Как я встретил своё щупальце

Глава 1

Победа была славной.

Я сидел за столом, который трещал под тяжестью кружек и нагруженных мясом тарелок, и чувствовал, как тепло разливается по жилам — не только от эля, но и от восхищённых взглядов. На меня смотрели все. Мужчины — с уважением. Женщины — с тем самым блеском, который я научился узнавать ещё в шестнадцать лет.

А на соседнем столе лежал мой трофей — огромный бурый медведь. Опасный зверь из Алвурского леса, который держал всех жителей Майлога в страхе уже четвёртый год. Я называл его Звэр, потому что у него не было настоящего имени. Таких тварей называют уже после смерти. Он был ростом с двух крупных мужиков, шерсть — бурая, как поздняя опавшая листва, а глаза горели жёлтым даже после того, как я всадил свой меч ему в горло. Шкуру, конечно, попортил немного, но победа есть победа.

Главное — рёв. В Майлоге только и разговоров было об этом чудище. Его рёв замораживал кровь, заставляя цепенеть. Даже самые опытные охотники падали замертво, не успев обнажить меч. А я устоял, потому что я величайший воин и просто обязан был это доказать всему миру. Я смело шагнул навстречу этому рёву, как в детстве, на спор в колодец, и ударил.

Теперь Звэр лежал здесь.

— За Брунгера! — рявкнул кто-то, и кружки снова взлетели вверх.

— За Брунгера!

Я поднял свою. Обычная деревянная кружка, окованная железом, но наполненная самой жизнью. Холодная пена защекотала нос, Грета подала свежее, прямо из подвала. Одним махом я осушил её до дна и грохнул о стол.

— Брунгер, — старый Хольм хлопнул меня по плечу так, что я клацнул зубами. — Клянусь Светлым, я не видел такого удара с тех пор, как сам был молодым.

— Ты и сейчас молод, — соврал я, потому что старик был пьян и сентиментален.

— А шкуру снимешь? — крикнул кто-то из угла.

Я обернулся на тушу. Звэр лежал на боку, лапы свесились к полу, из пасти всё ещё сочилась тёмная кровь, но я уже видел его другим. Ковёр перед очагом в моём каменном доме, который я когда-нибудь обязательно куплю или построю, если Светлый позволит. А пока можно и к сестре отправить.

— Конечно же, сниму, — сказал я. — Положу на пол и всем буду говорить, что своими руками эту зверюгу завалил.

Таверна загудела одобрением, послышались возгласы и стук кружек. Мы пили уже второй час, а потому повод для того, чтобы пригубить, не нужен.

Трактирщица Грета появилась из-за стойки неслышно, как тень. Она была женщиной крепкой, с толстой косой и руками, которые могли разделать тушу не хуже опытного мясника.

— Брунгер, — шепнула она, наклоняясь к самому уху, и меня окутал запах хлеба и жидкого хлеба.

Я поднял бровь. Грету я часто навещал, особенно когда её муж уезжал в город, но сегодня он был в таверне и даже ближе, чем мне хотелось бы. Чувствуя на себе колючий взгляд, я повернулся и поднял кружку, показывая, что та пуста. Грета тут же подлила мне пенной радости из кувшина.

— А хозяин против не будет? — спросил женщину, окидывая взглядом прелести, так удачно показавшиеся в глубоком разрезе рубашки.

— Он мне не хозяин. Да и на конюшню редко заходит.

Больше меня уговаривать не требовалось.

— Когда?

— После полуночи.

Она не смотрела мне в глаза. Игривый взгляд блуждал, опускаясь то на край кружки, то на бугор между моих ног. Если б не было её плешивого надзирателя, я б уже давно прижал красавицу в кладовой или на кухне.

— Приду, — сказал тихо, чтобы не слышали другие.

Грета кивнула и ушла обратно за стойку, а я хлебнул ещё и позволил себе улыбку. Сегодня был хороший день. Медведь — мёртв. Меч — цел. А трактирщица сама готова прыгнуть на меня.

Я снова бросил взгляд на женщину, вынужденную выслушивать недовольный трёп своего старика, и хмыкнул. Всё ж Грета хоть и хорошая баба, да всё ж слабая одним местом. Я не обманывался её благосклонностью, ибо на моём месте мог быть любой другой, достаточно сильный и красивый мужик.

Хольм снова толкнул меня плечом, размахивая румяной куриной ногой. Он всё ещё пытался перекричать остальных, рассказами о былых подвигах. Подвиги, конечно, были сомнительные и, скорее всего, выдуманные, но не мне судить старика — я и сам не прочь приукрасить.

Потом подошёл кузнец Торгиль, после него ко мне подсел какой-то торговец, которого я видел впервые. Все хотели пожать мне руку, и выпить за моё здоровье. А я и не отказывал.

Шатаясь, я побрёл на улицу. Ноги коварно цеплялись друг за друга, грозя опрокинуть моё величественное тело в грязь. Каждый третий шаг меня вело в сторону, но не от слабости — просто жидкий хлеб ударил в голову сильнее обычного, или радость. Всё ж не каждый день такую зверюгу прикончить удаётся.

Ночь стояла тёплая. Луна спряталась за тучи, и только звёзды горели своими маленькими противными глазёнками, наблюдая за каждым моим шагом.

Я отошёл от крыльца, обогнул коновязь и, зайдя за угол, приспустил штаны, едва слышно ругаясь на завязки, которые так и норовили выскользнуть из пальцев.

Подняв голову вверх, слушал лошадиное ржание.

— Смотришь на меня? Ну и смотри сколько влезет! — фыркнул, глядя на одну из самых ярких звёзд.

И тут эта самая звезда вдруг стала ярче. Я замер, не понимая, кажется, мне это или нет. Сначала подумал — падучая, из тех, при виде которых загадывают желания. Но свет не падал, не гас, а рос и словно разгорался всё сильнее.

— Что за... — начал я, но договорить не успел.

Свет ударил в глаза. В ушах зазвенело и загудело. Но не звоном монет, не воем и не молитвой — это было что-то другое. Всё тело в один миг скрутило, будто меня схватили за шкирку и дёрнули. Ноги оторвались от земли.

Я хотел закричать и не смог. По ногам потекла горячая влага.

Хотел схватиться за меч — но руки не слушались.

Последнее, что я запомнил: запах свежего речного ветра и собственную тошноту, подкатившую к горлу.

Темнота опустилась неожиданно, словно кто-то огрел пыльным мешком, а потом резкий свет ударил по глазам. Но уже другой. Не как от огня или солнца. В этом свете не было ни единого тёплого отблеска, и он исходил от странных полосок на белом потолке.

Да и сам потолок был странным. Гладкий, ровный, такой, какого я не видел ни в одном доме, даже в самом богатом из тех, что мне удалось посетить за всю свою жизнь. Может, у какого аристократа и могли быть такие комнаты, но я о подобном даже не слышал.

Я лежал на полу. Голова гудела. В ушах всё ещё стоял странный вой, но теперь он превратился в тихое гудение — ровное, будто где-то рядом жужжал огромный улей.

— Чтоб тебя... — прохрипел, пытаясь сесть.

Вокруг было незнакомо. Пол — не камень и не дерево, а что-то гладкое, прохладное, с мелкими стыками. Стены — такие же. И ни одного окна. Вместо них — ровные панели, на которых тускло мигали огоньки. Красные. Зелёные. Жёлтые.

— Магия, — выдохнул я.

Другого объяснения не было.

Я поднялся на ноги. Меча не было. Пояса тоже. Даже сапоги украли. Я стоял посреди этой странной комнаты совершенно голый. Не то чтобы меня смущала нагота, но при отсутствии меча было особенно неуютно.

— Кто здесь?

Голос разрезал тишину, но не утонул в ней, а отскочил от стен, словно я снова оказался в одном из тех холодных каменных залов. Моё «ау» повторилось эхом, которого не должно было быть в такой маленькой комнате. И тогда я понял: комната не маленькая. Она была огромной. Просто свет падал так, что края терялись в полумраке.

— А-а-а! — закричал в темноту.

Ноги почему-то дрожали, но держали.

— Выход, — снова завопил я голосом старой собаки. — Где здесь выход?!

Никто не ответил.

Я пошёл вдоль стены. Водил по ней руками, искал хоть что-то похожее на замочную скважину, щель или кнопку, которая открыла бы потайной ход. Но стена была слишком гладкой — как будто её полировали не один год.

Я обошёл всю комнату. Потом ещё раз. Потом ударил кулаком.

Стена даже не дрогнула.

— Да что б тебя ишаки шатали, — рявкнул я. — Именем Светлого, откройся!

И ничего.

Я пнул стену ногой. Потом другой. Потом разбежался и ударил плечом. Боль прострелила до локтя, но стена вновь осталась недвижима.

— Ведьмина титька! — выругался в отчаянии.

И перед глазами вновь предстала ужасная картина, как лесная карга держала меня в клетке шесть десятин. Каждый вечер я смотрел, как она моется, и отвернуться не мог, хоть и очень этого хотел. Если бы не святые воины, что возвращались с какого-то задания, так бы и пропал. Благо деревенские быстро донесли им, что мужики в последнее время стали часто пропадать, так и спасся. Ибо из клетки было только два пути, либо к ней в койку, либо в котёл.

— Хватит.

Я выдохнул, прислонившись лбом к холодной гладкой поверхности. Думать не хотелось, уж точно не о карге.

А потом комната начала наполняться паром.

Подумал, что это у меня в глазах помутнело от злости. Но пар валил откуда-то сверху, белый, густой, холодный. Я закашлялся. Противные белые вихри упрямо лезли в нос, в рот, в глаза.

— Что... — прохрипел я и сделал шаг туда, где тумана было меньше всего.

Шаг в сторону и ноги перестали держать. Моё величественное тело рухнуло на пол, словно мешок с говном. Сначала на колени, потом на четвереньки, я пытался ползти, но руки тоже отказывали. Пальцы скребли по гладкой поверхности, и я чувствовал, как в руках что-то пульсирует.

Пар застилал глаза. Я не видел ничего, кроме белой пелены.

— Светлый... — прошептал я. — Помоги...

Сознание уплывало. Я чувствовал, как оно вытекает из меня, и всё равно пытался держаться — за злость, за страх, за имя Светлого. Но ничего не могло мне помочь.

***

Сначала были звуки. Щебет. Как у птиц, но быстрей и резче, с какими-то щелчками и шипением. А потом я открыл глаза и тут же зажмурился от резкого, слепящего света. Такого белого света я ещё не видел. Потребовалось много времени, чтобы я, наконец, смог без боли осмотреться.

Я лежал внутри прозрачной штуки, похожей на гроб, но из того же гладкого холодного материала, что и стены. Моё тело было неподвижно. Я мог пошевелиться, но в таком тесном месте это было сложно. Только глаза оставались свободными, и я тут же пожалел, что могу видеть.

Передо мной, по ту сторону прозрачной стенки, суетились они.

Чудовища.

Высокие, крепкие, с длинными руками и ногами, так похожими на мои. Кожа — синяя, как у утопленника, но гладкая, без единой морщины. А на головах — рога. У кого-то маленькие, кривые, торчащие изо лба вверх и в стороны. У кого-то большие, закрученные, как у барана. У каждого — по два. Или по четыре? Я никак не мог сосчитать — они всё время двигались, поворачивались, щебетали друг с другом.

Глаза у них были жёлтые. Без зрачков. И изредка они смотрели на меня — на мой гроб, как смотрят на рыбу, которую собираются выпотрошить.

Я закричал. Забился изо всех сил внутри этой проклятой клетки, попытался разбить стенку головой, кулаком, коленом.

Ничего не вышло.

Тело не слушалось. Я дёргался, но стенка даже не дрогнула.

Чудовища обернулись на шум. Одно из них — самое высокое, с рогами, закрученными в спираль — подошло к столу, где было множество мигающих и просто цветных огоньков. Нажало несколько, и я почувствовал, как по телу прошёл разряд. Не столько больно, сколько противно. Будто кто-то провёл мокрым пальцем по позвоночнику.

И всё. Я замер. Даже дышать стало трудно. Грудная клетка больше не поднималась — только чуть-чуть, самую малость. Но я был жив, всё видел, слышал и злился. Однако злиться без возможности что-то разбить, было мучительно.

Чудовище щебетнуло что-то остальным. Они закивали и отвернулись.

Я остался один.

Лежал и смотрел на этот дурацкий стол, лишивший меня движения, на стену перед собой, потому что больше смотреть было не на что. И в какой-то момент сам не знаю когда, заметил на правой руке странность. Чуть выше костяшки, там, где кожа особенно тонкая и видны жилы, горел красный огонёк. Маленький, тусклый, но живой, и пульсировал он в такт моему сердцу. Я прищурился, пытаясь разглядеть, что это, и понял: не просто огонёк, а знак. Узкая загогулина, похожая на те руны, что вырезают на амулетах жрецы.

Спустя время, когда возможность двигаться вернулось, попробовал стереть его пальцем, но знак не стёрся. Потёр сильнее, уже с досадой — кожа покраснела, но знак остался. И тогда мне стало не по себе, потому что я понятия не имел, откуда он взялся и что означает.

— Что за гадство? — прохрипел я, разглядывая запястье. Показалось, что знак мигнул в ответ, но возможно, это была лишь игра света или начало безумия.

Я попытался осмотреть вторую руку, но сил хватило только на то, чтобы повернуть ладонь. На левой ничего не было — только этот один, на правой, горел себе и горел, как глаз чудовища, которое следит из темноты. Неужели я превращаюсь в монстра?

Зажмурившись, я принялся глубоко и размеренно дышать, стараясь успокоиться, а когда открыл глаза, знак погас. Осталось только слабое красное пятно на коже, будто от ожога, и больше ничего.

И так началось моё мучение. Сколько прошло времени — я не знал. День? Два? Десятина?

Здесь не было дня и ночи. Свет горел всегда — ровный, холодный, белый. Он не тускнел и не разгорался. Он просто был всегда. Как проклятие.

Мне не приносили еды. Не давали воды. Я ждал, когда начнёт сосать под ложечкой, когда пересохнет в горле, но ничего не было. Тело не хотело есть. Оно просто лежало в этом прозрачном гробу и смотрело в потолок.

Я думал.

Сначала о побеге. Перебирал в голове всё, что видел, всё, что слышал, каждую мелочь. Чудовища входили и выходили через стену. Не сквозь, нет — там открывался проход. Я видел: они нажимали на чёрный квадрат рядом с тем местом, и стена расступалась. Потом закрывалась.

«Огни. Всё дело в них!» — эта мысль подарила надежду.

Я не мог управлять своим телом, но мог управлять разумом. Даже самому долгому плену приходит конец, и если я хочу выжить, я должен остаться хозяином своего разума. Если я когда-нибудь выберусь из этой клетки, я найду ту панель, нажму на всё, что можно нажать, и выйду. А потом найду того, кто меня сюда притащил и сверну ему шею. Даже если это сам Искушающий.

Всё чаще в моей голове возникал вопрос: «Зачем?»

Зачем меня украли? Кто эти твари?

Первой догадкой было — чародеи. Я слышал про магов, которые воровали людей для своих тёмных дел: превращали в животных, заставляли работать на рудниках, отправляли на невыполнимые задания, подчиняли своей воле, приносили в жертву. Но те маги, про которых рассказывали в тавернах, были похожи на людей. А эти — нет. Ни один маг не станет превращать себя в синего рогатого урода. Ни один, даже самый безумный.

Вспомнился старый Гирей. Он умел заговаривать амулеты и иногда, искал людей и вещи при помощи своих чар. Когда у Пини Долбоклюя украли артефакт, Гирей согласился найти вора, но затребовал столько, будто этот артефакт золото из воздуха делал. Это был единственный маг, которого я знал лично — хоть и жадный хрен, но не злой. И выглядел как человек, и говорил по-нашему.

А эти щебетали. Ни одного понятного слова.

Да и на магов не походили. Что-то писали на своих дощечках, нажимали на кнопки, иногда смотрели куда-то мне за спину. Но не было ни пассов руками, ни заклинаний.

И тогда я подумал, что всё это происки Искушающего. Про него рассказывали жрецы, что он ищет души слабых, чтобы забрать себе, насылает своих прислужников, развращает и толкает на грех. Может, эти синие твари — его творения? Может, я попал в самое сердце Бездны?

Но тогда почему я жив? Почему не горю в огне? Почему не слышу криков грешников? Почему обольстительные демоницы не истязают моё тело жгучими плетьми?

Чем бы ни было это место, на Бездну оно не походило совсем. В Бездне души мучаются, а здесь было просто скучно.

В тот момент, когда я осознал, что внутри остались только скука и злость, пришло озарение — это испытание Светлого.

В жизнеописаниях выдающихся героев часто говорилось о том, что Светлый насылает трудности на тех, кого любит больше других. Не для того, чтобы наказать, а чтобы проверить. Чтобы сделать сильнее. Может, это и есть то самое испытание? Может, Светлый хочет увидеть, сохраню ли я веру, даже когда меня упекут в прозрачный гроб синие рогатые чудовища?

Эта мысль нравилась мне больше всего.

— Вы меня не сломаете, — твёрдо заявил я, глядя прямо в глаза одному из этих уродливых созданий. — Я — Брунгер. Это я убил медведя, которого не смог победить никто другой. И я пройду это испытание с честью и заслужу имя, которое прославит меня в веках!

Слова упали в тишину. Чудовища не ответили. Они вообще редко ко мне подходили — только когда я начинал шуметь.

А в первое время я шумел часто. Кричал, ругался, стучал по стенкам своего гроба, насколько хватало сил. Руки поднимались, но не выше груди, а потому удары были слабыми.

И каждый раз, когда я начинал стучать, они приходили. Подходили к панели, нажимали зелёную и жёлтую кнопки, по телу проходил удар и я снова замирал.

Хотел разломать эту клетку, мечтал убить этих тварей, но не мог двинуть ни рукой, ни ногой, ни даже языком.

Через какое-то время сила возвращалась. Я снова мог шевелить пальцами, мог стучать и снова привлекал их внимание.

Но на двадцать четвёртый раз понял, что это бесполезно.

Им ничего не стоило меня усмирить, а потому я сделал вид, что сдался. Пусть думают, будто смогли меня сломить. А я буду наблюдать.

И я не сводил с них глаз.

Сначала с целью найти выход, потом от скуки, и, в конце концов, во мне проснулся интерес. В движениях этих тварей была непонятная мне последовательность.

Они входили и выходили не по одному — всегда группой. Трое, четверо, иногда пятеро. Нажимали на панели у прохода — всегда разными пальцами, но в одном и том же порядке. Я запоминал: синий, зелёный, красный. Долгий, короткий, долгий. Потом два коротких.

Я повторял про себя, как молитву: синий, зелёный, красный — долгий, короткий, долгий — два коротких.

Потом они подходили к моей клетке. Смотрели. Щебетали. Иногда один из них прикладывал к прозрачной стенке какую-то штуку — круглую, блестящую, и водил ею сверху вниз. Штука пищала. Чудовища смотрели на неё и снова щебетали.

Время шло. Я спал, бодрствовал и потихоньку начинал сходить с ума. Проваливался в темноту без снов, просыпался от того же холодного света, смотрел на те же лица и снова засыпал.

Я начал забывать, как выглядит солнце. Как пахнет хлеб. Как Грета улыбается, когда никто не видит.

Я вспоминал свою жизнь. Детство. Отца, который учил держать меч. Мать, которая умерла, когда мне было десять. Сестру, у которой я жил наскоками. Друзей, что остались в таверне — пили за мою победу, не зная, что я сейчас лежу в прозрачном гробу, в плену у синих чудовищ.

От этих мыслей хотелось плакать. Но я сдерживался — вместо дома думал о мести. О том, как найду того, кто это сделал и буду медленно вспарывать ему брюхо, чтобы он молил о пощаде.

Эта мысль грела лучше костра. Я закрывал глаза и представлял: его крик, кровь у меня на руках. И становилось легче. Потому что это был единственный способ сохранить мужество.

В один из этих бесконечных дней меня разбудила тряска.

Пол клетки вдруг заходил ходуном, забился, задрожал — будто под ним проснулось что-то огромное и злое.

Потом завыло, как раненый зверь, только в сотню раз больше. Стены загудели. И в тот же миг замигали огоньки — все сразу, красным.

Свет резанул по глазам. Я зажмурился, но он пробивался сквозь веки. Холодный ужас заполз под кожу и сжал сердце. Мир вокруг рушился, а всё, что я мог — это просто ждать, когда всё закончится. Но я не мог ждать.

Я рванулся. Ударил кулаком в прозрачную стенку. Потом ещё раз. Потом ногой. Бесполезно. Клетка даже не дрогнула.

Чудовища забегали. Щебетали громко, резко, толкали друг друга, нажимали на панели, смотрели на свои круглые штуки. Одно из них упало. Синее тело грохнулось на пол, прокатилось до стены, и на него упал стул.

Тряска становилась всё сильнее.

Меня бросало из стороны в сторону, будто я тряпичная кукла. Ударился плечом. Потом головой. Потом снова плечом. Но мне было явно легче, чем этим синемордым.

— Светлый... — прошептал, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота.

Красный свет мигал всё быстрее. Быстрее. Быстрее. Он уже не мигал — он бился в конвульсиях. Вой не стихал. Он то срывался на визг, то уходил в такое низкое гудение.

Я не понимал, где верх, где низ. Меня швыряло из стороны в сторону, и в какой-то момент клетка перевернулась или это я перевернулся, или мир перевернулся. Всё смешалось.

Голоса чудовищ теперь звучали иначе — не было в них ни спокойствия, ни уверенности. Только чистый, животный ужас. Эти твари бились об стены, падали, цеплялись друг за друга. Кто-то даже смог покинуть комнату, но двери тут же закрылись.

Один из синемордых пронёсся мимо моей клетки — тело мелькнуло за прозрачной стенкой, рогатое, с перекошенной раззявленной пастью. Я не слышал его крика — вой заглушал всё, но видел, как оно корчится, хватается за голову, валится на пол и больше не встаёт.

Другое вцепилось в панель. Нажимало кнопки, кричало куда-то. Потом отлетело, ударилось о стену, сползло по ней, оставляя тёмную полосу.

Тряска стала уже совсем невыносимой. Я уже перестал считать, сколько раз ударился, но мне было явно лучше, чем остальным. Клетка удерживала меня внутри — сжимала со всех сторон, не давая вылететь и разбиться. Я должен был чувствовать благодарность, но чувствовал только страх.

Всё, что я мог так это молиться. Но, как назло, ни одной молитвы, кроме «Светлый, помилуй!» и «Светлый, помоги!», не всплывало в голове. Слова разбегались, как крысы.

Я видел, как синие тела метались от стены к стене, визжали и с влажными шлепками затихали. Они ударялись о мою клетку. Я чувствовал каждый удар, потому что не мог его избежать.

И в какой-то момент увидел, как по прозрачной стенке побежала паутина. Сначала одна тонкая белая линия, как волосок. Потом другая, пересеклась с первой. Я смотрел на эти трещины и почему-то подумал: сейчас я выберусь. Сейчас разобью эту проклятую скорлупу.

Но продолжал молиться.

А потом клетку дёрнуло. Меня швырнуло вперёд — лбом о треснувшую стенку. Потом назад, затылком о заднюю. Кровь брызнула из носа, залила губы, подбородок. Я попытался удержаться, упереться ногами в дно, руками в стенки. Рёбра трещали от каждого удара, а ноги напряглись так, что я мог поклясться: ещё немного и они лопнут. Я даже не мог вдохнуть, каждый вздох разбивался о вой, о тряску, об эту проклятую тесноту, в которой меня молотило, как зерно в каменной ступе.

Я снова ударился головой.

В тот же миг красный свет погас.

***

В себя я приходил долго. Не знаю, сколько времени прошло, но первым, что я осознал, был стук капающей воды. Этот звук я не спутал бы ни с чем, хотя казалось, что в этой проклятой клетке я уже забыл обо всём на свете.

Стоило пошевелиться, как тысячи игл пронзили меня от головы до пят. Даже зубы ныли. Я лежал на чём-то твёрдом, и каждая часть тела напоминала о себе отдельно, будто хотела сказать: я здесь, я ещё с тобой, но ты себя не бережёшь!

Свет был. Но не тот, которого я ждал. Не солнечный, а пугающий красный. Он исходил от сферы под потолком и мигал. Мгновение темноты сменялось мгновением этого ужасного света, из-за чего начало рябить в глазах.

Потолок был рваным, словно рука неведомого чудища полоснула по металлу, желая вскрыть комнату и добраться до содержимого. А выше — только темнота. Я не видел ни голубого неба, ни хоть какой-то надежды на спасение. В алом свете угадывались только грубые каменные стены, но этого света было недостаточно, чтобы разглядеть что-то кроме них.

— Светлый, — прошептал я, и голос прозвучал непривычно сипло. — Где я?

Никто не ответил.

Я попробовал пошевелиться. Левая рука слушалась с трудом, правую я ощущал нормально. Ноги тоже были при мне. Пошевелил пальцами — вроде все на месте и даже не сломаны.

Та штука, в которой меня держали — то, что я называл клеткой, хотя клетка это была не в том смысле, не деревянная и не железная, а какая-то другая, непонятная. Сейчас она валялась на боку, и прозрачной стены, которая казалась мне нерушимой, больше не было.

Что бы ни произошло, эта клетка спасла меня. А вот синемордым повезло меньше. Вокруг лежали груды переломанных тел, от которых уже знатно пованивало.

Железное чрево, в котором меня везли, раскололось на куски, будто орех. Стёсанные стены, какие-то обломки, торчащие во все стороны, как рёбра дохлой скотины. И везде — камни. Глыбы, мелкая крошка. Одно тело было придавлено особенно крупным куском.

Что-то в этом месиве дымилось, а от стола, за которым я столько времени наблюдал, исходил неприятный запах гари. Огоньки продолжали гореть, но сейчас они напоминали скорее предсмертные конвульсии.

Чудовищ не было. Только пустота, холодный свет, стонущий ветер в пробоинах и тьма над головой.

Я выжил! Эта мысль заставила улыбнуться, и тут же поморщиться от боли. Но желанная свобода имела какое-то странное послевкусие. Мне казалось, что спасение придёт иначе, что я найду выход, разберусь со своими похитителями, а получается, всё случилось без меня.

— Я должен был выжить, и я выжил. А теперь мне нужен мой меч! — уверенно произнёс вслух, в надежде, что Светлый меня слышит. Но он вновь предпочёл молчание.

Цепляясь ногами за острые края, я попытался выбраться через дыру в потолке. Царапал руки, ругался на чём свет стоит, но так и не смог покинуть эту комнату.

— Светлый, дай знак! — упав на колени прямо в кровавую жижу, в отчаянии взмолился я единственному, кто мог помочь. И снова тишина. — Вот так и верь жрецам. Почему с другими героями ты говорил, а со мной отказываешься? Я же не прошу много, просто знак. Самый маленький, ну хоть какой-то!

В ярости я вскочил и, схватив первое, что попалось под руку, бросил в стену. Это оказался обломок стула. И неожиданно что-то заискрило, словно разворошённые угли.

— Точно, — осенило меня. — Эти синемордые уроды выходили через дверь в стене.

Я подошёл ближе. В мигающем свете было сложно найти тот самый квадрат, но я его нащупал — гладкий, чуть теплее, чем остальная стена.

Осторожно надавил рукой… и ничего.

Нажал сильнее… результат тот же.

Потом начал тыкать ладонью во все места подряд, как баран, который никак не может найти калитку.

— Да откройся, падаль! — рявкнул я и ударил со всей силы кулаком.

Стена дрогнула. И медленно, с каким-то обиженным шипением, начала уходить в сторону.

Я стоял и смотрел на открывшийся проход, чувствуя себя дураком. Видимо, нужно было сразу бить, а не пытаться подражать этим рогатым. Сплюнув на пол, я сделал первый шаг в неизвестность.

Коридор был погружён во тьму, и только красные мигающие огоньки на стенах изредка выхватывали куски пола, стены и обломки.

Было немного страшно покидать комнату, в которой меня так долго держали. Глупый страх, но он был.

Ноги ступали по холодному полу, который даже при всех разрушениях оставался слишком гладким и не напоминал ни дерево, ни камень. Местами всё было залито странной чёрной жидкостью, слегка маслянистой и с резким запахом. Местами приходилось быть ещё более осторожным — всё было усыпано мелкой крошкой, похожей на стекло.

Я шёл медленно, считая шаги. Не потому, что боялся заблудиться, а потому что если считать, то не думаешь о том, что ты голый и босый, посреди чрева железного монстра.

Десять шагов. Поворот.

Двадцать. Ещё поворот.

На стенах висели какие-то плоские чёрные штуки с тусклыми огоньками. Я не знал, что это такое, а потому не трогал. С потолка кое-где свисали жёсткие верёвки, из которых сыпались искры.

Я завернул за угол и замер.

Впереди в тусклом свете красной мигающей лампы, лежал мой меч. Он валялся на полу одной из комнат, придавленный большим куском железного листа. Вокруг него чернела лужа — не крови, а той самой маслянистой, блестящей жижи.

— Сейчас, дружище, — прошептал я. — Сейчас я тебя вытащу.

Я ринулся к своему другу, но тут же поскользнулся и рухнул на пол. Не замечая боли, встал на колени и подполз к обломку, чтобы откинуть его в сторону, но он не шелохнулся. Я упёрся ногами в пол, спиной — в стену и потянул снова. Вложил всю злость, весь страх, всю тоску по дому. Жилы на руках вздулись, лицо бросило в жар.

— Давай... — прорычал сквозь зубы. — Двигайся, падаль...

И обломок приподнялся. Я подсунул под него плечо, приподнял ещё и выдернул меч.

Впервые за последнее время я почувствовал спокойствие.

— Светлый, спасибо, — выдохнул я. — Ты не бросил меня в этой бездне одного.

Я прижал меч к груди, чувствуя, как холод металла пробирается сквозь кожу. И в этот момент услышал это.

Стрекотание. Как у тысяч жуков, перебирающих лапками. И этот звук шёл откуда-то из темноты, с той стороны коридора, откуда я пришёл. И оно приближалось.

Я бросился в свободный угол, как раз в тот момент, когда из темноты вылетело оно.

Большое, размером с откормленного барана, серое, с гладкой кожей и длинными конечностями. Оно напоминало паука. Но больше всего выделялась пасть с длинными кривыми зубами. Именно из неё доносились эти пугающие звуки.

Не думая, я просто рубанул.

Меч вошёл в серую тушу с лёгкостью, от которой стало страшно самому. Он разрубил кожу, и из раны хлынула густая блестящая жидкость. Тварь взвизгнула — тонко и жалобно, но стрекотание не утихло, оно как будто стало злее.

Я выдернул меч. Рубанул ещё раз. Потом ещё.

Тварь завалилась на бок, дрыгая ногами, а я стоял над ней, тяжело дыша, и смотрел, как на пол вываливаются внутренности существа. В груди дико колотилось сердце.

Ни в одном из рассказов я не слышал ничего про таких тварей, а жрецы Светлого повидали много злобных существ.

Однако стрекотание не прекратилось.

Оно стало громче и его стало больше. Из глубины коридора доносились такие же сухие, дробные звуки.

Я рванул вперёд, не разбирая дороги. Сворачивал влево, потом вправо, потом снова влево. Коридоры петляли, всё больше запутывая. Красный свет мигал, выхватывая из темноты то разбитую панель, то труп синемордого, то очередную серую тушу, которая готова была полакомиться мной.

Стрекотание не отставало. Оно было везде: спереди, сзади, слева, справа. Я не понимал, куда бежать, потому что бежать было некуда.

И тут я увидел дыру.

В стене одной из комнат зиял рваный пролом, а за ним — каменные стены и холодный зеленоватый свет.

Я замер на мгновение. Страшно было идти в неизвестность, но сзади стрекотание только нарастало. Там за проломом, у меня был хоть какой-то шанс выжить — эти твари слишком широкие, чтобы протиснуться в такой узкий лаз. По крайней мере, это их замедлит, а у меня будет время спрятаться.

Я шагнул к пролому, но напоследок всё же окинул комнату взглядом. Неизвестно, когда получится вернуться за одеждой — нужно было быстро взять что-то полезное. И тут я увидел сферу. Она лежала у самого края и светилась желтоватым светом.

Свет — это хорошо, особенно в подземелье.

И сразу же кинулся к спасительному проходу. Царапая бока, я таки протиснулся и тут же бросился в сторону этого зеленоватого света.

Я бежал так быстро, как только мог. Босиком, голый, с мечом в одной руке и светящимся шариком в другой — зрелище, достойное глаз барда. На мгновение я представил, какой могла бы быть моя история, но в этот момент один из камней больно врезался в пятку, и все мысли покинули голову.

Камни впивались в ступни, холод лез под кожу, но я бежал. Потому что сзади стрекотало.

Эти твари оказались и снаружи, и они были везде.

Я не оборачивался. Во-первых, потому, что боялся увидеть, насколько эти твари ко мне близко. А во-вторых, я и так спотыкался чуть ли не на каждом шагу.

Пещера была достаточно широкой, но всё никак не заканчивалась. Я бежал то влево, то вправо, а на развилке тыкался в первый попавшийся проход. Главное, чтобы не широкий. Широкий — значит, они пролезут. А широких мне не надо.

И тут Светлый надо мной сжалился.

Щель в стене слева — узкая, как кошелёк скряги. Я нырнул в неё в надежде на спасение. В груди уже нестерпимо пекло от частого дыхания. Плечи упёрлись в камень с двух сторон, но я не остановился. Развернулся боком, втянул живот и продолжил протискиваться.

Сфера светила всё так же ярко, выхватывая из темноты стены, которые то сжимали меня, то отпускали.

Сзади что-то опасно захрустело. Я оглянулся — одна из тварей попыталась сунуться следом. Её серая морда застыла в проходе, жвала клацали в попытке дотянуться до меня, но туша не лезла. Я бы порадовался, да некогда было — сзади напирали другие.

— Не пролезешь, толстожопая, — прохрипел я и двинулся дальше.

В свете сферы мелькнуло, как эту тварь затоптали свои же сородичи. Орды серых тел проносились мимо щели, несколько пытались протиснуться ко мне, и на несколько мучительно долгих мгновений даже забыл, как дышать.

У этих монстров не было глаз — значит выдать меня мог только звук. Хруст камня под ногой, стук сердца, проклятое дыхание. Я зажал рот ладонью и ждал.

Стрекотание стихло не сразу. Оно удалялось, распадалось на отдельные сухие щелчки, потом и вовсе пропало. Я выдохнул и попытался вернуться, но куда там. Тварь засела в проходе так плотно, что как бы я ни напирал, сдвинуть её так и не смог.

Оставалось одно — идти вперёд и молиться, чтобы дальше был выход.

Лаз тянулся долго. Сфера в руке светила всё слабее. А холод настойчиво пробирался под кожу.

Потом лаз кончился.

Я оказался в круглой полости — не такой большой, чтобы походила на арену для боёв, но достаточно просторной, чтобы можно было остановиться и перевести дух. Потолок терялся в темноте, пол был усыпан мелкой каменной крошкой. В углу что-то блеснуло — то ли вода, то ли ещё какая гадость, к которой я решил не соваться.

Прислонившись к стене, я перевёл дыхание и попытался придумать, что делать дальше.

— Светлый, если ты меня слышишь, — сказал я в потолок, — дай знак. Ну сейчас без него никак!

И в ответ — никакого откровения, только капли воды ударяли о камень где-то в темноте.

Как вдруг что-то коснулось моей ноги.

Влажное. Скользкое. Оно обвило лодыжку, не сильно, но достаточно, чтобы я взвыл от неожиданности.

Сфера выскользнула из дрожащих пальцев, выхватив из темноты что-то длинное, тонкое, извивающееся. Я не успел разглядеть, что это было, и земля ушла из-под ног.

Сфера летела вниз, тускло мигая, но меч я удержал. Что бы ни случилось, мы должны быть вместе.

В лицо ударил холодный, влажный воздух. Я врезался в стену — плечом, потом спиной, потом снова плечом. Камни царапали кожу, но боли я не чувствовал — только падение. А в голове билась мысль: «Герои так не погибают!»

Потом ещё один удар. И ещё.

Я падал, и это было похоже на тот сон, что мучил меня в детстве после того, как я свалился с обрыва в реку — такое же чувство, когда тело не твоё, воздух свистит в ушах, а ты ничего не можешь сделать, только лететь и ждать, когда камни раздавят тебя в лепёшку. Я ударился плечом о стену, и хрустнуло что-то внутри, потом спиной, и из глаз посыпались искры, потом снова плечом, и я уже перестал понимать, где верх, где низ, и просто летел в этой темноте, которая пахла сыростью и чем-то гнилым.

Мысли метались в голове, как крысы в мешке, и самая навязчивая была о том, что Грета зазря прождала меня на конюшне, что мой трофей уже, наверное, кто-то прибрал к рукам и рассказывает о великом подвиге, и в этом рассказе не будет моего имени, и никто больше не выпьет за мою победу, потому что я сгинул неизвестно где.

«Светлый, забери меня уже или не мучай», — и в тот же миг случилось то, чего я никак не ожидал.

Я уже попрощался с жизнью. Мысленно, конечно. Вслух я орал так, что, наверное, разбудил всех тварей в этой пещере.

Но решающего удара не случилось.

Вместо этого что-то мягкое, влажное и ужасно склизкое подхватило меня — под руки, ноги, спину, отовсюду сразу. Я дёрнулся, попытался вырваться, но эта дрянь держала крепко, хотя и не больно. Будто меня поймала гигантская подушка, которой зачем-то вздумалось стать липкой.

— Что за... — прохрипел я, открывая глаза.

Внизу среди камней слабо мерцала сфера. И в этом свете я, наконец, увидел, на чём лежу.

Щупальца. Зелёные, как сопли. Длинные, мясистые, с присосками. И глаза — по всей длине, маленькие, розовые, влажные. Они моргали, рассматривая меня с интересом.

Щупальца обвивали руки, ноги, туловище, держа в воздухе, как младенца.

Я замер. Не потому, что преисполнился храбрости, а потому что тело просто перестало слушаться.

Я висел над пропастью, и единственным, что не давало мне упасть, была только эта склизкая холодная плоть, обвившая меня со всех сторон. Она держала меня так крепко, что я не мог пошевелиться, но в то же время не больно. Тяжёлое и частое дыхание вырывалось из груди со свистом, и каждый вздох отдавался тупой болью, но я дышал — а это было уже хоть что-то. И зачем этой твари столько глаз?

Сначала я подумал, что сейчас появится огромная зубастая пасть, чтобы заглотить, но ничего не происходило. Только глаза продолжали рассматривать меня, попеременно моргая.

А потом ко мне вернулся голос, как и желание жить.

— А-а-а! — заорал я дёрнувшись.

Мне нужен был мой меч, и благо он был при мне. Я сжимал его так, что побелели костяшки. Взмахнул, целясь в ближайший отросток.

— Отпусти, тварь! Отпусти, кому сказал!

Щупальце даже не дёрнулось. Глазки моргнули — все разом, как по команде, — и уставились на меня с прежним любопытством. Будто я был не варваром с мечом, а забавной зверушкой, которую поймали и теперь разглядывают.

— Не смотри на меня так! — рявкнул я и снова замахнулся.

Рубанул. Меч вошёл в зелёную плоть, как в нож в плотный студень. Не застрял и не отскочил, а встретил сопротивление, не причинив вреда. Щупальце даже не вздрогнуло. Только глазки заморгали чаще, будто спрашивали: «И зачем ты это сделал?»

— Да как же! — выдохнул я и рубанул ещё раз, сильнее.

Та же история. Меч скользил по склизкой поверхности, оставляя бледные полосы, которые тут же исчезали. Ни крови, ни раны, ни даже намёка на боль.

А щупальца тем временем сомкнулись крепче, лишая возможности размахнуться. Я бился в этой зелёной хватке, как муха в паутине. Брыкался, ругался, извивался. Бесполезно.

— Отпусти, падаль! — заорал я в отчаянии. — Отпусти, кому говорю!

Существо молчало. Только глазки моргали. Оно зачем-то продолжало меня держать, мягко, но надёжно. В конце концов, я выдохся. Рука с мечом опустилась, голова упала на грудь.

И тут я увидел свои руки.

На коже — там, где её не закрывала слизь, — светились красные знаки. Странные, угловатые, похожие на руны, но не на те, что вырезали на амулетах жрецы. И они пульсировали в такт моему сердцу.

— Что… — прошептал я.

Я завертел руками, пытаясь рассмотреть знаки, но щупальца мешали.

— Что вы со мной сделали?! — закричал я. — Что это, магия? Порча? Отвечайте, твари!

Никто не ответил.

И тут одно из щупалец, самое тонкое, осторожно потянулось к моему лицу. Я шарахнулся назад, но деваться было некуда.

— Не трогай меня...

Однако ему было всё равно, щупальце гладило меня по щеке. Как Грета гладила после того памятного вечера, когда я чуть не убил её мужа: кончиками пальцев, едва касаясь, от скулы к подбородку. Только вместо пальцев был склизкий и холодный отросток.

Но ему как будто было мало. Пока я висел в этой дурацкой зелёной хватке, другое щупальце начало спускаться по моей груди вниз. К животу. Я попытался дёрнуться, но меня держали крепко.

— Ты куда?! — рявкнул я. — Совсем ошалела?!

Щупальце замерло на мгновение, будто задумалось, и всё же провело по животу. Медленно от солнечного сплетения и до самого низа. Я замер не дыша. Оно было холодным, и этот холод пробежал по коже мурашками, а внизу живота, совершенно некстати, шевельнулось тепло. Будто мы не в пещере среди пауков, а в тёмном углу таверны, и меня трогает не щупальце с глазами, а женщина, которая знает чего хочет.

Всё это было неправильно.

— Прекрати! — заорал я, дрыгая ногами.

Щупальце дёрнулось, потом осторожно, словно извиняясь, погладило меня по бедру. Я дышал тяжело и всё ещё ждал подвоха. Никто меня не ел, не впивался в шею. Только эта зелёная скотина продолжала меня ощупывать там, куда не всякая женщина сразу полезет.

— Ты чего, лапаешь меня? — спросил я, не веря собственным словам.

Глазки моргнули.

Щупальце сползло с бедра и замерло, но одно из них — то, что было побольше — вдруг приподнялось и легонько шлёпнуло меня пониже спины, по мягкому месту. Я опешил.

— Да ты издеваешься, тварь! — взвыл я.

Но существо, кажется, не понимало моих воплей. Оно продолжало свои странные ласки. Прошлось по моей заднице, в опасной близости от сокровенного. Потом по бедру, потом, слава Светлому, замешкалось на колене. Я кряхтел, извивался и ругался на чём свет стоит, но оно не прекращало, пока не ощупало меня всего — от макушки до пяток. И когда я уже был готов заплакать, оно остановилось само.

И тут я заметил, что боль исчезла. Я опустил взгляд: там, где ещё минуту назад сочилась кровь, теперь розовела новая кожа. Даже шрамов не осталось.

— Как... — выдохнул я.

Я смотрел на свои руки — порезы и ссадины на костяшках затягивались прямо на глазах. Кожа становилась ровной, чистой, будто ничего и не было.

— Ты что... лечишь меня? — спросил шёпотом.

Глазки моргнули.

Щупальце снова потянулось к моему лицу, но теперь нежно, осторожно, будто спрашивая разрешения. Я не отодвинулся. Оно коснулось щеки, и я почувствовал, как уходит боль от разбитой губы. Мерзко, конечно, но к этому уже можно было привыкнуть.

Я смотрел на свои руки и не верил глазам. Кожа стала чистой и ровной, будто я никогда не хватался за острые камни, не царапал бока в узкой расселине, не падал, ударяясь обо всё, что попадалось. Слизь, покрывавшая мои руки тонкой блестящей плёнкой, впитывалась, а под остатками розовела новая кожа — нежная, как у младенца.

Но знаки остались и теперь слабо светились под зелёной плёнкой.

Я потёр один из них пальцами. Боли не было, только лёгкое покалывание. Либо эти знаки поставили на мне синемордые, и щупальца просто их проявили. Либо само существо наделило меня ими, пока латало раны. А может, и то и другое вместе.

Я дотронулся до знака снова — кожа под пальцем оказалась горячей, будто там горел маленький огонь. Я отдёрнул руку. Слизь стекала по красным линиям не задерживаясь. Знак не смазался, не побледнел, не потускнел. И тогда я понял: это не случайность и не грязь. Это останется со мной надолго. А может, и навсегда.

— Что это? — прошептал я, уже не надеясь на ответ.

Существо не враг. Оно не пыталось меня съесть и не причинило вреда.

Глазки моргнули. Последнее щупальце медленно разжалось, выпуская меня.

Я стоял и смотрел, как огромная груда зелёных отростков начала сжиматься. Они прижимались друг к другу, сплетались, будто кто-то невидимый стягивал их верёвками. Но в их движениях не было сопротивления или агонии, словно само превращение было для них естественным, как для меня сжать меч в руке.

Щупальца утрамбовывались всё быстрее, как мясо в бочке для засолки, и вот уже на полу не груда плоти, а чёрный куб с белыми светящимися трещинами. Слишком ровными, чтобы подобное могла создать природа.

Я стоял над ним, открыв рот. Казалось, что прошла вечность, прежде чем я смог управлять своим телом.

«Как такая масса могла поместиться в чём-то настолько маленьком?» — только эта мысль билась в голове, но потом пришла другая.

Несмотря на странное поведение существа, вреда оно мне не принесло. Но и ничего подобного я не слышал даже в самых страшных историях, которые жрецы рассказывали на праздниках, чтобы дети не шалили.

Тварь Искушающего? Но зачем посланнику Тёмного лечить обычного наёмника? Всем известно, что Искушающий не лечит — он мучает, насылает порчу, забирает души, а не спасает. А эта штука спасла меня от смерти. Если бы не эта тварь, я бы разбился, упав в яму, которая была настолько глубокой, что света от сферы не хватало, чтобы увидеть края.

Осторожно приблизившись к коробке, я пригляделся. Ничего необычного, только свечение в трещинах становилось всё слабее.

«Может, это заколдованный человек?»

Я слышал, что иногда маги превращают людей в чудовищ, накладывают проклятия, и тогда несчастные вынуждены жить в шкуре зверя, пока какой-нибудь герой не расколдует их. А существо, встретившееся мне, точно не злое и даже сострадательное. Оно исцелило мои раны, хоть и само заточено в этой коробке. Может, это женщина? Я вспомнил, как щупальце коснулось моей щеки — нежно, мягко, совсем как возлюбленная. И как исследовало моё тело — от груди до самого низа, не пропуская ни одного места. Я покраснел, стоя над кубом, потому что Грета, та ещё пройдоха, и то так нахраписто не лапала. А эта — будто знала, куда тянуться. Или не знала, но очень хотела узнать.

— Забавные у тебя шутки, Светлый, — сказал я в потолок. — Подарить мне в спутницы зелёную склизкую девицу в кубе, которая лечит и трогает, где не просят.

Я стоял посреди пещеры — голый и босый. Меч валялся рядом, а сфера, единственный источник света валялась в углу.

— Светлый, — прошептал я, — Ну, может, хоть сейчас ответишь, зачем все эти испытания?

Ответа не было. Капли воды падали где-то вдалеке. Стрекотание тварей стихло — то ли ушли, то ли побоялись соваться туда, где обитала моя новая знакомая.

Я смотрел на куб. Вспоминал проповеди.

Жрецы часто говорили: «Светлый иногда посылает уродливые, но безобидные создания, чтобы испытать веру». Чудище, которое страшнее волка, может оказаться овечкой. Может, это тот самый случай?

Я почесал затылок.

Внутри поселилось странное чувство. Кто бы ни был внутри этого чёрного куба, он мой спаситель, а я замахнулся на него мечом дважды.

— Дурак ты, Брунгер, — сказал я себе. — Совсем дурак.

Я поднял куб. Он оказался увесистым. От прикосновения свет по швам разгорелся сильнее. Я чувствовал слабую пульсацию — ровную, спокойную, как сердцебиение спящего кота.

— Ты меня слышишь? — спросил я.

Куб молчал. Но пульсация стала чуть теплее. Или мне просто показалось.

— Не знаю, кто ты или что ты такое, — сказал я. — Но ты спасла мою жизнь. И — я, конечно, не жалуюсь, но — ты меня облапала так, что моя бывшая позавидовала бы. Так что… я заберу тебя с собой. Не бросать же тебя здесь. Глядишь, вместе найдём способ снять это проклятие. Да и кто знает, что дальше будет, а ты хоть вылечить сможешь.

Я оглянулся по сторонам и заметил в углу, у стены, какой-то хлам. Кто бы здесь ни был, а кое-что полезное оставил. Куска материи хватило только на набедренную повязку. Сапоги оказались слишком маленькими, зато вместительной сумке я обрадовался. Я сунул туда куб. Мешок за спину, сферу в левую руку, меч в правую.

— Светлый послал мне испытание, — сказал я, глядя на тёмный проход, который мне предстояло изучить. — Я пройду его. Узнаю, куда меня занесло и зачем всё это. И что это за девица склизкая ко мне привязалась.