К.П.И.В.У.

Vielleicht

В мире челиков набирала популярность новая мода — философия возможного. Она распространялась как вирус, проникая в разговоры, мысли и даже в гардероб. Челики собирались на лавочках, в пельменных, даже возле «Спутника» — и рассуждали о том, что вроде бы есть другие миры, а вроде и нет. О демонах тоже не сложилось единого мнения: вроде бы они существуют, а вроде и не совсем. Некоторые челики, по слухам, были реальны, а некоторые — только видимость. Где проходила граница между настоящим и кажущимся, не знал никто.

Женя, один из главных адептов философии возможного, выдвинул смелую теорию. Он утверждал, что раньше был реален Димасик, а теперь — он сам. Димасик не спорил, потому что тоже увлёкся новой модой и не был до конца уверен, существует ли он вообще. «Вроде бы да, а вроде и нет», — говорил он, загадочно улыбаясь, и челики понимающе кивали.

Приверженцы философии возможного ввели в моду бирюзовый цвет, или «тюрки́с». Он считался цветом неопределённости — не синий и не зелёный, а что-то между, вроде бы одно, а вроде и другое. Даже челик Зеленкин, тот самый, что позеленел сильнее всех после «Аперитива Степного», сменил свой знаменитый зелёный галстук на зелёный галстук с бирюзовым узором. А свою мотоколяску «ЛуАЗ-Волынь» он и вовсе перекрасил в бирюзовый цвет. Получилось нечто среднее между небесной лазурью и морской волной, и Зеленкин очень этим гордился.

Один лишь дядя Кадир оставался глух к философским веяниям. Никакая философия возможного не могла поколебать его практичный ум. Он продолжал незаконно рубить лес и сбывать брёвна с помощью верного товарища Братчикова. На все вопросы о других мирах и демонах он отвечал коротко: «Лес — он и есть лес. Вроде бы есть, а вроде — распилил и продал». И в этом была своя, не менее глубокая философия.

Вечером дядя Коля сидел на лавочке возле «Спутника» и слушал, как челики обсуждают возможное и невозможное, реальное и кажущееся, бирюзовое и зелёное. Он поправил очки и задумчиво произнёс:

— У-м-м!..

В конце концов, в мире, где всё лишь вроде бы, только сухой суп остаётся по-настоящему вкусным. А лавочка — по-настоящему надёжной.

Район Ктулху

Генрих Фотце остановился и перевёл дух. Сегодня ему пришлось бежать от разгневанных челиков, которым он продавал самогон с многообещающим названием «Аперитив Степной». Оглядевшись вокруг, Генрих понял, что его занесло в закоулки Южного Города, далеко за Пятую Лавку и, возможно, даже Свинарник остался позади. Был уже поздний вечер, солнце почти зашло. Улицы в этом месте были узкими, фонари — редкими, а тени — глубокими. Впереди мерцали две вывески. На одной было вкривь и вкось написано: «РЪЛАЙХ». На другой — «РАЙОН КТУЛХУ» и стрелка, показывающая куда-то вбок и вниз.

Надписи на вывесках светились каким-то странным, мерцающе-жутким болотным светом, и Генриху стало не по себе. Он нервно огляделся вокруг, в надежде увидеть хоть кого-то из челиков — да хоть даже тех, которые сегодня гнались за ним — но улица была безнадёжно пуста. Солнце зашло, и небо над нависшими коробками домов было уже цвета перезрелой сливы.

Генриха вдруг охватил самый сильный страх, какой он когда-либо в своей жизни испытывал, страх, испытав который, челик должен сойти с ума или умереть. Он почувствовал, будто находится уже не в мире челиков. Будто он на другой планете, такой чужой, что человеческий разум не мог даже понять её. Углы домов казались каким-то не такими. Цвета казались не такими. И... это всё было безнадежно.

Генрих Фотце стоял на тротуаре, беспомощно озираясь, под небом, которое выглядело искажённым и чужим, между тёмными, казавшимися большими, домами, и мог лишь надеяться, что это когда-нибудь кончится.

И это, действительно, кончилось. Немного впереди на тротуаре показались две фигурки. Это были двое детей — мальчик и девочка. Одна рука у мальчика была ампутирована, и вместо неё красовалась новенькая бионическая рука. Свет вывесок отражался от неё резкими бликами. Каштановые волосы девочки были перевязаны красными ленточками.

— Эй, дети! — окликнул их Фотце.

По правде говоря, ему совершенно не хотелось разговаривать с этими детишками. Как будто они тоже не были челиками, и... Фотце не знал, как это объяснить, но он чувствовал каким-то шестым чувством, что эти дети опасны. Действительно опасны.

— Дети! — повторил Фотце, и во рту у него пересохло. — Кх... где я? И кх... кхде... Тёмный Товарищ? Что вы с ним сделали? — вдруг спросил он, неожиданно для самого себя.

Воцарилась тишина. А потом девочка ответила:

— Он ушёл куда-то вбок.

Мальчик добавил: — Ушёл туда, где Кругом Пятьсот.

Девочка улыбнулась — это была злобная улыбка, полная зловещей невинности.

— Он не мог не пойти. На нём знак. Он стал ТНТ. И ты тоже пойдёшь. Ты пойдёшь сейчас.

— Тёмный Товарищ! Мой шеф! Что вы сделали с...

Мальчик поднял руку и высоким, похожим на звук флейты, голосом запел на непонятном языке. Звучание его слов сводило Генриха Фотце с ума от страха.

И тут улица стала двигаться. Растрескавшиеся куски асфальта начали волнообразно шевелиться, как ковёр. Они поднимались и опускались. Крышка люка канализации посреди улицы плавно поднялась, описала широкую дугу и, бренча, покатилась по тротуару прямо под ноги застывшему Фотце. Бордюрные камни стали выходить из своих гнёзд, сначала по одному, а потом целыми рядами. Они просто улетали в темноту. При этом раздавался резкий звук. Скрежещущий резкий звук... такой звук, должно быть, бывает при землетрясении. А потом... через образовавшиеся щели стало что-то проникать.

Через щели в дорожном полотне стали проникать щупальца. Они были толстые, как стволы старых баньяновых деревьев, и каждое будто состояло из тысячи тоненьких извивающихся щупалец. Щупальца были усеяны маленькими розовыми штучками, похожими на присоски... но временами эти штучки казались человеческими лицами. Некоторые были похожи на лицо Тёмного Товарища, а некоторые — на лица челиков, и все они пронзительно кричали, корчились в страданиях... но под ними, в темноте под мостовой... было что-то ещё.

Что-то, похожее на огромные глаза.

Кругом Пятьсот

Следующее, что помнит Генрих Фотце — он стоит, шатаясь, на просёлочной дороге. Вокруг темнота, на обочинах — кусты и кучи мусора. Как он здесь оказался, Фотце не помнил. Последнее, что осталось в памяти — щупальца, проникающие сквозь щели в асфальте, и глаза под мостовой. А потом — провал.

Он побрёл по дороге, спотыкаясь и временами хватаясь за кусты, чтобы не упасть. В темноте дорога казалась бесконечной. Но в конце концов впереди показались знакомые очертания — покосившиеся заборы, старые яблони. Коллективные сады на Дураковом Поле.

Ночь была тёплая, и Фотце, совершенно обессиленный, прилёг на уличную скамейку возле одного из участков. Он закрыл глаза и мгновенно провалился в сон — тяжёлый, без сновидений.

Из окна своего дома за ним молча наблюдал Старый Корбут. Он стоял в тени, не двигаясь, и смотрел на спящего Фотце долгим, внимательным взглядом. Затем медленно покачал головой и вернулся к своему хрустальному шару.

Утром Генрих Фотце открыл глаза и обнаружил, что лежит не на скамейке, а в доме Старого Корбута. В комнате было чисто, пахло травами, а на столе стояла кружка с чем-то горячим. Сам Корбут сидел в углу и молча смотрел в стену. На вопрос Генриха, как он попал внутрь, старик только пожал плечами.

Генрих умылся в автоматическом летнем умывальнике и вышел на улицу, чтобы проветриться. Он бросил взгляд на скамейку, на которой спал ночью. На спинке скамейки было вырезано ножом: «500 @ 500». Фотце долго вглядывался в надпись, пытаясь понять, что она значит и была ли она здесь вчера. Ответа не было.

Кофе с жиром

Генрих Фотце сидел за столом в доме Старого Корбута и пил кофе с жиром. Напиток был странный, но на удивление бодрящий. Корбут сидел напротив, молчаливый и седой, и, казалось, вообще не замечал гостя. Однако, когда Фотце допил первую кружку, старик заговорил.

— Кругом Пятьсот, — произнёс он, глядя в стену. — Это местность. Включает Дураково Поле и окрестности. Здесь пересекаются миры. Разные. В том числе Нижние — совсем ужасные.

Фотце замер с кружкой в руке. Корбут продолжал:

— Ты, Генрих, выпустил демона Ктулху. Он живёт в одном из Нижних миров. Ты забежал в Район Ктулху — это уже другой мир, не ваш. И Ктулху пришёл за тобой по Пьяной дороге. Теперь он здесь. Вернее, частично здесь. Частично — всё ещё там.

Корбут помолчал, потом добавил:

— Я бывал в том мире, когда находился в состояний постоянной смерти. Месяц гостил у Ктулху в подводном городе Р'льех. Даже получил звание «Почётный Р'льеховец». Со значком.

Он махнул рукой куда-то в угол, где, очевидно, значок и лежал. Но с места не сдвинулся.

— Впрочем, суетные деяния различных миров меня больше не волнуют. Я занят созерцанием неведомого через хрустальный шар. Это — истинное. Остальное — суета.

Фотце молчал, переваривая услышанное. Затем спросил:

— Как мне вернуться обратно? В мир челиков?

Корбут перевёл на него взгляд — спокойный, но тяжёлый.

— Просто так — никак. Ты взаимодействовал с Ктулху. Теперь ты связан. У тебя два пути. Первый — снять заклятие. Второй — постичь философию неопределённости. Тогда границы миров перестанут иметь значение.

— И кто знает эту философию? Есть ещё адепты? — с надеждой спросил Фотце.

Корбут долго молчал, глядя в хрустальный шар. Затем медленно произнёс:

— Забыл. Это тоже суета.

Почётный Р'льеховец

Фотце допил кофе с жиром и, пока Корбут молчаливо созерцал хрустальный шар, решил немного осмотреться. В одной из комнат он заметил старый видеомагнитофон Panasonic — из тех, что были невероятно модными лет 30–35 назад. Рядом лежал пульт на солнечной батарейке, уже изрядно потёртый. Телевизор Sharp стоял на тумбочке, экраном к стене, словно его давно не включали.

На этажерке стояли рядком пиратские видеокассеты. Фотце пробежался глазами по корешкам: «Вспомнить всё», «Зловещие мертвецы», «Смерти вопреки» — всё в том же духе, старые боевики и фильмы ужасов. Рядом с кассетами стояли книги. Генрих пригляделся к заголовкам: «Дедушка-западла», «Рассказы о Фредди», «Как нажраться так, чтобы не блевать», «И пиво было ему не в радость», «Duke Nukem made easy», «EGA/VGA. Programmer's Guide». Полистав Programmer's Guide, Фотце убедился, что тот был полностью на русском языке.

— Книги помогают мне отстроиться от суеты внешних миров, — произнёс Корбут, не оборачиваясь. — А фильмы я давно не смотрю.

Фотце продолжил осматривать комнату. Взгляд его упал на полку, где среди старых книг и безделушек лежал значок. Тёмно-зелёный, из неизвестного металла, на удивление тяжёлый, когда Фотце взял его в руки.

На аверсе значка было отлито что-то, напоминающее то ли наковальню, то ли угловатый унитаз — сразу и не разберёшь. В центре красовались крупные буквы: К.П.И.В.У.

— Что такое КПИВУ? — спросил Фотце, вертя значок в пальцах.

Корбут бросил короткий взгляд.

— Это значок Почётного Р'льеховца. Фраза означает «К'тхун Пхарг Илун В'глуу Улг» — «Когда звёзды займут верное положение, бездна восстанет». Или «Зов пробуждает спящего в глубине». Зависит от произношения.

И тут Фотце почувствовал это. От значка исходила злая сила — глухая, подводная, древняя. Она пульсировала в такт сердцу и отдавалась где-то в затылке. На мгновение его накрыло жуткое воспоминание: щупальца, проникающие сквозь щели в асфальте, и глаза под мостовой. Он поспешно положил значок обратно на полку и отступил на шаг.

— А вы... вы можете его носить? — спросил он, переводя дух.

Корбут даже не обернулся.

— Могу. Я отрешился от всякой суеты. Меня это не трогает.

Фотце ещё раз посмотрел на значок, лежащий на полке, и решил больше к нему не прикасаться.

Он помолчал, затем добавил:

— Недавно кто-то из суетных существ приносил мне видеокассету. Можешь посмотреть её, если хочешь.

Фотце обернулся. В руках у Корбута появилась кассета TDK. На ней красовалась этикетка с надписью, напечатанной на пишущей машинке: «ТЁМНЫЙ ТОВАРИЩ /ЗАКРЫТЫЙ МИКРОФОН/». Фотце уставился на кассету с изумлением. Ей было на вид лет тридцать, не меньше. Откуда здесь Тёмный Товарищ? Откуда здесь закрытый микрофон?

Он взял кассету, вставил в видик и нажал кнопку воспроизведения. Телевизор Sharp зашипел, экран замерцал, и на нём появилось лицо ТНТ. Бежевый пиджак, панама, выражение лица — одновременно зловещее и обиженное.

— Привет, Генрих, — бодро произнёс Тёмный Товарищ с экрана. — У меня для тебя сюрприз: ты — не ты. Ты — это я.

Фотце поперхнулся. Он как раз вскрыл «Сникерс», позаимствованный на кухне у Старого Корбута, и теперь кусочек шоколада застрял у него в горле.

— Да ну?! — прохрипел он, закашлявшись.

Закрытый микрофон

Фотце смотрел на экран и не мог отделаться от странного ощущения. Тёмный Товарищ на записи вёл себя не так, как обычно. Он выдерживал нужную длительность пауз. Он отвечал на вопросы — именно на те, которые Фотце задавал вслух. Кассете было лет тридцать, но разговор шёл так, будто ТНТ сидел в соседней комнате.

— Ты... ты меня слышишь? — осторожно спросил Фотце.

ТНТ на экране усмехнулся.

— Разумеется, Генрих. Пока ты был в отключке после встречи с Ктулху, я поместил резервную копию своего сознания в твой мозг. Поэтому ты — это я. В буквальном смысле. Часть меня теперь живёт у тебя в голове.

Фотце машинально пощупал затылок. Тот всё ещё болел после удара крышкой, а теперь, кажется, стал болеть ещё сильнее.

— У меня теперь есть Покровитель, — продолжал ТНТ. — Й'глонак-фхтагн. Тот, кто простирает покров воли. Но сам я пока не могу показаться в мире челиков. После взрыва на Дураковом Поле меня... занесло. Далеко занесло. Однако это временно.

Лицо ТНТ на экране исказилось гримасой злобы.

— Я разозлён, Генрих. Крушение моих предыдущих козней переполнило чашу. Миру челиков нужны кардинальные меры. Все эти демоны — и из нашего мира, и из параллельного — они слишком долго мешали. Пора навести порядок.

— Ты хочешь их убить? — севшим голосом уточнил Фотце.

ТНТ поморщился.

— Я и мои Покровители не называем это убийством. Мы называем это «отправить в отставку». Звучит цивилизованнее.

Фотце хотел было сказать, что план, кажется, не до конца продуман, но предпочёл промолчать. Что-то подсказывало ему, что Тёмный Товарищ сейчас не в том настроении, чтобы выслушивать критику.

— Первым предлагаю... э-э-э... отправить в отставку... того мутанта-недодемона, который всё время торчит в мировом эфире и узнаёт оттуда о моих планах. С этого дяди Коли, — продолжал ТНТ. — Знаешь, все эти мутанты — они же телепаты... Да, он слишком много знает, слишком много сидит на лавочке возле Портала, слишком часто поправляет очки. Он — ключ ко всему. Уберём его — и мир челиков посыплется.

ТНТ на экране подался вперёд и посмотрел прямо в камеру. Взгляд у него был тёмный, но при этом почти отеческий.

— Я рассчитываю на тебя. Не подведи меня, парень.

Изображение Тёмного Товарища исчезло. На экране давно уже крутилась запись какого-то безвестного поп-концерта, а Фотце так и сидел перед телевизором, глядя куда-то в стену. В голове у него звучали два слова: «Ты — это я». И где-то в глубине сознания, словно эхо, отозвался голос Тёмного Товарища. Сомнений не оставалось: копия действительно сидела внутри.

Вихри враждебные

Тем временем в мире челиков сгущались тучи — в самом буквальном смысле. Небо заволокло серой пеленой, и зарядили дожди — мелкие, противные, бесконечные. Ягода в садах уродилась кислой, даже на участке Глобина малина потеряла былую сладость. Челики ходили хмурые, кутались в куртки и всё реже собирались на лавочках. Даже философия возможного не спасала: вроде бы дождь идёт, а вроде и нет, но мокро всё равно.

Дядя Коля сидел дома, поправлял очки и размышлял. Что-то надвигалось. Он чувствовал это тем самым шестым чувством, которое не раз выручало его в прошлом — когда Макаров уходил на Молдавскую Землю, когда Бураго низвергал Глотова, когда Тёмный Товарищ строил свои козни. Но теперь опасность была иной — глубже, темнее, словно из-под земли тянуло холодом.

Он перебрал в уме последние события. Артём на Очистных. Фотце в бегах. ТНТ где-то за пределами досягаемости. Щупальца под асфальтом... Нет, это всё неспроста.

Чтобы отвлечься, дядя Коля открыл кладовку. Там, среди банок с сухим супом и старых чертежей, хранился проект автоматической линии по фасовке пельменей — добротный, продуманный, с расчётами и схемами. Его неплохо бы втихую продать тем челикам из Подольска, которые давно интересовались. Рядом лежали несколько головок ВНГН — вещь дефицитная, ценная, на которую давно зарился Бибичков. «Баббитский оценил бы», — подумал дядя Коля и усмехнулся про себя.

В этот момент зазвонил телефон. Старый, проводной, с дисковым набором — такой, который звонит только по-настоящему важным поводам. Дядя Коля поправил очки, протянул руку и взял трубку.

Трудный выбор

Фотце чувствовал, как внутри него нарастает замешательство. Ситуация была — хуже некуда. Тёмный Товарищ, вернее, его резервная копия, засевшая в мозгу, требовала действий. Либо изгнать демонов и разрушить два мира, отдать их на растерзание Ктулху. Либо начать игру против ТНТ — связаться с челиками, попытаться всё исправить, но при этом не выдать себя. Каждый вариант был опасен. Каждый вёл к последствиям, которые Фотце даже не мог до конца осмыслить.

Он повернулся к Корбуту. Старик сидел всё в той же позе, глядя в хрустальный шар, и, казалось, вообще не замечал драмы, разворачивающейся в душе гостя.

— Что мне делать? — спросил Фотце. — У меня в голове — копия Тёмного Товарища. Он... или она... хочет уничтожить демонов. Или я должен предать его. Или... я не знаю. Что выбрать?

Корбут медленно поднял глаза от шара. Взгляд его был спокоен, как вода в круглом отстойнике.

— Всё это суета, — произнёс он ровным голосом. — Ты мечешься между мирами, а миры и так умрут. Раньше или позже.

Он помолчал, затем заговорил снова — медленно, словно цитируя что-то давно заученное:

— В своём хрустальном шаре я видел такое, что вам, челикам, и не снилось. Штурмовые корабли, пылающие в поясе Ориона. Я наблюдал Си-лучи, сверкающие во тьме у врат Тангейзера. Все эти мгновения затеряются во времени, как слёзы под дождём... Если этому миру пора умирать, то что мне с того? Я обрёл покой.

Фотце смотрел на него, открыв рот. Корбут снова уставился в шар, и разговор был окончен. Помощи ждать было неоткуда. Нравственный выбор, суета, демоны и миры — всё это оставалось на плечах одного Генриха Фотце, в мозгу которого уже жил Тёмный Товарищ.

Похищение

Генрих Фотце который раз набрал номер Тёмного Товарища, но в ответ услышал лишь холодное: «Абонент разговаривает по другой линии». Он пробовал снова и снова — результат не менялся. ТНТ был где-то там, в глубинах Нижнего мира, и явно не спешил отвечать своему подручному.

Фотце вышел за ворота участка Старого Корбута и огляделся. У забора, прислонённый к покосившемуся столбу, стоял мопед «Рига-13». На первый взгляд — обычный, потёртый, с облупившейся краской. Но когда Фотце пригляделся, то заметил на баке едва различимую надпись: «Атомный двигатель». Тарахтел он, впрочем, как обычный мопед. Фотце понял: это подарок от ТНТ. На таком мопеде можно свободно передвигаться по Дуракову Полю, не опасаясь ни Пьяной дороги, ни щупалец, ни прочих неприятностей.

В голове зашевелилась резервная копия Тёмного Товарища. Она нашёптывала план. Фотце достал смартфон и набрал номер дяди Коли.

— Алло, — раздался в трубке спокойный голос.

— Здравствуйте, — сказал Фотце, стараясь говорить уверенно. — Я казак.

— До́бре, — ответил дядя Коля после короткой паузы.

— Я из Подольска, — продолжал Фотце. — Наслышан о вашем проекте автоматической линии по фасовке пельменей. Хотел бы совершить сделку.

Дядя Коля помолчал, поправил очки — это было слышно по лёгкому скрипу дужки — и ответил:

— Добре... Я как раз недавно — у-м-м! — о вас вспоминал... Сделку предлагаю совершить в садах. Знаете дом Корбута? Ну, хорошо... Там спокойно, никто не помешает.

Вскоре зелёный «Москвич» Главного Металлюрга уже деловито катил по Пьяной дороге, рассекая туман и грязь. За рулём сидел дядя Коля. Но до садов он не доехал. В туннеле под окружной дорогой, где всегда было темно и сыро, его поджидали. Группа рыболюдей — прислужников Ктулху — выскочила из темноты. Чешуя, выпученные глаза, жабры. Они окружили машину и выволокли дядю Колю наружу.

Фотце, подъехавший следом на «Риге-13», попытался вмешаться, но его просто бесцеремонно оттолкнули в сторону. Генрих, не ожидавший такого неуважения от вроде бы союзников, отлетел в грязь и мог лишь наблюдать, как рыболюди связывают дядю Колю и волокут куда-то в темноту.

— Fleisch, — донеслось до него.

— Zum Frühstück, — добавил другой и причмокнул.

Фотце похолодел. Он достаточно знал немецкий, чтобы понять: дядю Колю похитили, чтобы принести в жертву Ктулху и съесть. Это был не просто план — это был приговор.

В смятении он вскочил на мопед и помчался обратно в сады. «Рига-13» тарахтела на всю округу, но Фотце не замечал ничего вокруг...

Гараж Чернавского

Челики не сразу заметили, что дядя Коля исчез. Поначалу всем казалось, что он просто отошёл — может, за сухим супом, может, по делам. Но когда на лавочке возле «Спутника» вместо него обнаружился Дядя Нна с неизменным кожаным портфелем, стало ясно: что-то не так.

— Хорошо жить в мире без демонов, н-на, н-на, — приговаривал Дядя Нна, поправляя портфель на коленях. — Хорошо быть хорошим челиком, н-на, н-на.

Челики переглянулись. Дядя Нна на лавочке дяди Коли — это было неправильно. Это было как если бы солнце взошло на западе или лимончелла вдруг стала безалкогольной.

Быстро собралась поисковая группа. Женя, Артём, Димасик и ещё несколько челиков отправились к Главному Металлюргу. Гена встретил их и молча выслушал сбивчивый рассказ об исчезновении отца.

— В «Москвиче» есть маячок, — сказал он, доставая из кармана пульт. Если бы челики сумели побывать в доме Старого Корбута, они бы заметили, что этот пульт выглядит точь-в-точь как пульт от его телевизора. — Если отец поехал на машине, мы найдём её.

На панели пульта мерцал небольшой индикатор.

— Это спутниковая система? — спросил Женя. — Локатор?

Гена покачал головой.

— Не спутниковая и не локаторная. Это технология из кипящих котлов доменных печей. Её до сих пор использовали только в павшей республике Силверхед. Отслеживает машину по эманациям бариевых солей. Работает безотказно.

Тем временем кибермедведи Миша-2 и Миша-3, патрулировавшие окрестности Дуракова Поля, наткнулись на зелёный «Москвич» в туннеле под окружной дорогой. Машина стояла с распахнутыми дверями, внутри никого не было. Медведи переглянулись, взяли «Москвич» на буксир и вытащили его к въезду на Пьяную дорогу — за «АвтоВАЗом» направо, — чтобы не перекрывал проезд. Затем подали сигнал челикам.

Вскоре челики и Главный Металлюрг встретились с медведями у вытащенной машины. Миша-2 и Миша-3 рассказали всё, что знали: машина брошена, внутри следы борьбы, чешуя на сиденьях, запах рыбы и сырости. Обстоятельства похищения вырисовывались, хоть и не полностью.

— Рыбокожие, — мрачно резюмировал Гена. — Прислужники Ктулху. Отца утащили в Нижний мир.

Челики приуныли. Вызволять дядю Колю из лап рыбокожих нужно было немедленно, но как? Через закоулки Южного Города нельзя: Ктулху почует и поймает. Портал возле «Спутника» блокирован — Дядя Нна сидит на лавочке и даже не подозревает, что своим присутствием перекрывает проход.

— Нужен другой путь, — сказал Артём. — И нужен тот, кто его знает.

И тут все вспомнили про челика Махмуджара.

Махмуджар был известен тем, что знал математику. Не просто знал — он чувствовал её, как другие чувствуют запах дождя или вкус сухого супа. Он мог объяснить что угодно через формулы, и объяснения его всегда были непринуждёнными, будто речь шла о погоде.

Челики нашли его в маленьком кабинете, на двери которого висела строгая табличка: «Время уважай!» В кабинете было тесно от книг и графиков. Махмуджар выслушал задачу, пожевал губами и улыбнулся.

— Пробраться в Нижний мир? Это просто. Используйте Гараж Чернавского.

Челики переглянулись.

— Гараж Чернавского? — переспросил Женя. — А что это?

Немного теории

Челики расселись вокруг стола в кабинете Махмуджара. Тот взял фломастер, подошёл к доске и принялся чертить схемы, попутно объясняя — непринуждённо, будто речь шла о рецепте сухого супа.

— Гараж Чернавского, — начал он, — является многомерным квантовым физическим объектом или, если угодно, явлением. Образуется при наложении структур пространства-времени друг на друга. Впервые описан малоизвестным математиком Чернавским, чьё имя он теперь и носит.

Махмуджар нарисовал на доске прямоугольник, затем обвёл его ещё раз, и ещё — так, что получилось несколько наложенных друг на друга контуров.

— Гараж Чернавского имеет несколько важных свойств, определённых как теоретически, так и эмпирически. Первое: этот гараж всегда больше любого другого гаража. Если где-то построят гараж, размеры которого превышают текущие размеры Гаража Чернавского, то Гараж Чернавского в течение бесконечно малого промежутка времени пропорционально увеличится. И наоборот: при сносе самого большого гаража, меньшего, чем Гараж Чернавского, последний пропорционально уменьшится. Это свойство называется принципом гаражного превосходства.

Челики зачарованно следили за фломастером Махмуджара.

— Второе: внутри Гараж Чернавского всегда больше, чем снаружи. Вы заходите в обычный с виду гараж, а внутри обнаруживаете пространство, сравнимое с ангаром для дирижабля. Это нормально.

— Третье: внутренняя структура Гаража Чернавского, нестрого говоря, повторяет структуру миров, существующих во взаимосвязи. Если в гараже есть погреб, то он будет являться входом в Нижний мир. Ремонтная яма — если таковая имеется — представляет собой капсулу, внутри которой остановлено время. Пролом в стене, как правило, является нуль-переходом, или порталом, в другой мир.

— Почему нестрого говоря? — насторожился Женя.

— Потому что субъект, попавший внутрь Гаража Чернавского, способен произвольно изменить структуру взаимодействия миров, через него проходящих. Практический пример: прокопав под полом туннель в сторону соседнего бокса, вы можете нечаянно соединить два мира.

Николай понимающе кивнул, услышав про туннель. Туннели он уважал — особенно те, в которые можно влезть.

— А как найти Гараж Чернавского? — спросил Артём.

Махмуджар отложил фломастер и повернулся к аудитории.

— В любом гаражном комплексе можно в первом приближении определить его по размерам: он всегда несколько больше остальных. Также трава возле него зеленее, деревья выше, лужа шире. Эти признаки выведены эмпирически.

Он помолчал и добавил:

— Однако риск неверного определения Гаража Чернавского исследователь должен взять на себя. Такова традиция.

Челики переглянулись. Предстояло найти самый большой гараж в мире, зайти внутрь, спуститься в погреб и пробраться в Нижний мир, чтобы спасти дядю Колю. И всё это — с риском ошибиться гаражом. Но выбора не было.

Экзотический фрукт

Дядя Коля пришёл в себя и первым делом ощутил прохладу воды. Он сидел в большой деревянной бочке, связанный по рукам и ногам. На нём были только очки — вся одежда куда-то исчезла. Во рту у него торчало огромное яблоко, не дававшее произнести ни слова. В бочке плавали травы, коренья и ломтики каких-то фруктов. Пахло пряностями — укропом, лавровым листом и ещё чем-то сладковатым, напоминающим гвоздику. Дядя Коля сразу понял: это маринад.

Вокруг возвышались высокие каменные своды, с которых свисали мокрые водоросли. Где-то капала вода, эхо разносило каждый звук. Было темно и сыро — хуже, чем в подвале магазина «Спутник», где однажды прорвало трубу. В темноте копошились рыболюди: они шлёпали перепончатыми ногами, бормотали что-то неразборчивое на своём булькающем языке и временами подходили к бочке, чтобы заглянуть внутрь и оценить улов.

Из темноты выступила знакомая фигура. Тёмный Товарищ, снова облачённый во всё чёрное, держал в руке большой поварской нож. Лезвие тускло блестело в полумраке. ТНТ подошёл к бочке и склонился над дядей Колей. Выражение его лица было зловещим и одновременно надменным — как у человека, который считает, что наконец-то всё идёт по его плану.

— Ты, наверно, думаешь: чего это ты среди фруктов и трав? — произнёс он, поигрывая ножом. — Это мы тебя собираемся...

ТНТ выразительно провёл ножом себе по горлу и рассмеялся.

— Ты, дядя Коля, для моих рыбо-соратников — экзотический фрукт. Понимаешь? Эк-зо-ти-чес-кий. Такого они ещё не пробовали. Так что уж они отпразднуют, и ты будешь главным блюдом.

Дядя Коля ничего не ответил — с яблоком во рту особенно не поговоришь. Но взгляд его поверх очков был красноречивее любых слов. Он смотрел на ТНТ с выражением, которое обычно появлялось у него перед тем, как кто-то из челиков собирался совершить очередную глупость.

ТНТ повернулся к рыболюдям и повысил голос:

— Лучше бы нам уйти, чтобы он поспал. Перед приготовлением нужен отдых.

Затем он обратился к рыбочеловеку-повару в фартуке — здоровенному созданию с глазами навыкате и плавниками на предплечьях:

— Мозги дяди Коли оставь для Покровителя. Это — особый деликатес.

Повар булькнул в знак согласия и покосился на бочку. ТНТ бросил на дядю Колю последний надменный взгляд и удалился в темноту. Рыболюди, пошлёпав ещё немного вокруг бочки, вскоре тоже разбрелись кто куда. Воцарилась тишина, нарушаемая лишь звуком капающей воды и редким бульканьем маринада.

Дядя Коля остался один. Связанный, в бочке, с яблоком во рту. Но где-то глубоко в душе — или, возможно, в той её части, что отвечала за сухой суп и лавочку, — он знал: челики уже в пути. И выход из Гаража Чернавского где-то рядом.

Свороток

Генрих Фотце отчаянно катил на мопеде «Рига-13» по Пьяной дороге, разбрызгивая грязь во все стороны. Атомный двигатель тарахтел как обычный, но тянул исправно. Фотце гнал в сторону садов, надеясь найти там помощь или хотя бы совет — после похищения дяди Коли он не знал, что делать. Резервная копия ТНТ в голове молчала, и это молчание было тревожнее любых указаний.

Возле поворота на ещё более узкую и запущенную дорогу, ведущую к Очистным, на обочине стоял человек. Он был в валенках, чёрных штанах и тёплом пальто цвета тюркис — ярком, почти неуместном среди серой грязи и жухлой травы.

— Дядя Филяй, — окликнул его Фотце, сбавляя ход. Раньше он никогда не встречал этого бродягу, но сейчас имя само всплыло в его памяти. Или резервная копия ТНТ подсказала?..

— Привет, челик, — кивнул Филяй. Он указал на узкую дорогу, уходящую куда-то в туман. — Это вот свороток на Очистные. Может, свороток, а может, и поворот. Я тут стою, понимаешь. Думаю.

— Вам куда? — спросил Фотце.

— Мне бы до садов. К Корбуту. Давно не заходил.

Филяй уселся на багажник мопеда — с комфортом, насколько это возможно на багажнике «Риги-13», — и они покатили дальше. Вскоре показались знакомые заборы и старые яблони. Участок Корбута встретил их тишиной: сам старик сидел внутри, у хрустального шара, и не подавал признаков интереса к внешнему миру.

Пока Фотце отряхивал грязь с ботинок, дядя Филяй присел на скамейку и заговорил — впервые за всю дорогу произнеся больше двух фраз подряд.

— Ты, Генрих, мечешься, — сказал он. — Между мирами, между демонами, между своими и чужими. Это потому, что ты определённости ищешь. А её нет. Vielleicht — это не просто слово. Это путь.

И он начал учить Фотце философии неопределённости. Прямо на участке Глобина, среди разросшихся кустов малины, Филяй излагал постулаты: о том, что любое событие вроде бы происходит, а вроде и нет; что любое существо вроде бы реально, а вроде лишь видимость; что страх и уверенность — две стороны одной иллюзии; и что только принявший неопределённость способен ходить между мирами, не теряя себя.

Фотце слушал. Сначала с недоверием, потом — с растущим пониманием. Что-то внутри него менялось. Он посмотрел на свою рубашку — ещё недавно серую, невзрачную — и заметил, что она приобрела отчётливый цвет тюркис. Тот самый, который челики-философы ввели в моду.

— Ты уже готов, — удовлетворённо кивнул Филяй. — Теперь ты можешь свободно перемещаться там, где Кругом Пятьсот. И спускаться в Нижний мир.

Фотце поднялся. В голове прояснилось. Он принял решение: отправиться на поиски дяди Коли. Не ради ТНТ, не ради его тёмных планов — а потому что это было единственное, что имело смысл. Вроде бы.

Перед самым отъездом из дома вышел Старый Корбут. Он молча протянул Фотце значок Почётного Р'льеховца — тёмно-зелёный, тяжёлый, с буквами КПИВУ на аверсе. Фотце взял его — на этот раз без прежнего страха. Злая сила значка всё ещё пульсировала, но теперь она казалась отстранённой, почти нейтральной.

— С возвратом, — коротко сказал Корбут и вернулся к хрустальному шару.

Фотце и Филяй сели на мопед и покатили обратно по Пьяной дороге. У своротка на Очистные Филяй попросил остановить. Он слез с багажника и указал на узкую дорогу, исчезающую в тумане.

— Дальше тебе туда, — сказал он. — А может, и не туда.

Фотце кивнул и выжал газ. «Рига-13» затрещала и скрылась в тумане.

В поисках входа

Челики открыли кадастровую карту и принялись изучать гаражные комплексы. После долгих споров выделили два подозрительных места: комплекс на горе и комплекс возле бани.

В комплексе на горе обнаружился гараж внушительных размеров — заметно больше соседних. Несколько несложных запросов к базам данных — и челики узнали фамилию владельца. Выяснилось, что гараж принадлежит почтенному челику Штроо. Тот был известен своей дотошностью и наверняка давно бы заметил, что его гараж — аномалия. Рисковать и проверять не стали: Штроо не тот челик, чтобы терпеть в своём гараже многомерные квантовые явления.

Оставался гараж возле бани. Чем больше челики его изучали, тем подозрительнее он выглядел. Во-первых, он зарос очень высокой травой — выше человеческого роста. Во-вторых, прямо напротив входа растеклась огромная лужа, шириной едва ли не с сам гараж. В-третьих, владелец был неизвестен — в кадастре значился прочерк. Ворота когда-то были выкрашены в цвет тюркис, но давно поблёкли и заржавели. На них кто-то вывел краской: «ШИШИГА» — и нарисовал стрелку куда-то вбок и вниз. А перед воротами вырос огромный американский клён, раскинувший ветви над всей постройкой.

Челики переглянулись. Трава зеленее, деревья выше, лужа шире, надпись загадочная, цвет тюркис — любимый цвет философии возможного. Всё сходилось.

— Это он, — сказал Женя. — Гараж Чернавского.

— Риск неверного определения, — напомнил Артём, — исследователь должен взять на себя.

— Берём, — хором ответили челики и двинулись к воротам.

Наследие Шлиссельмана

Челики стояли перед гаражом и чесали затылки. Огромный американский клён разросся так, что его ветви перекрывали подход к воротам, а ствол в обхвате был толщиной с бочку, в которой сейчас мариновался дядя Коля. Никто из челиков не умел рубить такие деревья. У Жени был складной нож, у Артёма — отвёртка, у Димасика — энтузиазм. Всего этого явно не хватало.

— Нужен дядя Кадир, — сказал Гена. — У него супертопор. Он может срубить любое дерево.

Позвонили Дяде Кадиру. Тот сначала ворчал — мол, у него сезон, лес, брёвна, Братчиков простаивает, — но когда услышал про клён, выросший возле физической аномалии, заинтересовался. Квантово-модифицированная древесина бесплатно — это был аргумент. А когда ему добавили, что ясенелистный клён считается инвазивным растением и его рубка — почётное дело, достойное звания «Почётный лесовод» и «Выдающийся санитар леса», дядя Кадир согласился немедленно.

Вскоре к гаражу подкатил тарахтящий «ЗИЛ». Из кабины вышли дядя Кадир с супертопором наперевес и товарищ Братчиков в камуфляже. Кадир осмотрел клён, поплевал на ладони и взялся за дело. Супертопор взлетал и опускался с методичностью, которой позавидовал бы любой демон. Через двадцать минут клён рухнул, подняв тучу пыли и квантово-модифицированных опилок. Дядя Кадир удовлетворённо оглядел поверженное дерево и принялся его разделывать — на доски, брёвнышки и прочие полезные балансы.

Но возникла новая проблема: гараж был заперт. На воротах висел старый, но внушительный замок — ржавый, массивный, с виду неприступный. Главный Металлюрг прищурился и уже собирался вновь применить свой Таран Борьбы, но тут вмешался Братчиков.

— Погоди, — сказал он, роясь в своём бездонном блокноте. — У меня где-то были ключи. Старик Шлиссельман, замочный мастер, перед тем как переехать в Израиль, оставил мне много старых откидных ключей. И замков тоже. Он говорил, что ключи от многих старых гаражей одинаковые.

Братчиков извлёк откуда-то из-под сиденья «ЗИЛа» целую связку ключей — тяжёлую, позвякивающую, пахнущую машинным маслом. Он подошёл к замку, осмотрел скважину, перебрал несколько ключей и выбрал один — старый, откидной, с потёртой рукояткой. Ключ вошёл в скважину и повернулся с мягким щелчком. Замок открылся.

Челики переглянулись и потянули створки ворот. Те поддались с протяжным скрипом. Внутри обнаружилось огромное тёмное помещение. Стен видно не было — они терялись где-то вдали, намного дальше, чем позволяли наружные размеры гаража. В полу зияла ремонтная яма — глубокая, аккуратная, с бетонными краями.

Сомнений не оставалось: челики нашли Гараж Чернавского.

Всё возможно на Очистных

Фотце катил на своём мопеде по «своротку», пока дорога не превратилась в узкую тропу, а затем и вовсе исчезла среди бетонных отстойников. Он слез с мопеда и побрёл пешком. Вокруг тянулись бесконечные ряды прямоугольных резервуаров с бурлящей водой и огромных круглых отстойников со спокойной, умиротворённой гладью. Фотце блуждал между ними, пытаясь понять, куда идти, но Очистные не давали подсказок — только вода, бетон и серое небо над головой.

Наступили сумерки. В сгущающейся темноте Фотце вдруг заметил маленькую белую собачку. Она стояла на бетонной дорожке и смотрела на него, склонив голову набок. Собачка вильнула хвостом и потрусила куда-то в темноту, периодически оглядываясь, будто приглашая следовать за ней. Фотце пошёл следом.

Вскоре навстречу ему из темноты выступила фигура. Человек с обветренным лицом и усами, похожими на два пучка проволоки, держал в руке кемпинговый фонарь, подвешенный на ремешке, — совсем как средневековый ночной сторож. У его ног крутилась та самая белая собачка.

— Привет, челик, — сказал сторож, не оборачиваясь. — Собаку мою зовут Алкаш. Меня — как хочешь, так и зови. Я на всё отзываюсь.

Фотце кивнул и представился. Сторож поднял фонарь повыше, осветил его лицо и удовлетворённо хмыкнул.

— Пойдём, — произнёс он и зашагал между отстойниками. Генрих поспешил за ним. Вскоре они вышли к круглому отстойнику — одному из тех, что обычно наполнены спокойной водой. Но в этом отстойнике воды не было. Вместо дна в нём открывалась спиральная лестница, выложенная из грубого камня. Ступени уходили куда-то глубоко вниз, в непроглядную тьму, и оттуда поднимался холодный влажный воздух с запахом соли.

— Это вход, — сказал сторож. — Прямиком в логово Ктулху. Дальше я не ходок. Мне Очистные охранять надо. И запомни, челик: когда начнётся утренняя смена, этот отстойник заполнят водой и запустят гребки. Поторопись, либо ищи другой выход... оттуда. — Сторож с опаской кивнул в сторону уходящей вниз лестницы.

Фотце посмотрел в тёмный провал. Где-то там, в глубине, держали дядю Колю. Где-то там скрывался Тёмный Товарищ со своими рыболюдьми. И где-то там, в подводном городе Р'льех, спал сам Ктулху. Страха не было — только тюркисовая решимость.

Он достал из кармана значок КПИВУ. Тёмно-зелёный металл слабо светился в темноте. Фотце сжал его в ладони и шагнул на первую ступень.

Спиральная лестница уходила вниз бесконечно. Каменные ступени были влажными, воздух становился всё холоднее, а тишина — всё глубже. Фотце спускался, и каждый шаг отдавался эхом где-то далеко внизу. Он не считал ступени и не смотрел на часы — просто шёл туда, где его не ждали, но где он был нужен.

Тихо входим и тихо уходим

Несмотря на внушительные размеры, изнутри Гараж Чернавского выглядел вполне заурядно: некрашеные стены из грубых блоков, бетонные перекрытия, пыльный верстак, залежи хлама в углах. Челик Блинов, обследовав верстак, обнаружил несколько вполне рабочих монтажных фенов разной мощности и запасные аккумуляторы к ним. Глаза его загорелись.

— Берём с собой, — заявил он, раздавая фены челикам. — Будем дуть горячим воздухом на рыбокожих. Это их надёжно отвадит. Рыбокожие боятся сухого и горячего воздуха.

— Откуда ты знаешь? — удивился Женя.

Блинов пожал плечами. Он был мастером рыбалки, у него имелось великое множество разных блёсен, «морды» и «телевизоры», и он действительно знал о рыбах всё. Авторитет Блинова в рыбных вопросах стал незыблем после того, как однажды он находчиво запёк пойманную щуку в манной крупе, потому что под рукой не оказалось подходящей панировки. Если Блинов говорил, что рыбокожие боятся фенов, значит, так оно и было.

Челики спустились в погреб. Там оказалось темно и прохладно, но переход уже стабилизировался, и стены не дрожали. Вниз вели ступени, выложенные из грубого камня, — точь-в-точь как те, по которым сейчас спускался Фотце с другой стороны реальности.

— Сверим часы, — предложил Женя, взглянув на запястье.

Но у челиков наручные часы показывали разное время: у кого-то полдень, у кого-то полночь, у кого-то прошлый вторник. А у некоторых часов и вовсе не было. Сверки не получилось.

— Тихо входим и тихо уходим, — призвал Димасик.

Челики закивали и двинулись в темноту. Они долго блуждали по каменным переходам — узким, извилистым, освещённым лишь тусклым свечением мха на стенах. Наконец впереди показался свет. Челики вышли к просторным чертогам, где рыбокожие готовили пир.

Огромные столы ломились от блюд: водоросли в три ряда, заливное из придонной живности, какая-то склизкая икра. Желе, приготовленное, очевидно, как изысканный десерт, вызвало бы ужас у любого челика: выглядело оно так, как будто в форму для желе просто зачерпнули ил со дна пруда. В центре зала возвышалась бочка, и в ней, по-прежнему с яблоком во рту, сидел дядя Коля. Челики затаили дыхание.

Рыбокожие между тем начали укладываться спать. Тёмный Товарищ прохаживался по спальням и желал им спокойной ночи. Челики увидели, как ТНТ стал выключать свет в комнатах — но странным образом. Огни в окнах гасли не последовательно, как если бы он переходил из комнаты в комнату, а произвольно: то дальнее окно потухнет, то ближнее, то где-то посередине. ТНТ словно телепортировался из помещения в помещение. Челики переглянулись: это было новое, неожиданное проявление тёмных сил.

Когда все огни погасли и воцарилась тишина, нарушаемая лишь бульканьем маринада, челики тихо двинулись вперёд. В руках у каждого был монтажный фен. Где-то во тьме похрапывали рыбокожие. Где-то затаился ТНТ. А где-то в бочке, в центре пиршественного зала, ждал спасения дядя Коля.

Обидное прозвище

Фотце спускался по винтовой лестнице, пока каменные ступени не сменились грубо вырубленным туннелем. Стены здесь были влажными, с них свисали водоросли, а воздух стал тяжёлым и солёным. Он находился в подземельях Нижнего мира — в лабиринте, где любой неверный поворот мог увести в бездну.

Но значок Почётного Р'льеховца, зажатый в руке, помогал. От него исходило слабое тепло, и Фотце интуитивно выбирал нужные туннели. Он просто шёл туда, куда тянул значок, и ни разу не ошибся. Рыболюди, попадавшиеся навстречу, при виде значка замирали, выпучивали глаза и торопливо убирались с дороги. Низшие прислужники не смели останавливать того, кто носил знак «К'тхун пхарг илун в'глуу улг».

В одном из боковых ответвлений Фотце заметил одинокого рыбочеловека — мелкого, суетливого, с большими перепончатыми ушами. Тот пытался прошмыгнуть мимо, но Фотце ловко ухватил его за скользкое плечо.

— Где дядя Коля? — спросил он. — Что с ним собираются сделать?

Рыбочеловек задрожал и затараторил булькающим голосом:

— В главном зале! В бочке! Маринуют! Потом — на стол! Главное блюдо! Тёмный прислужник Ктулху так приказал!

— Тёмный прислужник? — переспросил Фотце. — Ты имеешь в виду ТНТ... то есть Тёмного Товарища?

Рыбочеловек выпучил глаза и несколько раз повторил, пробуя незнакомое слово на вкус:

— ТНТ... ТНТ... ТНТ...

Он захихикал — мокро, булькающе, — а затем резко вывернулся из хватки Фотце и убежал по туннелю, продолжая хихикать и повторять: «ТНТ, ТНТ». Эхо ещё долго разносило его смех.

Фотце вытер руку о тюркисовую рубашку и двинулся дальше, в сторону главного зала. План действий вырисовывался смутно, но философия неопределённости учила: иногда лучше просто идти вперёд. Что он и делал.

В нужном месте, в нужное время

Челики крались по тёмным коридорам, пока не наткнулись на массивный деревянный ларь, стоявший у стены. Артём осторожно приподнял крышку и обнаружил внутри аккуратно сложенную одежду дяди Коли — рубашку, брюки и даже запасные очки в футляре.

— Одежда, — прошептал он. — Значит, он где-то рядом.

— Тихо, — прошептал в ответ Женя. — Слышите?

Из-за поворота доносилось шлёпанье перепончатых ног. Челики прижались к стене. Вскоре показался рыбокожий повар — тот самый здоровенный прислужник в фартуке, которому ТНТ велел оставить мозги дяди Коли для Покровителя. В руке он держал большой разделочный нож и что-то булькал себе под нос. Он не ожидал ничего.

Челики набросились на него разом. Повар не успел издать ни звука — ему тут же набили в рот водорослей, чтобы не кричал, скрутили руки и ноги теми же водорослями, а затем запихнули в ларь, предварительно вытащив оттуда одежду дяди Коли. Крышка захлопнулась, и наступила тишина.

— Посмотри-ка... Не ожидал он ничего, — заметил челик Блинов, отряхивая руки.

— Только тихо, ребята, тихо! — шёпотом призвал Димасик, озираясь.

Челики двинулись дальше и вскоре вышли в главный зал. В центре возвышалась бочка. Дядя Коля сидел в ней, связанный, с яблоком во рту. Челики осторожно завалили бочку набок — маринад хлынул на каменный пол, разнося пряный запах. Дядя Коля, связанный, выскользнул из бочки вместе с травами и ломтиками фруктов. Артём вытащил яблоко у него изо рта, и дядя Коля облегчённо вздохнул — глубоко, с чувством. Челики быстро разрезали верёвки и помогли ему одеться. Дядя Коля поправил очки и собирался было что-то сказать, но тут Где-то в глубине чертогов раздался тревожный булькающий крик.

Погоня!.. Челики подхватили дядю Колю под руки и побежали обратно — по коридорам, через залы, мимо спящих рыбокожих. Сзади нарастал шум: шлёпанье, бульканье, звон оружия. Прислужники Ктулху просыпались.

Челики неслись, петляя по туннелям, пока впереди не показался выход к Гаражу Чернавского. Но тут челик Женя, бежавший последним, оступился на мокром камне, вскрикнул и рухнул в ледяную воду подземного канала. Вода сомкнулась над ним с тихим всплеском. Женя не умел плавать.

Два челика

Вдруг из темноты подземного коридора выбежала фигура. Генрих Фотце — собственной персоной, в бирюзовой рубашке, с решительным выражением лица и неизменным блокнотом в кармане. Недолго думая, он бросился в ледяную воду, ухватил Женю за торчащие над водой волосы и одним рывком вытащил на каменный пол. Женя закашлялся, сплёвывая воду, а Фотце уже поднимал его на ноги. Всё произошло так быстро, что блокнот Генриха даже не успел намокнуть.

Челики, успевшие отбежать вперёд, остановились в замешательстве. Они не ожидали увидеть здесь Фотце — того самого, который гнался за лимончеллой и продавал им «Аперитив Степной». Фотце заметил их замешательство и, не тратя времени, сунул Жене в руку значок КПИВУ.

— Беги с остальными, — сказал он. — Я вернусь и остановлю этих ублюдков.

Женя, всё ещё кашляя, посмотрел на него.

— Ты не сможешь остановить их.

Фотце только усмехнулся в ответ — спокойно, почти умиротворённо.

Женя сжал значок в ладони и кивнул. Они простились без лишних слов — просто два челика, оказавшиеся по одну сторону баррикад. Фотце развернулся и зашагал обратно в темноту, навстречу нарастающему шуму погони. Женя бросился догонять своих.

Но коридоры Нижнего мира не желали отпускать челиков так просто. Женя бежал по туннелю, но развилка, которую челики миновали минутой раньше, теперь выглядела иначе. Он свернул — и понял, что ошибся. Остальные челики тоже сбились с дороги. Компания разбрелась по переходам, и каждый искал путь на ощупь.

Челики мало-помалу брели к выходу из Гаража Чернавского, помогая друг другу и перекликаясь в темноте. Кто-то вышел к ремонтной яме, кто-то — к пролому в стене. А Женя поднимался всё выше и выше по каким-то ступеням, пока не оказался в небольшом, но опрятном гараже, совсем не похожем на безразмерное пространство Гаража Чернавского. Стены были ровными, пол — чистым, на верстаке стояли баночки с гвоздями.

В этот момент ворота гаража с лязгом открылись, и внутрь вошёл почтенный челик с аккуратной стрижкой и строгим взглядом. Это был Штроо — тот самый, чей гараж на горе челики исключили из подозрений. Он уставился на Женю, мокрого, взъерошенного, всё ещё сжимающего значок КПИВУ.

— Молодой человек, — гневно произнёс Штроо, — что вы делаете в моём гараже?..

Демонтаж

Челики уже почти добрались до выхода, когда сзади вновь накатила погоня. Рыбокожие неслись по коридорам, шлёпая перепончатыми ногами, и среди них, размахивая руками, бежал сам Тёмный Товарищ — снова облачённый во всё чёрное, с горящими глазами.

— Отдайте мне дядю Колю! — кричал он. — Я вам не товарищ! Я ТНТ, ёк-макарёк! Отдайте мутанта, или хуже будет!..

Тут Тёмный Товарищ осёкся. Он опять осознал, что только что назвал себя обидным прозвищем, которое челики придумали ему когда-то и которое он ненавидел всей душой. От злости Тёмный Товарищ взревел и ринулся вперёд что было мочи, расталкивая своих прислужников-рыболюдей.

Челики встали в оборону. Блинов выхватил монтажный фен, переключил на максимальную мощность и направил струю горячего воздуха на ближайшего рыбокожего. Тот взвизгнул и отпрянул, прикрывая жабры. Остальные челики последовали примеру. Фены гудели, горячий воздух хлестал по рыбокожим, и те, боявшиеся сухого и горячего, начали отступать, булькая и закрываясь плавниками.

Но численное преимущество было на стороне преследователей. Челики медленно отступали к выходу из Гаража Чернавского. Вот уже показались ворота, свет снаружи — но погоня наседала.

И тут выступил Главный Металлюрг. Он встал во весь рост в проёме гаража, и воздух вокруг него задрожал. Раздался оглушительный грохот.

Главный Металлюрг применил Таран Борьбы.

Стены гаража содрогнулись. С потолка посыпались камни, ржавые балки и осколки бетона. Огромная секция стены обрушилась прямо на ряды рыбокожих, заваливая проход. Поднялась туча пыли.

ТНТ, стоявший в первом ряду, попытался увернуться, но с полки над его головой сорвался баллончик с монтажной пеной — забытый кем-то из строителей ещё до того, как гараж стал аномалией. Баллончик ударился о каменный пол и взорвался. Пена вырвалась наружу и залила Тёмного Товарища с головы до ног. Он закричал, но крик потонул в густой желтоватой массе.

Челики, Гена и дядя Коля выскочили из Гаража Чернавского. В тот же момент наружные ворота завалило камнями, и вход в Нижний мир оказался погребён под грудой обломков.

Челики стояли снаружи, тяжело дыша, и смотрели на заваленный гараж. Рыбокожие и ТНТ остались по ту сторону. А дядя Коля стоял среди челиков, поправлял запасные очки и, кажется, собирался что-то сказать. Но пока молчал. Молчание это было красноречивее любых слов.

Vielleicht

Главный Металлюрг и дядя Коля спокойно ехали на зелёном «Москвиче» по Пьяной дороге в свой сад на краю Дуракова Поля. Двигатель на расплаве бариевых солей ровно урчал, колёса привычно объезжали самые коварные ухабы, а в открытое окно задувал тёплый ветер. Дядя Коля сидел на пассажирском сиденье, поправлял запасные очки и молча смотрел на проплывающие мимо кусты и кучи строительного мусора.

Возле своротка на Очистные на обочине стояла знакомая фигура. Дядя Филяй — в валенках, чёрных штанах и пальто цвета тюркис — поднял руку.

— Подвезите до садов, — попросил он. — А может, и не до садов. Но подвезите.

Филяй уселся на заднее сиденье, и «Москвич» покатил дальше. Вскоре показались знакомые заборы, старые яблони и покосившаяся калитка участка дяди Коли. Но прежде чем идти к себе, компания завернула к дому Старого Корбута.

Корбут сидел у хрустального шара, но, заслышав шаги, поднялся и вышел на крыльцо. Дядя Коля и Корбут обнялись, как старые друзья — молча, без лишних слов, но с чувством глубокого взаимопонимания. Потом все прошли в дом, и за столом, попивая кофе с жиром, гости начали рассказ.

Гена поведал историю вызволения дяди Коли из лап рыбокожих: про Гараж Чернавского, фены и Таран Борьбы. Дядя Коля вставлял то и дело своё неизменное «У-м-м!» — с разными интонациями, в зависимости от драматичности момента. Дядя Филяй время от времени вставлял уточнение — а может, и не уточнение, но получалось всё равно складно. Отдельно остановились на подвиге Фотце: о том, как он вытащил Женю из воды, как остался в Нижнем мире и как обещал остановить преследователей.

— Добре! — произнёс дядя Коля особенно выразительно.

Гена достал из кармана значок КПИВУ — тот самый, что Женя передал ему после возвращения. Он протянул его Корбуту. Старик взял значок, повертел в пальцах, осмотрел аверс с угловатой наковальней. И усмехнулся.

Вскоре компания разошлась. Дядя Филяй ушёл восвояси, сам не зная куда — в этом и заключалась суть его философии. Гена и дядя Коля отправились в свой домик на краю сада. А Корбут вернулся к хрустальному шару.

Вечером дядя Коля сидел на лавочке возле «Спутника» и прихлёбывал сухой суп. Он снова был на своём месте — там, где ему и полагалось быть. Мимо проходили челики, кивали, улыбались. Дядя Коля поправлял очки и отвечал им своим обычным «У-м-м». Дядя Нна, тяжело ступая, собирал свой обычный урожай пустых бутылок. Всё возвращалось на круги своя.

А в доме на Дураковом Поле Старый Корбут вглядывался в свой шар и усмехался. Там, в глубинах хрусталя, уже проступали очертания новых событий.

Старый Корбут знал кое-что, чего не знали челики.

Значок Почётного Р'льеховца, который принёс Главный Металлюрг, был не тот, который он когда-то «c возвратом» отдал Генриху Фотце. Но Старый Корбут никогда не скажет челикам об этом.

Июнь 2026