Игры с классиком

Глава 1

Самое лучшее в этой части галактики – наш бар “Рваная грелка”. Сколько себя помню, сюда валом валили туристы, прилетающие на Геспериду.

Бар находится на крошечном астероиде. Собственно, это все, что на нем помещается. Ну, еще посадочная площадка для транспорта. Самое прекрасное в нем - вид, открывающийся из панорамного окна. С астероида хорошо видна Гесперида, огромная планета, переливающаяся всеми оттенками зеленого и синего, как пятно морской воды среди нефтяного космоса. И четыре ее спутника – маленькая красная Гесперия, голубая газовая Гестия, сверкающая снегом Эгла и большая песчаная Эрифея. Открытки с этим видом мы продавали тысячами.

Я мечтала посмотреть мир, поэтому стала пилотом, но всегда возвращалась на наш маленький астероид. Правда, сегодняшний визит был не запланирован.

В дальнем конце бара, у винтажных музыкальных автоматов, Гаев играл на баяне какую-то медленную и печальную мелодию. В ней было все, что нужно для сегодняшнего вечера – космическая тоска и флер обреченности.

– Любовь Андреевна! – к нашему столику подошла Дуняша, уже готовая к вечерней смене – в боевом макияже, бронелифчике, и крошечных стрингах. – А мне Епиходов предложение сделал!

Мама покосилась на холеричного Епиходова, сидящего за столиком неподалеку. Ему только что принесли пинту пива, и он задумчиво смотрел в кружку. Мама ласково улыбнулась девушке:

– Очень рада, человек он хороший. Только странный – все бормочет что-то про котов Шредингера и квантовую реальность.

Дуняша закивала:

– Да, иной раз начнет говорить, и вроде складно, а ничего не поймешь. Любовь Андреевна, а мне сегодня работать или уже всё?

Мама замахала на нее руками и разрыдалась.

Я зашипела на Дуняшу:

– Что же ты за бестолочь такая, я ее только успокоила!

Дуняша испуганно прижала руки к многочисленным грудям:

– Да я, признаться, слыхала, что сегодня уже того…

– Иди работай!

Она ушла, и, оглянулась на меня, высунув свой длинный розовый язык. Я показала ей кулак и сделала пальцами рогульку, показав ими на свои глаза, потом на Дуняшу. Повернулась к маме и вздохнула:

– Мама, не будем отчаиваться. Торги еще не окончены. Может быть, удастся выручить за бар побольше, чтобы не только покрыть кредит, но и заплатить жалованье, которое ты задолжала персоналу. Я вообще не понимаю, почему они еще продолжают работать.

Мама улыбнулась сквозь слезы, такая еще молодая и красивая:

– Ох, Анечка, что же делать? Это же все, что у нас есть! Ведь я родилась здесь, здесь жили мои отец и мать, мой дед, я люблю этот бар, без него я не понимаю своей жизни…

Я мрачно уставилась в окно – Гесперида ничего не знала о нашем отчаянии, она безмятежно плыла среди сияющих созвездий.

– Раньше надо было думать. До того как брать кредиты под залог нашего бара, – у меня самой навернулись слезы, но я взяла себя в руки. – Сообщила бы мне раньше, придумали бы что-нибудь. Я примчалась прямо с вечеринки на пляже, чуть не расшиблась при посадке, а толку.

Я потрогала лоб – там раздувалась огромная шишка. Эх, мама. Просрала ты наш бар.

Мама подозвала Пищика, нашего официанта, и что-то шепнула ему. Через секунду он материализовался у нашего столика с ведерком, полным кубиков прозрачного льда.

– Я все на Лопахина надеюсь, что он на нашей Варечке женится. – вздыхала мама, прикладывая к моему лбу лед, завернутый в салфетку, – он человек состоятельный, помог бы.

– Это и был твой план? – горько усмехнулась я. – Уже год как этот воз на том же месте. Все ждут, что они поженятся, все поздравляют, а на самом деле ничего нет.

Мама сосредоточенно смотрела на компресс, а не на меня. У нее дрожали губы.

– Еще думала, Гаева возьмут на службу. Кассиром в “Семерочку” на Геспериде. День проработал, выгнали…

– Одни дармоеды кругом, куда уж там. – скорбно констатировала я. – А когда он на баяне стал играть?

– Родной брат все-таки… Да уже несколько месяцев играет, говорит, завязал с бильярдом, видеть его не могу. А помнишь, Анечка, – мама заменила потекший кубик льда на новый и приложила салфетку к моему уже заледеневшему лбу, – как ты за барной стойкой обычно делала уроки, а Гаев всё стучал кием и ругался “От шара направо в угол! Режу в среднюю!” А Яша требовал, как обычно…

– Глоток ртути! – местный пикапер Яша треснул кулаком по барной стойке, а новенький Пищик вздрогнул и разлил коктейль на клиента, тот выругался. Мама выронила лед и поднялась было, чтобы пойти успокоить Яшу, но я усадила ее обратно и сама пошла к стойке.

Яша уже набрался и его головные гребни, обычно скрытые прической, торчали, как перепончатая лапа какой-нибудь лягушки. Это был плохой признак. Яшина планета была далеко отсюда, там он был шаманом, а здесь называл себя антропологом, изучал поведение людей и влияние алкоголя на свой организм. Сколько себя помню, столько он тут отирался и приставал к женщинам. Вот что значит настоящее призвание.

Петя, бармен, мне подмигнул. Я улыбнулась – а он вроде ничего. Не замечала раньше.

– Классные дреды! – я поймала себя на том, что строю ему глазки. Тьфу, не до того сейчас.

Я хлопнула Яшу по джинсовому плечу: “Эй!”

– Аня! Прилетела! – Яша схватил меня и покружил вокруг себя.

Я засмеялась и вырвалась:

– Хватит. Яш, давай без ртути сегодня, а?

Яша покладисто кивнул и приосанился:

– Ладно. Пойду поболтаю с этими крошками, – и он направился к дальнему столику, за которым сидели две молодые гуманоидные женщины. Бедняжки.

В баре становилось оживленно, как всегда в это время дня. В центре зала сдвигали столы арахниды в футбольной форме, рядом танцевала, тесно прижавшись друг к другу и переплетя хвосты, парочка котоидов.

В зал вошел, на ходу снимая гоночный шлем, Лопахин. “Господи,” – подумала я в который раз, – “Это где же он скафандры на такой рост берет!”

Лопахин кивнул мне, оглядел бар, и уселся за дальний конец стойки.

– Рому, голубчик, – бросил он в сторону Пети и аккуратно положил на стойку свой шлем и перчатки.

Петя виновато показал ему бутылку:

– У нас ром с Земли закончился, сейчас только таукитянский. Будете?

Лопахин с досадой махнул рукой:

– Тогда с колой, – и добавил, – Прежде очень хорошо было. По крайней мере, драли.

– А мне – джин!

“Даже не поздоровался толком”, – разозлилась я, – “А еще друзья детства!”

Петя налил ему рому и придвинул ко мне стакан с джином. Волнуясь, он вдруг наклонился ко мне:

– Мы отстали по крайней мере лет на двести, у нас нет еще ровно ничего, нет определенного отношения к прошлому, мы только философствуем, жалуемся на тоску или пьем водку. Ведь так ясно, чтобы начать жить в настоящем, надо сначала искупить наше прошлое, покончить с ним, а искупить его можно только страданием, только необычайным, непрерывным трудом.

– Как хорошо вы говорите, Петя! – всплеснула я руками и поняла, что снова интересничаю. Пришлось спешно изобразить страшную занятость и сбежать, прихватив стакан.

За нашим столиком уже сидел потерянный Епиходов.

– Я только что разлил все пиво, – сообщил он мне доверительно, когда я уселась рядом.

– Двадцать два несчастья, – покачала мама головой.

Епиходов вдруг оживился и полез в карман:

– Я развитой человек, читаю разные замечательные книги, но никак не могу понять направления, чего мне собственно хочется, жить мне или застрелиться, собственно говоря, но тем не менее я всегда ношу при себе револьвер. Вот он...

Я быстро отобрала у него оружие. Только стрельбы нам тут не хватало.

Мама ничего не заметила – она наблюдала за ходом торгов на планшете. Я глянула на экран – ни одной ставки – и вздохнула:

– А чего ты ожидала? Кому нужен этот кусок камня с одним-единственным вшивым баром?

Мама посмотрела на меня со страданием

– Ну ладно, с прекрасным баром, – нехотя поправилась я, – я ведь тоже его люблю.

Послышался храп. Я обернулась и констатировала:

– А Фирс все так же валяется пьяным на диване в углу.

Мама смущенно теребила уголок скатерти:

– Ну, он же не виноват, что так плохо переносит алкоголь. И потом, он такой красивый. И одинокий.

Фирс был с планеты радужных человечков, и сам был, соответственно, радужным человечком. Маленьким, с переливающейся всеми цветами радуги кожей. Он частенько зависал на этом диване.

– Вы читали Бокля? – Икнув, спросил Епиходов невпопад.

Следующий стакан я выпила залпом.

Мы танцевали с Петей у окна, и я все любовалась:

– Какой изумительный вид! Уникальный.

– Вселенная велика и прекрасна, есть на ней много чудесных мест. Начнемте новую жизнь, Аня, свободную от мещанских привычек и частной собственности!

Вошла Варя и уселась за стойку напротив Лопахина. Она показалась мне грустной еще когда она встретила меня на посадочной площадке. А сейчас ее уныние было такого порядка и в таком количестве, что его можно было собирать в банки, закатывать и продавать за большие деньги на слишком благополучных планетах.

Похоже, они могли сидеть так часами. Варя пила “Секс на пляже”, Лопахин – ром с колой. Никто не слышал о чем они говорили.

Я хотела подслушать и сделала вид, что иду в туалет. Прошла между стойкой с нашей парочкой и пилоном с Дуняшей. Вокруг Дуняши, в поисках удобной точки обзора, медленно перемещался Яша. Мне удалось услышать только дуняшин тихий голос:

– Я нежное существо, Яша! – Говорила она, и повисала на пилоне вниз головой, – Если вы, Яша, обманете меня, то я не знаю, что будет с моими нервами.

Варя допила второй коктейль и вышла. По ее лицу я поняла, что дело – труба. Лопахин заказал еще рома и погрузился в свой планшет.

Мама вдруг уставилась ошалело на экран в своих руках, а Лопахин рявкнул на весь бар:

– Прошу внимания!

И болтовня прекратилась, и затих баян, и Гесперида запнулась на своей орбите.

– Я, я купил бар! – Зашелся дьявольским хохотом Лопахин. – Я купил бар, прекрасней которого ничего нет на свете. Я купил бар, где дед и отец были официантами, где мне – да-да, Любовь Андреевна – не наливали даже глотка пива, когда я был юн и беден. Я сплю, это только мерещится мне, это только кажется...

Повисла тишина. Мама уронила планшет на пол и спросила меня, не отрывая взгляда от Лопахина:

– Анечка, что он такое говорит?

– Он купил наш бар, – я посмотрела под стол, – за бесценок. Мы нищие, мама. Бедная Варя.

Лопахин с удовольствием произнес:

– Все – ВОН! Техника для демонтажа вот-вот прибудет.

Аня остановилась в дверях – мама и дядя стояли у окна.

– Милая, добрая, хорошая моя мама. Наш бар продан, это правда, но у тебя осталась жизнь впереди, осталась твоя хорошая, чистая душа... Пойдем со мной, пойдем, милая, отсюда, пойдем!.. Мы построим новый бар, лучше прежнего, и радость, тихая, глубокая радость опустится на твою душу, как солнце в вечерний час, и ты улыбнешься, мама! Пойдем, милая! Пойдем!

– Еще одну минутку. Точно раньше я никогда не видела, какие в этом баре стены, какие потолки, и теперь я гляжу на них с жадностью, с такой нежной любовью...

А Гаев грустно показывал пальцем куда-то в черноту за окном:

– Ты не забыла, Люба? Вот это созвездие всегда так блестело в свете гесперидовых лун. Ты помнишь? Не забыла? Круазе в середину…

– О мой милый, мой прекрасный бар!.. Моя жизнь, моя молодость, счастье мое, прощай!.. Прощай!..

Бар опустел. Музыка смолкла, все ушли, наступила тишина.

Радужный человек в углу сел на диване и огляделся. Он осторожно покашлял, прочищая пересохшее горло:

– А где все? Уехали… Про меня забыли... Ничего... я тут посижу…

Послышался скрежет – это грейфер начал ломать и кромсать бар “Рваная грелка”.