сильно обрадовался — и всё! Произойдёт короткое замыкание. Вспылил — и вся накопленная Юань Ци в одну секунду сгорит впустую. Предохранители перегорят! Мы должны стать с тобой как бетонная стена. Выработать полный нулевой отклик на любые внешние раздражители!

— Как это — нулевой отклик? — не понял я.

— А так. Чтобы вокруг ни происходило — мы внимания не обращаем. Полная изоляция от общества.

Как раз в этот момент, пока наши шефы-охранники Женя и Костя куда-то отошли, к нам подошёл Лёшка Курочкин. Он уже давно с подозрением присматривался к тому, как Мишка сидит в коридоре с закрытыми глазами. Лёшка, видимо, решил, что Мишка заболел какой-то странной трусостью и теперь его можно безнаказанно задирать.

Лёшка бесцеремонно взял с подоконника Мишкин деревянный пенал и громко щёлкнул крышкой прямо у Мишки перед носом. Раньше Мишка за такое немедленно дал бы ему по шее или хотя бы огрел портфелем. Но теперь он сидел прямой, как палка, и даже глазом не моргнул.

— Эй, изобретатель! — хмыкнул Лёшка и больно ткнул Мишку пальцем в плечо. — Ты чего уснул? А ну, просыпайся!

Я с замиранием сердца ждал, что наш реактор сейчас взорвётся. Но Мишка медленно открыл глаза, посмотрел на Лёшку таким пустым взглядом, будто смотрел сквозь прозрачное стекло, и сказал совершенно загробным, механическим голосом:

— Тебя нет. Ты — оптическая иллюзия. Твои слова проходят сквозь меня, как ветер сквозь дырявый забор. Моё Дао непоколебимо.

Лёшка от неожиданности так растерялся, что выронил пенал на пол, попятился и покрутил пальцем у виска.

— Псих ненормальный, — пробормотал он испуганно и поскорее ушёл от греха подальше, даже не подняв пенала.

Мишка проводил его взглядом, медленно моргнул и с гордостью шепнул мне:

— Видал, Нигула? Коэффициент социального трения снижен до абсолютного нуля! Защита работает безупречно. Теперь нашему Зародышу никакие перепады напряжения не страшны!

Я очень обрадовался за Мишку, но, как оказалось, радоваться было слишком рано. Одно дело — терпеть глупости Курочкина, когда ты к этому готов, и совсем другое — когда аварийная ситуация возникает внезапно.

На следующем уроке у нас было рисование. Я достал из портфеля свою любимую коробку с акварельными красками. Эту коробку мне недавно подарил дядя, она была совсем новая, красивая, железная, с маленькими квадратными кюветами, в которых лежали ровные цветные плиточки. Я ею очень дорожил и всегда осторожно клал на край парты.

И надо же было такому случиться, что Лёшка Курочкин, пробегая мимо нашего ряда, зацепился за мой стул. Он взмахнул руками, попытался удержать равновесие и со всего маху облокотился на мою парту. Краски с грохотом полетели на пол, крышка отлетела в сторону, а новенькие, чистые цветные плиточки рассыпались по всему грязному полу. Лёшка, пытаясь устоять, ещё и наступил тяжёлым ботинком прямо на мою любимую ультрамариновую краску, раздавив её в синюю лепёшку.

У меня от обиды и злости даже в глазах потемнело. Я совершенно забыл про нулевой отклик, про замкнутый контур и про все наши ночные дежурства.

Я мгновенно разомкнул обе клеммы, вскочил с места и заорал на Лёшку так, что у самого в ушах зазвенело: — Ты что наделал, медведь косолапый?! Ты куда смотришь?!

Лёшка огрызнулся, я толкнул его в плечо, он толкнул меня в ответ, чей-то портфель полетел в угол, и мы бы точно сцепились в настоящую драку, если бы не Мишка.

Он сгреб меня за воротник пионерской рубашки с такой силой, словно я был не человек, а неисправный трансформатор, и поволок в коридор. Лицо у него было совершенно бледное от ужаса.

Он затащил меня в самый дальний угол за лестницей, подальше от посторонних глаз.

— Ты что наделал?! — зашипел он на меня, брызгая слюной. — Ты что творишь, растяпа?! Ты пробил защитный контур! У нас авария на производстве!

— Да он же мои новые краски раздавил! — кричал я, тяжело дыша и сжимая кулаки. — Ультрамарин в лепёшку превратил!

— Плевать на ультрамарин! — бушевал Мишка, хватаясь за голову. — Ты понимаешь, что ты сейчас наделал? У тебя вся Юань Ци, которую мы целую неделю по каплям собирали и по будильникам глотали, через этот твой гнев прямо в атмосферу вытекла! Вылетела в трубу! Баки пустые! Посмотри на себя! У тебя глаза красные! Лицо горит!

— Ну горит, и что? — огрызнулся я.

— А то! Это печёночный огонь полыхнул! Самый токсичный газ в природе! Он сейчас нам всю систему изнутри выжжет дотла! Зародыш остыл, Коля! Реактор идёт вразнос! Надо срочно сбрасывать давление, пока нас не разорвало!

Мишка заметался по углу, как капитан тонущего корабля, который ищет, чем бы заткнуть пробоину.

— Слушай мою команду! — скомандовал он суровым, не терпящим возражений тоном. — Печень перегрета до критической отметки! Токсичный газ отравляет внутренние органы. Если мы его не выпустим, у нас всё внутри заржавеет. Будем стравливать ядовитый газ через выхлопную систему!

— Какую ещё систему? — испугался я.

— Система аварийного сброса! Техника Шести Целительных Звуков! Китайские инженеры всё предусмотрели! Садись на пол и делай как я!

Мы уселись прямо на грязный пол за лестницей.

Мишка выкатил глаза, надул щёки, как барабан, положил обе руки себе на рёбра и вдруг страшно, по-змеиному зашипел, выпуская воздух сквозь зубы: «С-с-с-с-с-с!».

— Это сброс из печени! — прохрипел он, когда воздух кончился. — Давай, шипи, пока не остынешь!

Я тоже схватился за рёбра, вытаращил глаза и стал шипеть изо всех сил: «С-с-с-с-с!». В горле у меня сразу пересохло.

— Теперь сердце охлаждаем! Огонь гасим! — скомандовал Мишка. Он открыл рот шире, как будто собирался зевнуть, и выдал громкий, хриплый выдох: — «Х-х-а-а-а-а!».

Я повторил за ним. Уборщица тётя Дуня, проходившая мимо с ведром, подозрительно покосилась на нас, но Мишка только отмахнулся от неё, как от мухи, и продолжил спасательную операцию.

Мы сдували давление из селезёнки, вытягивая губы длинной трубочкой («Х-у-у-у-у!»). Потом мы охлаждали почки, обхватив колени руками и гудя, как настоящие паровозы на подъёме («Ч-у-у-у-х-х!»).

После уроков мы пришли ко мне домой, чтобы закончить процедуру дегазации в спокойной обстановке. Мы уселись на ковёр посреди комнаты и продолжили стравливать давление из лёгких, издавая звук, похожий на свист проколотого мяча: «Ц-с-с-с-с!».

В этот самый момент дверь открылась, и в комнату заглянула моя мама.

Мы сидели на полу друг напротив друга, красные от натуги, выпучив глаза, шипели, ухали и пускали пары.

Мама остановилась на пороге и удивлённо подняла брови.

— Вы во что это играете? — спросила она. — В железную дорогу? Или в чайники? Большие уже мальчики, пионеры, а как дошколята дурью маетесь. Лучше бы уроки делали или книжку почитали.

Мы ничего не могли ей ответить, потому что как раз в этот момент, согласно инструкции, стравливали остаточное давление из тройного обогревателя длинным, вибрирующим звуком «Х-и-и-и-и!». Размыкать клапан на половине выхлопа было строжайше запрещено.

Мама постояла, посмотрела на нас, как на ненормальных, покачала головой и ушла на кухню.

Но надо отдать китайской науке должное: аварийный сброс сработал. Печёночный огонь и правда погас. Внутри у меня перестало всё кипеть от злости на Лёшку Курочкина. Там стало как-то очень пусто, прохладно и совершенно тихо.

Когда мама ушла на кухню, мы с Мишкой перестали шипеть и обессиленно откинулись на спины.

— Ну вот, — устало сказал Мишка, вытирая пот со лба. — Газ мы сбросили. Система охлаждена. Предохранители целы. Но радоваться нечему, Нигула.

— Почему это? — удивился я. — Внутри же тихо стало.

— Тихо-то тихо, да баки пусты! — Мишка стукнул кулаком по ковру. — Вся энергия улетела в свисток! Зародыш остался без питания.

От этих слов мне стало так обидно, что я чуть не заплакал. Подумать только! Столько ночей мы не спали, столько раз просыпались по будильнику, столько слюны сглотнули, столько токов по позвоночнику перегнали... А теперь всё, что мы с таким трудом накопили, из-за какого-то Лёшки Курочкина пошло прахом.

Я уже приготовился навсегда распрощаться с мечтой о фотоаппарате «Смена», как вдруг Мишка хлопнул себя по лбу.

— Рано сдаёмся, товарищ! — радостно закричал он и полез в портфель за своей тетрадкой. — Мы же совсем забыли про передовые методы ведения хозяйства! В правильной науке должно быть безотходное производство! Будем делать Сплавление Пяти Элементов!

— Что ещё за сплавление? — шмыгнул я носом. — Мы же не металлурги.

— А это, брат, Завод по переработке токсичных отходов! — с гордостью объяснил Мишка, водя пальцем по китайскому переводу. — Смотри, как гениально придумано. Мы не будем просто выбрасывать эмоции на ветер. Мы возьмём твою злость — это, по-ихнему, энергия дерева — и кинем её обратно в наш котёл. Добавим туда твой испуг — это энергия воды, и твою обиду — это энергия металла.

— И что с ними там будет? — недоверчиво спросил я.

— А то, что там, прямо за пупком, у нас стоит воображаемая центрифуга! Мы этот весь мусор туда забросим, включим вращение, сплавим, переварим, очистим от шлака и на выходе получим чистейшую энергетическую Жемчужину! Переработанное вторичное сырьё высшего качества! Понимаешь?

— Какую ещё жемчужину? — не понял я. — Мы же не водолазы, чтобы за жемчугом нырять. Зачем она нам в животе?

— Да не настоящую жемчужину, темный ты человек! Это технический термин! — Мишка покрутил в воздухе пальцем, показывая, как работает центрифуга. — Это такой сверхплотный топливный брикет. Понимаешь, если мы пустим по нашим меридианам простую сырую злость на Курочкина, у нас от этого яда все предохранители сгорят. А Жемчужина — это абсолютно безопасное, нейтральное высокооктановое горючее! Мы её по Орбите пустим, и наш Зародыш будет из неё строиться без всяких аварий.

Это звучало так логично и по-хозяйски, что я сразу утешился. Перерабатывать мусор в полезные вещи — дело нужное, об этом нам даже вожатый на сборе отряда говорил, когда мы металлолом собирали.

Мы снова уселись по-турецки и принялись плавить свой гнев. Мы закрыли глаза, сосредоточились на пупке и мысленно начали крутить там невидимую центрифугу по часовой стрелке.

Мысленно мы бросали в эту воображаемую топку всё подряд: и свои обиды на Курочкина с его тяжёлыми ботинками, и двойки по естествознанию за спячку на уроке, и даже маму с её жгучими горчичниками.

Мы крутили и плавили, крутили и плавили. И чем дольше и быстрее вращалась наша центрифуга, тем спокойнее и светлее нам становилось. Вскоре я почувствовал, что в Даньтяне снова загудело ровное, приятное, очищенное от шлака тепло. Авария была успешно ликвидирована, и наш внутренний НПЗ снова вышел на плановую мощность.

ГЛАВА 6. Вылупление (или Испытания автономного контура на школьном стадионе)

Наступил сорок девятый день наших испытаний. Тот самый критический срок, когда, если верить папиной китайской тетрадке, должна была произойти полная и окончательная мутация всей нашей системы. Утром перед школой я прибежал к Мишке. Он уже ждал меня посреди комнаты, держа в руках два широких брезентовых пионерских ремня с тяжёлыми металлическими пряжками.

— Раздевайся, Нигула! — скомандовал он строгим голосом, словно главный диспетчер на пульте управления. — Начинаем финальный комплексный запуск всех систем. Фаза первая: подготовка баков.

Я снял рубашку. Мишка подошёл ко мне и туго-натуго, так что я даже крякнул, затянул ремень прямо у меня на грудной клетке.

— Ты чего это? — испугался я. — Дышать же совершенно нечем!

— А тебе грудью дышать больше и не надо, — отрезал Мишка, туго затягивая второй ремень на себе. — Грудная клетка признана устаревшим механизмом. Мы её завариваем наглухо! Работать будет только нижняя помпа. Как кузнечные меха! Включаем Чжэнь Си — Активацию нижнего Даньтяня! Ложись на пол.

Мы легли на ковёр. Мишка притащил из-под кровати две тяжёлые чугунные гантели и взгромоздил их нам прямо на животы.

— Накачиваем давление до отказа! — скомандовал он. — Вдох — гантель идёт вверх! Выдох — гантель идёт вниз! Начали!

Из-за стянутой ремнём груди дышать привычным способом было абсолютно невозможно. Пришлось изо всех сил выпячивать живот. Гантель была ужасно тяжёлая, она давила на пупок, но мы качали и качали диафрагмами, пока внутри у нас всё не загудело от напряжения и не стало жарко, как в духовке.

— Стоп машина! — тяжело дыша, сказал Мишка и скинул гантель на пол. — Баки накачаны. Давление в норме. Переходим ко второй фазе. Отключение топки!

Мы сели на ковре. Тут мой живот, изрядно помятый тяжёлой гантелью, вдруг вспомнил, что сегодня утром я ещё ничего не ел, и громко, на всю комнату, заурчал.

— Ой, — говорю. — Мишка, я есть хочу. Мама мне с собой бутерброд с докторской колбасой дала. Давай сначала перекусим, а потом будем топку отключать. Я полез в портфель за бумажным свёртком, но Мишка выхватил его у меня из рук и решительно закинул на самую верхнюю полку этажерки.

— Никакой колбасы! — сурово заявил он. — Мы перекрываем топливный кран! Я официально объявляю режим Бигу Фу Ци! Желудок обесточен.

— Это как обесточен? — попятился я, поглаживая урчащий живот. — А если он у меня от голода совсем ссохнется в трубочку? Я же на уроках от слабости упаду!

— Не ссохнется! — отмахнулся Мишка. — Грубая материя нам больше не нужна. Мы переходим на питание эфиром!

Мишка сел прямо, выпятил грудь и показал мне, как нужно обманывать законсервированную систему.

— Смотри и учись. Втягиваешь в себя воздух с шумом... — Мишка с громким присвистом втянул воздух через сжатые губы. — Потом хорошенько смешиваешь его во рту со слюной, взбалтываешь, громко щёлкаешь языком и с силой проглатываешь весь этот пузырь!

Он смачно щёлкнул языком и так громко сглотнул, что у него даже кадык подпрыгнул.

— Понял? Воздух падает прямо в пустой желудок, булькает там, и система думает, что ты поел. Твой голод — это просто холостой ход старого карбюратора, Нигула. Давай, глотай эфир!

Я стал старательно втягивать воздух, мешать его со слюной и глотать. Воздух с забавным урчанием проваливался прямо в пустой желудок. Бутерброда с колбасой он, конечно, не заменял, но после десятого глотка внутри у меня так сильно забулькало и раздулось, что чувство голода и правда куда-то делось. Желудок оказался под завязку набит чистым атмосферным эфиром.

Когда наши баки были окончательно очищены от пищевого шлака и до отказа накачаны эфиром, Мишка объявил переход к следующей фазе.

— Отлично! — сказал он, вытирая пот со лба. — Внешний топливный кран перекрыт. Внутри полная стерильность. Настало время включить автопилот и запустить кристаллизацию!

— Это как? — спрашиваю я, прислушиваясь к тому, как булькает воздух у меня в пустом желудке.

— А так, что обычное дыхание мы тоже отключаем за ненадобностью, — таинственным шёпотом сообщил Мишка. — Переводим весь газообмен исключительно на пупочный клапан! Включаем Тай Си — Эмбриональное дыхание.

Мишка сел прямо и показал пальцем на свой живот.

— Представь себе, что у тебя в пупке сквозная дырка. И воздух теперь всасывается не через нос, а прямо туда, напрямую в Даньтянь. Садись, зажимай нос пальцами, закрывай рот и качай пупком!

Я зажал нос двумя пальцами, плотно сжал губы и стал изо всех сил дёргать пупком, пытаясь всосать через него хоть немного воздуха. Мишка сидел напротив и делал то же самое. Из-за того, что грудь у меня была туго стянута пионерским ремнём, а желудок был абсолютно пуст, живот втягивался на удивление глубоко, почти прилипая к позвоночнику, а потом с силой выпячивался обратно.

Мы пыхтели, дёргали пупками и таращили друг на друга глаза. От недостатка кислорода в голове у меня стало как-то легко и пусто, а к животу, наоборот, сильно прилила кровь. Из-за того, что мы целых полчаса до этого качали Чжэнь Си под тяжёлыми чугунными гантелями, а теперь ещё и втягивали пупки до самого предела, мои брюшные мышцы вдруг свело таким мощным спазмом, что они стали твёрдыми, как железная доска. Внутри живота сделалось невыносимо горячо.

Я отпустил нос, судорожно глотнул воздуха и уже хотел пожаловаться на судорогу, как вдруг Мишка замер. Он тоже отпустил нос, осторожно, двумя руками, пощупал свой окаменевший от спазма живот чуть ниже пупка и с непередаваемым благоговением произнёс:

— Нигула... Свершилось.

— Что свершилось? Судорога свела? — прохрипел я, держась за свой сведённый живот.

— Какая судорога, темнота! — Мишка смотрел на меня круглыми, сияющими глазами. — Синтез завершён! Понимаешь? Из-за полного отсутствия шлака в системе, избыточное давление спрессовало нашу Юань Ци в одну точку. У меня внутри образовался совершенно плотный, горячий, твёрдый шарик! Прямо как свинцовый подшипник! Это же Цзе Дань! Золотая Пилюля! Зародыш вылупился, Коля!

Я поскорее снова пощупал свой живот. И правда — прямо под кожей, там, где мышцы свело самым сильным спазмом, явственно прощупывался горячий и твёрдый каменный узел.

— Ура! — заорал я так громко, что Мишкина мама на кухне уронила ложку. — Вылупился! У меня тоже вылупился! Твёрдый, как яблоко!

Мы с Мишкой вскочили на ноги и принялись обниматься и прыгать по комнате, несмотря на затянутые ремни и пустые желудки. Мы были в абсолютном восторге. Сорок девять дней каторжного труда, ночные дежурства, горчичники и шепелявость — всё было не зря. Мы наконец-то стали настоящими, безотказными автономными вечными двигателями.

Настоящие ходовые испытания нашего Зародыша состоялись в тот же день на пятом уроке. Учитель физкультуры Виктор Иваныч вывел нас на школьный стадион и объявил осенний зачётный кросс на три километра.

Обычно мы с Мишкой этот кросс еле-еле добегали. Мы всегда плелись в самом хвосте, отдуваясь, держась за бока и мечтая только о том, чтобы поскорее упасть на траву. Первыми всегда прибегали наши шефы — староста Женя Скворцов и Костя Девяткин.

Но сегодня всё было иначе. Сегодня мы были не просто школьниками из пятого «Б», мы были автономными механизмами, выведенными на полную проектную мощность.

— Класс, на старт! — крикнул Виктор Иваныч и пронзительно свистнул в свой железный свисток.

Все ребята сорвались с места и рванули вперёд, толкаясь локтями. Женя и Костя по привычке сразу же вырвались в лидеры.

Мы с Мишкой бежали сзади. Мы многозначительно переглянулись, мысленно щёлкнули невидимыми тумблерами и перевели свои организмы на автопилот.

Лёгкие мы отключили, плотно закрыли рты и начали использовать Тай Си — Эмбриональное дыхание. Мы качали воздух глубоко, животом, как настоящие поршни. Твёрдый, как камень, Цзе Дань (который, если честно, до сих пор немного сводило от утренней гимнастики) железно держал нам осанку. Мы бежали прямо, не сутулясь, словно проглотили по аршину.

И тут выяснилась одна очень интересная физиологическая подробность.

Оказывается, Женя Скворцов на большой перемене, прямо перед физкультурой, в нарушение всех законов термодинамики, слопал в буфете два пирожка с капустой и запил их ситром. И теперь, уже на втором круге, эти пирожки дали о себе знать. У Жени страшно закололо в правом боку. Он сбавил шаг, скривился и схватился за печень.

А мы с Мишкой бежали на чистом эфире! Наши желудки были абсолютно пусты и стерильны. Внутри ничего не булькало, не тряслось и не кололо. Мотор работал без перебоев, не тратя мощность на переваривание углеродного мусора. Это было настоящее чудо. Раньше я бы уже начал хватать воздух ртом, как рыба на берегу. А сейчас я бежал, дышал ровно и мощно, и с каждым шагом мне становилось только легче.

На пятом круге мы стали догонять остальных ребят. Мы с лёгкостью обошли задыхающегося Ваню Ложкина и красного как рак Лёшку Курочкина. На последнем круге мы нагнали лидеров. Женя Скворцов бежал тяжело, громко топая кедами и держась за бок, а Костя Девяткин дышал так громко, словно у него внутри работал сломанный пылесос. Мы с Мишкой, не сбавляя нашего автоматического темпа, обошли их обоих, как стоячих, и финишировали первыми! При этом мы дышали исключительно носом и даже не вспотели.

Виктор Иваныч так удивился нашему финишу, что у него из рук чуть не выпал секундомер. Он поправил кепку, посмотрел на циферблат, потом на нас, и только крякнул:

— Вот так штука! Ну, даёте, физики... На пятёрку с плюсом сдали. Не ожидал.

Вскоре на финиш приплелись остальные. Костя Девяткин согнулся пополам, упираясь дрожащими руками в колени, и, тяжело дыша, посмотрел на нас снизу вверх круглыми глазами.

— Братцы... — прохрипел он, вытирая пот со лба рукавом футболки. — Вы как так быстро пробежали-то? Вы же... как заводные...

Мишка, даже не сбив дыхания, небрежно одёрнул физкультурную майку и совершенно спокойным, деловым тоном ответил:

— Это всё Юань Ци, Костя.

— Чего, чего? — не понял Костя, пытаясь отдышаться.

— Юань Ци, — повторил Мишка тоном инженера, объясняющего устройство велосипеда. — Наш метаболизм теперь полностью координирует Зародыш. Лёгкие и желудок выведены из эксплуатации. Мы перешли на прямое энергообеспечение от атмосферного эфира.

Костя только моргнул, ничего не понял, но спорить не стал. Спорить с живым перпетуум-мобиле, который только что обогнал тебя на три километра, было совершенно бесполезно.

После уроков мы возвращались к Мишке домой в самом распрекрасном настроении. Наши полуторамесячные мучения наконец-то дали стопроцентный практический результат. Мы чувствовали себя победителями природы. По дороге мы обсуждали, как теперь, когда режим Бигу Фу Ци официально включён, мы перестанем тратить родительские тридцать копеек на школьные завтраки. По нашим точным инженерным расчётам, уже к весенним каникулам у нас будет достаточно денег, чтобы купить в универмаге новенький фотоаппарат «Смена» и фотоувеличитель.

Мы зашли к Мишке на кухню, предвкушая, как будем питаться чистыми солнечными лучами из окна, но там нас уже ждала Мишкина мама. Она стояла у плиты с большой чугунной сковородкой в руках. По кухне плыл густой, одуряющий запах жареного лука, мяса и макарон по-флотски. Мой законсервированный, накачанный эфиром желудок предательски и очень громко заурчал. Мама поставила перед нами две глубокие тарелки, доверху наполненные дымящимися макаронами.

— Ешьте, марафонцы, — сказала она. — Я уже в школу звонила. Виктор Иваныч сказал, что вы кросс на пятёрку пробежали. Три километра вымахали! Набегались, небось, проголодались. А ну, садитесь за стол!

Я уже хотел было взяться за вилку, но Мишка строго посмотрел на меня, и я опустил руку.

— Спасибо, мама, — вежливо, но очень твёрдо сказал Мишка, отодвигая от себя тарелку. — Но мы это есть не будем. Наш топливный контур замкнут. Мы питаемся чистым эфиром.

Мама вытерла руки о передник и нахмурилась.

— Каким ещё эфиром?! — ахнула она, всплеснув руками. — Вы что у меня, радиоприёмники, чтобы эфиром питаться? Или вы дикторами на Центральное телевидение собрались, в прямой эфир выходить? — Вы на себя в зеркало посмотрите, работники! Сорок девять дней вас не узнать! Похудели то как! Вы мне тут голодовки устраивать не будете! Тем более после кросса! А ну, берите вилки! И чтоб тарелки были чистые!

Мы с Мишкой попытались объяснить, что макароны — это грубый углеродный мусор, который мгновенно забьёт нам все меридианы шлаком, но с мамой спорить было совершенно бесполезно. Хуже того, она подошла к белому пузатому холодильнику "ЗИС", открыла дверцу и достала оттуда тёмную стеклянную бутылочку.

— Раз вы такие бледные, придётся принимать радикальные меры, — непререкаемым тоном заявила она и достала из ящика столовую ложку. — И вот это выпьете! Обоим по полной ложке для иммунитета! А еще выпейте простокваши, для костей нужен кальций и витамины!

Простоквашу мы выпили спокойно. Но вот пузырек с маслом вызывал отвращение. Это был рыбий жир. Самая страшная, самая противная вещь на всём белом свете. Я с ужасом посмотрел на жёлтую, маслянистую жидкость, которая густо лилась в ложку.

Мама сунула ложку мне. Делать было нечего. Отступать некуда. Я зажмурился, задержал дыхание, чтобы не чувствовать рыбного запаха, и проглотил жир. Мишка тоже молча проглотил свою порцию, скривился так, будто съел лимон, и тоскливо посмотрел на пустую ложку.

Мама удовлетворённо кивнула и ушла в комнату.

Мы остались одни над дымящимися макаронами.

— Эх, Нигула... — прошептал Мишка с глубоким отчаянием в голосе. — Что мы наделали... Это же рыбий жир!

— И что теперь будет? — в панике спросил я, чувствуя, как противный жир медленно опускается в мой желудок. — Зародыш испортится?

— Хуже, — тяжело вздохнул Мишка, машинально ковыряя вилкой макаронину. — Это самая тяжёлая, самая липкая, вязкая Инь-фракция в природе! Она нам сейчас весь новорождённый реактор клеем замажет. Турбины остановятся... Против мам, братец, даже передовая китайская наука бессильна.

Он отправил макаронину в рот и стал уныло жевать. И хотя мне было очень жалко наш Зародыш, я тоже взялся за вилку. Макароны по-флотски оказались всё-таки очень вкусными, атмосферного эфира.

ГЛАВА 7. Ошибка архитектуры (или Зачем вечному двигателю костный мозг)

После того, как мы с Мишкой перешли на автономный контур и сдали на пятёрку кросс, прошло три дня.

Жизнь у нас, прямо сказать, не задалась. Мы честно старались дышать пупком, глотать Золотой Эликсир и есть как можно меньше (пряча мамины котлеты в карманы), но почему-то обещанной бессмертной бодрости мы не чувствовали. Наоборот. Нас одолевала какая-то дикая слабость. На уроках глаза слипались сами собой, ноги еле волочились, а мышцы болели так, словно мы каждый день бегали не по три километра, а по тридцать.

На четвёртый день я пришёл к Мишке после школы и застал его в полнейшем унынии. Он сидел бледный, обхватив голову руками. Перед ним лежала всё та же растрёпанная папина китайская тетрадь, вся испещрённая красными подчёркиваниями.

— Что случилось? — испугался я. — Авария? Зародыш рассосался? Это всё из-за рыбьего жира, да?

— Хуже, Нигула, — мрачно ответил Мишка, не поднимая головы. — Рыбий жир тут ни при чём. Мы с тобой архитектурные болваны. Мы чертёж читать не умеем.

— Как это — не умеем? Мы же Зародыш высидели.

— Вот именно, что только высидели! — Мишка со злостью стукнул кулаком по столу. — Я тут перечитал книгу Помнишь, мама говорила про кости? Про кальций?

— Помню, — говорю.

— Она была абсолютно права! Оказывается, наш хвалёный Цзе Дань — это просто чертёж!

— Какой ещё чертеж? — не понял я.

— Программа! Бумажка с планом! — Мишка вскочил и начал нервно расхаживать по комнате. — Понимаешь, Коля? Мы с тобой высидели генерального директора. Он теперь сидит у нас в пупке и по всем нервным проводам даёт команду: «Начинать стройку! Строить новое, бессмертное тело!».

— Ну и пусть строит, — говорю я. — Нам-то что?

— А строить-то ему из чего?! — чуть не плача, закричал Мишка. — Ты подумал об этом? Команда есть, а кирпичей нет! Раствора нет! Если мы не будем бесперебойно поставлять нашему Зародышу свежие, аппаратные стройматериалы, он просто погибнет от истощения! Как двигатель, который крутится вхолостую, без масла! Энтропия нас сожрёт! Мы умрём от износа быстрее, чем обычные люди!

От этих слов мне стало по-настоящему страшно. Одно дело — просто не стать бессмертным, а другое дело — умереть от износа из-за какого-то Зародыша, которого мы сами же и высидели.

— И что делать? — спрашиваю я. — Может, цемента поесть? Или мела школьного нагрызть для кальция?

Мишка презрительно фыркнул.

— Эх ты, темнота! Мел грызть — это детский сад, — отмахнулся Мишка, как от назойливой мухи. — Это подход первобытного человека. Мы же с тобой физики-экспериментаторы! Передовая китайская наука использует исключительно внутренние резервы организма. Нам, братец, нужны первичные кровяные тельца!

Мишка выговорил это научное название с такой гордостью, будто это были не какие-то там невидимые клетки, а новенькие шарикоподшипники.

— Какие-какие тельца?

— Первичные! Это самые главные строительные кирпичи в теле. Из них Зародыш может слепить всё что угодно — хоть новые мышцы, хоть новые нервы. Только беда в том, что эти кирпичи лежат мёртвым грузом. Они прячутся глубоко внутри костей. В костном мозге!

Мишка подошёл ко мне и постучал костяшками пальцев по моей ключице.

— Слышишь? Кости у нас сейчас — как старые, заржавевшие водопроводные трубы. Наша задача — выбить из них эти свежие клетки прямо в кровоток, чтобы они поехали на стройку к Зародышу. Эта практика называется Си Суй Цзин. По-русски — Промывание костного мозга.

Я представил себе, как мы будем мыть свои собственные кости изнутри, и мне стало как-то не по себе.

— И как же мы будем их мыть? — спрашиваю я. — Ёршиком, как бутылки из-под молока? Или мылом хозяйственным?

— Вибрацией! — глаза у Мишки загорелись тем самым неукротимым азартом рационализатора, который появляется у него каждый раз, когда нужно что-нибудь изобрести или сломать. — Если водопроводная труба заржавела, что делает слесарь? Он по ней стучит! В трактате так и сказано: нужна регулярная вибрация, чтобы стряхнуть кальциевые отложения и механически выбить свежие стволовые клетки в кровоток.

Мишка решительно бросился на кухню и через минуту вернулся с маминой деревянной скалкой и длинным деревянным рожком для обуви. Рожок он торжественно вручил мне.

— Держи. Это наша первая фаза. Внешнее аппаратное воздействие. Сейчас будем колотить себя по рукам и ногам, чтобы хорошенько взбаламутить костный мозг!

Я с сомнением посмотрел на рожок.

— Бить себя палкой? — говорю. — Мишка, а без этого никак нельзя бессмертным стать? Я и так вчера на физкультуре колено ушиб.

— Терпи, Коля! Это производственная необходимость! — Мишка размахнулся и с глухим стуком ударил себя скалкой по бедру. — Ой! То есть, отлично! Вибрация пошла! Давай, лупи по костям!

Делать было нечего. Я зажмурился и легонько стукнул себя рожком по коленке.

— Разве так выбивают? — возмутился Мишка, усердно околачивая скалкой собственные рёбра. — Смелее! Клетки глубоко сидят, их так просто не достанешь!

Несколько минут в комнате стоял такой стук, словно мы выбивали пыль из старых ковров. Мы отколотили себе все руки и ноги, так что они начали ныть ещё сильнее.

— Так, конечности обработали, — тяжело дыша, сказал Мишка, потирая красный локоть. — Теперь самое главное — центральная магистраль. Позвоночник!

— Туда рожком не достать, — с облегчением вздохнул я.

— Зато стеной достать! — Мишка подошёл к стене, повернулся к ней спиной и скомандовал: — Делай как я! Пятки отступают на шаг, падаем спиной назад и пружиним!

Мишка откинулся назад и со всего маху ударился спиной о стену. БУМ! — глухо раздалось по комнате.

Я тоже встал к стене и стукнулся лопатками. БУМ!

— Ритмичнее! — командовал Мишка. — БУМ! БУМ! Стряхиваем ржавчину!

Стены в нашем доме были тонкие. От нашей механической вибрации в серванте тревожно зазвенели хрустальные рюмки, а с потолка посыпалась мелкая белая побелка.

Мы успели удариться раз десять, когда за стеной вдруг раздался яростный ответный стук. Наша соседка, Марья Ивановна, тоже включилась в процесс и начала неистово колотить шваброй по чугунной батарее.

Мишка остановился и почесал ушибленный затылок.

— Нет, — с досадой сказал он, прислушиваясь к звону по батареям. — Так дело не пойдёт.

— Что, стволовые клетки кончились? — спросил я, потирая ноющую спину.

— Клетки на месте. Но метод слишком грубый! У нас колоссальная утечка кинетической энергии в стену. Да ещё и соседи вносят радиопомехи в нашу частоту. Нам нужен более продвинутый, внутренний способ! Будем делать прямую инжекцию Эликсира!

— Инфекцию? — переспросил я.

— Инжекцию! Впрыск! Давлением! — Мишка бросил скалку на диван и схватил со стола пустой стержень от авторучки, чтобы показать на нём, как это работает. — Мы возьмём энергию, которую крутим по Орбите, задержим дыхание и под высоким давлением закачаем эту энергию прямо внутрь нашего скелета

Будем вырабатывать пьезоэлектричество! Наши кости сработают как пьезокристаллы в радиомикрофоне! Кости начнут вибрировать, ржавчина отвалится, и свежие клетки хлынут в Зародыш!

Звучало это, конечно, очень убедительно. Как настоящая техническая инструкция. Но я всё-таки спросил:

— А если мы давление перекачаем? Кости не лопнут, как та консервная банка в нашей паровой машине?

— В науке всегда есть процент риска, — философски ответил Мишка. — Но другого выхода у нас нет. Если мы не промоем костный мозг, Зародыш погибнет, и мы зря терпели горчичники и рыбий жир.

— Значит так, — скомандовал Мишка, сдвигая стулья к стене, чтобы освободить место для нашего нового цеха по производству стройматериалов. — Приступаем к промывке труб. Встаём в статику!

— Куда встаём?

— В статичную стойку. В китайских чертежах это называется «Дерево». Ноги на ширине плеч. Колени чуть согнуть, как будто на стуле сидишь, но стула нет. А руки подними перед грудью, словно держишь большую, тяжёлую бочку с водой.

Я послушно расставил ноги, присел и обхватил руками воображаемую бочку.

— Готово! — сказал я. — А дальше что?

— А теперь самое главное, — Мишка тоже встал в стойку «Дерева» напротив меня. — Замыкаешь клеммы. Задерживаешь дыхание. И мысленно, со всей силы, создаёшь векторное давление снаружи внутрь! Ты должен почувствовать, как энергия спрессовывается и вдавливается прямо тебе в скелет. Выдавливай стволовые клетки в кровоток! Начали!

Мы стояли посреди комнаты, обхватив невидимые бочки, и изо всех сил вдавливали энергию в свои кости.

Прошла одна минута. Стоять в полуприседе оказалось неожиданно тяжело. Моя воображаемая бочка налилась свинцом. От статического напряжения и задержки дыхания у меня в икрах закипела кровь, и они начали мелко дрожать.

Прошло ещё полминуты. Дрожь от икр поднялась выше, и у меня затряслись колени. Я попытался стиснуть зубы и подтянуть нижний клапан, но от этого стало только хуже. Меня заколотило всего, с головы до ног, как неисправный трактор «Беларусь» на холостом ходу. Руки с бочкой прыгали вверх-вниз, голова дёргалась.

Я скосил глаза на Мишку. Его тоже трясло крупной, безостановочной дрожью. Щёки у него тряслись, зубы громко выбивали барабанную дробь, но он упрямо таращился перед собой и продолжал вжимать виртуальный Эликсир в свой костный мозг.

«Пьезоэффект пошёл! — подумал я сквозь трясучку. — Сейчас мы все трубы промоем!»

Мы тряслись так сильно, что даже стёкла в книжном шкафу тихонько задребезжали нам в такт.

И в этот самый момент входная дверь скрипнула, и в комнату без стука вошёл наш староста Женя Скворцов, а за ним Костя Девяткин.

Дверь в комнату скрипнула, и на пороге появились Женя Скворцов и Костя Девяткин. Они, как наши шефы, видимо, пришли проверить, как идёт научный процесс.

Увидев нас, Костя так и замер на пороге, а портфель с глухим стуком выпал у него из рук.

Мы с Мишкой стояли посреди ковра с полусогнутыми коленями, обнимая пустоту, красные как раки, и вибрировали всем телом с такой скоростью, что, наверное, наши очертания даже немного расплывались в воздухе. Стёкла в шкафу продолжали предательски звенеть.

— Братцы, вы чего это? — испуганно спросил Костя, отступая на шаг назад. — Вас что, током бьёт от вашего передатчика? Или малярия напала? Чего вас так колотит?

Я очень хотел сказать ему, чтобы он не лез не в своё дело, потому что у нас идёт плановая выработка пьезоэлектричества, но не мог разжать челюсти. Во-первых, потому что они у меня стучали друг о друга, а во-вторых — я боялся выпустить драгоценное давление, которым мы выбивали стволовые клетки.

Но Мишка, как настоящий руководитель проекта, не мог оставить общественность в неведении. Не выходя из стойки «Дерева», вибрируя всем телом от макушки до пяток, он сквозь плотно стиснутые зубы процедил:

— Не ме-ш-ш-шай... Мы хо-до-ву-ю... часть ме-ня-я-ем..

— Какую часть? От трактора, что ли? — попятился Женя Скворцов, с опаской глядя на Мишкины дёргающиеся колени.

— Ста-а-арый костный мозг... вы-тес-ня-я-ем... — пыхтел Мишка, и голос у него дрожал, как у певца с плохим вибрато. — Световую ре-ш-ш-шётку... ставим! Крис-с-сталлизуем ске-лет!

Костя Девяткин посмотрел на нас круглыми глазами, потом перевёл взгляд на Женю.

— Я же говорил, что они того, — шёпотом сказал Костя и выразительно покрутил пальцем у виска. — Перегрелись со своими токами.

— Ну вас к лешему с вашей наукой, — громко добавил он уже нам. — Вы так до самой пенсии трястись будете. У меня дедушка в прошлом году так же трясся и зубами стучал, пока ему больной зуб не вырвали. Пошли отсюда, Женя, а то ещё заразимся ихней ходовой.

Костя подхватил портфель, и они с Женей, пятясь, вышли из комнаты, плотно прикрыв за собой дверь.

Как только за ребятами закрылась дверь, мои силы окончательно иссякли. Воображаемая бочка выпала у меня из рук, колени подогнулись, и я с громким стуком рухнул прямо на ковёр.

Мишка продержался на пять секунд дольше, а потом тоже повалился на спину, раскинув руки в стороны.

Мы лежали на полу и тяжело, с присвистом дышали. Грудь ходила ходуном. Мышцы на ногах и руках болели так невыносимо, будто нас целый час колотили палками. Трясучка понемногу проходила, но внутри всё гудело от перенапряжения. Промывание костного мозга оказалось самым каторжным этапом из всей нашей алхимии.

— Всё, Коля, — прохрипел Мишка, глядя в потолок стеклянными глазами. — Так мы долго не протянем.

— Почему? — еле ворочая языком, спросил я. — Мы же только что скелет кристаллизовали. Клетки выбили.

— Мы их на один день выбили! А Зародыш требует такого капитального ремонта ежедневно! — Мишка с трудом перевернулся на бок и подпер голову рукой. — Ты понимаешь, Коля? Еже-днев-но! Стоять и трястись, как паралитики.

— Значит, если мы не будем каждый день трястись, Зародыш погибнет без стройматериалов? — ужаснулся я. — Как цыплёнок в инкубаторе?

— Именно! Энтропия нас сожрёт, — мрачно кивнул Мишка. — И мы снова станем обыкновенными смертными двоечниками. Понимаешь, в чём главная ошибка китайских инженеров?

— В чём?

— Они не учли наши бытовые условия. Чтобы полноценно мыть костный мозг, держать нулевой отклик и дышать порами кожи, нужна чистая атмосферная плазма. Идеальная экология! Тишина нужна! А у нас что?

Мишка обвёл рукой комнату.

— А у нас сплошные короткие замыкания! То Костя Девяткин со своими глупостями врывается. То по естествознанию двойку влепят — и сразу печёночный огонь полыхает. То мама со своими макаронами и рыбьим жиром всю Инь-фракцию нарушает! Динамический гомеостаз в городской квартире не удержишь, Нигула. В городе слишком много помех. Система постоянно сбоит. Мы с тобой пытаемся запустить реактор в коммунальной кухне!

Я вздохнул. Мишка был прав. Китайская наука, со всеми её бандхами, орбитами и пьезоэффектами, оказалась слишком требовательной для простого московского школьника. Быть бессмертным в городе было попросту некогда.

Мы долго лежали молча, глядя в белый потолок и слушая, как за окном с натужным воем проезжают троллейбусы, а в соседней квартире кто-то громко ругается из-за пропавшего мыла. Мечта о фотоаппарате «Смена» таяла на глазах.

ФИНАЛ. Макрокосмическая Орбита (или Как мы подключились к главной электростанции)

Я всё ещё лежал на полу, чувствуя, как ноют мои кристаллизованные кости, а Мишка поднялся, подошёл к окну и приоткрыл форточку. В комнату потянуло запахом сырого асфальта, бензинового выхлопа и дыма из заводской трубы. Мишка глубоко вдохнул этот городской смог, поморщился, потом замер, глядя куда-то вдаль, поверх крыш домов. Вдруг глаза у него радостно вспыхнули. Он с силой хлопнул себя ладонью по лбу.

— Мы с тобой, настоящие разини, просто какие то кустари-одиночки! — торжествующе закричал он, оборачиваясь ко мне. — Дилетанты! Я понял нашу самую главную конструктивную ошибку!

— Опять ошибку? — простонал я, не в силах даже приподнять голову от ковра. — Хватит с меня ошибок. Мы же только что костный мозг мыли. Куда ещё правильнее?

— В том-то и дело, что мыли мы его вручную! — Мишка подбежал ко мне и стал возбуждённо размахивать руками. — Ты понимаешь, что мы делаем? Мы сидим в запертой, душной комнате, в каменной коробке, и пытаемся крутить динамо-машину голыми руками! Тратим свои собственные силы на выработку энергии. А прямо рядом с нами, за стеной, находится гигантская розетка!

— Какая ещё розетка? — не понял я, покосившись на штепсель в стене, куда была включена настольная лампа.

— Макрокосмическая! В книге же ясно сказано, только мы не поняли: главный источник энергии — это Дао!

— Опять Дао... — вздохнул я. — Это же просто физика.

— Не просто физика, а Природа! Леса, поля, реки, ветер! Это же колоссальная, бесплатная, вечная электростанция! — Мишка схватил свою китайскую тетрадку и потряс ею в воздухе. — Если мы выберемся из города на природу, наш Зародыш сам, автоматически подключится к Макрокосмической Орбите! Нам не надо будет сидеть по углам, тужиться, задерживать дыхание и трястись мелкой дрожью. Природа сама, своими мощностями, будет мыть нам кости чистейшей атмосферной плазмой!

Звучало это как-то слишком хорошо, чтобы быть правдой. Но очень заманчиво.

— И что мы делаем? — спросил я с надеждой, потирая ноющие икры. — Идём в парк Горького кости мыть?

— Парк Горького — это полумеры! — отрезал Мишка. — Завтра воскресенье. Мы берём билеты на утреннюю электричку и едем в деревню к тёте Наташе! Помнишь, мы ей в прошлом году цыплят из нашего инкубатора отвозили? Вот к ней и поедем! На настоящие, полномасштабные ходовые испытания в открытом космосе!

Усталость как рукой сняло. Я вскочил на ноги. Перспектива вырваться из города и перестать трястись над своим Зародышем радовала меня больше всего на свете.

На следующее утро мы уже сидели в электричке. За окном мелькали осенние леса, золотые берёзы и прозрачное, холодное небо. Дышалось здесь совсем не так, как в городе — легко и свободно. Когда мы добрались до деревни и постучались в знакомый дом, тётя Наташа очень нам обрадовалась. Правда, радость её тут же сменилась испугом.

— Батюшки мои! — всплеснула она руками, разглядывая нас на пороге. — Это что ж за городские поганки ко мне приехали? Да на вас лица нет! Отощали то как! Вас там в школе, что ли, совсем не кормят? А ну, марш мыть руки и за стол!

Мы помыли руки ледяной колодезной водой и уселись на кухне. Тётя Наташа тут же поставила перед нами огромную, ещё горячую миску с румяными яблочными пирожками и большую глиняную кружку парного молока. По избе плыл такой сладкий, домашний дух, что у меня потемнело в глазах. Мой законсервированный желудок закричал так громко, что тётя Наташа даже обернулась. Я сглотнул полную слюны (но совсем не Золотого Эликсира) и с сомнением посмотрел на Мишку.

— А как же Бигу Фу Ци? — шёпотом спросил я, кивая на пирожки. — Отказ от грубого топлива? Мы же сейчас весь наш Зародыш клеем замажем и всё насмарку!

Но Мишка, к моему величайшему изумлению, уже схватил самый большой пирожок и уплетал его за обе щеки, запивая молоком.

— Ешь, Коля! — с набитым ртом бодро сказал он. — Не бойся! Китайская наука не стоит на месте. Я всё пересчитал. В условиях повышенного содержания природного кислорода тяга в нашей топке возрастает в десять раз! Зародыш теперь работает на максимальных оборотах, он переварит что угодно.

— И шлака не будет? — с надеждой спросил я, хватая пирожок.

— Никакого шлака! — Мишка откусил ещё половину пирожка. — Это в городе, где кислорода нет, пирожки в мусор уходят и меридианы забивают. А здесь, на свежем воздухе, они как в доменной печи сгорают и прямо в чистую Юань Ци переплавляются! Твёрдое топливо на природе усваивается без остатка. Стопроцентный КПД!

Убедившись, что науке ничего не угрожает, я набросился на еду. Никогда в жизни я не ел таких вкусных пирожков. Они и правда, казалось, сразу же превращались в бодрость и силу. Съев по три штуки, мы поблагодарили тётю Наташу и побежали на улицу — проводить главные полевые испытания.

Выбежав за калитку, мы прямиком направились к речке. Осень в деревне чувствовалась гораздо сильнее, чем в городе. Трава уже пожухла и покрылась первым, колким утренним инеем, а вода в реке казалась тёмной, густой и ледяной.

— Ну что, атомный ледокол "Николай Морозов", — сказал Мишка, скидывая рубашку. — Проверим нашу терморегуляцию в экстремальных условиях?

Я посмотрел на тёмную воду и поёжился. Раньше я в такую погоду даже нос на улицу лишний раз не высовывал. А тут — купаться!

Но отступать было поздно. Мы скинули штаны, с визгом разбежались по деревянному мостку и с размаху прыгнули в ледяную речную воду. Брызги разлетелись во все стороны. Вода обожгла меня холодом. Я думал, что сейчас у меня зуб на зуб не попадёт, как бывало раньше на речке даже летом, если долго просидишь в воде. Я приготовился выскочить обратно на берег пулей.

Но вдруг я почувствовал очень странную вещь.

Мой живот, натренированный долгими лежаниями под энциклопедиями, вдруг сам собой, без всякой моей команды, резко втянулся. Мощный насос Чжэнь Си включился автоматически! А изнутри, от самого низа живота, по всему телу мгновенно разлилась горячая, плотная, пульсирующая волна. Мне стало тепло!

Я вынырнул на поверхность. Рядом громко фыркал Мишка. Лицо у него было красное, совершенно счастливое, а от его мокрых плеч на прохладном осеннем воздухе поднимался самый настоящий, лёгкий белый пар.

— Работает, Нигула! — заорал он на всю реку, радостно брызгаясь водой. — Ты чувствуешь? Туммо включилось на автомате!

— Чувствую! — закричал я. — Мне тепло!

— Ещё бы не тепло! Термостат сам держит температуру! Нам больше не нужны никакие медицинские градусники и сквозняки из форточки! Мы перешли на автоуправление! Зародыш взял координацию на себя!

Мы выскочили на берег. Холодный ветер дул нам в спины, но мы его даже не замечали. Мы насухо растерлись полотенцами, оделись и побежали наперегонки к лесу.

Мы бежали по лугу, перепрыгивая через кочки, и это было удивительное чувство. Мы бежали, совершенно не задыхаясь, дыша ровно и глубоко. Наше Эмбриональное дыхание — Тай Си — работало само по себе, как безотказная помпа, бесперебойно качая кислород в кровь.

Мы были сильными, быстрыми, лёгкими. Нам казалось, что если мы захотим, мы сможем перепрыгнуть через деревья. Впервые за эти сорок девять дней я понял, что наш каторжный труд не пропал даром. Все эти сидения с прижатым языком, мучения под тяжёлыми книгами и стояния в позе трясущегося дерева действительно перестроили наши организмы. Мы стали другими!

Весь день мы носились по лесу, играли в разведчиков, помогали тёте Наташе таскать воду из колодца и даже накололи ей дров на вечер. Раньше мы бы от такой работы без задних ног свалились, а сейчас — хоть бы что. Наш внутренний мотор работал ровно и мощно, как новенький.

Вечером мы сидели на деревянном крыльце. Солнце медленно садилось за тёмный лес. В прохладном воздухе пахло дымом от печек, сухими осенними листьями и свежим сеном. Внутри у меня было так тихо и хорошо, словно там, в самом Даньтяне, и правда светилась чистая, ясно отполированная Золотая Жемчужина. Никакого «печёночного огня», никакой усталости в мышцах и никакой дрожи в коленках. Голова была совершенно ясная.

— А знаешь, Коля, — задумчиво сказал Мишка, глядя на красный закат. — Китайские мудрецы всё-таки были абсолютно правы. Теория у них верная. Только они всё слишком усложнили своими графиками, изоляциями и ночными будильниками.

— Почему усложнили? — спросил я. — У нас ведь в итоге всё получилось. Мы и кросс в школе выиграли, и в ледяной воде сегодня не замёрзли.

— Получилось, — кивнул Мишка. — Но только потому, что мы за эти полтора месяца здорово натренировали волю, дыхалку и мышцы. А на самом деле настоящий Дао — он совсем не в том, чтобы запираться в тёмной комнате, шепелявить с прижатым языком и бояться лишний раз чихнуть, чтобы клеммы не разомкнулись.

— А в чём же?

— Настоящий Дао — это свежий воздух, — убеждённо сказал Мишка. — Это когда ты бегаешь по лесу, плаваешь в реке, помогаешь старшим колоть дрова, не злишься по пустякам на товарищей, как на Лёшку Курочкина, и хорошо учишься. Вот это и есть самая правильная передовая технология!

Мишка сладко потянулся всем телом так, что у него звонко хрустнули обновлённые, промытые кости.

— Если человек живёт правильно, — добавил он, — если он дружит с ребятами, закаляется, занимается физкультурой и не боится работы, то Природа сама крутит в нём эту Микрокосмическую Орбиту, без всяких секундомеров и шпаргалок. И тогда каждый советский пионер становится немножечко бессмертным.

Я слушал Мишку и полностью с ним соглашался. Потому что в этот самый момент, сидя на крыльце под огромным осенним небом, я чувствовал себя именно так — полным сил, готовым жить вечно, сделать ещё тысячу полезных изобретений и с лёгкостью выполнить любую пятилетку.

И на фотоаппарат «Смена» мы всё-таки накопили. Только не за счёт голодовок и экономии на школьных завтраках, а за счёт сбора макулатуры и металлолома. Это, как сказал Мишка, тоже очень полезный и безотходный круговорот материи в природе.