И пришел слон

Глава 56

Господин учитель III. И пришёл слон

Все течет, все меняется

В какой-то момент безумная чехарда событий приостановилась. Жизнь, по ощущениям, вошла более-менее в своё нормальное русло. Ну, насколько это возможно в магическом мире, конечно.

Серебряков выбивал разрешение применять ментальную магию в психиатрической клинике — мы всё ещё лелеяли надежду окончательно исцелить многострадального господина Барышникова. Пришедшая в себя Полина Лапшина жила чрезвычайно насыщенной жизнью. Навещала «родителей» в Барышниково, навещала самого Барышникова и иногда даже умудрялась получать от него адекватные ответы на поставленные вопросы. Безумный французский аферист чувствовал себя плохо, грустил, тосковал и не понимал смысла собственного существования. Экзорцизм обещал быть сравнительно простым, но мы не расслаблялись раньше времени.

Я так и вовсе расслабиться не мог — Полина при встрече бросала на меня неоднозначные взгляды. Я бы списал это на случай и собственное воображение. Девушка очки носит, зрение плохое, мало ли, куда она там в пространство улыбается и что именно оказалось случайно на её пути. Однако она однажды заявилась ко мне на кафедру и, вопреки ожиданиям, заговорила не о Барышникове, а о курсе магии мельчайших частиц.

— Извините, у нас мест нет, — сказал я.

— Я могу постоять…

— Вы не понимаете, боюсь. По квоте на курс можно было взять только тридцать человек.

О том, что Таньку по блату вписали тридцать первой, я умолчал, ни к чему лишние элементы в уравнении.

— Но я могу пойти вольной слушательницей. Мне не нужны документы, я хочу лишь знаний. И умений.

На слове «умений» она так на меня взглянула, что я вспомнил один взрослый фильм, который начинался подобным образом.

— Хорошо, — сказал я.

— Спасибо!

— Хорошо, я предоставлю вам шанс.

— Шанс?..

— Именно так. Видите ли, по мне, может быть, не скажешь, но я — человек замкнутый, можно даже сказать, угрюмый. Интроверт, как говорят за рубежом. Я комфортно чувствую себя в одиночестве, ну, на худой конец, в очень узком кругу чрезвычайно близких людей. Таких, как я, принято почему-то постоянно спасать, вытаскивать, как тонущих в воде рыб, тыкать обалделой мордой в солнце и орать: «Ты только посмотри, как прекрасен мир!». Сейчас вы хотите увеличить круг моего постоянного общения. Я этого не хочу. Академические правила на моей стороне. Я имею полное право вам отказать во имя своего комфорта. Однако я неисправимый идеалист и романтик. Допускаю, что мой предмет действительно вам почему-то важен, и не хочу стоять на вашем пути. Напишите эссе на тему «Почему я хочу изучать магию мельчайших частиц».

Глаза Полины за стёклами очков яростно сверкнули. Она пообещала написать самое лучшее в мире эссе и убежала, видимо, уже крутя в голове формулировки.

Татьяна узнала, что ей не полагается выходить замуж за преподавателя. Фёдор Игнатьевич подтвердил и, смущаясь, добавил, что ему думалось, дочь попросту отчислится из академии и дело с концом.

Сказать, что Танька взвилась до небес — ничего не сказать. В тот вечер досталось всем. И Фёдору Игнатьевичу, и академии, и глубоко порочной системе образования. Когда дошло до насквозь закостеневшей антилиберальной системы общественного устройства, Фёдор Игнатьевич веско прикрикнул и даже стукнул кулаком по столу. Татьяна, сообразив, что забрела уже куда-то не туда, притихла. Несколько секунд сопела, а потом заявила, что сдаст все экзамены экстерном.

— Ты на втором курсе, — напомнил ей папа.

— Я помню!

— И не учишься совсем, на одном фамильяре выезжаешь, — подключился я.

Мой предмет она, кстати говоря, учила лучше всех на курсе

— Между прочим, твою магию мельчайших частиц я знаю лучше всех на курсе! — тут же и возразила она.

— Это у тебя всё от романтизму…

— Подумаешь! Теперь у меня невероятно романтическая цель, которая послужит мне и во всех остальных дисциплинах.

И Танька, не прощаясь, унеслась из-за стола в библиотеку.

— О горе нам, — вздохнул Фёдор Игнатьевич, обхватив голову руками.

— Почему горе? — спросила Даринка.

Она хмуро смотрела на половину ужина. Накладывали ей как взрослой, в неё столько не лезло, поэтому вечно приходилось идти на всякие ухищрения. Вот и сегодня я тихонечко переложил её гуляш к себе в тарелку и сунул под стол. Тут же в тарелку ткнулась кошачья мордочка — Диль никогда не возражала слопать второй ужин.

— Горе, потому что если Татьяна что-то втемяшила себе в голову, то уже просто так не отступится. Она чрезвычайно упорна, а вдобавок к тому, на свою беду, очень талантлива. Я не вижу, как она собирается сдать экстерном шесть курсов подряд, но прекрасно вижу, как она уничтожит здоровье, пытаясь.

— Ну, у неё есть солидный козырь в рукаве, — пожал я плечами.

— Вы про фамильяра? — взглянул на меня сквозь пальцы Фёдор Игнатьевич.

— Нет. Я про папу-ректора.

— Да что же вы такое говорите!

— Да ладно.

— Но не до такой же степени!

— Но это ведь не минус, а плюс, согласитесь.

На это возразить Фёдору Игнатьевичу было нечего.

Наступил ноябрь, и по утрам на дорогах иногда лежал тоненький слой снега. Пока с ним боролись дворники, гневно расшвыривая мётлами в разные стороны, как воины лета, наивно полагающие, будто сумеют выиграть эту битву.

Однажды утром я увидел, как что-то подобное пытается исполнить во дворе Дармидонт. Получалось у него из рук вон плохо. Неудачно махнув метлой, старик упал в снег и не сумел подняться. Ужаснувшись, я вышел, поднял бедолагу, отобрал у него метлу и привёл в порядок подъездную дорожку самостоятельно.

— Вы не думали Дармидонта на покой отправить? — спросил я Фёдора Игнатьевича по секрету в тот же день.

— А куда? — не понял тот.

— Ну… Куда… На пенсию.

— Так ему некуда. Он же здесь живёт с рождения. Можно сказать, по наследству мне достался. Мне иногда кажется, что и после меня ещё будет прислуживать Татьяне.

— Ну так и пусть живёт себе спокойно, газеты читает, чаи гоняет. А работать — кого другого наймите. Кроме шуток, он же однажды с лестницы свалится. Или даже без лестницы, просто свалится.

Фёдор Игнатьевич хмыкнул, тем самым показав, что забрал мои слова куда-то в чертоги своего разума, где будет их обдумывать.

Где-то далеко и неинтересно

Я-то знал, что Татьяна и до статуса невесты была не особо общественной личностью. В кругу своих она казалась чрезвычайно общительной непоседой, однако покидала этот круг чрезвычайно неохотно, и любое общественное мероприятие на самом-то деле повергало её в стресс. Достаточно вспомнить, как она переживала перед деньрожденьческим приёмом, на котором меня презентовали академическому миру. Так что теперь, имея полное моральное право забить на светские развлечения хотя бы частично, Танька им воспользовалась даже не задумавшись.

Романтические книжонки из иного мира оказались позабыты. Рыжая ушла в академическую программу так глубоко, что её с трудом удавалось накормить и уложить спать. Частенько нести её в постель мне приходилось на руках, и когда я задувал свечу, слышалось: «Ой», и только после этого звучал хлопок закрытого учебника.

В начале ноября к нам приехали родители Даринки с радостной новостью, от которой их дочь, сперва обрадовавшаяся визиту, с рёвом убежала наверх и спряталась под кроватью.

— Экма её, — почесал в затылке озадаченный Кузьма. — Чё-та?

— Полагаю, девочка расстроена, что ей придётся покинуть наш дом, — сказал Фёдор Игнатьевич, с которым вместе мы принимали визитёров в гостинной. — Она здесь привыкла, ей тут хорошо, она со всеми дружна.

— Нам очень жаль, что пришлось так вас утрудить, — прижала к сердцу ладони мама Даринки. — Но нам выделили очень хорошую квартиру, так что нет никаких причин продлевать ваши неудобства…

— Да никаких неудобств, в общем-то, нет, — произнёс я, озадаченный этой новой проблемой. — Дарина, в целом, золотой ребёнок… Видите ли, в чём дело, она сейчас занимается с Татьяной Фёдоровной, чтобы в будущем году поступить в гимназию. А Татьяна Фёдоровна и сама напряжённо занимается, ей будет неудобно ездить, чтобы давать уроки, это решительно невозможно.

Родители переглянулись.

— Ну… Тогда, может быть, она могла бы к вам приезжать? — предложила мама.

— Наверное, это было бы наилучшим вариантом. Давайте вы оставите свой адрес, и я привезу Дарину завтра, ей необходимо время, чтобы привыкнуть к этой мысли. Нужно дать ей понять, что эта часть её жизни никуда не уходит.

На том и порешили. Родители уехали, а я пошёл общаться с остальными участницами драмы.

— Решительное безумие, — заявила Татьяна. — Пусть лучше они переезжают к нам.

— Кто? — не понял я. — Куда?

— Её родители, сюда!

— Эм… Ты полагаешь, что у нас тут есть возможность открыть пятое измерение?

— Пятое измерение не нужно открывать, оно уже существует, и мы в нём присутствуем, независимо от нашего желания, так же как в шестом и всех прочих, просто наш разум не в состоянии этого осознать, он заключён в рамки четырёхмерного бытия, однако существуют определённые техники работы с сознанием, помогающие…

— Тс-с-с-с! Тише-тише, всё хорошо. — Я приобнял Татьяну и погладил по кипящей от науки голове. — Ты не на экзамене.

— Ох, Саша, это выше моих сил. Мне нужно как-то проветрить голову. Спаси меня!

— Хочешь, пойдём погуляем?

— Хочу.

— Даринку возьмём или будет уклон в романтику?

— Давай возьмём. Я всё равно испорчу всю романтику.

На прогулке Даринка ныла:

— Я не хочу домой! Это и не дом вовсе!

— Это дом, просто новый, — терпеливо пояснил я. — Прошлый кто-то сжёг. Не будем показывать пальцами, хотя это была Дарина.

— У!

— Вот тебе и «У!». Ладно, что ни делается — всё к лучшему. Неужели ты не соскучилась по маме с папой?

— У.

— По брату?

— У…

— Если хочешь поступить в гимназию, придётся выучить и другие буквы.

— У!

— Слушай, а это точно не наша дочь? — посмотрел я на Таньку.

— Фр, — заявила та.

— Идиллия, — вздохнул я.

Мы дошли до набережной, прошлись вдоль Ионэси. Дул пронизывающий ветер, было, в целом, не очень комфортно, однако Танька ощутимо взбодрилась, взгляд стал более осмысленным.

— Саша, я поняла, что мне нужно. Мне нужна возможность переключаться и отдыхать, не выходя из дома. Мне нужен рояль!

— О Господи…

Рояль въехал в дом через неделю, когда Даринка уже отбыла в своё новое семейное гнездо, а Танька получила вексель на причитающуюся ей сумму за найденное сокровище. Сокровище, кстати, после всех расследований, вернули Франции. Франция в ответ чего-то там хорошее сделала в политическом плане, что пошло на пользу Отечеству. Серебряков мне объяснял, сияя при этом чрезвычайно довольной физиономией, но я не очень понял, да не сильно и стремился.

Рояль занял почётное, даже, я бы сказал, сюжетообразующее место в гостиной. Перепуганные кресла и стулья разбежались от него в разные стороны, да так и замерли у стенок, дрожа и перешёптываясь, не понимая, что это за новая напасть и как с нею уживаться.

— Очень удобно, — оценил я, погладив полированную крышку. Сюда можно поставить, например, чашку с кофе.

— Саша, я искренне надеюсь, что ты так шутишь.

— Не ты одна надеешься. Весь мир затаивает дыхание в ожидании моих шуток. Они скрепляют мироздание, не позволяют Вселенной превратиться в хаос.

Танька уселась на купленный в комплекте с инструментом стул, пискнула.

— Что такое?

— Холодное!

— Удивительно, вроде бы ноябрь на дворе…

— Фр!

Откинув крышку, Танька бодро пробежалась пальцами по клавишам. Поморщилась, взглянула на меня исподлобья.

— Нужен настройщик? — догадался я.

— Угу…

— Ладно, не грусти.

— Это всё долго…

— Ну, сорян. Я бы подарил тебе миди-клавиатуру с усилителем и киловаттными колонками, но без понятия, куда вилку втыкать, окромя бифштекса…

Вызвать настройщика без телефонов и интернета тоже было задачей интересной. Я пошёл от простого: направился в тот же магазин, где заказывали рояль, и поставил вопрос там. Простого оказалось достаточно, передо мной немедленно появился бодрый дяденька лет сорока с саквояжем.

— А чего ж вы сразу не предлагаете? — спросил я. — Навязать покупателю сопутствующие товары и услуги — это же большое человеческое счастье.

Продавцы переглянулись, озадаченные такой постановкой вопроса. Эх, темнота… Как не разорились ещё — загадка. Может, конечно, они тут просто деньги отмывают, а инструменты для отвода

Уже вечером вернувшегося со службы Фёдора Игнатьевича встретили бодрые и витиеватые трели весёлой мелодии. Он вошёл в гостиную, долго стоял, глядя на упоённо музицирующую дочь, которая вообще забыла, что в мире существуют какие-то Фёдоры Игнатьевичи, и молчал. Потом тихонько вздохнул и сказал мне:

— Наталья очень любила музыку. Татьяна выучилась играть раньше, чем говорить. К сожалению, потом нам пришлось продать инструмент…

— Ну вот, всё и возвращается на круги своя. Что же вы грустите, Фёдор Игнатьевич? Не надо!

— Я не грущу, не грущу… Устал просто.

А уставать было от чего. Вскоре после того, как я прохиндейским образом переманил в нашу академию одну из лучших преподавательниц конкурентов, остальные сообразили, что сие — прецедент. Диана Алексеевна, с энтузиазмом отдавшаяся работе на новом месте, буквально с первого занятия заслужила любовь и восхищение вверенных студентов. Общаясь с прежними коллегами, она рассказала, что в академии на Пятницкой учатся вежливые и воспитанные студенты, царит атмосфера дружеская и весёлая, жёстких требований к внешнему виду нет, начальство адекватное, правда, зарплата немного ниже, но зато её не нужно тратить на таблетки от нервов. И в кабинет к Фёдору Игнатьевичу потянулся ручеёк заинтересованных кадров.

В свою очередь ректор академии на улице Побережной забил тревогу, обратился в инстанции, подозревая Фёдора Игнатьевича в нечестной конкуренции. Инстанции проводили расследование, чесали в затылках и разводили руками. Однако факт оставался фактом: некогда самая престижная академия Белодолска стремительно теряла очки, тогда как академия на Пятницкой, напротив, расправляла плечи и уверенно смотрела в будущее.

Тут нужно заметить, что на Побережной академия была частной, а на Пятницкой — государственной. И происходящее взрывало мозги всем, включая Фёдора Игнатьевича, который хотя и ценил профит, но зону комфорта ценил гораздо выше. То и дело ему приходилось принимать соломоновы решения. Он взял в штат ещё двоих преподавателей из Побережной, а остальных не велел даже записывать на приём. Конкурирующий ректор злобно пыхтел и явно замышлял какую-то мстю. Я с интересом ждал, до чего он опустится. И тот меня не разочаровал.

— Александр Николаевич? — Борис Карлович просунул голову в дверь моего мелкочастичного кабинета. — К вам посетитель.

— Кто? — лениво откликнулся я, лёжа на диване с книгой.

Если снова Лапшина — отошлю куда подальше. Она мне уже третье эссе приносит — и все никуда не годятся. Социальная значимость — то, общественная полезность — сё и прочие великолепные перспективы. Зачем магия мельчайших частиц нужна обществу, я и без неё знаю, вопрос был, зачем магия мельчайших частиц Полине Лапшиной. На этот вопрос я ответа до сих пор не получил.

Правда, Полина бы не стала приходить через посредство Бориса Карловича…

— К вам господин Феликс Архипович Назимов.

— М-м-м…

— С вашего позволения, ректор академии. Не нашенской, другой.

— А, да-да-да, конечно, представляю. — Я встал, закрыл книгу и бросил на стол. — Что ж, проси. Очень любопытно пообщаться.

Глава 57

«Кабачок»

Вошедший в кабинет мужчина был так же похож на Фёдора Игнатьевича, как «Мерседес-майбах» на «Волгу». Формально колёса, двигатель, кузов, сиденья — всё как будто есть и там и там. Но вот эти маленькие нюансики, за которые люди готовы переплачивать…

Например, вместо бюджетного поношенного костюма — новёхонький фрак с вышитыми золотом инициалами на нагрудном кармане. Постриженная и тщательно, волосок к волоску, причёсанная борода, над которой явно трудились специально обученные люди. Скудная головная поросль, обрамляющая монументальную лысину, также уложена со всей скрупулёзностью. Казалось, что эта лысина собирается триумфально выступать на сцене перед затаившей дыхание многотысячной толпой.

В правой руке господин держал трость, в левой — шляпу. Ещё он держал спину — ровно, будто парад принимал. В отличие от несчастного Фёдора Игнатьевича, которого годы гнули к земле. При том, что лет мой визитёр был даже постарше. И повыше. И в плечах пошире. А уж взгляд… Мне даже интересно стало, если поставить напротив него Вадима Игоревича, что будет? Наверное, кто-то один должен будет рухнуть с сердечным приступом. Лично я буду болеть за победу Серебрякова. Ничего личного, просто… А, впрочем, нет, исключительно личное.

— Здравствуйте, господин Соровский, — хорошим таким оперным басом произнёс визитёр. — Мы не были представлены друг другу, но, некоторым образом, можем считаться заочно знакомыми. Насколько мне стало известно, вы недавно вступили в тот клуб, к которому я имею честь принадлежать. Н-да-с, можем считаться друзьями, пожалуй… Симпатичный у вас кабинет.

Он окинул взглядом помещение, задержался на коллекции оружия, которая висела тут, собирая пыль и гадая о смысле своего существования во вселенной.

— Отличная трость, Феликс Архипович, — не остался я в долгу. — Поверите ли, тоже хотел себе купить. Да всё никак не могу сосредоточиться. То одно, то другое, а то, вот примерно как сейчас, попросту и откровенно лень. Так и хожу без трости.

— Ну что ж, возможно, я сумею этот недостаток исправить. Примите, пожалуйста. В знак моего глубочайшего расположения.

И Феликс Архипович, ловко подбросив трость, перехватил её посередине и протянул мне.

Я скользнул взглядом по палке с набалдашником из чёрного дерева. Сама палка тоже была вся чёрная и скромно блестела. Никаких вензелёчков, вообще никаких украшений. Но чувствовалось, что эта нарочитая простота дорогого стоит.

— Премного благодарен, но вынужден отказаться. Логика разговора как будто бы требует, чтобы в ответ я подарил вам свой кабинет, а этого сделать никак не могу, престраннейший выйдет казус.

Феликс Архипович от души расхохотался, даже отклонился назад для пущей театральности.

— Не нужен мне ваш кабинет, Александр Николаевич. А тросточку оставлю. Захотите — возьмёте. У меня их восемь штук, по одной на каждый день недели и одна запасная, ровно такая же, как эта. Поверьте, мне доставит удовольствие, если вы будете ею пользоваться.

С этими словами он прислонил трость к столу. Я пожал плечами и указал на кресло.

— Садитесь. Не желаете скверного чаю?

— Нет, благодарю, я пил чай в клубе только что, где и узнал, что мы с вами, можно сказать, теперь члены одной семьи.

Угу. Как будто бы этот визит не был спланирован как минимум вчера, а то и неделю назад. Ладно, понятно, брезгует чаем. Трость-то подарить — это и дурак может, а вот скверный чай — хороший тест для человека.

— Что ж, перейдёмте к делу, — вздохнул Феликс Архипович, усевшись и

— Я весь обратился во внимание.

— Очень простое и предсказуемое предложение: перейти в мою академию. Я взял на себя смелость навести справки о размерах вашего жалования здесь…

— Пока чай пили?

— Что, простите?

— Ничего, простительно. Продолжайте, умоляю.

— Кгхм. Так вот, я могу вам предложить оклад в два раза против теперешнего.

— А вы точно хорошо всё посчитали? Я тут, вообще-то, преподаватель, заведующий кафедрой и даже декан факультета.

От последнего я надеялся в обозримом светлом будущем отстреляться, повысив Диану Алексеевну, но моему басистому визитёру о таких моих планах было знать совершенно не обязательно.

— О, уверяю, я учёл всё, что только можно было учесть. Что вы получите у меня? Размер жалованья уже озвучен, но это лишь часть преимуществ, на которые вы можете рассчитывать. Вы также станете заведовать кафедрой магии мельчайших частиц и будете деканом соответствующего факультета. Академия предоставит вам в бессрочное пользование дом с полным штатом прислуги и собственным выездом. Наши преподаватели за счёт заведения ежегодно ездят в столицу на конференции. Обмен опытом, повышение квалификации… Интересно ли вам моё предложение?

Мне было не интересно. Феликс Архипович определённо принёс мне на блюдечке мечту. Красивую, сияющую, манящую и доступную, но, увы, не мою. Я смотрел на неё так же, как смотрел бы на томно изогнувшуюся в моей постели обнажённую Полину Лапшину. Смотрел и думал: «Как бы тебя так сплавить, чтобы без скандалов?..»

Жалованье — хорошо, конечно, да только у меня финансовый вопрос остро не стоит. В начале следующего года получу первую полноценную выплату за источник — и можно будет уже думать о доме. Плюс, конечно, танькино состояние, пусть я и не имею к нему прямого отношения, но, раз уж мы с ней решили образовать ячейку общества, то и сбрасывать его со счетов нельзя.

Штат прислуги самому нанять — не проблема, выезд этот так называемый мне особенно не нужен. Только лишняя статья расходов на содержание коней, конюха, обслуживание коляски. Извозчики дешевле и проще: доехал и забыл.

Да, конечно, Феликс Архипович предлагал мне всё это за чужой счёт, то есть, я бы не платил ни копейки. Но в том и закавыка: всё это будет не моё. В любой момент возьмут и отберут. И вышвырнут на мороз.

Феликс Архипович же словно подслушал мои мысли.

— Мы подпишем с вами контракт на три года. Согласно этому контракту за три года вы не можете быть уволены, а имущество остаётся за вами при любых обстоятельствах. Если вы подсчитаете свои ежемесячные доходы, то без труда вычислите, что за три года скопите сумму, достаточную для покупки собственного дома совершенно легко.

Но это было даже не самое главное. Главное, что отталкивало меня в предложении Феликса Архиповича — это необходимость работать. Это уже за гранью добра и зла. Работать! Аристократу! Да я в прошлой жизни уже на три жизни наработался. Теперь отдыхать хочу, и до сих пор у меня недурно получалось. Во всяком случае, чувствую себя бодрым и энергичным.

— Очень заманчивое предложение, Феликс Архипович, — сказал я.

— Не отвечайте сейчас. Я понимаю, что всё это неожиданно, и, в силу молодости, вы можете дать ответ, о котором будете потом жалеть. Я ведь всё понимаю, вы здесь привязаны не деньгами, а родственными чувствами. Вот, я оставлю карточку, здесь мой адрес. После семи часов вечера в любой день готов буду вас принять. Предложение действует месяц. Ну, не буду дольше надоедать, всё необходимое уже сказано, а зря тратить время — своё или чужое — не в моих правилах.

Он поднялся и, обозначив поклон, пошёл к выходу. Однако у самой двери обернулся.

— Кстати говоря, Александр Николаевич, поздравляю вас с помолвкой. Насколько я могу судить, Татьяна Фёдоровна — девушка достойная во всех отношениях и легко составит ваше счастье. К сожалению, эти правила… Учитель не может заключить брак с ученицей. Правила эти блюдут моральный облик нашего общества, и я их поддерживаю всецело. Но ведь они касаются только одного учебного заведения. А если муж преподаёт в одном, а жена обучается в другом…

Феликс Архипович вышел, оставив многоточие висеть в воздухе.

Я покачал головой в немом восхищении. Ну, дал! Ну, неожиданно. Уж ко всему я был морально подготовлен, однако чтоб с таких козырей зайти…

— Диль? — шёпотом позвал я.

— Да, хозяин?

— Проверь это барахло, что он оставил.

Диль приблизилась к столу, присела и обнюхала трость. Потом так же внимательно обнюхала лежащую на столе карточку и мотнула головой в сторону двери. Мы вышли, Диль закрыла дверь и негромко заговорила:

— Карточка заговорена как амулет ментальной магии. Как только ты её коснёшься, начнёт оказывать воздействие.

— Какого рода воздействие? Передаёт услышанное?

— Точно не уверена, возможно. Думается, Вадим Игоревич смог бы ответить на этот вопрос.

— Хорошо, спросим Вадима Игоревича. А трость?

— Трость совершенно обычная.

— Ну да, ожидаемо, он ведь не знал, что я о трости заговорю. Ещё что-нибудь?

— Да, полагаю, это важно. Я распознала магический отпечаток человека, который уже пытался проникнуть тебе в голову. Эту карточку заговаривал он.

— Лаврентий?

— Лаврентий.

Лаврентий Бекетов, студент, работа которого стала фундаментом моей карьеры, затаил на меня злую обиду. Вероятно, его нынешний ректор об этом пронюхал и завербовал себе бесплатного союзника, готового подставляться совершенно бесплатно, за одну лишь идею моего низложения.

— Никак не уймётся… Ну, что ж, спасибо, Диль, это снимает множество вопросов и сомнений. Что бы меня на Побережной ни ждало, ничем хорошим это не обернётся. Не голодная?

— Нет, хозяин.

— Ну, можешь пока быть свободна.

Диль исчезла, а я вернулся в кабинет и пристально посмотрел на лежащую на столе карточку. Казалось, что от неё исходит зловещее свечение, как от радиоактивной штуковины в кино.

Ближе к вечеру ко мне внезапно заскочила Стефания Вознесенская, девушка с одуванчиком на голове. Принесла переделанную работу — подготовительную к семестровой. Первый вариант я ей забраковал, несмотря на все наши совместные приключения.

— Положите на стол, я до завтра прочитаю.

— Ох, второй курс такой сложный… Не пойму, как Татьяна всё успевать умудряется! А это правда, что она собирается досрочно заканчивать академию?

— Собираться — не значит закончить…

— На самом деле это какой-то кошмар. Сегодня она,

— В библиотеке взял. Продукт буквосодержащий, произведён автором из иного мира, не может считаться литературой. Вам такого не полагается, а я вот, в научных целях…

— Да я не об этом. Вот же, на столе лежит.

— Ах, это… Это визитная карточка Феликса Архиповича, ректора академии на Побережной.

— Вы же её не трогали⁈

Тут я вспомнил, что Стефания — ментальный маг, отложил книжку и принял сидячее положение на диване.

— Не трогал. А что вы можете о ней сказать?

— Это ментальный амулет одноразового действия.

— Природу действия определить сумеете?

— Попробую. Могу присесть?

— Разумеется.

Стефания села на подлокотник кресла и пытливо уставилась на карточку. Вскоре взгляд её затуманился, она покачнулась. Я уж было поднялся, чтобы её ловить, но девушка быстро взяла себя в руки, тряхнула головой.

— Бред какой-то, — заявила она.

— Изложите.

— Но это неприлично!

— Я никому не скажу.

— Мне, право, трудно произнести… Но речь идёт о заклинании «Кабачок».

— Эм… Прошу прощения, что?

— Это одно из самых популярных заклинаний ментальных магов, его так прозвали: «Кабачок». Действие его похоже на опьянение. Заколдованный теряет здравый рассудок, устраивает дебош и творит непотребства.

Вот это внезапно. Я наивно полагал, что карточка будет склонять меня принять предложение Феликса Архиповича или просто шпионить. Но тут ведётся игра похитрее. Значит, я должен был устроить какой-то дебош, ударить в грязь лицом, опозориться среди коллег и студентов, потом приползти на коленях к Феликсу Архиповичу, и он из жалости взял бы меня работать на хлеб и воду. Вот ведь гнида какая, прости-господи. Надо мстить. Лень, конечно, но такие вещи без внимания оставлять — чревато. Сегодня «Кабачок», а завтра ядерная бомбардировка.

Тут в дверь без стука ворвалась, сверкая глазами, Полина Лапшина.

— Александр Николаевич, я всё написала! Это совершенно иной уровень, я ощущала как будто бы неистовый поток, хлещущий сквозь меня из каких-то запредельных сфер! Вы будете рыдать над каждой строчкой, это непосредственно из глубины души!

Тарахтя так, она бросила листок бумаги мне на стол и… машинально схватила визитную карточку.

— Поли… — начал я.

— … на… — выдохнула Стефания.

Но было уже поздно. Полина замерла на какое-то мгновение, будто забыла, что хотела сделать. Потом спокойно отбросила визитку и совершенно естественным жестом рванула на груди блузку так, что пуговицы полетели в разные стороны.

— К чертям эти околичности! Я хочу вас здесь и сейчас, Александр Николаевич, и если вы хоть на ноготок мизинца считаете себя мужчиной, отвергнуть меня не посмеете.

— Госпожа Лапшина, вы что⁈ — завопила Стефания и кинулась к Полине, пытаясь стянуть воедино полы блузки.

— Уйди от меня, ты! Это мой мужчина, и если есть на то моё желание, то я буду им обладать!

Полина использовала магию воздуха. Стефанию отшвырнуло на меня, мы вместе повалились на диван. Разумеется, в этот самый момент открылась дверь и послышалось:

— Саша, я хоте…

— Беги! — заорал я, убрав с поля зрения оглушённую Стефанию.

Замершей Таньке этого крика хватило, чтобы моментально переоценить обстановку.

— Пафнутий! — крикнула она. — Помогай!

Материализовался енот. В следующее мгновение расхристанную Лапшину подбросило в воздух. Руки и ноги она расставила в стороны, будто изображала морскую звезду.

— Татьяна Фёдоровна, продержите её хотя бы десяток секунд, я вас умоляю! — запищала Стефания и подбежала к Полине поближе, начиная ментальное воздействие.

Пять минут спустя мы все вчетвером пили чай. Полина плакала, кутаясь в мой мундир.

— Какой позор, господи, какой позор, я не переживу этого…

— Не переживайте, — пытался я её утешить, — всё, что происходит в этом кабинете, остаётся в этом кабинете.

— А что ещё происходит в этом кабинете? — спросила Танька.

Я бросил взгляд на коллекцию оружия, вздохнул и сказал:

— Разное, Татьяна Фёдоровна. Очень редко — одинаковое. Но в основном всё-таки разное. Так выпьем же за разнообразие в нашей жизни. Госпожа Лапшина, употребите пряник, они изумительные. Поднимают настроение даже на тонущем корабле.

— По-моему, вы можете называть меня уже просто по имени… — продолжала самобичеваться Полина.

Я перевёл взгляд на Таньку.

— А ты чего хотела-то? Спасительница моя.

Танька довольно покраснела.

— Хотела записаться к тебе на экзамен за первый курс. Экстерном.

— Так, стоп. А как ты умудрилась вперёд программы уйти? По моему предмету учебников нет.

— Диссертацию твою прочитала.

— Копалась в моих бумагах! — ужаснулся я. — А ведь мы ещё даже не женаты. Что ж дальше-то будет.

— Я же не читала твою любовную переписку.

— Зря, там есть прелюбопытнейшие пассажи.

— Ах, у меня совершенно нет сейчас времени на беллетристику. Давай назначим дату экзамена, чтобы я могла уже вычеркнуть твой предмет из списка задач. Сегодня я хочу начать обучать Дарину нотной грамоте.

— Ну, давай после этого.

— В каком смысле?

— Вечером, перед сном.

— Дома⁈

— Ну а почему нет?

— Это как-то слишком неофициально…

— Если хочешь официально — тогда можно завтра после занятия.

— У меня физическая культура после твоего занятия.

— Да что ж такое… Ну, после всех занятий приходи. Госпожа Вознесенская, вы тоже, пожалуйста, поприсутствуйте. И господина Муратова пригласите. Чтобы никто не подумал, что у нас тут экзамены по протекции ставят.

— Разумеется, — кивнула Стефания. — Мне вот только любопытно: а к себе домой вы бы тоже нас с Борисом пригласили вечером?

Ответил я витиевато и расплывчато.

Глава 58

Страшная месть

Снизу доносились звуки рояля. Сначала — бодрые и гармоничные, а потом — как будто бы толпа пьяных хромых пыталась разобраться, куда им всем надо, при этом то и дело сталкиваясь и всей гурьбой с матюгами падая на пол. Это Танька учила музыке Дарину.

Я закрыл дверь библиотеки, хоть немного отсекая звуки, и посмотрел на замершую по стойке смирно Диль.

— Формулирую задачу. Есть Феликс Архипович, который позволил себе против меня зловещий выпад. Выпад этот нельзя оставлять безнаказанным, за ним последуют ещё. Ответ должен быть быстрым,

Диль думала не дольше секунды, однако думала — я успел заметить на её лице тень мыслительной деятельности.

— Я могу оторвать ему голову, предварительно сказав, кто я и от кого. А потом заставить эту голову сожрать Лаврентия. После чего убить его тоже.

— Нет, Диль. Мы не убиваем.

— Ох…

— Не тот жанр.

— Да-да, я понимаю. Прости.

— Ты не виновата. Ты ведь дух, не скованный человеческой моралью. Это я должен обуздывать твои порывы, так что всё нормально. Мы прекрасная команда.

— Ты правда так считаешь?

— Ну конечно. Скажи мне такую вещь. Если с помощью магии Ананке я могу менять реальность, менять будущее — могу ли я с помощью означенной магии это будущее предсказывать?

— Да, конечно. Этот навык развивается отдельно и требует, согласно учебнику, что-то около года регулярных занятий…

— Но?

— Но у тебя есть я, — улыбнулась Диль. — Ни одно учебное пособие не учитывает наличия у заклинателя фамильяра четвёртого ранга.

— И каковы прогнозы?

— Я думаю, результаты будут уже через месяц. Но есть и более быстрый способ получить ответы насчёт будущего. Кстати говоря, этот способ можно использовать для того, чтобы хоть как-то прогнозировать откаты по применению магии.

— А чего ж ты раньше молчала?

— Не сообразила.

— Ты ведь вызубрила весь учебник.

— Этого не было в учебнике. Пока вы прибирались в академической библиотеке, я пролистала несколько книг по амулетам, и новые знания соединились со старыми. Я знаю, как можно изготовить логический амулет прогностического толка.

— Чего?

— Первым делом нужно определиться с формой.

С формой мы определились на следующий день. Даринка осталась у нас ночевать, и утром мы с ней отправились по магазинам игрушек. Танька с нами не пошла, отправилась на занятия, штурмовать твердыни и обескураживать преподавателей своим неистовым рвением.

Даринка радостно скакала рядом со мной, напевая без слов выученные мелодии со вчерашнего урока. А я думал, что как-то всё из рук вон странно сложилось.

Когда Даринка только уехала, мы с Татьяной замерли на краю бездны. Качались, не зная, рухнуть ли в неё или же пока ещё задержаться. Суть заключалась в том, что с отбытием Дарины формальной причины Татьяне ночевать в моей комнате больше не существовало. Мы могли разойтись, как в море корабли.

Но — не разошлись. Это как-то не обсуждалось, не согласовывалось, просто после ужина и нескольких часов в библиотеке мы зашли в мою комнату и легли, как обычно, испытывая напряжённым молчанием сложившуюся ситуацию на прочность. Ситуация оказалась прочна. Через пару дней я заговорил о том, чтобы купить кровать побольше. Танька возразила, что комната довольно мала, и было бы нехудо сломать стенку, чтобы объединить две в одну. Тогда и кровать можно большую. А проще — две вместе сдвинуть. Я заметил, что стена эта — несущая, и, раз пошла такая пьянка, лучше прикупить новый дом. Тут мы сообразили, что уже слишком глубоко планируем совместную жизнь и волевым усилием заставили себя оттормозиться.

А когда Даринка, приехав на побывку, осталась ночевать, то затребовала Таньку к себе. Соскучилась. К тому же, рыжая ей книжки перед сном читала. Интересные, буквосодержащие, не являющиеся литературой. Мама тоже пыталась читать, но витиеватый слог местной литературы погружал Дарину в сон моментально. Сон же, как известно, для усталых взрослых людей, а Даринка была отчаянной, ей хотелось в дикие джунгли, да поскорей.

Мне же одному было уже как-то непривычно и неуютно. Лежал и думал без сна про всякое. В частности, как так загадочно сложилось, что вот это рыжее чудо сделалось моей невестой. Уж чего никогда бы не смог предположить — так это подобного исхода.

Ну и про месть, конечно, тоже думал. Планы составлял, зловещие и жестокие. Представлял дом Феликса Архиповича, закиданный гнилыми помидорами. Ежели собрать всех преданных мне студентов…

Впрочем, лучше бы поосторожнее. Спиритуалисты, вон, вроде тоже тельняшки на груди рвали от преданности. Однако кто-то же проболтался декану. Который и стуканул Жидкому. В том, что стуканул именно декан спиритуалистического факультета, сомнений у меня не было. Этого персонажа я тоже имел в виду на предмет жестокой мести. Но где же набрать столько гнилых помидоров… Пожалуй, надо купить несколько ящиков свежих и подождать. Сколько же будет помидоров? Один помидор, два помидора… На втором десятке помидоров я уснул.

— Ух ты-ы-ы-ы! — Это мы добрались до магазина игрушек, и Даринка схватила качающуюся коняшку с локоть размером.

— Приучайся мыслить в духе минимализма, — сказал я.

— А?

— Бэ. Человек не может иметь больше вещей, чем его душа. Приобретая что-то, ты привязываешь к этому кусочек души. Поэтому тот, у кого есть много вещей, часто ощущает душевную пустоту — всё раздал и обнищал. Ну или никак насытиться не может, покупает ещё и ещё, потому что не вкладывает душу в имеющееся. Счастлив тот, кто умеет из множества выбрать исключительное и единственное, то, что будет приносить радость. Счастлив тот, кто способен не распыляться, но концентрироваться.

Даринка внимательно слушала, кудрявый продавец в нарукавниках, как у конторского служащего, тоже. И он изрёк в конце:

— Ваши рассуждения, господин, враждебны торговле!

— Верно, — кивнул я. — Но в любом деле важно определиться, чьи интересы мы блюдём: общества или личности. Моё глубокое убеждение: здоровое общество возможно построить только из здоровых личностей. А посему первейшее внимание следует обращать на личность.

Здесь продавцу не нашлось, что ответить. А Даринка сделала какие-то выводы из услышанного, поставила коняшку на место и отправилась дальше, внимательно обозревая содержимое лавки. Я составил ей компанию, только двигался в другую сторону, чтобы не стоять над душой.

Что именно ищу, я не мог сказать. Представлял что-то вроде шара с окошечком, в котором после тряски выскакивают ответы, как в кино. Однако сильно сомневался, что в этом мире найду нечто подобное. Здесь игрушки были сплошь какие-то простенькие, примитивные, не очень использующие даже механические возможности.

Наверное, это было в чём-то правильно. Детям ведь нужно развиваться, включать воображение на всю катушку. А чем сложнее и функциональнее игрушки, тем меньше требуется воображения, чтобы их оживлять. Самая совершенная игрушка — смартфон — вообще ничего не требует. Сиди и тупи в неё, пуская слюни. Можно дальше и не развиваться вовсе, ибо зачем — кругом все

Я посмотрел на колоду карт, на грубо сработанные и несуразно большие игральные кости. Близко, да не то, совсем не то…

И вдруг увидел неприметный деревянный предмет о четырёх гранях.

— Что это такое и куда вставляется? — спросил я, взяв предмет и продемонстрировав его продавцу.

— Ах, это… Это торрель, немецкая забава, разновидность нашего кубаря.

— Волчок, что ли?

— Волчок, юла… Но басурмане, извольте видеть, намалевали на нём буквы. Используют для игр со ставками. Ставите, например, деньги, раскручиваете и наблюдаете, какой гранью к верху упадёт. N — это ничего, nihile. G — ganz — всё. H — это halb, половина, то есть. Ну а когда выпадает S — это значит, stell, то есть, нужно ещё пускающему ставку повысить и ход передать.

— Да это же то, что нужно! — воскликнул я. — Забираю. День уже прожит не зря.

— Я тоже выбрала! — подала голос Дарина.

Я повернулся к ней, вздрогнул и перекрестился.

* * *

— Ну что ж, вот мы и здесь. Снова, — сказал я, глядя в глубину эзотерического отверстия.

— Я надеюсь, до весны мы сюда не вернёмся, — сказала Диль, подпустив в голос извиняющиеся нотки. — Не считая очередного визита.

— А весной, думаешь, надо?

— Ты уже очень много бумаги извёл, боюсь, к весне она вся закончится.

— Тоже верно.

— Что ты пишешь на ней каждый вечер, хозяин?

— Оперу пишу.

— Оперу?

— Ну да. Про себя, про тебя. Про Таньку и Фёдора Игнатьевича. Про Вадима Игоревича и Анну Савельевну. Про всех, в общем.

— Ясно, — соврала Диль. — Начнём?

— Ну не просто же так мы сюда пришли. Начнём…

Я достал из одного кармана торрель, из другого — бумажку с записанным заклинанием. Зажёг над головой огонёк и начал читать.

Заклинание несколько отличалось от того, что я читал для подготовки бумаги, Диль составила его синтетическим путём, но заверяла, что не сработать оно не может. И действительно, дочитав последние слова, я ощутил, как в иностранный волчок изливается сила. По-настоящему много.

Сначала сверкнул и погас браслет-накопитель, потом охнула и качнулась Диль и, наконец, сам я испытал невероятное энергетическое опустошение. Но выжил. Выронил торрель в яму, он там сверкнул загадочным образом и погас.

— Что-то да получилось, — пробормотал я. — Однако закапывать придётся вручную. Я — всё.

— Я тоже всё. Даже невидимкой стать не выйдет…

— Это, получается, мы с тобой как есть будем домой возвращаться?

— Получается… Мне поужинать нужно будет. Обильно. Если хочешь, я могу поймать какую-нибудь дичь в лесу, и ты меня покормишь. Мне, право, всё равно, я и сырое съем.

— Мера человечности в человеке — отношение к тому, что человечности не требует, ибо только здесь, как в зеркале, и отображается истинный облик человека.

— Если нас вместе увидят, могут пойти всяческие сплетни, совершенно тебе не нужные.

— Танька знает, что к чему, а остальные меня ни в коем случае не беспокоят. Да и вообще, разве аристократу не полагается любовница по определению?

— Н-не уверена…

— Вот и я тоже не уверен. Поэтому вместо любовницы у меня ты, Диль. Давай закапывать, что тут ещё сделаешь…

Закапывал я сам. Диль потом только лопату спрятала на верхушке сосны. Чтобы с лопатой не таскаться туда-сюда, мы так придумали. И пошли обратно. Выбрались из лесу, пошли, петляя по улицам, к дому.

Неподалёку от клуба навстречу попался яростно ругающийся Вадим Игоревич.

— О! Александр Николаевич! Какая встреча!

— И вправду неожиданно, Вадим Игоревич. Знакомьтесь, Дилемма Эдуардовна, моя помощница по академической части, близкая подруга Татьяны.

— Очень приятно.

— И мне приятно, Вадим Игоревич. Я много о вас слышала.

— Ваше лицо мне кажется смутно знакомым. Мы не могли раньше видеться?

Виделись они ровно один раз. Диль подавала Серебрякову стакан воды, когда он пребывал в полубессознательном состоянии.

— Я не помню. Возможно, это была мимолётная встреча при обстоятельствах, не предполагающих общения.

— Как вы хорошо сказали. Эх, чёрт…

— Что вы всё ругаетесь? — спросил я.

— Досадую на себя! Проигрался в пух и прах. Нет чтобы остановиться вовремя, когда уже чувствую, что не мой день! Но ведь нет же, проклятый азарт. Три раза подряд, три раза, когда уже думал, что победа в кармане, что бояться нечего, но — раз! — и ладью под вилку. Или ферзя. Этот конь… Верите ли, Александр Николаевич, испытываю желание по возвращении домой всю конюшню на колбасу пустить. Подлая фигура, гнусная!

— В клубе турнир, что ли?

— Ну натурально! Этот, прости-господи, Яков Олифантьевич первый приз взял. А я и банк проиграл, разумеется, и ещё ставки на каждую партию. Эх, мельчает при осёдлой жизни душа, мельчает! Истощается! Обмещанивается даже, я бы сказал. Простор требуется человеческому духу, вызов, приключения! Вот покончим с Барышниковым — и сей же час уеду, чем хотите клянусь. Кстати насчёт Барышникова, выхлопотал я разрешение, можем приступать. Спиритуалист потребуется.

— А я-то сам вообще нужен вам?

— Вообще, нужны. И Анна Савельевна тоже очень нужна, и Леонид, и Бориса обязательно подключим. Слишком уж долго дух пребывает в теле, серьёзные изменения произошли. Чтобы их всех отменить, одного лишь ментального воздействия маловато.

— Иными словами, опять предстоит трудная и кропотливая работа, как со Старцевым…

— Да, примерно как со Старцевым, даже точь-в-точь. Полагаю, только другие области мозга могут быть депрессированы, а в остальном…

— Вот у меня ещё вопрос какой к вам, Вадим Игоревич. А как вы намереваетесь поступить с изгнанным духом?

— Рассеять его, упокоить, в конце-то концов. Что с ним ещё сделаешь, для чего он нужен?

— Правда, безусловно, ваша, однако… Вы ведь мне друг, Вадим Игоревич?

— Разумеется, что за сомнения!

— И, если что, вы поможете мне спрятать труп, не задавая вопросов?

— О Господи… Дайте подумать. Я полагаю, следует вывезти за город, скажу Анисию, чтобы запряг этих трижды проклятых коней, покуда живы.

— Я в вас не сомневался ни секунды. Но трупа у меня пока нет, оставим задел на будущее. А сейчас есть совершенно другой расчёт…

* * *

Описывать работу над Барышниковым во всех подробностях означало бы тратить бумагу и время уважаемого читателя без всякой на то нужды. Собрались в палате, пациент был пристёгнут, буйствовал

Полина Лапшина, которая томилась в коридоре, была немедля допущена в палату, где полноценно обняла бледного и дрожащего, но уверенно стоящего на пути выздоровления несчастного студента Демьяна Барышникова. И были слёзы, и были поцелуи, и все мы, не имеющие к этой сцене прямого отношения, потихонечку удалились праздновать победу.

За прошедшее время я напечатал себе небольшой тиражик визитных карточек без адреса. Адрес у меня всё равно пока в подвешенном состоянии находится, того гляди перееду. А написано было просто: «Александр Николаевич Соровский. Преподаватель магии мельчайших частиц». Про декана я тоже не упоминал, ибо надеялся от этой должности вскоре освободиться.

Одну из этих карточек я в пятнадцать минут восьмого оставил на столе Феликса Архиповича в его домашнем кабинете, где он меня принял, как и обещал. Мы мило поболтали, я сказал, что, в целом, готов всех предать и высморкаться в знамя. Договорились, что завтра я заявлюсь в канцелярию побережной академии для оформления. Я отказался от ужина, откланялся и ушёл. На следующий день, разумеется, ни в какую академию, кроме своей собственной, не явился. В обед, сидя у себя в кабинете, с удовольствием слушал, как Танька читает мне вслух свежую газету.

— «…вылетели стёкла во всех окнах, после чего сам владелец, господин Назимов, выскочил на улицу, имея на голове собственное исподнее, издавал дикие вопли, носился, не разбирая дороги, и остановился, лишь врезавшись таким манером в столб. Вследствие утраты сознания уважаемый ректор обрушился на землю, где и обитал до прибытия кареты скорой помощи. По непроверенным данным в доме бушует сильнейший полтергейст».

— Какой ужас! — Танька опустила газету и посмотрела на меня. — Это совершенно очевидно перебор.

— Думаешь? — усмехнулся я. — Слышала бы ты, что предлагала Диль…

— Мне кажется, что наказание несопоставимо с преступлением.

— А мне так не кажется. Из-за этого человека, назовём его так, я видел грудь Полины Лапшиной. Представляешь себе, как сильно я психологически травмирован? Я ведь ещё даже твоей груди толком не видел. Это неправильно. Когда я её увижу, поневоле буду сравнивать, и этот волшебный момент окажется безобразно испорченным, осквернённым…

— Саша, фр!

— Может, конечно, и фр, однако…

— Погоди… Что значит,толкомне видел⁈

Глава 59

Сладкая жизнь

— Тук-тук?

— Да, войдите, чего уж.

— Здравствуйте, Александр Николаевич.

— Здравствуйте и вы, Диана Алексеевна Иорданская. С чем пожаловали?

— Вот, здесь вся отчётность промежуточная по моим студентам, вчера допроверяла их работы.

— Благодарю, положите с краешку. Как ситуация в целом?

— Вы знаете, превосходно! Мне до сих пор кажется, что я попала в сказку.

— Вот и меня уже с полгода не покидает такое ощущение.

— Вы понимаете, да! Ах, если бы вы знали, что такое преподавание в академии на Побережной! Учатся считанные единицы, а остальные нагло смотрят в глаза и трясут деньгами. Как будто нужны мне были их деньги. А тех, кому деньги не нужны, они ненавидят лютой ненавистью, ибо не имеют никаких рычагов воздействия на них, оттого и злятся.

— Господь с ними. Да, господь таких всегда наказывает. Читали, к примеру, вчерашнюю прессу?

— Вы имеете в виду произошедшее с Феликсом Архиповичем? Читала, да, потому на самом деле и зашла.

— Так-так-так?

— Моя коллега, которую Фёдор Игнатьевич на службу взять не изволил — она уж слишком долго решалась уйти и опоздала, как обычно — подслушала разговор Феликса Архиповича в его кабинете. Очень уж он зол был.

— Конечно, зол. С трусами на голове бегать и в газету попасть — этак мало кто будет добрым.

— Так он на вас злится!

— На меня⁈ А я-то тут при чём?

— Вот этого, простите, не знаю. Да только он очень сильно орал, что с рук вам это не сойдёт, и что вам в этом городе не жить. Он очень опасный человек, Феликс Архипович. Поостереглись бы вы…

— Хм. Очень странная ситуация. Надо будет сходить разобраться. Диана Алексеевна, вы десмургией владеете?

— Чем?

— Повязки накладывать умеете?

* * *

В пять минут седьмого вечера я тростью заколотил в двери дома Феликса Архиповича. Открыл мне, как и в прошлый раз, его слуга, комплекцией напоминающий вышибалу в баре и с соответствующим задаче лицом. Увидев меня, впрочем, вежливо предложил обождать в прихожей и отправился за хозяином.

Стёкла в доме уже успели вставить, но всё равно ощущался лёгкий вайб раздрая. Там половица торчит, тут ваза была, да исчезла. Люстра покосилась. Знатно поураганил наш дорогой француз. От всех польза должна быть хоть какая-то, вот и мошенник пригодился.

— Вы! — Феликс Архипович сверзился по мраморной лестнице, как пружинка-слинки, и остановился передо мной, тряся красными щеками. — И вы ещё смеете сюда заявляться⁈

— Да, смею! — заорал я в ответ. — Или вы думаете, что я это всё так просто оставлю⁈ И не надейтесь! Найдётся и на вас управа!

— Вы это о чём? — немного опешил Феликс Архипович и пошёл на попятную.

— Ах, вы не знаете⁈ Да я третьего дня в кабинете прибирался и вашу карточку нашёл. А потом… Что ж вы, газет не читаете⁈

И я сунул в руки оппоненту газету. Тот схватил её и пробежал взглядом передовицу. «Шок! — гласил заголовок. — Преподаватель лучшей академии Белодолска устроил со студентками…» Дальше нужно было читать мелкий шрифт, и Феликс Архипович водрузил на нос пенсне.

Согласно статье, Александр Николаевич Соровский в состоянии алкогольного опьянения устроил оргию со студентками в спортивном зале, где и был застигнут преподавателем соответствующего предмета. В настоящее время господин Соровский с позором уволен из академии и ожидает суда.

Текст мы вдохновенно сочиняли вместе с Танькой, а напечатали его в настоящей типографии настоящей газеты, заведовал которой (типографией, не газетой) старый должник Порфирия Петровича. Собственно, и газета была настоящей, мы только передовицу изменили ради единственного экземпляра.

— Как же это я пропустил… — пробормотал Феликс Архипович.

— Вот не знаю, должны были следить, когда такое затеваете. Но вы ответите! И за оргию эту так называемую, и за тяжкие телесные.

— Телесные?

Фёдор Архипович посмотрел на мою забинтованную голову.

— Это я в означенном гимнастическом зале головой о гирю бился во время оргии.

Фёдор Архипович вновь опустил взгляд в газету.

— «…лучшей академии Белодолска»! — с возмущением прочитал он. — Это… вопиюще! И это читает весь город⁈

— Вот что вас беспокоит? А я бы на вашем месте поволновался из-за «Кабачка», которым вы меня околдовали. Из-за которого я теперь остался без работы, разумеется, лишился невесты и вовсе скоро отбуду на каторгу! Но я вас в суд приволоку, о, за этим процессом весь город следить станет! И пусть вы, конечно, с вашими-то деньгами, от всего откупитесь, но люди запомнят!

— Да о чём же вы таком говорите? Какой «Кабачок»? Решительно не понимаю сути претензий.

— А вот в суде поймёте! Ну, до суда!

— Да постойте вы! Я ведь сам подвергся атаке полтергейста.

— Полно сочинять!

— Да вы что же, сами газет не читаете? Вот! Полюбопытствуйте! Что самое мерзкое, эти газетчики сразу там были, будто подослал кто…

Я несколько секунд подумал, потом решительно сказал:

— Ну так, верно, кто полтергейст подослал, тот и с газетчиками подсуетился.

— И кто же это мог быть? — прищурился Фёдор Архипович.

— Полагаю, тот же, кто и «Кабачка» мне наколдовал! Если это не вы — то кто же?

Понимание сверкнуло в глазах Фёдора Архиповича.

* * *

— Вы — гадкий, ничтожный человек, Александр Николаевич, и я вас презираю! — выговаривал мне Лаврентий Михайлович, стоя у меня в кабинете с лицом бледным и разгневанным.

— Быть презираемым вами — честь для меня, — поклонился я.

— Это почему же⁈

— Ну как же! Презрение человека, изнасиловавшего трёх девиц и не видящего в этом совершенно никакой своей вины…

— Ха! И это говорит мне человек, который устроил оргию со студентками!

— Прошу прощения, какую оргию? Вадим Игоревич, вы слышали?

— Слышал, — поднялся с дивана Серебряков. — Что это вы такое говорите, господин студент?

— Так в газеты же попало! Вчерашние «Последние известия»!

— Я как раз их читаю, вот они, вчерашние. Прошу-с.

Серебряков протянул газету Лаврентию. Тот схватил, пробежал взглядом передовицу, на которой рассказывалось о выдающихся успехах сборной Российской Империи по лапте на чемпионате мира в Берлине и побледнел. Зашуршал страницами.

— Как же это… Верно, другая газета? Вас же уволили!

— Меня⁈ — изумился я. — Нет, это уже чёрт знает, что такое.

— Это требует удовлетворения, — согласился Серебряков.

— Действительно. Лаврентий Михайлович, когда вам будет удобно?

— Что⁈ — вскинулся Лаврентий.

— Стреляться, что же ещё! Вот, полюбуйтесь, у меня даже есть специальные пистолеты. Я думаю, можно всё устроить за городом, без свидетелей. Секунданты спрячут тело. Вадим Игоревич, вы…

— Ну разумеется, можете на меня рассчитывать.

— Лаврентий Михайлович, найдёте секунданта? К счастью, свидетелей конфликта нет, и всё пройдёт без сучка без задоринки.

Выронив газету, Лаврентий грохнулся в обморок.

— Дела, — озадачился Серебряков. — Какая же впечатлительная нынче молодёжь пошла. Вы же не собираетесь на полном серьёзе с ним стреляться?

— Зло, Вадим Игоревич, должно быть наказано. Причём, желательно, наиболее идиотическим образом. Дабы почувствовало себя по-идиотски.

— Прекрасно сказано. Каков следующий ход?

Ходы я делал весело и незамысловато, получая удовольствие от игры и на раз просчитывая планы противника. Примчался с утра пораньше на службу к Феликсу Архиповичу, где, захлёбываясь от перевозбуждения, рассказал, как вывелся на чистую воду Лаврентий и как вызвал меня на дуэль, которая состоится не далее как завтра в девять вечера на пустыре, где сгорел постоялый двор.

Феликс Архипович от счастья едва не взвизгнул. Поторопившись меня спровадить, он немедленно приказал запрячь коней и рванул в полицию, где описал ситуацию. Трое агентов к девяти вечера отправились по указанным координатам. Феликс Архипович, жаждущий позлорадствовать, поехал за ними. Он полагал стать свидетелем того, как нас обоих — меня и Лаврентия — заберут за дуэль, с историей будет покончено, а он выйдет худо-бедно в ноль. Останется лишь аккуратно реабилитироваться, восстановить репутацию, свою и академии.

Только вот дуэль была назначена не на девять вечера, а на пять. Когда вся королевская конница прибыла на пепелище, они обнаружили там пустоту и призывно открытую крышку погреба. Двое агентов спустились вниз, один остался наверху. Через минуту первые два вернулись, но вели себя неадекватно. Орали матом и устроили пальбу.

Выстрелов испугались кони Феликса Архиповича и помчали в лес. Лес рос довольно густо, коляску буквально размазало по деревьям. Сам Феликс Архипович отделался лёгким испугом и такими жё лёгкими ушибами. Ну, ещё в грязи уделался. Когда же он в таком виде вышел из леса, его встретили трое благожелательных репортёров местной газеты, одного из которых звали Иннокентием, но о нём значительно позже. По возвращении в город Феликса Архиповича ждало обвинение в ложном сообщении о дуэли.

Что же происходило в пять часов вечера? К пяти часам независимо друг от друга к пепелищу прибыли мы с Серебряковым и Лаврентий с каким-то зашуганным, боящимся собственной тени секундантом. Секундант этот сразу начал мямлить о примирении, но делал это до такой степени невнятно, что на него не обратил внимания даже жаждущий примирения Лаврентий.

— Переоденьтесь, — сказал я Лаврентию и протянул ему свёрток.

— Что это⁈

— Это одежда, которая затруднит опознание. Видите, на мне такая же. Можете поверх костюма натянуть.

На мне была тюремная роба. Такую же, дрожа от ужаса, натянул Лаврентий.

— Прошу за мной, — сказал я и надел здоровенную маску крокодила.

— З-зачем это? — испугался Лаврентий.

— Что именно?

— Маска.

— Какая маска?

Глядя в холодные крокодильи глаза, Лаврентий увидел свою смерть и судорожно сглотнул.

В гробовом молчании мы спустились в погреб. Я поставил на пол несколько бутылок и указал на них Лаврентию.

— Давайте.

— Что?

— Наложите этот свой «Кабачок». Нас могут попытаться остановить. В наших интересах сделать всё, чтобы дуэль прошла гладко. Прошу вас, Лаврентий Михайлович, вам же не привыкать.

— Я не хочу!

— Похоже, наши опасения оправдались, — сказал Серебряков и надел маску обезьяны.

Лаврентий понял, что общается с вооружёнными сумасшедшими. Один из которых — ментальный маг, куда более сильный, чем он. Спорить с нами было опасно, и он заговорил бутылки.

— Превосходно, — кивнул я. — Идёмте дальше.

Я открыл потайную

В конце ребята поднялись наверх, открыли крышку потайного люка и вылезли во двор острога.

— Стоять! — послышалось сверху. — Руки вверх! Ни с места!

Я улыбнулся и медленно пошёл обратно.

Выбравшись из погреба, мы с Вадимом Игоревичем сожгли маски и робу и поехали в соседний город. Добрались к утру, порядком утомив лошадей, и чудно провели выходные в невзрачной гостинице, где пили лимонад и отрабатывали на захваченной с собой доске коневой эндшпиль, периодически обыгрывая других постояльцев.

— Всё-таки насчёт масок я не понял, — сказал Серебряков, уловив, наконец, важный принцип: не ставить короля с важными фигурами или пешками на поля одного цвета. — К чему это было?

— А вот погодите, — улыбнулся я. — Маски ещё сыграют.

И маски действительно сыграли.

Пока Феликс Архипович пытался отгавкаться от ложных обвинений, пока Фёдор Игнатьевич невозмутимо объяснял господину Жидкому, что я на выходные поехал с авторитетным другом в соседний город и знать не знаю ни о каких дуэлях, в остроге происходило веселье.

Лаврентия, как одетого в надлежащую робу, немедленно кинули в барак. Обитатели барака, обнаружив легко и моментально, что к ним залетела птичка иного полёта, первым делом раздели «господинчика» — то есть, забрали сокрытый под робой костюм его, — поделили деньги, а потом принялись пинать его на интерес.

Тем временем секундант Лаврентия, который был одет неподобающим образом, вызвал у охраны множество вопросов. Ответить он на них не мог. Мямлил что-то про крокодила, обезьяну, а потом и вовсе отключился, да так, что охранники подумали, что он умер и начали копать яму за бараком.

Пока они копали, Лаврентий вспомнил, что он — маг и при помощи ментального воздействия заставил сокамерников драться друг с другом. В остроге, разумеется, стоял хитрый прибор, фиксирующий магию, ибо никакой магии в остроге не полагалось от слова совершенно. Прибор зазвенел, проснулся некий местный смотрящий маг и побежал разбираться. Для начала он обнаружил роющих яму охранников и неизвестное тело. Наорав на всех участников событий, он привёл тело в чувства и начал задавать вопросы. Тело требовало спасти Лаврентия.

Прошло больше суток, прежде чем Лаврентий и его друг оказались в полицейском участке Белодолска и начали давать показания. В показаниях фигурировали дуэльные пистолеты и маски. Полицейские недоуменно переглядывались. На беду ещё ребята путались: один утверждал, что маска обезьяны была у Серебрякова, другой — что у меня. Тут подоспел анализ бутылок, сведших с ума агентов в девять вечера, и оказалось, что заговаривал их Лаврентий.

В деле активно фигурировал прокурор по фамилии Жидкий. Но как он ни извивался, как ни старался, прозаичная полицейская логика его задавила. С точки зрения этой логики, Лаврентий совершил неоспоримое преступление, оказав ментальное воздействие на сотрудников правопорядка. А учитывая его дальнейшее неадекватное поведение с проникновением на территорию острога и странный бред насчёт масок, следует вовсе обратиться к характерному доктору.

Поговорив с обоими ребятами, доктор пришёл к неутешительному заключению: психика их действительно тяжко пострадала. Обоих к понедельнику определили в то самое заведение, откуда не так давно выписался господин Барышников. А тут и мы с Серебряковым вернулись, весьма довольные продуктивным уик-эндом.

Когда ближе к вечеру ко мне в кабинет впёрся Феликс Архипович, выглядел он уже не так парадно, как раньше. Всхуднул, взбледнул, лицо было покрыто многочисленными царапинами и синяками.

— Я вам этого так не оставлю, — прошипел он, нервно стуча тростью по полу.

— Чего именно? — лениво спросил я.

— Вы! Почему вы не уволены⁈

— Не вижу в том ни малейшего интереса.

— Но оргия! Статья!

— Хм. А эта статья — она сейчас здесь, с нами? В этом кабинете? Вы её видите?

— Я… Я никогда не возьму вас на службу!

— Да и я вас тоже. И не просите даже, и не умоляйте. Не нужны мне работники, штат укомплектован дальше некуда.

С диким рыком господин ректор вырвался из моего кабинета. Я же улыбнулся и закинул ноги на стол.

— «Кабачок» он мне принёс. Нужны мне его кабачки! Нашёл олуха.

А за окном шёл снег. Уже по-настоящему, без дураков, являя Белодолску серьёзность намерения лечь и никуда более не уходить до особого распоряжения весны. Наступала зима. Первая моя зима в этом мире. Скоро будет первый Новый год, первое Рождество. Надо бы подарками какими-то озаботиться, что ли. Серебрякову хорошо — он, как и обещал, уехал в дальние края, пообещав вернуться как-нибудь, однажды, и уж никак не позже означенного срока. Куда уехал — не сказал, намекнул туманно, что к горизонту, да и всё на том.

— Что-то дальше будет, Диль? — вздохнул я.

— Что тебя гнетёт, хозяин?

— Да приключения закончились. Непривычно как-то. Это ж просто работа-дом-работа-дом. Танька и та вся в учёбе по самые уши, света белого не видит. Серебрякова нет. Грустненько. Одиноко.

— Я уверена, скоро что-то ещё произойдёт.

— Думаешь?

— У-ве-ре-на. Ты же маг Ананке. Не подвешен ни на одной нити. Паутина постоянно жаждет тебя окутать, поэтому вокруг тебя вечно будут творится всяческие события.

— Ну что ж, это… это утешает.

В дверь деликатно стукнули и тут же вошли. Конкретно — Фёдор Игнатьевич с чем-то высоким, накрытым полотенцем.

— Здравствуйте! — Я скинул ноги со стола и подался вперёд с интересом. — Позвольте догадаться: ёлочка?

— Не угадали… — Фёдор Игнатьевич брякнул свою ношу на мой стол. — Помните, я обещал вам, если вы решите вопрос с Барышниковым, устроить такой же чайник, как тот?

— Да-да, конечно, но это же, простите, по меньшей мере самовар…

— Нет, это нечто принципиально иное. Шоколадный фонтан.

Фёдор Игнатьевич сорвал полотенце и продемонстрировал означенное устройтсво.

— Хочу сладкой жизни, — сказал он.

Шоколад потёк с верхней чаши на среднюю, заполнил самую большую нижнюю, но через края не потёк. Продолжал циркулировать, беря шоколад из тех же неведомых мест, из которых брал заварку чайник.

— О-о-о… — сказал я с уважением. — Ну что ж, зачёт. Даже, не побоюсь этого слова, экзамен и красный диплом вам, Фёдор Игнатьевич. А жизнь-то налаживается!

Глава 60

Ленивые мечты

К началу декабря снега навалило столько, что коммунальные службы работали не покладая рук. Под коммунальными службами я подразумеваю преимущественно отважных дворников с

В районе академии снег был принят как вызов. Преподаватели магии воды устраивали на всех курсах занятия на улице. Чего только ни делали. Заливали каток, растапливали снег, обращали его в пар. Ребята постарше творили снежных и ледяных големов и устраивали между ними поединки, что преподавателями не поощрялось.

Особенно приятно было смотреть на это всё из окна, попивая горячий кофе или чай и радоваться, что я не дворник и не лошадь и даже не студент. Но, впрочем, будь я дворником, тоже радовался бы. Тому, что после трудной работы меня ждёт тёплый угол и ворчливая жена. А может, сам процесс убирания снега доставлял бы мне удовольствие. Убирал бы его и думал о метемпсихозе, но не знал бы такого слова и лишь вздыхал бы от непонятно щемящего чувства в груди.

Но я не был дворником, а был академическим преподавателем, и жизнь моя протекала по своим законам. Я провёл итоговую работу, которую все сдали неплохо. Принял экзамен у Таньки — придраться оказалось не к чему. Общий экзамен должен был состояться в январе, и я решил не лютовать и отпустить студентов с богом, готовиться самостоятельно. На кафедре присутствовал ежедневно и был открыт для консультаций.

Полина Лапшина от меня отстала категорически. Уж не знаю, послужило ли тому причиной заклинание «Кабачок», возвращение к нормальной жизни Барышникова или ещё какие факторы, но из моего поля зрения она исчезла. Даже к моему предмету, очевидно, утратила интерес — так и не посетила ни одного занятия, хотя эссе я ей одобрил.

На семейном совете мы приняли решение вложиться в ремонт. Неделю дома было шумно и неуютно, однако ступеньки лестницы перестали скрипеть, перила — шататься, всё засверкало новым лаком, и вообще сделалось гораздо приятнее жить.

Танька выматывалась чем дальше, тем больше, но хотя бы научилась отдыхать: лежала временами на полу в библиотеке в позе морской звёздочки и смотрела расфокусированным взглядом в потолок.

— Может, ну его? — спросил я однажды, когда она так лежала. — Убьёшься ведь. Давай я просто уволюсь. Мне несложно.

Насчёт «несложно» — это я привирал. В академическом плане Фёдор Игнатьевич на меня буквально молился. Мне было бы трудно предать эти детские глаза, глядящие с такой надеждой.

— Ни в коем случае, — тоном оракула в трансе ответила Танька. — Общество не должно победить нас.

— Общество ставит условие, мы его так или иначе выполняем.

— Уйти — значит, сдаться, а я хочу победить в борьбе. Не вздумай увольняться, я это восприму как удар в спину, Саша!

— Ладно, ладно. Может, хоть помочь чем? А то неудобно, право слово: ты гранит грызёшь, только крошка летит, а я… Я, не поверишь, весь день сегодня пистолеты чистил и перебирал.

— Скучаешь по Вадиму Игоревичу?

— Очень. Очень глубоко он вошёл в моё сердце. Тебе не понять наших чувств. Это настоящая мужская гетеросексуальная любовь.

— Да, я уже поняла, с кем мне тебя придётся делить все годы нашей семейной жизни.

— Золотой ты человек, Татьяна Фёдоровна.

— Ещё бы! А помочь, может, и можешь. Только не совсем ты. Если тебя не затруднит, предоставь мне Диль в свободное пользование?

— Для каких целей?

— Для образовательных. Она ведь любой материал изучает очень быстро. Мы с нею беседовать сможем. Она бы мне проверки устраивала.

— Она ещё может простыми словами объяснять сложные материи.

— Да, это то, что надо!

— Бери, для тебя ничего не жалко. Диль!

— Да, хозяин?

— Поработаешь немного с вот этой звездой?

— Обозначь спектр приказов, которые я должна исполнять.

Обозначили. На всякий случай я напомнил рыжей:

— Не вздумай её кормить! Покормить чужого фамильяра — страшнее, чем покормить магвая после полуночи.

— Саша, фр!

— Я настаиваю.

— Я всё это знаю и без тебя!

— Но со мной же гораздо интереснее, чем без меня!

Приближался Новый год, и появилась соответствующая атмосфера. Хотя, если по факту, то Новый год никто особо не отмечал. Переворачивали календарь, закрывали отчётность, переучивались ближайшие триста шестьдесят пять дней писать другое число в документах, поздравляли друг друга — да. Но отмечали по-настоящему лишь неделю спустя, когда наступало Рождество по православному канону.

— Холодно, господа, до отвратительности, — содрогался у меня на кафедре Леонид в толстенном свитере.

Чтобы остановить путаницу и не смущать ни одно помещение эпитетом «старый», я произвёл революцию и первоначальный кабинет принялся именовать «Кафедрой ММЧ», а второй — «Деканатом». Все охотно приняли перемены, которые звучали логично и интуитивно понятно.

«Господа», к которым обращался Леонид, состояли из меня, Бори Муратова и Стефании, которые, усевшись друг против друга за моим столом, строчили какие-то свои спиритически-менталистские работы, как будто больше устроиться было негде. А ещё в спектр господ входила Анна Савельевна Кунгурцева — она, заняв диван, листала артбук какого-то современного художника-пейзажиста, подолгу задерживаясь на каждой странице.

Что до меня — я просто ходил по кабинету с чашкой чаю.

— Холодно и ёлку тащат, — дополнил Леонид свои наблюдения.

Я подошёл к одному из свободных окон, выглянул наружу и убедился, что действительно, некие личности волочат в академию огромную ёлку, норовя подарить нам праздник.

Стефания, вздохнув, отложила перо, взяла из вазочки печенье и макнула в шоколадный фонтан. Подождала пару секунд, пока шоколад затвердеет, и отправила получившийся продукт в рот.

Фонтан имел заслуженную популярность, каждый визитёр так или иначе с ним взаимодействовал. Лично я зачёрпывал чайной ложкой и получал чистейшее удовольствие.

— В такие холода, — гнул своё Леонид, — хочется сесть на корабль и уплыть далеко-далеко, в тёплые страны.

— Ах, что за чушь! Вы, Леонид, только и говорите о том, чтобы куда-то уплыть, а сами и корабль-то лишь на картинке видели, — лениво отозвалась Кунгурцева.

— И что же из того есмь? У человека должна быть мечта!

— Да что же это за мечта… Просто езжайте, и дело с концом. Стоит ли мечтать о том, что можно исполнить, будь желание, хоть нынче же к вечеру.

— Видите ли, Анна Савельевна, я сейчас некоторым образом стеснён в средствах…

— Так вы о деньгах мечтаете? Вот так и говорите, не тешьте себя

— Вы, Анна Савельевна, женщина жестокая и, не побоюсь этого слова, безжалостная. Впрочем, откровенная, этого не отнять. Однако что же проку будет, признай я всё, как вы расписали? Не останется у меня мечты, что же останется? Скучный бедный человек с ничем не примечательной жизнью. И влачить мне её, серую, до скончания дней своих…

— Это у вас-то жизнь непримечательная? — вмешался я. — Помилосердствуйте, Леонид! Сколько мы с вами жизней спасли?

— Две.

— А Старцев?

— Старцев и так жил не тужил.

— Господин Старцев в путешествие уехал, — высказался внезапно Борис. — Сразу, как выздоровел.

— Ах, да что вы все меня травите, господа⁈ Это становится невыносимым. Есть у вас чистая ложка, Александр Николаевич? Я жажду шоколада.

— На подставке.

— Благодарю-с.

Угостившись от фонтана по моей проверенной методике, Леонид вздохнул и вдруг устремил на Кунгурцеву исполненный каверзы взгляд.

— А у вас самой-то есть мечта, Анна Савельевна?

— Разумеется, есть. Как бы я жила без мечты?

— И что же сие есмь?

— Сие есмь, как вы выражаетесь, Луна.

— Как, простите?

— Я бы хотела погулять по Луне.

— Как же… К чему?

— Ну, видите ли, Земля наша вся окутана коконом иллюзий, которые создаём все мы, глядя на реальность, и нет от них спасения, нет у меня таких сил, чтобы преодолеть их. А Луна — Луна свободна и людей на ней вовсе нет. Очень бы мне хотелось по ней прогуляться, подышать, так скажем, чистейшим воздухом незамутнённой истины.

— Но это же невозможно!

— Ну разумеется. Мечта и должна быть невозможной, иначе её имеет смысл назвать просто целью и достигать.

— Какая-то, как вы выражаетесь, чушь. Что проку тратить себя на несбыточные фантазии?

— Ах, Леонид, вы унылый материалист, не будемте спорить.

— Да, я материалист и горжусь этим! И вовсе я не унылый. А попросту вы — женщина, и ваш ум настроен на всяческий романтизм.

— Я уверена, у Александра Николаевича тоже есть несбыточная мечта.

— Александр Николаевич, рассудите немедля! Есть у вас подобная ерундовина?

— Вы знаете, была.

— Ну так озвучьте, не томите нас!

— Была у меня мечта жить наполненной смыслом жизнью, не ощущать себя лишь бесполезным винтиком в огромном механизме, о назначении которого могу лишь гадать, а, напротив, ощущать, что поток жизни хлещет непосредственно через меня, что каждое моё действие направлено не на одно лишь презренное выживание, но действительно делает лучше жизнь окружающих меня людей и мою, как следствие.

— Но вы ведь так и живёте!

— Так я и говорю: была мечта.

— Но если сие сбылось, то, по теории госпожи Кунгурцевой, мечтой оно и не было. Речь о несбыточном!

— Было время, когда это казалось несбыточным. Что я могу поделать? Не в моей власти изменить прошлое и заставить себя тогдашнего думать иначе. Хотя… — Я призадумался о границах возможностей магии Ананке. — Впрочем, ладно, это уже слишком глубокие философские темы, не для нынешней ленивой атмосферы.

— Ну а сейчас? — не отставал Леонид. — Сейчас у вас имеется какая-нибудь такая несбыточная фантазия, вроде прогулок по Луне?

— Ну… пожалуй. Только вам не понравится.

— Нет уж, извольте!

— Что ж, извольте. Хочу понять замысел мироздания во всей его сложности и полноте.

— Да я вас умоляю, нет никакого замысла! Случайность, искра, реакция — и вот они, мы. Напридумывавшие себе философий переразвившиеся животные.

— А дух? — вставил Боря.

— Дух! Эманации и не более того. Как будто дух что-то доказывает в плане детерменированности Вселенной. Бред!

— А я в Бога верую, — подключилась вдруг к обсуждению Стефания. — И вообще наша семья очень верующая. Так что мне мечта Александра Николаевича понятна, но не близка, ибо человеку открыто ровно столько, сколько положено, и больше не надо.

— Так на то и мечта, чтобы несбыточная, — улыбнулся я и Стефания улыбнулась мне в ответ.

— Че-пу-ха! — заводился всё сильнее Леонид. — Верующая! Никакая вы не верующая, госпожа Вознесенская. Будь вы верующей — сейчас постились бы, а вы шоколад лопаете.

— Дух силён, — невозмутимо пожала плечами Стефания. — Плоть немощна. — И макнула в фонтан очередную печенюшку.

— С женщинами положительно невозможно разговаривать. У вас, юное создание, полагаю, тоже есть мечта?

— Да. Я хочу купаться в облачках.

— Что-о-о⁈ — Леонид аж подпрыгнул от возмущения. — Да известно ли вам, что такое облака⁈

— Известно. И что с того? Хочу, чтобы они были густые, мягкие, тёплые, чтобы можно было в них нырять и плавать внутри. И никого вокруг на многие километры. Чтобы купаться вовсе без одежды.

Вздрогнул и покраснел Боря, глядя на свою замечтавшуюся подругу. Захлопала в ладоши Анна Савельевна.

— Вас, я полагаю, спрашивать бессмысленно, — буркнул в адрес Бориса Леонид. — У вас сейчас мечта с лица читается не хуже, чем с листа. Рабы! Рабы иллюзий!

— Не обольщайтесь на свой счёт, — сказала Кунгурцева. — Весь ваш матёрый материализм — точно такая же иллюзия, как и всё остальное. И вот она ваша мечта: чтобы весь мир был сугубо материален и понятен, и чтобы никто не думал иначе, дабы не потрясать основы вашей драгоценной иллюзии. Вы как маленький хомячок, представивший себе клетку и мечтающий, чтобы она стала настоящей.

— Вы… Да вы… Да это уже вовсе переходит всякие границы!

В гневе бросив ложечку на стальной поднос, Леонид выскочил из кабинета, будто его кто-то пнул для ускорения. Дверь сразу не закрылась. Её поймал, чтобы частично вдвинуться внутрь, охранник Борис Карлович.

— Здравствуйте, Александр Николаевич. Вам тут письмо пришло.

— Письмо? Очень интересно. Здравствуйте, заходите. Чайку? Шоколад отменный имееся в неограниченных количествах.

— Нет-нет, благодарю, сладкого не почитаю совершенно. Я вот только письмецо вам предоставлю — и откланяюсь. С глубоким почтением-с.

Борис Карлович ушёл, а письмо осталось у меня в руках. Здоровенный конверт из плотной коричневой бумаги, залепленный сургучом и с небрежно выведенным чернилами моим именем

А отправителем значилось министерство магических дел.

— Ну вот, принесла нелёгкая, — вздохнул я.

— Что-то плохое? — спросила Стефания.

— Ну, денег вряд ли прислали. Значит, скорее всего, работать придётся. За бесплатно.

— Открывайте, — посоветовала Кунгурцева. — Я думаю, что всё не так уж плохо. В воздухе разлита атмосфера праздника, никто не посмеет её портить.

— Ваши бы слова, да богу в уши…

* * *

Атмосфера праздника встретила меня и дома. В гостиной появилась приличных размеров ёлка, наполнившая пространство хвойным запахом. В совокупности с роялем ёлка отвоевала себе практически всю гостиную. Принимать тут сколько-нибудь приличное число гостей, как на танькином дне рождения, например, было уже невозможно.

Над ёлкой трудились двое: Татьяна и Дарина. Первая держала стремянку, а вторая балансировала наверху, пытаясь надеть на ёлкину верхушку звезду.

Я стоял молча, пока всё не получилось, и только когда Дарина спустилась, поздоровался.

— Тебя, наконец, выгнали из дома? — указал я на кресло, в котором лежала выбранная Дариной игрушка.

Это был редкостно невменемого вида клоун с чёрными волосами, улыбкой психопата, вращающимися глазами и болтающимися на шарнирах руками и ногами. У всех, кроме Дарины, при виде этой игрушки возникало навязчивое желание бросить её в огонь. Игрушку, само собой, не Дарину.

— Нет. Мама затеяла уборку, и я боюсь, что она выбросит Бляма.

— Кого⁈

— Куклу так зовут: Блям, — пояснила Таня.

— Почему?

— Дарина, покажи!

Мелкая схватила клоуна, подняла ему руку и отпустила. Рука предсказуемо упала.

— Блям-м-м! — прокомментировала ситуацию Дарина и захохотала.

Мы с Танькой переглянулись. Рыжая, улыбаясь, пожала плечами.

— Отец у себя?

— Да, в кабинете. Случилось что-то?

— Пока не знаю…

Фёдор Игнатьевич долго читал письмо, словно пытаясь достать некий дополнительный смысл из междустрочного пространства. Однако весь смысл был на поверхности и, судя по унылому лицу благодетеля, нас этот смысл не радовал.

— Отвертеться не получится?

— Что вы, как тут отвертишься. Если министерство требует доклад, значит, надо идти и делать.

— Под самый Новый год…

— Ну, что ж такого, что Новый год. Видимо, после Рождества собираются принять некое решение.

— А чего от меня ждут-то? Или это простая формальность?

— Кгхм… Видите ли, про дисциплину эту заговорили в Москве ещё года три назад. Тогда же разошлась неофициальная рекомендация начать её разрабатывать. Тут Лаврентий подвернулся, следом — вы… Полагаю, не вы один такой преподаватель. Хотят каким-либо образом всё это дело стандартизировать. Вас же не затруднит написать доклад?

— Диль, нас не затруднит написать доклад?

— Нет, хозяин.

— Нас не затруднит. Напишем.

Глава 61

Академические будни

Пока Диль писала доклад о моих успехах на ниве магии мельчайших частиц, произошли два интересных события. Во-первых, вернулись Старцев и Помпеева. За прошедшее время с Ариной Нафанаиловной произошли серьёзные изменения. Она загорела, похудела, как будто бы даже помолодела и стала менее занудной, но что самое главное — более она уже не была Помпеевой, а совсем даже напротив — превратилась в Старцеву.

Оба они торжественно пришли в академию, к Фёдору Игнатьевичу, долго рассказывали о своих странствиях, о жарких странах, в которых и ему, господину Соровскому, обязательно нужно побывать, чтобы жизнь зря не прошла. Фёдор Игнатьевич всё внимательно выслушал. Кивал, улыбался, задавал вопросы, свидетельствующие о том, что он действительно вникает, а не пользуется случаем, чтобы втихаря обдумать что-то своё. С удовольствием и благодарностью принял в дар здоровенную и страшную маску африканского шамана.

Когда же Старцев не выдержал и заговорил о возвращении к службе, Фёдор Игнатьевич сделал удивлённое лицо и спросил:

— К службе, вы говорите? К какой-такой, прошу прощения, службе?

— Ну как же! Мы, Фёдор Игнатьевич, видите ли, поступили, конечно, некрасиво, однако вы обязаны понять. Мы навёрстывали…

— Семён Дмитриевич, я всё, что угодно готов понять. По-человечески. Однако будучи ректором, я обязан обеспечивать бесперебойную работу вверенного мне учебного заведения. Место декана занято, место заместителя декана — тоже. Преподавателей земляной магии, Арина Нафанаиловна, у нас вместо вместо вас уже двое. Судя по предварительным оценкам, результаты они показывают гораздо лучшие, нежели у вас. Так что прошу и вас понять: мы из кризисной ситуации, созданной вами, вышли и вышли в хороший плюс. Ни одной причины что-то менять, возвращать не вижу. А масочка очень красивая, хоть и страшная, но понимаю это как вид эстетики. Я её прикажу на стену повесить, дабы просители реже заходили, утомляют-с.

Разгневанный Старцев хлопнул по столу ладонью и выбежал, увлекая за собой супругу.

Дальше он действовал умнее. Для сохранности положив Арину Нафанаиловну дома, он навёл справки и заявился уже ко мне, когда я был в кабинете декана. В подарок же принёс здоровенную бутылку, частично заполненную красивейшим кораблём.

— Вещь! — искренне восхитился я. — Люблю корабли. К сожалению, подобно нашему дорогому Леониду, я ни на одном ни разу не имел счастья плавать, но как символ, как идею — очень ценю. Спасибо, Семён Дмитриевич. За красоту. Её так мало в нашей жизни.

— Вот точь-в-точь на таком мы и путешествовали.

— Да вы что⁈

— Да-да. На таком, видите ли, красавце.

— Завидую. Вот, честное слово, завидую! А может быть, и зря завидую, на самом деле. Как женюсь — так надо будет отпуск из Фёдора Игнатьевича выбить и отправиться в свадебное путешествие. Хотелось бы, конечно, Вадима Игоревича с собой взять, но это было бы очень странно, учитывая контекст, так что обойдёмся без него.

— Слышал, видите ли, слышал, что женитесь на Татьяне Фёдоровне. Примите мои поздравления!

— Не с чем пока ещё. Но спасибо. Самому всё это очень неожиданно, однако не спонтанно и, думается, что-то приличное из этой затеи вполне себе может выкружиться.

— А я, видите ли, спросить хотел.

— Ну так спрашивайте, какие могут быть тут церемонии.

— Каково вам, видите ли, на моём месте?

— Скверно, скверно, Семён Дмитриевич. Не имею ни способностей, ни интереса к административной деятельности.

Такого Старцев не ожидал. Он шёл встретиться с наглым захватчиком, а встретился с человеком, который рад бы ему отдать прежнее место, да не имеет полномочий.

— При всём моём сочувствии я даже не могу вас преподавателем нанять, Семён Дмитриевич. Мне Фёдор Игнатьевич руками вот так показал, крест, мол, всё, баста, арба, перебор. Что же до уступления места

Пожевав с озадаченным видом губы, Старцев сказал:

— А вы сами с ним поговорить не могли бы?

— Насчёт вас? Попытаться могу, конечно. Да, пожалуй, что и поговорю. А вы, господин Старцев, вот что. Вы мне помогите, пожалуйста, в одном очень важном деле. Я на днях доклад представляю в министерство о возможностях и перспективах магии мельчайших частиц. А поскольку вы — самое триумфальное моё достижение на почве этой самой магии, я бы хотел вас показать. Скажете там пару слов. Человек вы уважаемый, вас выслушают. А того гражданина, что с лошади упал, боюсь, могут и на порог не пустить.

Да и вообще там такая история, что лучше бы её похоронить совсем… Разные ниточки потянутся.

— Будем считать, что мы договорились! — ободрился Старцев. — Я вам с докладом помогу, а вы мне — с местом.

— Ну, нет, Семён Дмитриевич, не так всё. Вы уж простите, что вынужден напоминать, но я вас, вообще-то, из многолетней душевной темницы вытащил, спас. А вы в благодарность — что? Усвистали в круиз.

— Александр Николаевич, видите ли…

— Вижу всё прекрасно, однако душевной боли-то этим видением не унять, согласитесь. Так что если бы вы хоть как-то хотя бы за излечение отблагодарить пожелали — то это как раз помощь с докладом. За круиз извиниться — уже другой разговор. А отблагодарить, если получится вам обратно место сие отхлопотать — это третий.

Почему-то есть такое массовое заблуждение, что если человек честен и добр, то, значит, лопушок и можно на нём ездить сколько душе угодно в любую сторону, да хоть во все четыре одновременно. Но честность и скромность — уже не одно и то же. А позволять на себе ездить — совершенно иное качество. Если Танюхе захочется сесть мне на шею, я, конечно, не откажусь её покатать, ибо почему бы и нет. То же самое касается Даринки. Но господин Старцев — нет, увольте-с. Этакая дура здоровая. Да у него ноги по земле волочиться станут.

— Я вас понял, Александр Николаевич. — Старцев поднялся. — Я подумаю, что можно сделать.

Вечером я имел разговор со своим непосредственным начальником.

— Нет, нет и нет! — громыхал Фёдор Игнатьевич, размахивая вилкой во главе стола. — Это было предательство, а предательства я не прощаю.

— Посмотрите с другой стороны.

— Какая же тут возможна другая сторона?

— Очень простая: не хочу я быть деканом. У меня фамильярка от нагрузки перегревается. Вот, пощупайте лоб, пожалуйста.

Я взял с пола фиолетовую кошку и протянул Фёдору Игнатьевичу. Тот пощупал кошке лоб.

— М-меховой лоб.

— Прошу прощения, понятия перепутал. Не лоб — нос.

— Нос — тёплый и сухой.

— Первейший признак: хворает животина. От нагрузки нечеловеческой.

— Ну так не сваливайте на неё свою работу!

— И рад бы не сваливать, да больше не на кого! У Дианы Алексеевны своих дел хватает, а от секретарши своей я даже имени добиться не могу. Молчит всё и крестит, молчит и крестит. Мне иногда кажется, что я какая-то инфернальная тварь. Ещё немного — и в ответ на эти крестные знамения начну испускать дым и дикие вопли.

— А почему бы вам не работать⁈

— Да не хочу я работать, неинтересно мне. И мы с вами сразу договаривались, что подобных жертв вы от меня не ждёте. Татьяна, поддержи меня.

Танька, которая всё это время месила вилкой спагетти, читая учебник, подняла мутный взгляд и сказала:

— Да.

— Вот видите, Фёдор Игнатьевич?

— Ох, — только и сказал Фёдор Игнатьевич.

Диль на самом деле не болела и не перегревалась, ей было нормально. А горячий нос у её кошачьей ипостаси был по умолчанию. Как-никак, не обычная кошка, а фамильяр. Имеет право на причуды.

Что до второго события, то оно было немного более из ряда вон: на меня упал репортёр. Прыщавый улыбчивый и невероятно расторопный паренёк, который, подобно Леониду, предпочитал представляться одним лишь именем, но пошёл ещё дальше: представлялся Кешей.

С Кешей мы уже были знакомы, я дважды натравил его на Феликса Архиповича, и оба раза Кеша имел солидный гешефт. Благодаря мне в его активе было целых две передовицы, и теперь Кеша считал себя моим лучшим другом. В отличие от Старцева, он буквально из кожи вон лез, чтобы сделать мне добро.

Идея его была в том, что надо расти и отходить от дешёвых сенсаций. Кеша искал глубокий, основательный материал для вдумчивого чтения. Нашёл — магию мельчайших частиц. Образовался и инфоповод: скоро я буду представлять доклад. Почему бы не создать мне благоприятный информационный фон для оного? Сказано — сделано. Мы провели небольшую беседу, Кеша произвёл некоторые свои изыскания, сделал странные выводы. Статью сильно сократили, так как формат газеты вообще-то не подразумевал вдумчивого чтения. Разбавили текст объявлениями о знакомствах для одиноких мужчин и женщин. Потом ему забраковали заголовок и придумали кликбейтный. В общем, когда я получил экземпляр газеты, у меня задёргался глаз.

«Дисциплина, доведшая своего открывателя до сумасшедшего дома! Кто бы мог подумать, что самый обычный…»

— Кеша, это что? — грустно спросил я на встрече в кафе.

— Эх, — сказал Кеша и заказал кофе с эклером.

Я тоже заказал. Что тут ещё поделаешь. Действительно, эх.

Если верить напечатанному материалу, то дисциплина «магия мельчайших частиц» веками держалась в строжайшем секрете неким таинственным обществом сверхпосвящённых магов. Возможно, даже рептилоидов. Но тут некий Прометей по имени Лаврентий похитил божественную искру и принёс её к людям. Начал было раздувать, но надорвался и загремел в дурку. К счастью, худо-бедно раскочегаренный факел вовремя подхватил я, человек более ментально устойчивый. И понёс людям счастье. Возможно — статья осторожно предполагала — что я и сам в некоторой степени рептилоид. Раз уж во дворе моего дома столь чудесным образом расцвёл магический источник невиданной силы. Поэтому меня и не пытаются убить хранители тайны. Тайну списали в убытки. У рептилоидов есть ещё множество секретов, и они хранят их, обвив своими телами, будто драконы. Нам же, людям обыкновенным, даже похищенных крох хватит на долгие годы процветания.

— Какое счастье, что эту бульварщину не читают в министерстве, — сказал Фёдор Игнатьевич, ознакомившись с материалом. — Никак вам на пользу бы такая

— А что читают в министерстве?

— «Академический вестник» в первую очередь.

«Академический вестник» о моих успехах молчал. Ждал, пока в министерстве обозначат правильный ход мысли. Нужно было постараться не ударить в грязь лицом. Диль старалась.

— Вам, Кеша, всё хиханьки, — сказал я в кафе, — а мне, между прочим, принесли яйца.

— Яйца? — озадачился Кеша.

— Целую корзинку. А потом ещё пирог. И вообще наповадились на крыльцо продукты носить.

— Зачем? Не понимаю.

— Так, а вы статью-то свою читали?

— Прошу прощения!

— Да вот не знаю, прощать вас или ещё подумать! Я у вас героем представлен, который людям принёс искусство магии, доступное к освоению простыми людьми. Скоро, мол, все уравняются и наступит всеобщее благоденствие.

— Я этого совершенно точно не писал!

— Значит, за вас постарались.

— Какой кошмар… Это ведь невозможное дело!

— Не пишите вы больше в «Последние известия», Кеша.

— Так ведь нет никаких других газет!

— Вот ни в какие и не пишите. Займитесь полезным делом.

— Каким же это, например?

— Снег лопатой покидайте.

— Это дворником, что ли?

— Ну а почему бы и да? Работа почётная.

Кеша не проникся гражданской сознательностью и с журнализмом не завязал. Но извинился и пообещал напечатать опровержение. Подогретый кофеином, умчался продавливать идею в редакции. Что из этого вышло, предмет для отдельного рассказа.

Вообще, жизнь в академии магии была чревата тем, что куда ни глянь — везде предмет для отдельного рассказа. Могло показаться, что случай с господином Барышниковым — это нечто из ряда вон, однако увы, ситуация эта была не то чтобы тривиальная, однако базовая.

Магически одарённые юноши и девушки, осваивая непростую науку обуздывания своих талантов, то и дело оступались, и преподавателям приходилось иметь дело с последствиями.

Вот, например, не далее как на прошлой неделе, первокурсник-анимаг обернулся свиньёй и убежал в лес. Зачем? Загадка, на вопрос ответить никто не сумел. Свиньёй он обернулся самой обычной, домашней, к дикой жизни не приспособленной. А в лесу холодно, снег лежит. И рыщут голодные волки. Гипотетически.

Разумеется, устроили всеобщий аврал, и все, включая студентов, отправились прочёсывать лес частым гребнем. Судя по выражению лиц опытных участников процесса, найти студента живым шансов было ноль целых, ноль десятых.

К счастью, к тому времени мы с Диль уже вырыли магическим образом подготовленный торрель, и я приступил к испытаниям.

— Пропавший свинообразный студент жив?

Торрель, покрутившись, повалился набок, явив потолку букву G.

— Очень хорошо, — кивнул я. — А живым мы его найдём?

Я снова раскрутил торрель и получил ответ: N.

— Печальненько, — резюмировал я и посмотрел на Диль. — Ну что, рискуем?

— У торреля можно спросить, каковы будут последствия вмешательства.

— Да какая разница? Пацан погибает. Что мы, с последствиями не разберёмся, в самом деле? Не в первый раз, Диль.

Я макнул перо в чернила, написал на магическом клочке бумаги: «Студента, обернувшегося свиньёй, нашли живым и здоровым, отделавшимся лёгким испугом такого-то числа, месяца, года, в такое-то местное время» — и сжёг на свече.

Браслет хорошо полыхнул, Диль вздрогнула. У меня самого сил почти не вытянуло, по крайней мере, я ничего такого не почувствовал.

Пацана нашли, расколдовали. Оказалось, что его папенька проиграл всё семейное состояние и загрустил. Грусть передалась пацану, которому нечем было оплатить второй семестр обучения в академии, да ещё и первый, как выяснилось, был в кредит. Нарушил технику безопасности. Перекидываться в зверя можно только в спокойном и умиротворённом состоянии духа. А он весь в раздрае был, вот и не сумел обуздать свинью.

— Это неправильно, — заявила мне ночью в постели Танька. — Вот-вот праздники, а у человека вся жизнь под откос летит.

— Знаешь, Татьяна, то, что аристократы называют «жизнь под откос летит», обычные люди называют «вторник».

— Это жестокое рассуждение.

— А что ты предлагаешь?

— Мы ведь богаты. Нужно ему помочь!

— Как именно? Ты не слишком-то преувеличивай размеры своего богатства. Если выкупишь обратно имение его папочки, сама останешься ни с чем. А он завтра снова всё продует, к гадалке не ходи.

— Фр.

— Полностью согласен.

— Но папа же — ректор!

— И спасибо ему за это.

— Может быть, он сумеет как-то устроить, чтобы этот несчастный ребёнок продолжал учиться.

— Этот «несчастный ребёнок» лишь на год младше тебя. Впрочем, согласен, идея здравая. Однако ты с ним самим для начала поговори, узнай, чем дышит, чего от жизни хочет.

— Я⁈

— Ну а кто?

— Ты, разумеется! Ты со всеми разговаривариваешь и всем помогаешь.

— Угу, нашла телефон доверия… Я ему, вообще-то, уже жизнь спас. Теперь твоя очередь.

Я ждал вопросов, удивлений, мол, как это так ты жизнь спас, когда и на поиски толком не ходил. Нет, ну я ходил, конечно, однако не успел дойти до леса — нашли пацана. Но Танька, помолчав, сказала только:

— Ты ведь очень-очень хорошо понимаешь, что делаешь?

— Ты о чём?

— О магии Ананке.

— Откуда…

— Саш, я ведь помню, как ты написал, чтобы я успокоилась, сжёг на свечке, и я успокоилась. Что это могло быть, как не она.

— А почему сразу ничего не спросила?

— Боялась…

— Магии?

— Что ты разозлишься.

— Ну да, страшно… Всё нормально будет, спи.

На следующий день Танька разыскала пострадавшего студента и прощупала его внутренний мир. Парень предсказуемо хотел учиться. Судя по моим сводкам, полученным в деканате его факультета, учился он прилежно. Вдвоём с Танькой мы насели на Фёдора Игнатьевича. Упирали на то, что сама Татьяна уже в следующем году демобилизуется, и её условно-бюджетное место вполне можно отдать пацану. Фёдор Игнатьевич уступил, куда ему было деваться.

А потом грянула кешина статья. Старцев приехал во всей красоте своей новой хитровыдуманной сущности. Угрюмо кивнула Диль — да, мол, всё это — последствия. И протянула написанный доклад.

— Ну что ж, — вздохнул я, дочитав гладкий и красивый текст. — Прорвёмся?

— По крайней мере, мы сделаем всё, от нас зависящее.

— В крайнем случае меня уволят.

— Тебя это не расстроит.

— Верно мыслишь.

— Вы сможете сразу пожениться.

— Тоже да.

— Мы ничего не теряем.

— Ну как… Выпрут из академии, и кроме клуба ходить некуда будет. А там всё-таки атмосфера немножко не

Глава 62

Мы делаем доклад

— Таким образом, господа, как вы видите, мы можем лицезреть полнейшее выздоровление пациента, широко известного в академических кругах Семёна Дмитриевича Старцева. В заключение хотелось бы сказать, что я не приписываю все заслуги исключительно себе и магии мельчайших частиц. Мы работали вчетвером и без каждого из нас ничего бы не получилось. Одно из достоинств магии мельчайших частиц как раз и состоит в том, что она прекрасно сочетается с любыми другими видами магии. Разумеется, она их не заменит. Но развивать это искусство параллельно с основным — занятие, полезное любому магу. На этом у меня всё, господа, я готов ответить на любые вопросы.

Меня слушали четверо чиновников, которые выглядели так, будто их по одному промпту сгенерировала нейросеть. Абсолютно одинаковые костюмы, дряблые лица, мутные глаза. А из глубин мути посверкивал какой-то загадочный интерес к моему докладу, природу которого (интереса) я пока не мог понять, но она мне уже заочно не нравилась. Дослушав и посмотрев на Старцева, чиновники опустили головы и что-то настрочили в своих заметках.

Ещё меня слушали: журналист Кеша, Леонид, Анна Савельевна, Татьяна, Фёдор Игнатьевич и Арина Нафанаиловна, которая пришла за компанию с супругом и чтобы продемонстрировать лояльность.

Когда мы пришли, нас поначалу испугались и не хотели пускать — больно уж серьёзной толпой явились. Я в этом вовсе не был виноват. Танька сразу заявила, что будет меня сопровождать на правах невесты, оказывая моральную поддержку. Уже в академии нарисовались Леонид и Кунгурцева — с такими же заявлениями. Невестами мне они, конечно, не были, но поддержку оказать очень хотели. Последним, уже у выхода, подключился внезапный Фёдор Игнатьевич. Ну а чету Старцевых мы, как и было условлено, встретили у дверей местного отделения министерства.

Я ждал вопросов. Я репетировал вопросы. Я давал Диль задание: задавать мне самые каверзные вопросы и отвечал на них не моргнув глазом, мы репетировали не одну ночь.

— Как именно вы поняли, какая часть мозга пациента нуждается в лечении?

— Иллюзионный маг Анна Савельевна Кунгурцева дала мне большое изображение мозга пациента, и мы его долго анализировали, сравнивая с таким же изображением мозга здорового человека.

— Леонид в анализе участвовал?

— Нет.

— Значит, у вас существуют знания, позволяющие судить о здоровье или нездоровье мозга?

— Я всего лишь сопоставлял картинки, для этого не требуются особые знания. Потом с выводами мы пришли к Леониду, и он подтвердил наши наблюдения.

— Сколько времени занял анализ?

— Вечер.

— Мозг настолько просто устроен?

— Нам повезло быстро найти проблему.

— Где происходил анализ?

— В доме Анны Савельевны.

— Вы провели вечер в доме Анны Савельевны?

— Да, так.

— Вы вступали с нею в интимную связь?

— Диль, я не думаю, что такие вопросы будут задавать чиновники по вопросам магического образования.

— Ты просил задавать самые каверзные и неудобные вопросы.

— Ох… Ну, ладно. Я подумаю

— Что значит, «подумаю»? Вы не знаете, была ли у вас интимная связь? Прошу ответить громко и чётко, ваша невеста слушает тоже, ей очень интересно узнать!

— Диль!

— Кто такая Диль? Вы так называете своего фамильяра? Между прочим, какого он ранга?

— Да что ж такое…

— Из какого вы мира, Александр Николаевич? Почему такой одарённый маг до двадцати семи лет рос безвестно в каком-то захолустье? Вы полагаете нас за дураков?

— …

— Как так получилось, что именно в вашей усадьбе открылся магический источник? И все эти события, преследующие вас. Скажите честно: вы — маг Ананке?

Я хлопнул Диль докладом по голове. Диль моргнула и сказала: «Ай».

— Четверти из твоих вопросов хватило бы, чтобы вызвать вопрошающего к барьеру. Давай придерживаться рамок реализма.

— Давай. Но я бы на твоём месте покрутила торрель.

Я и покрутил. Торрель, как и подобает амулету, обладал встроенным аккумулятором магической энергии. Сейчас мне, в частности, было интересно, на сколько предсказаний его хватит.

— Я успешно сделаю доклад по магии мельчайших частиц завтра?

Торрель завертелся и упал.

— Halb, — прокомментировала Диль. — Половина.

— Интересно, что имеется в виду…

— Задай уточняющие вопросы.

— Меня уволят?

— Nichts.

— Меня арестуют?

— Nichts.

— Меня в чём-то заподозрят?

— Stell. Это мы условились, что нет однозначного ответа, возможно, вопрос непонятен.

— Да, помню. Я буду доволен результатами своего выступления?

— Halb.

— Будут последствия?

— Ganz. Однозначно, да.

— Хорошие последствия для меня?

— Stell.

— Хорошие для моих близких?

— Ganz.

— О Господи. Работать придётся?

— Ganz.

— Гадский волчок…

Хватило волчка суммарно на три десятка предсказаний, после чего он потребовал дозаправки. Диль это обеспечила за час.

И вот я стою за полированной кафедрой в средних размеров зальчике с высокими окнами и запылёнными тёмно-коричневыми шторами. Стою и жду каверзных вопросов. А старички, закончив писать, уставились на меня вновь пытливыми своими мутными взорами. Один, облизав губы, сказал:

— Очень интересно, Александр Николаевич. Так как же всё-таки работает эта ваша дисциплина?

Будь на моём месте кто менее подготовленный жизнью, он бы непременно ляпнул что-то вроде: «Алё, об этом вся первая часть моего доклада!». Но я за свою жизнь уже всякое повидал. И с комиссией на защите диплома общался, и с экзаменаторами. Самый прекрасный вопрос мне на дипломе как раз и задали: «А почему в своей работе вы никак не упомянули работы Кафки, Камю и прочих представителей европейского экзистенциализма?» «Это очень хороший вопрос. Я руководствовался теми соображениями, что Эдгар По, творчество которого является предметом моего исследовия, не был европейцем, не принадлежал к числу экзистенциалистов и вряд ли был в курсе их деятельности, поскольку умер лет за сто до того, как появился, собственно, термин». «Это нужно было указать в работе. Поверхностно, молодой человек, поверхностно».

Ждал я чего-то подобного и в этот раз, но чиновники разгонялись медленно в силу возраста. Поэтому я, не моргнув глазом, открыл первую страницу доклада и сызнова с выражением прочитал всё об особенностях работы ММЧ.

— Каждый одарённый магически человек умеет воздействовать универсальной магической энергией на окружающий мир. Разница между одним и другим даром заключается лишь в том, по каким каналам пропускается эта энергия. Тогда как в распоряжении каждого есть один канал, который, как правило, не задействуется вовсе, но и не

Чиновники внимательно прослушали второй раз первую часть доклада, с важным видом сделали пометки. Я вновь попросил задавать вопросы. Старец номер два заискивающе мне улыбнулся и спросил:

— А как же мёд?

— Вкусен мёд и полезен, также состоит из мельчайших частиц и подвержен магическому воздействию.

— Можно ли сделать много мёда при помощи вашей магии? К примеру, если есть крохотная капля?

— Это замечательный вопрос, на который нельзя дать однозначного ответа. Лично я не сумел бы такого сделать. Однако при более тщательном развитии навыков ММЧ подобный синтез представляется вполне возможным. Однако, оговорюсь: такое умножение количества мёда потребует несуразных энергетических затрат. Всё равно что переписывать книгу от руки, стараясь сделать буквы неотличимыми от печатных. Гораздо эффективнее будет обратиться к пчёлам.

Все четверо опять что-то записали. Я нашёл взглядом Фёдора Игнатьевича, тот мне благосклонно кивнул, мол, всё идёт хорошо. Бледная от волнения Танька показала два кулака с зажатыми в них большими пальцами. Видимо, это означало некую моральную поддержку. Я на всякий случай бегло улыбнулся.

Чиновники вновь воззрились на меня. Чиновник за номером три откашлялся.

— Скажите, эм-мэ… А женщины?

— Женщины прекрасны и также весьма полезны для человеческого организма. Состоят из мельчайших частиц и подвержены магическому воздействию ровно в той же мере, что и господин Старцев.

— Мой вопрос несколько шире и глубже, молодой, эм-мэ, человек. Ежели, к примеру, мужчина испытывает интерес к женщине?

— Сие есмь совершенно естественный процесс. Как человек, собирающийся вскоре жениться, могу с уверенностью сказать, что на этом интересе стоит наш мир, и ежели его изъять — мир рассыпется на мельчайшие частицы, которыми, увы, уже некому будет управлять. В виду отсутствия субъекта восприятия…

— В силу возраста.

— Прошу прощения?

— В силу возраста нет возможности этот интерес продемонстрировать. Может ли ваша магия оказать помощь такого рода?

— Вы хотите сказать…

— Я присоединюсь к своему коллеге, — оборвал меня чиновник номер четыре. — Очень интересно понять, в каких границах магия работает, скажем так, в медицинской области.

— Потенциальная сфера применения безмерно широка, практически всё можно будет лечить с её помощью, но целесообразность применения будет, конечно, определяться…

— Вы, юноша, увиливаете от ответа. А скажите-ка нам прямо: лечит такое ваша магия?

— Это очень хороший вопрос. Я бы сказал, важнейший. Вопрос, ради которого мы здесь все, собственно, и собрались. К сожалению, сам я не лекарь и специфическими знаниями не обладаю, поэтому приглашаю за эту кафедру моего друга и коллегу — Леонида. Леонид, прошу вас!

Если Леонид и был шокирован, он этого никак не показал. С каменным выражением лица он встал, занял моё место за кафедрой и, громогласно откашлявшись, провозгласил:

— Господа! Я предлагаю начать с азов. Что такое есть, собственно, эта самая любовь?

Я понял, что старичков займут на ближайшие полчаса и спокойно сел рядом с Танюхой. Наклонился, шепнул ей на ухо:

— Вот ведь и вправду, поневоле задумаешься! Годы идут, а я, как ты верно тысячу раз замечала, и так далеко не молод. И тратим, тратим время впустую…

— Саша, не говори этого, мне и так страшно!

— Тебе страшно, а я просто в панике. Давай я всё же уволюсь, а? Ну зачем мне эта должность дурацкая? Чем дальше в лес, тем больше дров.

— Но тебе ведь нравится преподавать.

— Тебя я люблю больше.

— Зачем ты так сейчас, я краснею…

— Тебе идёт красный цвет.

— Саша, фр!

— Так вот откладываешь, откладываешь жизнь в долгий ящик, отдаёшь всего себя работе, а там вдруг — бабах! — и ты старик, сидишь за столом, слушаешь выступление и спрашиваешь докладчика, может ли магия лечить импотенцию, а тебе коллеги шепчут: «Александр Николаевич, вы что, это же ваш внук стишок деду Морозу читает!»

Танька фыркнула так, что полетели слюни. Вскочила, рыдая от смеха, и выбежала прочь из зала.

Разумеется, на неё обернулись все. Леонид не растерялся.

— Вот! — провозгласил он, величественно простёртой дланью указав на хлопнувшую дверь. — Молодёжь не даст соврать — смешно! Взаправду смешно от всей этой лирики пополам с мистикой. Тогда как самые банальные приседания, которым учат нас ещё в гимназии, выполняемые регулярно, помогают существенно продлить активную жизнь мужчины. Также могу порекомендовать зелье на основе коры дуба.

Чиновники внимательно слушали и конспектировали. Я встал и тихонько вышел вслед за Татьяной. Обнаружил её в фойе, выходящей из дамской комнаты с платочком в руке.

— Саша, твои шутки ужасны и ставят меня в неловкое положение!

— Это потому, что в каждой моей шутке есть доля правды.

— Нет.

— Есть. Очень маленькая доля. Но она есть. Подобно ложке пресловутого мёда в бочке дёгтя, она…

— Я говорю о том, что не надо тебе увольняться ради меня. Я хочу сама чего-то добиться. Преодолеть нечеловеческие трудности и выйти из них с гордо поднятой головой. И ты будешь мной гордиться!

— Да я…

— Ну кто я сейчас такая, что я из себя представляю? Дочка ректора и обладательница капитала! Ничто из этого не есть я, ничто из этого я сама не сделала.

— Я преподаю дисциплину, разработанную парнем, которого я упёк в психушку. И ещё я — обладатель источника, случайно открывшегося на моей земле. Нет, слушай, я не против, если ты хочешь что-то себе доказать, то ради бога, я уважаю твоё решение.

— Спасибо!

— Всегда. Вернёмся в зал? Как-никак, тема-то животрепещущая, я бы тоже послушал, на будущее.

— Сашка-а-а-а!

— Молчу-молчу.

Вернулись мы как раз вовремя. Чиновник номер четыре задавал вопрос:

— Вы, молодой человек, всё вокруг да около ходите. А вот если к вам обратился пациент в возрасте, желающий поднять, скажем так, свой интерес к противоположному полу. Что ж вы ему посоветуете — приседать до инфаркта?

— Вылечим, — твёрдо брякнул Леонид. — Александр Николаевич вылечит всё, что угодно. Ручаюсь.

Ободрённые старички захлопали сухими ладошками. Доклад получил полнейшее одобрение.

Уже в фойе, когда я помогал Татьяне облачиться в пальто, ко мне подошёл чиновник номер один и сказал:

— Это, конечно, очень хорошо, молодой человек, что вы всерьёз решили взяться за такой недуг, о котором иной раз и заговорить-то неловко. Однако не будем забывать, что магия мельчайших частиц

— О Господи, — сказала Татьяна. — Александр Николаевич, я вас на улице дождусь, такой учёный разговор вызывает у меня головную боль.

Проводив её задумчивым взглядом, чиновник облизнул губы и продолжил развивать мысль:

— Наш государь-император сегодня возлагает на магию мельчайших частиц очень большие надежды. В Москве, в других городах люди доклады делают. Какими-то достижениями хвастаются. А вы что же? От половой немощи одного дедушку вылечили — и кичитесь.

— Я бы вас попросил! — вклинился Старцев. — Во-первых, я не дедушка, а во-вторых, ни от какой немощи меня не лечили.

— Ну так примите мои соболезнования и лечитесь поскорее, тем более, ваш коллега сам сказал, что охотно возьмётся. Нехорошо, супруга такая красивая. Бросьте вы этот стыд ложный, вам уж внуков нянчить пора, а вы всё детей никак…

— Нет, я так не могу! — Старцев схватил за руку Арину Нафанаиловну и выволок её из ужасного здания, переполненного фаллоцентризмом.

— От немощи все беды, от немощи, — вздохнул старичок. — Так я к чему всё веду-то это, Вениамин Павлович…

— Александр Николаевич.

— Не важно. Важно то, что на одном лишь половом бессилии вы далеко не уедете, нет-с, как бы вам того ни хотелось.

— Можно я, пожалуйста, пойду домой и подумаю над своим поведением?

— Идите, конечно. Я же вас не задерживаю. Я лишь хочу сказать, что, высочайшим распоряжением, со второго семестра вам прибавят академических часов.

— Спасибо вам огромное.

— Будете обучать не детей, а взрослых магов. Среди них — представители различных магических специальностей. Лекари в том числе. Большой эксперимент начинается. По внедрению магии мельчайших частиц в сферу обязательного образования. Посмотрим-посмотрим, как она себя в разных областях покажет. Вы уж, господин хороший, не ударьте в грязь лицом. На нас Москва смотрит, между прочим, да пристально. Нужны результаты. Хорошие результаты, а не похотливые старики, знаете ли. Этого добра, верите ли, и в Москве хватает.

— Верю.

— Ну, всего вам доброго, Павел Феофанович. Надеюсь, не последняя наша встреча. Кора дуба, говорите? Ну-ну, запомню.

Я заковылял к выходу, молясь, чтобы никто меня не догнал. Слева и справа меня прикрывали Фёдор Игнатьевич и Анна Савельевна. Тыл обеспечивал Леонид.

— Диль, — шёпотом сказал я, — таких вопросов мы предугадать не смогли бы при всём желании.

— Смогли бы, — возразил тихий, почти воображаемый голос. — При помощи торреля.

— Это ж сколько нужно было бы его пытать, прежде чем мы бы вышли на такую тему!

— То уже другой вопрос, хозяин…

Глава 63

Всеобщая магификация

День тридцать первого декабря выдался рабочим. Пережив такое жесточайшее надругательство над человеческой природой, я возвращался домой. Было уже около восьми вечера, город погрузился в темноту. Мрачное местечко Белодолск по зиме. Электричество, что ли, изобрести? Попрошу, например, Серебрякова привезти эбонитовую палочку. И потру её. А дальше?.. Хм. Не помню. Кажется, если просто тереть со страстным видом чёрную палочку, ничего, кроме косых взглядов не получишь. Там фокус какой-то должен быть. Попросить Таньку учебник физики школьный упереть? Так-то можно, конечно. Опять в штудии с головой уходить…

— С другой стороны, — заговорил я вслух, — может быть, проблему можно решить и не выходя за пределы доминирующего мировоззрения. Есть, например, такая — магия мельчайших частиц. Что есть свет? Частица. — Я остановился подумал. — Или волна… С частицей что-то сделать можно, с волной — увысь. А даже если и частица — что с того? Производить их я точно не могу. Управлять существующими…

Тут, заинтересовавшись собственным ходом мысли, я вошёл в круг фонарного света и сконцентрировался.

Вопреки всяческим ожиданиям что-то с чем-то сцепилось, закрутилось. Потеплел на запястье подаренный Танькой браслет. И я вдруг понял, что стою во тьме.

Фонарь, ранее распространявший вокруг себя ровный круг света, вдруг повёл себя странно. В кругу образовался сектор тьмы, в котором я и стоял. Ну, как будто кто-то поставил две расходящиеся под углом перегородки. Прозрачные с моей стороны и абсолютно не прозрачные с противоположной. Только никаких перегородок не было. Я перенаправил потоки фотонов.

— Очень и весьма, — прокомментировал я своё достижение. — Как хорошо, что здесь нет учёных физиков, готовых мне объяснить, что сие невозможно. Главное, энергии всего ничего ушло. Хм. Забавно, я — маг!

Отменив действие заклинания, я пошёл дальше. Продолжал рассуждать, но уже мысленно, дабы не скомпрометировать себя неосторожным словом.

Оказаться в темноте в освещённом помещении — это навык, может быть, и полезный. К примеру, дал студентам задание, затемнился — и спишь. А никто не знает, что ты спишь. Думают: вдруг не спишь? Сидишь там, в темноте, и наблюдаешь. И потеют от ужаса. Прекрасная опция.

Но как бы научиться наоборот — освещать большие пространства при помощи магии? И чтобы дёшево. И обслуживания не требовало. В идеале — вообще чтобы не я делал. Чтобы я максимум — кнопку нажимал, и всё загоралось. Фотоны нужны. До зарезу нужны фотоны!

— Ну и ладно! — сказал я громко. — Диль!

— Да, хозяин?

— Мы вписываемся в очередной безумный проект.

— Отлично. Что я должна сделать?

— Изучить гору книжек, которые я тебе дам. И пособничать далее.

— Это я могу. Зови, когда будут книжки.

— Уж я позову!

Вернулся домой и с порога попал в восхитительную праздничную атмосферу. Пахло сладкой выпечкой, повсюду висели бумажные гирлянды — Даринка с некоторрой помощью Татьяны лепила их с начала декабря. В гостиной играл граммофон. Дармидонт сидел напротив него и гипнотизировал задумчивым взглядом. Даже меня не заметил. Совсем плох старик, аж тоска…

Я прошёл в столовую и застал там Татьяну с отцом, которые в глубокой задумчивости сидели над какими-то бумагами. Заметив меня, Танька подскочила и осведомилась насчёт ужина.

— Да, — сказал я.

Деньги Соровские тратили, но с осторожностью, пока что не расширяли штат прислуги, и вечерами не было ни кухарки, ни ещё кого. Был один лишь Дармидонт, но его, по всеобщему молчаливому сговору, старались не нагружать. Вот и сейчас Танька сама принялась собирать мне ужин — всё несколько остывшее, но всё ещё вкусное. А ежели соединить это с горячим чайком, то и

— Заканчивается год, — сказал я, разрезая котлетку. — А у нас тут всё как-то так, дежурно…

— Ох, да, — вздохнул Фёдор Игнатьевич. — Год был непростой…

— Ну вот, вот! — обрадовался я. — Продолжайте! Вы всё правильно говорите.

— Что же вы иронизируете? Год был наполнен масштабными событиями. Даже, я бы сказал, исторически значимыми… Александр Николаевич, отчего вы плачете?

— Саш, ты чего⁈

— Ничего. Не обращайте на меня внимания, я испытываю ностальгическое чувство. Продолжайте, продолжайте, Фёдор Игнатьевич, умоляю!

Но Фёдор Игнатьевич, как и всегда, когда чувствовал, что его подкалывают, насупился и замолчал. Вновь склонился над бумагами. Танька тоже ничего не поняла, но, стремясь развеять мою меланхолию, перевела разговор на другую тему.

— А мы тут решаем, как с деньгами поступить.

— Да, деньги требуют вложения, — пробормотал Фёдор Игнатьевич из пучин своей родной стихии — табличек с данными. — Может быть, вы, Александр Николаевич, сумеете помочь?

— Я? Каким же это образом?

— Ну, не знаю. Вы всегда всем и во всём помогаете. Небось, и сегодня тем же самым занимались. Почему так поздно вернулись?

— Ничего-то от вас не скроешь…

Я действительно занимался некоторым образом благотворительной деятельностью. Ходил в психиатрическую клинику и передал Лаврентию с его товарищем по несчастью по мешку с мандаринами, маленькой ёлочке и ещё присовокупил знаменитых пряников от кухарки Серебряковых. В дом меня пускали и без Вадима Игоревича и относились с пониманием.

Попутно я поговорил с врачом и выяснил насчёт душевного состояния Лаврентия. Это немного облегчило мне душу. Врач говорил, что от всяческих навязчивых фантазий молодые люди давно отказались и в этом плане их состояние не вызывает опасений. Однако нервность, мегаломания и зачатки психопатии — вот это уже выглядит как проблема для общества. Всё это, разумеется, только у Лаврентия, который был до такой степени плох, что его богатые, влиятельные и крутые родители ограничили свою деятельность тем, что платили больнице за хорошее содержание, но не пытались вопреки здравому смыслу сына оттуда вытащить. Товарищ Лаврентия к Рождеству, скорее всего, дома уже будет. А этому вот — надо ещё подлечиться. Впрочем, мандарины обоим, разумеется, можно, как и пряники. Ну и ёлочки тоже куда-нибудь пристроить получится.

— Я каждый день убеждаюсь в том, что выбрала самого лучшего мужа из всех возможных, — от всей чистоты душевной брякнула Танька. Я даже поперхнулся.

Тут из гостиной послышалось шипение.

— Дармидонт! — крикнул Фёдор Игнатьевич. — Пластинка!

Шипение продолжалось. Ворча, глава дома выбрался из-за стола. Его шаги удалились в направлении гостиной.

— Насчёт вложений ничего не скажу, — заметил я, — но помощника Дармидонту нанять уже просто необходимо.

— Да знаю, — приуныла Танька. — Только это будет не помощник, а замена.

— Я старался выражаться деликатно…

— Знаю, Саша… Но папа… Мне кажется, он совершенно раздавлен. Дармидонт всегда был для него опорой в жизни. И теперь, если признать, что Дармидонт больше не может являться такой опорой…

— Сам посыплется?

— Какой кошмар! — Татьяна спрятала в ладонях лицо. — Какая же я была бездушная эгоистка, называя всех вокруг стариками… Это безжалостно. И это было совсем недавно! Как, почему я так быстро повзрослела?

— Ты немало пережила за это время. Выбрала судьбу. Открыла в себе настоящее зрелое чувство. Видела, как каменная статуя занимается любовью с деревом… У тебя были причины повзрослеть.

Я доел ужин. Понёс в кухню тарелки. Таньяка взялась мне помогать. Вместе мы молча вымыли посуду. Когда вернулись, Фёдор Игнатьевич вновь сидел за столом, а граммофон умолк категорически.

— Отвёл его в комнату, — жалобным тоном сказал Фёдор Игнатьевич. — Он как будто бы уже не понимает, что вокруг него творится. Схватил сразу Библию, открыл на прежнем месте и начал читать про своих слонов…

Танька молчала. Я спросил:

— Родственники у него есть?

— Нет никого.

— Слугу сами найдёте или мне заняться?

— Александр Николаевич, вы жестоки…

— Я рационален, Фёдор Игнатьевич. Проблем у нас сразу несколько. Одну можно решить относительно легко. Со второй можно только научиться жить. Возможно, называть её проблемой чересчур цинично. Однако назвать это возможностью у меня язык вовсе не повернётся. Нам всем нужна помощь по дому. И Дармидонту теперь, может, больше, чем кому бы то ни было. Так что давайте будем решать хотя бы то, что можно решить. Думаю, просветления у Дармидонта ещё будут. Он обучит новичка всему.

Фёдор Игнатьевич нехотя кивнул и записал себе куда-то эту ценную мысль.

— А вы, Татьяна Фёдоровна, сегодня потрудитесь исполнить супружеский долг. Наворуйте мне книжек, да побольше. Определённого совершенно типа. Я хочу побаловаться прогрессорством и никак, никак не могу отказать себе в этом невинном удовольствии.

* * *

После ужина, пока Танька в библиотеке предавалась сосредоточенному воровству, я у себя в комнате писал письмо.

'Господин Серебряков!

Где бы ни застало вас это письмо — надеюсь, вы пребываете там в добром здравии и хорошем настроении. Я помню, в каких растерзанных чувствах вы уезжали из Белодолска. Ваша могучая душа нуждалась во врачевании дальними путешествиями. Достигли вы желаемого? Напишите мне, адрес вы знаете.

У нас тут всё по-прежнему. Постоянно что-то происходит, но, в основном, хорошее. Татьяна Фёдоровна делает серьёзные успехи в своём безумнейшем прожекте и, кажется, действительно умудрится экстерном сдать все экзамены в грядущем полугодии. Как только это станет ясно наверно, мы назначим дату свадьбы, и вы будете извещены заблаговременно.

Вот ещё что хотел бы я у вас попросить. Право же, мелочь. Вам нетрудно, а человеку — мечта исполнится. Татьяна говорила, что вы питаете сильную склонность к Индии, возможно, и в этот раз окажетесь там, неподалёку…'

— Ф-ф-ф-фу-у-у-ух-х-х! — Танька ввалилась в комнату с кипой книг в руках.

Диль из угла шагнула ей навстречу, молча всё забрала и положила на пол. Сама устроилась там же, скрестив ноги, и взялась за первую книжку — учебник физики за седьмой класс. Дальше шли, соответственно, восьмой, девятый и вплоть до университетских.

— Сколько времени тебе потребуется? — спросил я.

— Сутки, если не отвлекать.

— А если отвлекать?

— Не больше двух суток.

— Прекрасно. Изучай. Тань — спасибо тебе душевнейшее!

— И зачем тебе только вся эта зубодробительная литература?

— Хочу принести людям счастье, радость, праздник, кстати, вот, держи, с Новым годом.

— Что это?

— А ты разверни и посмотри.

— А то у тебя одна только ученическая, — пожал я плечами. — Но ты всё-таки невеста и в ближайшей перспективе жена. Серьёзный человек, в общем. И без сумочки. Непорядок.

— Спасибо!

Когда говорят «спасибо», глядя в глаза, это из вежливости. Танька говорила, не отрывая взгляда от сумочки. Значит, искренне.

— Глянешь письмо?

— Что? А, да… Зачем? Кому это?

— Серебрякову. Ну, я ещё никогда в этом мире писем не писал. Может, ошибки какие. Мне одни только эти ваши дореволюционные еры с ятями мозг взрывают…

— Саша, не называй их дореволюционными, это ужасно!

— Ну, дореформенные.

— Са-а-аша!

— Ну ладно, ты поняла меня.

Одной рукой прижав к себе сумочку, другой Танька взяла письмо и пробежала взглядом. Потом посмотрела на меня. Глаза аж вспыхнули.

— Саш, ты серьёзно?

— Разумеется.

— По-твоему, это такая безделица?

— Ну-у-у…

— Нет, написано-то хорошо, верно, но — как⁈

— А об этом уже пусть у Серебрякова голова болит. Если всё хорошо — отправляю.

— А куда же ты отправлять будешь? Мы понятия не имеем, где Вадим Игоревич сейчас.

— Нет ничего проще. Диль!

— Да, хозяин.

— Возьми конверт, отыщи Вадима Игоревича и сделай так, чтобы он его получил, но тебя не видел.

— Сделаю.

— Ой, исчезла… Сколько же она его искать может? По всему земному ша…

— Готово. Серебряков на палубе, пьяный, учит матросов правильно ставить парус, к счастью, они только притворяются, что его слушают — такую чушь несёт. Я в его каюту на стол положила письмо. Могу вернуться к изучению физики?

— Возвращайся. Душевное тебе спасибо, Диль!

На «спасибо» Диль реагировала редко. Было такое чувство, что она не вполне понимала, что это такое и зачем нужно. Вот и сейчас она молча плюхнулась на пол и схватила учебник. Книжки ей нравилось читать гораздо больше, чем путешествовать. Сразу видно, чей фамильяр.

— И что же он подумает, когда найдёт письмо? — спросила Танька.

— Да кто ж его знает. Чужая душа — потёмки. Главное, чтобы сделал всё, как попрошено.

Танька только головой покачала. Скепсис с её лица исчез полностью, осталось лишь благоговение перед грядущими событиями.

* * *

На следующий день Диль подняла меня привычной песенкой, а когда я уверил её, что проснулся, уставилась на меня сияющими глазами.

— Алмаз!

— Мне, значит, на «З»? Ладно, играем: змеевик. Тебе попроще будет.

— Я не играю, хозяин. Я изучила всю физику и поняла: алмаз! Идеальный материал для создания осветительных элементов. Обладает уникальной прозрачностью. Потерь на тепло никаких. Он сможет легко, надёжно и доступно давать свет, если определённым образом модифицировать его кристаллическую решётку, внедрить туда нитрид галлия. Затем создаём p-n переходы, пускаем по ним слабый электрический ток. Получаем свечение! Я всё посчитала. Если снабдить каждый алмаз амулетом-накопителем, то расход Мережковских на поддержание свечения будет минимальным. Это поможет в перспективе Аляльевым получить подряд на перенаполнение амулетов.

— Всё посчитала, говоришь?

— Да, вот, на столе — все расчёты.

— А стоимость алмаза учла?

Диль зависла буквально на пару секунд. Отвисла с готовым ответом.

— Сделать алмаз — также большого труда не стоит. По сути дела, это самый обычный углерод, которого хватает даже в атмосфере. Но лучше всего, конечно, сажа, уголь. В Белодолске есть завод, там топят углём, и пыль можно забрать за бесценок. А может быть, даже и приплатят.

— Хм. На словах-то всё гладко… Тань, ты видишь подвох?

— Вы собиратесь делать алмазы из угольной пыли?

— Это только один, промежуточный этап из нашего коварного плана по всеобщей магификации.

— Алмазы? То есть, прямо алмазы-алмазы?

Было первое января. Заняться было особенно нечем. Диль вычистила дымоход в нашем доме, потом во всех соседних. Дальше началась творческая часть. Под вдумчивым руководством сосредоточенной фамильярки (её саму всё это не на шутку увлекло) я относительно просто и безболезненно обратил грязь в маленькие блестящие камушки.

Ну как «маленькие»? Относительно гальки на речном берегу — маленькие, да. Однако любой ювелир, увидев такое, схватился бы за сердце.

— Надо как-то красиво аранжировать, для презентации, — сказал я.

— Цветные нитки?

— Наплетёшь?

— Легко!

К середине дня мы зашторили в гостиной окна и пустили по ёлке верёвку, сплетённую из разноцветных ниток. Благодаря ловким пальцам Диль в ней крепко держались и при этом очень мало перекрывались модифицированные магией мельчайших частиц алмазы.

Танька с Фёдором Игнатьевичем терпеливо ждали эффекта. Я не стал тратить время на пафосные речи. Сказал лишь:

— Узрите! — и взмахнул рукой.

Чуть-чуть накалился браслет-накопитель, и гирлянда вспыхнула. Практически одновременно Танька издала восхищённый полувздох-полувскрик.

Алмазы сияли разными цветами: зелёным, синим, красным, жёлтым, оранжевым.

— Вот это то, что в моём мире называется Новым годом, — сказал я, довольный эффектом.

Алмазы горели даже ярче глаз Таньки.

— Александр Николаевич, что это за камни? — спросил Фёдор Игнатьевич.

— Алмазы. Да это ерунда, мы их можем хоть по килограмму в день клепать, дело не в алмазах. Вы посмотрите, красотища какая!

— Алмазы?

— Ну да, да, алмазы.

— Господи боже мой, Александр Николаевич, я надеюсь, вы не планируете как-то афишировать своё открытие?

— Ну как вам сказать…

Глава 64

Новый слуга

Посленовогодняя неделя выдалась хлопотной. Для Диль. Она ходила по всем подряд домам, стучала в двери, а когда ей открывали, говорила: «Здравствуйте! Вам не нужно почистить дымоход? Я готова сделать это совершенно бесплатно и в любое удобное для вас время». Многие от неожиданности соглашались. Наверное, одинокие мужчины соглашались, потому что подозревали тут некий эвфемизм. Ну, когда симпатичная девушка с фиолетовыми волосами предлагает вычистить дымоход — это примерно как мускулистый красавец в комбинезоне на голое тело предлагает починить водопровод, а сам даже не знает, как правильно держать разводной ключ. Но Диль на полном серьёзе чистила дымоход, собирала всю сажу до капельки в специальный мешочек, говорила «спасибо» и уходила.

Я тоже не терял времени даром. Наведался на тот самый завод, о котором говорила Диль. Всклокоченный красноглазый административный работник в насквозь пропотевшей рубахе — единственный, кого удалось найти из способных принимать решения, — налил два стакана водки, пока я излагал цель своего

— Пыль? — спросил он, подвинув мне стакан.

— Пыль, — согласился я и отодвинул стакан.

— Бесплатно?

— Бесплатно.

— Значит, вам нужна пыль… Что ж, всё это будет небесплатно, увы, небесплатно.

Он опрокинул стакан в недра свои, болезненно сморщился и закусил, отломив кусочек алоэ с подоконника. — Вся наша жизнь — пыль. А жизнь, знаете ли, бесценна.

— И вправду. Пойду я тогда…

— Как⁈ Погодите.

— Да я покупать не планировал, чего ж зря время терять. Думал, помогу хорошим людям, но раз не надо — так не надо…

— Я ведь шутил. Вы изволили разговаривать с человеком до того, как он принял утреннюю чашку… Утреннюю чашку. Разве можно всерьёз относиться к словам такого человека! Забирайте пыль. Вам много надо?

— А у вас много есть?

— Ну, вот. Для начала. Хотите — забирайте хоть всё. Мы тут скоро подохнем все к чёртовой матери из-за беды этой.

— Господи Боже, — сказал я, глядя широко раскрытыми глазами на предъявленный мне кошмар. — Вы что тут делаете? Сатану призываете?

— Никак нет, стекольный завод у нас, стёкла делаем. А сюда, вот, отходы сбрасывали. А оно, ишь, горит, собака такая, и не гасится никак. Вонька аж до территории идёт.

Передо мной возвышался холм нездорового красного цвета. Он пыхал жаром и обильно дымил к небесам, будто сигнализируя им о творящемся на земле непотребстве.

— Ну, это… — Я почесал в затылке. — Давайте начнём с малого. Запишите мой адрес, и впредь все отходы такого рода — туда.

— Да как скажете. Организуем с нашим удовольствием.

— А насчёт этого адского кургана — даже не знаю, как к нему и подступиться-то… Здесь сидеть, колдовать, разве что…

— А вы, простите, из магов будете?

— Балуюсь немного.

— Ох как. А я при вас в таком неподобающем виде.

— Да ладно. Так, говорите, стекольный завод у вас?

— Так точно-с.

— И чего умеете?

— Всё умеем!

— И шары умеете?

— И шары!

— А матовые шары?

— Не без крепкого словца на производстве, сами понимаете, опять же, стекло — такая паскудная материя…

— Нет, вы не поняли, нужно матировать стекло.

— Это у нас Митрич. Тот и стекло, и стеклодувную трубку, и печи, и меха, и товарищей по цеху матирует… Каждый месяц ему не выдерживают — рожу полируют. А он два дня отлежится, потом приходит весь в синяках — и по-новой. А талантлив — аж заслушаетесь. Думали даже в Москву его свезти, пластинку записать. Оно ж, на покой уйдёшь — не хватать будет. А тут как музыка. Предложили — а он и Москву ту отматировал и даже саму идею граммзаписи…

— Ладно, сведите меня с Митричем.

Митрич не подкачал. Крепкий суровый мужик лет сорока, но обожжённое, обветренное обитое многими кулаками лицо делало его визуально старше. Он стоял в цеху, среди жарко пылающих печей, широко расставив ноги, как опытный моряк во время качки, пыхтел мятой папиросой и говорил. Вопрос был прост: можно ли сделать матовый шар. В ответ прозвучала целая речь. И впрямь — заслушаешься. Мелькнуло там одно важное для меня слово из двух букв, первая — «д», последняя «а».

— Отлично, — сказал я. — Значит, будет заказ. Чувствую, сработаемся.

* * *

Фёдор Игнатьевич с грустью и тоскою смотрел на то, как его бывший каретный сарай из дровяного превращается в угольный. Ну не любит человек перемен, что поделаешь.

— Недоумеваю, Александр Николаевич, над вашей природой. То вы месяц можете едва ли не без движения просидеть, а то за неделю чуть ли не собственный завод открыть норовите…

— Просто у меня чередуются маниакальные и депрессивные фазы. Наверное. Так-то я не специалист, а у вас хороших мозгоправов… Да чего там говорить, самый хороший мозгоправ на текущий момент — это я и есть.

— Лишь бы худого не вышло…

— Как по мне, лишь бы хорошее получилось.

На самом деле не было у меня никаких фаз, просто подсознательно испытывал чувство вины перед Танькой, которая и каникулы проводила, обложившись горой учебников. Такая неукротимая страсть даже немного пугала.

С одной стороны, было понятно, что свадьба для рыжей — шок и стресс, хочет, но боится, а потому, с одной стороны, торопится поскорее сдать экзамены экстерном, а с другой, не позволяет мне совсем уж ускорить процесс и уволиться. Каждый человек должен пройти свой путь, и ни к чему на этом пути стоять. Но из солидарности мне тоже хотелось сделать что-нибудь этакое.

Конечно, пришлось немного смирить амбиции. Праздничную иллюминацию по всему городу сделать к Рождеству — это что-то из области совсем уж неадекватного фэнтези. Поэтому я решил, как всегда, начать с себя. Украсить как следует дом, чтобы впоследствии экстраполировать блага на весь город, страну, а дальше — как получится. Главное, чтобы после того как покончим с домом, остальным уже занимались другие люди. Более умные и компетентные. А я в сторонке постою. Посижу, вернее. Лучше вообще полежу — с книжечкой какой-нибудь, не являющейся произведением искусства, а являющейся буквосодержащим продуктом.

Тем временем Фёдор Игнатьевич подал в газету объявление о найме. «Нужен мне работник: повар, конюх, плотник» — и далее по тексту.

Потянулись люди. Каждый раз, заходя в гостиную, я видел очередную испитую рожу, мечтающую заработать к праздникам. Фёдору Игнатьевичу никто не нравился, оно и понятно.

— Проще алмаз найти, чем хорошего слугу! — сетовал он, спровадив очередного соискателя, который, ко всему прочему, окатил мелькнувшую в дверях Татьяну похотливым взглядом.

— Действительно, — проворчал я, доставая завалившийся за сиденье кресла алмаз. — Может, не с того конца зашли? Объявление — это ж уже крайняя мера. По знакомым не спрашивали?

— Ещё бы не спрашивать. Спрашивал! Ни у кого нет кандидатов.

— А к Серебряковым обращались?

— Помилосердствуйте. После всех этих событий мне обращаться к Серебряковым — как-то совсем уж неудобно. Достаточно уже одного того удовольствия, что вы с Вадимом Игоревичем не перестреляли друг друга.

— Ладно, сам съезжу.

— Александр Николаевич!

— Ну что? Госпожа Серебрякова там вообще одна, в праздники, сын уехал — тоже, конечно, молодец, блин. Подумаешь, в шахматы продулся. В общем, женщина явно обрадуется, если кто-то приедет к ней в гости, откушает чаю с пряниками, выпросит слугу. Тань, поедешь?

— Поеду, а куда?

— К Серебряковой.

— Да уж надень что-нибудь, не май месяц.

— Фр!

— Давай, десять минут на сборы. Фёдор Игнатьевич, мне тут должны шары привезти — вы получите, пожалуйста, и рассчитайтесь. И не пугайтесь: шары эти — матовые. Вы их где-нибудь тут поставьте, в гостиной. Я вечером всё устрою.

* * *

— Вот, полюбуйтесь, открытку прислал, — ворчала матушка Серебрякова, показывая нам почтовый прямоугольничек, на котором неизвестный художник акварелью талантливо изобразил некий город. — С Рождеством поздравляет. У меня этих открыток — целый альбом. Вадик праздников, по правде сказать, не любит, хоть и не говорит об этом — постоянно уехать норовит.

— Отчего же так? — спросила Татьяна, аккуратно, одними кончиками пальцев держа чашку с чаем.

— Ах, печальная история, печальное воспоминание… Отец его покинул нас в канун дня рождения Вадика. Иногда мне кажется, будто он думает, что, шатаясь по миру во все праздники, продлит мои дни вечно. Дети… Дети всегда остаются детьми, никто не взрослеет. Продолжают играть в свои игры, лишь повышая ставки, бросая на кон чужие судьбы, чужие жизни… Да, прошу простить, у меня в праздники тоже настроение не поднимается. Но вы, кажется, по делу?

— Истинно, — согласился я. — У нас, знаете ли, проблема нарисовалась: нужен слуга. Хороший — ну, вы понимаете — с родословной. Чтобы всерьёз и надолго.

— Хм. Понимаю. Как интересно совпало… На днях моя кухарка, та, что печёт знаменитые свои пряники, интересовалась, не найдётся ли места для её внука.

— А сколько внуку лет?

— Тридцать восемь. До недавних пор служил у Назимова, но тот его выгнал. Надя — это кухарка — говорит, что безо всякой причины. Охотно верю, Феликс Архипович — тот ещё самодур и под горячую руку горазд совершать нелепейшие поступки, за которые потом держится и уверяет, что так всё и планировалось. Что я могу сказать? Юноша крепкий, здоровый, трудолюбием не обижен. Не слишком сообразителен, однако дело знает и место своё понимает. Женат, что немаловажно. Единственное, конечно, у него будут определённые запросы по жалованью.

Я задумался. Вспомнил каменную рожу слуги, который открывал мне дверь во время визита к Феликсу Архиповичу.

— Ручаетесь, стало быть?

— Да, вполне могу поручиться. Уж, знаете ли, если человек почитай пятнадцать лет выдержал в доме Назимова, где такое творится… Впрочем, распространять слухи — не мой конёк.

— Как же зовут мальчонку?

* * *

— Ульян Фабианович я. Зимин. По найму осведомиться пришёл.

— Да-да, мы вас ждали. Я Александр Николаевич. Соровский. Подайте мне, пожалуйста, вон тот шар.

— Который?

— Матовый.

— Да они все…

— Уж какие есть.

— Прошу вас.

— Благодарю.

— Дозвольте вопрос задать?

— Вопросы у нас пока бесплатные, отчего бы не задать.

— Это у вас на палке — алмаз?

— Для простоты будем считать, что да. А для сохранности накроем его матовым шаром. Ну вот, держится. Прямо так бы и погордился собой, да нельзя мне — скромный до невозможности. Давайте-ка остальные установим.

— Как прикажете. Тут ломиком поработать надо. Я, с вашего позволения…

— Дерзайте. Ломик в полнейшем вашем распоряжении. Так за что вас прогнал Феликс Архипович?

— Вы знаете, Александр Николаевич, я вам как на духу: ни за что. После того как та полтергейстина дом порушила, вызверился он совершенно. Будь по-хорошему расстались — я молчал бы. А он меня выставил безо всяких рекомендаций, и это после того как я половину жизни в его доме, верой и правдой…

— Да я понимаю, что за красивые глаза пятнадцать лет жалованье платить не станут.

— Вот и остался. Под сорок лет, супруга считай что нерабочая, двое детей в гимназиях, в долгах как в шелках — и без работы.

— Понимательно. Да бросайте вы долбить, дело неблагодарное.

— Ого! Как же это вы так?

— Магия воздуха, всего лишь. Ну вот, уплотним… Плафон, пожалуйста. Ага, ну вот. Значит, человек вы семейный. Далеко живёте?

— Порядочно. За рекой.

— Н-да, не наездишься. Вариант переезда поближе рассматриваете?

— Отчего ж не рассмотреть. Тут, конечно, аренда выше. За рекой-то, среди заводов… Понятное дело.

— Это ничего, вопрос решаемый. Столбик, прошу вас. Во-о-от, уже почти совсем красиво.

— А что это всё такое будет, Александр Николаевич? На вид словно фонари, но как будто светиться нечему.

— Мы живём в магическом мире, Ульян Фабианович. Не нужно быть столь скептически настроенным.

— Зовите уж просто Ульяном, да на ты. Неудобно как-то. А я уж к вам — как полагается.

— Как скажешь, Ульян. Первейший долг работадателя — обеспечить работнику условия для комфортного вхождения в новую должность. Подай шар. Ф-ф-фух, зараза, повалил, ни в зад ни вперёд. Зачем ты мне под плафоном нужен? Ф-ф-фу! Ай, да что я дурю-то сам. Помогай, магия воздуха! Ну вот, другое дело. Снег — штука красивая, но иногда мешается. Значит, смотри, Ульян. Дом — вот, перед тобой. Что твоя задача? Следить за приходящими слугами. Следить, чтобы постельное бельё менялось, чтобы завтрак-обед-ужин вовремя, чтобы с уборкой всё хорошо было.

— Да дело-то известное, понятное. Сам кого хотите обучу.

— Дорожку почистить по зиме, вот как сейчас. Снег с шаров матовых обмахнуть.

— Само собой.

— Ещё у нас Дармидонт есть. Человек пожилой, заслуженный. С ним надо будет как-то дружиться. Дармидонт не обсуждается, его в доме наличие является умолчательным. Он будет передавать тебе свой бесценный опыт. Опыт этот необходимо впитывать, но осмысливать. Прошу понять: с Дармидонтом расставаться никто не готов. В случае непримиримого конфликта выбор будет сделан в его пользу. Не ищи тут логики и здравого смысла, Ульян, просто так вот оно всё работает. Основная трудность в том, что придётся как-то вот так, между струйками…

— Не извольте беспокоиться. Уж я за пятнадцать лет между этими струйками… Оно знаете, когда хозяйская дочка за неделю по пять ухажёров тайком от папеньки домой приводит…

— Вижу человека бывалого. Думаю, хорошо всё будет. Но с Дармидонтом всё же прошу — осторожнее.

— Да понимаю, Александр Николаевич. У самого отец только год назад богу душу отдал, ох и натерпелись с ним… Лежачий уж был, но характер — не приведи Господь.

— Соболезную, насчёт отца.

— Чего уж. Своё пожил, грех жаловаться. Под конец только ноги подвели…

— Ну, давай,

Я хлопнул в ладоши, и все матовые шары, расставленные перед домом на столбиках, одновременно засияли.

— Вот так да! — вытаращил глаза Ульян. — А как же вы это⁈

Шары горели разными цветами. Более того, каждый ещё постепенно менял цвет, создавая эффект волны. Это мы с Диль в порыве вдохновения экспериментировали.

— Ух ты-ы-ы-ы! — выскочила на крыльцо Даринка.

Пальтишко на неё набросить успели, застегнуть уже не далась — прибежала смотреть чудо. Следом за ней в запахнутой, тоже не застёгнутой шубке вышла Татьяна.

— Ну, вот! — Я с чувством глубокого морального удовлетворения отряхнул руки. — Дом Соровских к встрече Рождества готов.

— Что ж соседи-то скажут? — посетовал Фёдор Игнатьевич, показавшись на крыльце.

— Известно, что: «Где взять такое же?» К слову, Фёдор Игнатьевич, я тут между делом собеседование провёл — вот, прошу любить и жаловать, Ульян Фабианович, можно просто Ульян. Человек серьёзный, трудолюбивый, понимающий. Прошу с ним согласовать всякие нюансы вроде размера жалованья и графика работы. На его стороне — ручательство госпожи Серебряковой, чего-нибудь да стоит, не находите?

Даринка окинула взглядом монументальную фигуру Ульяна и со всей детской непосредственностью сказала: «Ого!»

Шевельнулась занавеска на окне гостиной, и я увидел лицо Дармидонта. Мне показалось, что лицо это смотрело недобрым образом. Наверное, просто показалось. Ведь Дармидонт не мог слышать нашего разговора, а на светящиеся шарики злиться — зачем? Они ведь красивые.

Глава 65

Мерри, как говорится, Кристмас

— Ты знаешь, Саша, иногда ты делаешь очень романтические вещи, как, например, с этими светящимися шариками, но иногда…

— Давай честно: я тебе сегодня никакой романтики не обещал. Это про другое. Но тоже имеет отношение к празднику.

— Какое же?

— Праздничное настроение человека находится в прямой зависимости от его самочувствия и уровня жизни в целом. Если человек вынужден дышать таким вот… Ну о каком празднике может быть речь? Вообрази, приходит рабочий домой под Рождество, протягивает сыну подарок и выкашливает сверху лёгкое.

— Фу! Саша!

— Вот и ребёнку неприятно. И папе тоже так себе. Давай, сделай доброе дело. У меня не получилось, и я сразу подумал о тебе.

Да, мы с Татьяной стояли возле дымящейся и перманентно горящей кучи угольных отходов за территорией белодолского стекольного завода. Стояли и обоняли специфический запах.

— Почему оно вообще горит? — буркнула Татьяна, нехотя вдаваясь в тонкости ситуации.

— Того не знаю. Может быть, если загрузить Диль ещё большим количеством учебников, то она… А впрочем… Диль! Почему оно вообще горит?

Диль образовалась рядом и объяснила:

— Адсорбция кислорода на частицах угля, экзотермические окислительные реакции.

— Вот, — кивнул я. — Поняла?

— Нет.

— Может взорваться, — добавила Диль. — В любой момент.

— Ужас какой. Танька, спасай!

И переполненная под завязку магической наукой Танька воздела руки. Принялась спасать.

Вышло откровенно так себе. На пару мгновений показалось, что куча стала дымить меньше, но потом всё возобновилось.

— Магия огня тут не работает, — отчиталась рыжая. — Могу потушить водой. Попробую сделать узконаправленный дождь…

— Я бы не советовала, — возразила Диль. — Как раз наоборот — взорвётся, если вода перекроет вентиляцию.

— Может, откачать оттуда все газы? — предположил я. — Не только кислород, но и вообще все, чтобы гореть нечему было.

Диль, подумав, пожала плечами, дальновидно не сказав ничего однозначного. Мало ли как в итоге обернётся.

— Сумеешь? — посмотрел я на Таньку.

— Пафнутий! — сказала та. — Помогай.

Явился енот и сосредоточенно уставился на фронт работ. Танька опять подняла руки, прищурилась. Я почувствовал, как поднимается ветер. Полы моего пальто потянуло к угольному холму и вверх. Дым многократно усилился, пошёл буквально столбом. Но не успел я возразить, что эффект меня совсем не радует — дым начал иссякать. Спустя меньше минуты времени он остановился вовсе.

— По-лу-чи-лось, — пробормотала Танька.

— Подержи так ещё немного, — сказала Диль. — Чтобы точно погасло.

Танька продержалась пять минут, этого хватило. Когда она с тяжёлым вздохом опустила руки, дым не возобновился. Куча уснула. До поры до времени.

— Спасибо тебе огромное, Татьяна Фёдоровна! — Я пожал Таньке руку. — Теперь мы с Диль эту кучу в алмазы преобразуем. Впереди много работы, это немного удручает, однако рано или поздно мы всё это кому-нибудь делегируем.

Со следующего семестра у меня добавляются взрослые самостоятельные люди для изучения ММЧ. Да и студенты уже начнут заниматься практикой. Технологию изготовления алмазов передать не так уж и трудно. Организовать артель — раз плюнуть. Назначить руководителя артели и умыть руки — звучит как план. А город в итоге полностью магифицируется.

Всё-таки вижу себя генератором идей, но никак не их исполнителем. Есть во мне, знаете, этакая жилка демиурга. Рутина мне претит категорически, а вот на креативных должностях чувствую себя как рыба в воде. Жаль, что раньше мне это в голову не приходило, может, и в родном мире устроился бы получше. Работая не по двадцать часов в сутки, а головой. А впрочем, что ни делается, всё к лучшему.

— Отведём тебя домой? — предложил я Таньке.

— А потом ты сюда вернёшься?

— Ну да, надо тут всякое…

— Тогда я останусь.

— А как же учиться, учиться и ещё раз учиться?

— Я сегодня с утра уже училась, училась и ещё раз училась. В четвёртый раз не хочу. Мне, знаешь ли, вообще страшно головой шевелить. Кажется, она такая тяжёлая, что того гляди оторвётся и полетит… Да, тяжёлая, но и лёгкая, такое вот странное ощущение.

— Понимательно. Ну тут да, подышать свежей угольной пылью — должно на пользу пойти. Диль, раздобудешь тачку?

— Да, вот.

— Ты ж моя расторопная. Ну и дерюжку какую-нибудь.

Смысл дерюжки был тот же, что и у матовости стеклянных шаров. Вера моя в человечество — поистине безгранична. Настолько, что поставить посреди города на палке конкретный алмаз я бы поостерёгся. Матовый шар — дело иное.

— Что это вы такое везёте? — спросил сторож на проходной, когда через два часа мы с Танькой шли обратно.

Я толкал перед собой тачку, содержимое которой было закрыто дерюгой, любезно предоставленной Диль.

— Алмазы, — сказал я.

— Шутите, господин…

Я поднял. Сторож с минуту ошалело глядел на полную алмазов тачку.

Уголь уминался в алмазы примерно в соотношении шесть к одному. То есть, кусок угля превращался в алмаз размером в шесть раз меньше. И всё равно количество алмазов, в которые можно было преобразовать угольный курган, поражало воображение.

— Это как же? — с тоской сказал сторож.

— Знаете, я и сам в некоторой растерянности. Ну, вот как-то так, да. Сложная ситуация, не знаю, что будет дальше с экономикой. Я просто хотел сделать красивое Рождество, а потом понеслось — одно за другое, третье за четвёртое…

— Нельзя ведь…

— Да можно, я договорился, что угольные отходы отдают.

— Разве ж это уголь…

— И да, и нет.

— Всё колдовство ваше, господское. Тьфу!

И сторож, обиженный и раздосадованный, отвернулся. Танька поправила тряпку, и мы вышли за проходную.

— Сколь удивительно складывается жизнь, — рассуждала моя невеста по пути. — Не так давно мы с трудом сводили концы с концами, а теперь… Теперь возим алмазы целыми тележками.

Шли до города и по городу. Встретили тройку весело настроенных предрождественских девушек. Как охарактеризовала их потом востроглазая Танюха, все трое — мещанки, знатностью рода похвастать не могли. Однако их это нисколько не удручало. Они хихикали и стреляли глазками. Разумеется, внимательно изучили взглядами нас и вынесли вердикт. Девушки не особенно старались говорить тихо, проходя мимо.

— Ах, бедняжка, влюбиться в нищего рабочего!

— И он тоже хорош. Толкать грязную тачку в обществе приличной девушки.

— Это у них ненадолго. Скоро она поймёт, что в мире есть куда более достойные кавалеры.

— Вот и я ей говорю: куда ж ты, глупая! Да разве на мне одном свет клином сошёлся? — подхватил я, остановившись. Остановились и девушки. — Спасибо вам огромное, теперь-то хоть со стороны услышит всё это — может, и задумается. Позвольте вас отблагодарить.

Я откинул дерюгу, выбрал три средненьких алмаза и вручил их потерявшим дар речи девушкам.

— Мерри, как говорится, Кристмас, — подмигнул я и, вновь закрыв тележку, покатил её дальше.

В ближайшие месяцы газеты пестрели сообщениями об избитых рабочих и старьёвщиках, которые имели неосторожность ходить по городу с тачками. Мне было грустно читать эти сообщения.

— Саша, уж в этом ты точно не виноват! — успокаивала меня Танюха.

— Знаю… А всё равно тягостно на душе. Всегда печально получать доказательства того, что нельзя осчастливить человечество. Можно только создать нечто более-менее приличное на вверенном тебе участке мироздания и надеяться, что, глядя на тебя, и другие последуют примеру.

— Или пойдут войной, чтобы отобрать твой участок…

— Или так. На этот случай хорошо иметь под подушкой пулемёт.

Пулемётов под подушкой у меня было — мама не горюй. И магия Ананке, и магия мельчайших частиц, и Диль, и даже целая коллекция оружия в кабинете. Так что вторжений я мог не опасаться. Тем не менее, я оторвал клочок от бумаги Ананке и сжёг его, предварительно написав: «Жители Белодолска забыли о тележке, полной алмазов, и людей с тележками больше никто не бил и не грабил».

— Что жжёшь? — спросила Танька, спустившись вечером в гостиную.

Она уже была в пижаме, готовая ко сну, однако ей было странно ложиться в мою постель, когда меня там не было.

— Сердца людей, — зевнул я, шурудя в камине кочергой. — Глаголом. И прочими прилагательными.

— Ого, какая там кипа бумаги. Что это, Саша?

— Да, роман писал.

— Роман? Ого… Я и не знала. Не получился?

— Отчего же? Прекрасно получился.

— Но зачем ты его сжёг?

— От жадности. Написал, прочитал, сжёг. Теперь никто, кроме меня, не сможет сказать, что читал его. Я исключительный.

— Ты такой забавный, Саша… Идём спать.

— Идём, но только спать. Я сегодня что-то совсем… как выжатый лимон.

— Но мы ведь и так только спим. До свадьбы.

— Да, правда. Забыл.

— Ты действительно таким усталым выглядишь.

— Не обращай внимания, утром буду как новенький.

Тем не менее, вверх по лестнице я забирался, опираясь Таньке на плечо. Она его безропотно подставляла. И вопросов больше не задавала. Вернее, задавала, но другие. Сообразно своему скачкообразному взрослению Танька очень чутко научилась распознавать области, в которых собеседник не готов продолжать разговор, и тактично их обходила.

— А когда мы поженимся, я смогу ходить без тапочек?

— Сможешь, конечно. Но недолго.

— Почему?

— Ну, тебе, верно, захочется и какими-то другими вещами заниматься. Не только босиком по дому ходить.

— Я… не очень тебя понимаю.

— Это ничего, после свадьбы — поймёшь.

— Сашка!

— Что?

— Ну, фр!

— И нечего фыркать. Я тебя обо всём с самого начала предупреждал.

— Это же просто ноги.

— Да всё в этом мире — просто. Даже сложное из простого собирается. Что ж теперь поделаешь…

Новый слуга приживался хорошо, обязанности свои исполнял достойно. Его присутствие даже благотворно повлияло на Дармидонта — он начал вставать и активно принимать участие в хлопотах. Подняла старика, само собой, ревность. Оскорблённое самолюбие заставляло его порхать по дому, подобно бабочке.

Мы все, затаив дыхание, ждали конфликтов, но новичок, как оказалось, и вправду прошёл отличную жизненную школу. В отношениях с Дармидонтом он ставил себя в положение ученика и всем сердцем взыскал премудрости. Дармидонт, ожидавший гонористого отпора, терялся и нехотя мудростью делился. Показывал, где что лежит. Рассказывал, кто что и когда ест.

Ульян каждое утро чистил дорожку, ведущую к двери, отряхивал снег с матовых шаров той же метёлочкой, которой уборщица побеждала в доме пыль.

Шары стали привлекать внимание соседей. К Фёдору Игнатьевичу зачастили в гости. Спрашивали, где он достал такие изумительные фонарики. Фёдор Игнатьевич переводил стрелки на меня. Я же за символическую плату обеспечивал желающих. В ночь перед Рождеством практически вся наша улица сияла праздничным образом.

Когда рождественским утром я, зевая, вошёл в столовую и сел на своё обычное место, то обнаружил пустую кофейную чашку. Я взял её, внимательно осмотрел в поисках подвоха. В самой чашке подвоха не было, а под ней, на блюдечке он обнаружился. Бумажка с нарисованной стрелочкой.

Стрелочка указывала в сторону гостиной. Хочешь не хочешь, надо идти. Иначе день никак не начать. А разве можно не начать рождественский день? Ни в коем случае.

В гостиной композиция была двойной

С одной стороны, рояль — штука большая и глобальная, периодически разражающаяся музыкой. С другой — подумаешь, рояль. У всех есть рояль в этом мире.

Конкуренцию роялю составляла ёлка. На неё работало то, что ёлка появлялась в доме нечасто, к тому же она была богато украшена и вечерами даже светилась при помощи наших с Диль авторских алмазов. Против неё работало то, что ёлка — привычный символ новогодних праздников, и если тебе не семь лет, то внимание ей достаётся по остаточному принципу, как бы хитро ни наряжали лесную красавицу.

В общем, если всё подытожить, то, несмотря на глобальность обоих объектов, по прошествии дней складывалось впечатление, что гостиную попросту захламили сверх всякой необходимости.

Но конкретным этим утром взгляд притянул целый лист бумаги, лежащий на полу. На нём тоже была нарисована стрелка, и указывала она в сторону ёлки. Вернее, на то самое место под ёлкой, где стоял свёрток.

Я присел на пол рядом с ним, потыкал пальцем. Обёрточная бумага зашуршала. Поставив чашку рядом, я разорвал упаковку и достал невзрачный металлический кофейник, даже, кажется, бэушный.

— Что ты умеешь? — спросил я у пустого сосуда. — Ты можешь обеспечить меня кофием?

Кофейник пыхнул жаром и потяжелел.

— Ого!

Я наклонил кофейник над чашкой, и та наполнилась чёрной жидкостью. В ноздри скользнул характерный запах. Я поднял чашку, сделал глоток.

— И зачем, спрашивается, мой мир пошёл по пути развития науки и техники? Бессмысленная трата человеческих ресурсов. Слава магии! Волшебству — слава!

На плечи мне опустились две ладошки.

— С Рождеством, Сашка! Я замучилась эту штуку разыскивать. Очень рада, что тебе понравилось.

— Ещё бы не понравилось! Впрочем, позволь и мне не остаться в долгу. Посмотри.

— Куда?

— Сюда, вот, на ветку.

— А что это?

— Не знаю. Требует разбирательства.

Танька сняла с ветки маленький свёрточек, совершенно неприметный, как будто просто кто-то повесил мятую бумажку от нечего делать.

Но в бумажку оказались завёрнуты золотые серёжки с ярко-красными драгоценными камнями.

— Найти в праздники трезвого ювелира тоже было задачей непростой… А камни — чистейшей воды самопал. Прокачанные и модифицированные.

Глаза Таньки сверкнули синхронно с красными алмазами. Она вздрогнула от неожиданности. Посмотрела на меня.

— Вот так вот, да.

— Это… Это же чудо какое-то!

— Магия мельчайших частиц, как она есть.

— Почему ты нас такому не учишь⁈

— Маленькие вы ещё. Не готовы.

Серьги Татьяна испытала этим же вечером, за праздничным ужином. В миниатюре был произведён фурор. Даринка смотрела, открыв рот, и не могла отвести взгляда от светящихся камешков. Впрочем, она точно так же, разинув рот, смотрела и на ёлку, и на матовые шары снаружи. Но на шары всё-таки меньше — они были матовые.

Сама Дарина тоже не осталась без подарков. Ей вручили новое платье. Символические презенты преподнесли её родителям — которые, конечно же, тоже сидели за столом вместе с нами. Старший брат Дарины ожидаемо компанию нам не составил — он где-то зависал со сверстниками, развлекаясь так, как ему было угодно.

Фёдору Игнатьевичу мы с Татьяной также сделали подарок после долгих совещаний. Мы притаранили ему новое кресло в кабинет. Больше всего оно напоминало королевский трон, стоило соответственно, однако для хорошего человека — ничего не жалко. Поэтому Фёдор Игнатьевич выглядел в кои-то веки абсолютно довольным жизнью. Угадали с подарком, чего уж.

— Скажите тост, Александр Николаевич, — попросил он.

Я поднялся, взял бокал с виноградным соком и сказал:

— Что ж. Я не любитель говорить публично, несмотря на мою профессию. Буду краток. Спасибо всем присутствующим за то, что вы украшаете своим существованием этот мир и, в меру своих сил и возможностей, превращаете его в нечто приятное глазу и сердцу. Надеюсь, что и через год мы с вами соберёмся точно так же, и меньше нас не станет… — Тут я задумчиво посмотрел на Таньку и добавил: — Может, даже станет чуть больше, хотя это пока и вряд ли. Но — не важно! Последнее время мы все откровенно отдыхали. Даже работая — отдыхали. Сама жизнь как будто встала на паузу в честь праздников и дала нам возможность немного перевести дух, проветрить головы. Надеюсь, все успели воспользоваться этим преимуществом, потому что скоро начнётся новый раунд. Поздравляю всех с Рождеством и желаю сил справиться со следующим годом! Ура!

Силы нам понадобились. Уже буквально с первого дня, последовавшего за каникулами. Новый раунд принялся закручиваться, набирая обороты.

Глава 66

Отлупить Кешу

Был у меня в «прошлой жизни» один товарищ — мечтал стать популярным. Записывал ежедневно какие-то видосы, обильно всё это публиковал. Год за годом мама и кот старательно лайкали всё это дело. Больше ничего не менялось. И вот сижу я у себя в кабинете (который кафедра) и думаю: а может, Вселенная так и работает? Может, она каждому даёт наоборот?

Я вот чего от своей судьбы хочу? Тихой, спокойной жизни с кучей свободного времени. Ну ладно, не против иногда посуетиться, побегать за каменными статуями, изгнать духа, вылечить человека — всё это дела полезные и интересные. Однако популярность меня уж точно никогда не интересовала. Но популярность — штука такая… Если она сваливается на тебя случайно, то дальше как снежный ком: либо катится и растёт, либо лежит под солнцем и тает.

Поскольку зима в самом разгаре, ком мог только расти, что он и делал. Сразу после праздников вышли две статьи. Первая — в журнале «Академический вестник», она касалась магии мельчайших частиц. В размытой и обтекаемой форме сообщалось об огромных перспективах направления, называлось моё имя — разумеется, с ошибкой, я оказался Сорокиным Александром Николаевичем. Впрочем, Фёдор Игнатьевич сказал мне, чтобы я не расстраивался, «Вестника» всё равно читают только чтоб уснуть.

Вторая статья была интереснее. Безо всяких ошибок сообщая моё имя, она выражала глубокое раскаяние по поводу предшествующего некорректного материала, приносила мне извинения, называла отцом-основателем новой дисциплины. Дальше я читать не стал, перелистнул на криминальную хронику и сказал:

— Диль! Добавь в список дел: отлупить Кешу.

— Добавила в список дел: отлупить Кешу.

Криминальная хроника порадовала чем-то уж вовсе несусветным. В Белодолске ограбили банк. Да ладно

Было утро выходного дня, я сидел в гостиной в кресле, шуршал газетой и слушал, как Таня музицирует. Из-под её ловких пальцев лилась нежная, лиричная, умиротворяющая мелодия. Композитора она мне называла — её любимый, кстати, — но я не запомнил. Я только понял, что в этом мире пути искусства некоторым образом причудливо изогнулись. Вроде бы деятели остались теми же, но общественность любила их иначе. К примеру, Пушкин остался малоизвестным поэтом, в основном ценимым среди каторжников. А Моцарт был современником великого Сальери, тщетно пытавшимся превзойти гения. При том, что произведения-то у них были такими же. Вот и Танька с большой любовью относилась к какому-то композитору, имени которого я вовсе никогда не слышал. Его и играла. Когда в дверь постучали.

Ульян моментально открыл, до меня донеслись невразумительные обрывки беседы. Вскоре озадаченный Ульян нарисовался в гостиной.

— Александр Николаевич, там вас просят видеть.

— Кто?

— Да… мужик какой-то. Как есть, простой мужик.

— Кузьма, что ли? Который на Рождество был, отец Даринки?

— Нет, того я запомнил, а этот неизвестный. Очень просит.

— Хм… Ну, зови.

В голове у меня почему-то вертелся Митрич, великий спец по матированию всего на свете, и не только шаров. Ну или сторож с завода. Может, пришли экспроприировать алмазы? Мысль, конечно, интересная…

Вошёл вовсе не знакомый мужик, тиская облезлую ушанку и чувствуя себя неуютно в столь большом и красивом помещении, в котором, к тому же, парили музыкальные звуки.

— Здравствуйте, — сказал я, поднявшись. — Чему обязан счастьем лицезреть вас?

— А?

— Чего желаете, спрашиваю?

— А, так я, это… По объявлению.

— Прошу прощения?

— Да вы ж не виноватые. Это я о прошлый год пьяный на морозе уснул, и с тех пор — всё. Как отрезало.

— Всё-таки не совсем понимаю. Что отрезало?

Мужик немного подумал, развязал пояс и спустил до колен штаны. Музыка прервалась. Татьяна сказала «ах» и упала в обморок. Мы с Ульяном кинулись её спасать.

— Ух ты ж, там бабёнка! — смутился мужик. — А я думал, кукла.

— Она что, на куклу похожа⁈

— Да кто ж разберёт! Аристократы, маги, красивое всё такое, музыка — думал, автомат какой сидит, для красоты.

— Когда-нибудь я пойму принципы человеческого мышления, но не сегодня. Наденьте штаны!

Ульян взял хозяйку за подмышки, я — за ноги. Положили на диван. Ульян метнулся за водой. Пришедшая в себя Танюха поблекшими губами коснулась края стакана.

— Что это было? — пролепетала она, сделав глоток.

— Эксцесс. Я надеюсь, ты не всегда так на обнажённого мужчину реагируешь? Такие вещи хорошо бы заранее знать.

— Пусть он уйдёт!

— Уже уходит.

Я вытолкал мужика в прихожую и шёпотом спросил, вот зе фак из гоин он. Мужик ответил по существу и даже вразумительно. Я метнулся в гостиную, схватил со столика газету и пробежал взглядом статью Кеши до конца. В статье он раскрывал суть и основное назначение магии мельчайших частиц, рассказывал, как я вылечил от половой немочи Старцева, и как тот немедленно уехал в романтический круиз с дамой сердца.

— Нет… — прошептал я и открыл дверь, заехав ею по носу низкорослому старичку, который уже занёс руку, чтобы постучать.

За спиной у старичка начиналась длинная вереница смущённых мужчин, избегающих смотреть друг на друга.

— Нет-нет-нет! — заорал я. — Я не принимаю дома! Я… Фёдор Игнатьевич, вы в очереди или домой? Шучу, проходите, я потом всё объясню. Господа! Вас всех ввели в страшное заблуждение. Попасть ко мне на приём просто так, с улицы, нельзя. Запишитесь у моего секретаря, Леонида, он принимает в академии на Пятницкой, по будням. И будьте готовы ждать приёма очень долго, потому что очередь огромная!

Войдя в дом, я захлопнул дверь и в ужасе прижался к ней спиной.

— Саша, что тут происходит? Почему наш дом осадили все эти люди?

— Да, Александр Николаевич, дайте хоть какие-нибудь объяснения.

— Диль!

— Да, хозяин?

— Прочитай мой список дел.

— В списке дел одно дело: отлупить Кешу.

— Отлично. День распланирован, приступим.

Отлупить Кешу оказалось весьма непросто. Осознав масштаб сотворённой им глупости, он от меня сбежал. В редакции дали его домашний адрес. Квартирная хозяйка сказала, что Кеша ранним утром, суматошно упаковав вещи, спешно отбыл. Найденный извозчик доложил, что свёз его на вокзал. Паровоз сказал «ту-ту».

— Ладно, — сказал я, мстительно глядя на рельсы. — Земля квадратная, за углом встретимся. Диль! Ты можешь отыскать этого достойнейшего джентльмена?

— Да, но это может занять много времени.

— Ты ж Серебрякова нашла в мгновение ока!

— Серебряков маг, которого я знаю. Нашла его по характерному переплетению нитей, это раз плюнуть. А Кеша — обычный человек.

— Да сейчас же, тридцать раз он обычный! Ладно, понял. Отложим в долгий ящик.

— Изменить дело на «положить Кешу в долгий ящик»?

— Не надо. Хотя соблазнительно, конечно…

В академии Леонид мечтал уложить в долгий ящик меня.

— Благодаря вам, Александр Николаевич, я чувствую себя ветеринаром в зоопарке! — орал он, мечась по моему кабинету. — С утра до ночи перед глазами качаются чьи-то хоботы!

— Вы записывайте всех, записывайте. Скоро сделаете себе имя и прославитесь.

— За что вы так со мной обошлись⁈

— А зачем вы на докладе ляпнули, что я это лечу?

— А для чего вы на докладе вытащили меня говорить⁈

— А зачем вы тогда вообще приходили⁈

— Для поддержки!

— Вот это и была поддержка!

— Хорошенькая поддержка! Вы можете вообразить, какие теперь сны мне снятся⁈

— Нет, и не очень-то хочу…

— Как будто бы я бегу, а за мной гонятся они! И окружают. И бежать дальше некуда…

— Какой вы всё-таки чувствительный молодой человек…

— Тьфу на вас, Александр Николаевич, налейте чаю!

— Прошу, отведайте кофию. Новый предмет быта, Татьяна подарила на Рождество.

— Благодарю, кофе весьма кстати.

— Вот, пожалуйста. Вы, Леонид, главное учитесь хорошо.

Леонид ходил на мои новые курсы по

Помимо Леонида на курс ходили всё сплошь незнакомые лица. Госслужащие, военнообязанные. Один, маг-метаморф, ходил прямо в парадной форме, с погонами и всем прочим. Сидел неизменно за первой партой, тщательно всё записывал и никогда не разговаривал — видимо, боялся невзначай разболтать какую-нибудь военную тайну.

Со своими студентами я перешёл к практике. И всё вроде бы шло неплохо. Мы экспериментировали с обыкновенной бумагой. Студенты мяли и рвали бумагу взглядами. Психокинетиков это не удивляло, они, возможно, даже жульничали, однако для всех остальных внезапно открывшиеся способности были настоящим чудом.

Разогнавшаяся до немыслимых пределов Танька и тут блистала путеводной звёздочкой. Когда на первом же практическом занятии она взглядом сложила из листа бумаги журавлика, на лицах остальных отчётливо читалось: «Может, мы все просто уже пойдём домой?..»

Я поставил Таньке зачёт авансом и сказал, что она может больше не приходить. Она и не приходила — обрушилась на оставшиеся дисциплины, заставляя преподавателей в панике выть и метаться.

В середине января я поставил Фёдора Игнатьевича перед выбором: либо пусть берёт Старцева на прежнюю должность, либо ставит вместо меня Диану Алексеевну. Повздыхав, Фёдор Игнатьевич послал за Старцевым. Диана Алексеевна работала у нас без году неделю, уже занимала пост заместителя декана. Ставить её деканом — это было бы слишком жирно и нагло. Этак она к концу года место самого Фёдора Игнатьевича займёт, а он морально не готов.

Что касается Арины Нафанаиловны, то вопрос её возвращения не рассматривался совсем. Она не являлась ни ценным преподавателем, ни ценным административным сотрудником. Люди, заменившие её, были в разы успешнее и приятнее в общении.

Старцев принял у меня дела с великим энтузиазмом.

— Здесь то, что только подписать. Это требует разбора. Чайник я вам не оставлю, уж извините. В этом ящике запасные перья, чернила, жёлтые берёзовые листья.

— Зачем листья?

— А, это Даринка мне по осени в портфель толкала, чтобы я радовался, ибо они красивые.

— Кто такая Даринка?

— В перспективе — боевой энергетический маг, пока просто ребёнок. Ну, бывайте, Семён Дмитриевич. Если что — к Диане Алексеевне обращайтесь, она вас проконсультирует.

Семён Дмитриевич взялся за дело круто. Он ведь, почитай, целую жизнь не был на работе в нормальном состоянии. Через неделю весь факультет по струнке ходил, сдавал отчёты и повышал успеваемость. Особенно взвыла Диана Алексеевна.

— Это невыносимо! Он придирается к каждому моему шагу! — возмущалась она, бегая по моему кафедральному кабинету. — Такое ощущение, будто только и ищет повода меня уволить. Сегодня заявился на службу на час раньше положенного, а когда через полчаса появилась я, устроил мне разнос за недостаточно серьёзное отношение к работе! Мол, я не живу жизнью факультета!

— Рад бы вам что-то посоветовать, да только вот этого, нового Старцева никто ещё толком не знает. На службу вас лично Фёдор Игнатьевич взял. Даже если Старцев кляузничать начнёт — мы вас отстоим, не волнуйтесь. Увольнений не будет.

— Возможно, Александр Николаевич, это покажется вам важным. Я слышала, что декан спиритуалистического факультета с Фёдором Игнатьевичем находится не в лучших отношениях.

— Есть такое.

Я не то чтобы подозревал, скорее уж знал наверняка неким высшим знанием, что донёс о полтергейсте в библиотеке и о полунеудачной попытке его изгнания именно декан спиритуалистического факультета. В студентах я был уверен, у них и мотивов не было стучать. А вот проболтаться декану, похвастаться — это могли. Дальше уже тот действовал сам. И надействовал, собака такая.

— Так вот, в последнее время они с Дмитрием Семёновичем буквально спелись, только что не под ручку ходят, извините меня, конечно.

— Вот зараза… А я ведь рекомендовал Фёдору Игнатьевичу вас деканом поставить.

— Вы правду говорите?

— Ну да. На мой взгляд, прекрасно бы справились с работой. Со Старцевым-то всё ясно, он своей благоверной хочет должность вернуть. Ну и фрукт оказался… И стоило его лечить? Раньше был пусть причудливый, но безобидный человек, а теперь… Впрочем, отставим заводные апельсины в сторону. Работаем с тем, что есть. Следите внимательно за начальником и обо всех подозрительных моментах докладывайте мне.

Подозрительный момент случился уже через пару дней. Как только я вошёл в академию, передо мной образовался Стёпа Аляльев и похоронным тоном доложил:

— Она вернулась.

— Кто?

— Арина Нафанаиловна, конечно же.

У меня ёкнуло сердце. Я поднялся к Старцеву и заглянул в приёмную. С каменным выражением недовольного лица за секретарским столом сидела она. Арина Нафанаиловна. Я тихонечко прикрыл дверь, чтобы она меня не заметила.

— Видели? — горестно вопросил Аляльев.

— Видел…

— Это начало конца.

— Да не будьте вы столь пессимистичны. Она всего лишь секретарь теперь.

— Это пока! То ли ещё будет.

И Стёпа, в общем, оказался прав. Я пошёл к себе на кафедру. Ткнулся ключом в замочную скважину и обнаружил, что кабинет открыт. Нахмурившись, я вошёл внутрь, и меня сразил запах свежего кофе. Чашка стояла на подносе. Рядом с вазочкой с печеньем. Поднос держала в руках бывшая секретарша Старцева. На подоконниках образовались цветы, диванные подушки были сложены аккуратно и со всех поверхностей исчезла пыль.

Я молча взял чашку.

Секретарша молча поставила поднос на мой стол.

Я глотнул кофе.

Секретарша меня перекрестила.

* * *

— Нет, нет и нет! — бушевал этим же вечером в столовой после ужина Фёдор Игнатьевич. — Вы — заведующий кафедрой, не декан, вам по штату не полагается секретарь!

— А кафедре — полагается, — возражал я.

Ишь ты, по матчасти он меня переиграть решил. Фигу, мы свои законы знаем.

Фёдор Игнатьевич икнул и покрылся красными пятнами. Кафедру мою он за полноценную кафедру не считал. Будь там хоть два преподавателя — ещё куда ни шло, а так я там один балду пинаю. И, тем не менее, секретарь кафедры — вполне

— Но помилосердствуйте, Александр Николаевич, зачем вам эта старая калоша? У вас же есть эта… Дилемма Эдуардовна!

— Послушайте, Фёдор Игнатьевич, мы, конечно, можем заменить фамильярами живых людей. Да, они лучше выполняют любую работу, они быстрее, они неутомимы и надёжны. Но, помимо того, что это не гуманно, люди могут делать кое-что такое, на что ни один фамильяр не способен.

— И что же?

— Получать жалованье.

Яркость пятен, украсивших Фёдора Игнатьевича, усилилась. А тут ещё спустилась Танька, прошлёпала тапками к столу и, всем своим видом выражая отвращение к содеянному, положила передо мной стопку книжек. «Медицинский атлас», «Мужская репродуктивная система для чайников», «Потенция от А до Я», «Мама, у меня поллюция, что делать?», «Твёрдый, как сталь: история моей любви».

— Вот это, по-моему, лишнее, — заметил я.

— Ой. — Танька вытащила «Историю моей любви». — Прошу прощения, это я себе. Мне необходимо зачитать стресс.

Татьяна ушла ждать меня в постели. Фёдор Игнатьевич схватился за голову.

— Александр Николаевич, скажите, мы когда-нибудь будем жить спокойно?

— Разумеется. Когда умрём.

— Но ведь это не жизнь!

— Подловили… Этак по-сократовски, хитро. Ткнули носом в противоречие. Кстати, вы уже сообразили, что в стенах академии зреет заговор, имеющий целью переворот?

Без особого энтузиазма я представлял, как это известие сокрушительным ударом обрушится на Фёдора Игнатьевича. Но он меня удивил. Махнул рукой так, будто эта фигня — уже давно решённый вопрос. Ну что ж, не только я умею удивлять Фёдора Игнатьевича. В этот раз случилось наоборот.

Глава 67

О том, как полезны своевременные жалобы

Впервые за свою долгую, полную лишений жизнь я присутствовал на педсовете. В актовом зале академии собрались плюс-минус все учителя и даже лаборанты. Я нашёл Леонида, поздоровался, сел рядом с ним. Как раз в этот момент стоящий за кафедрой Фёдор Игнатьевич начал покашливать, привлекая к себе внимание. Бывают такие люди, которые без внимания хиреют. Вот и Фёдор Игнатьевич, видимо, начал хиреть.

— Дамы и господа! — провозгласил он. — Я пригласил вас сюда для того, чтобы вкратце обрисовать ситуацию, в которой мы все благодаря некоторым из вас оказались.

Все, разумеется, начали тихо шуметь и переглядываться. Фёдор Игнатьевич повысил голос при помощи магии воздуха и легко перекрыл нарождающийся ропот.

— На меня поступили жалобы в министерство образования. Не буду говорить, кто за этими жалобами стоит, хотя мне это прекрасно известно.

Фёдор Игнатьевич посмотрел на сереброволосого джентльмена в сером костюме, который сидел двумя рядами ниже меня и являлся деканом спиритуалистического факультета. Джентльмен занервничал, принялся озираться.

— Первая жалоба носила чисто организационный характер и касалась того, что минул уже целый семестр, а я так и не выбрал никого на место своего заместителя. Из-за чего якобы учебный и воспитательный процесс в академии идёт не так хорошо, как хотелось бы жалобщику. В министерстве внимательно изучили наши показатели и пришли к выводу, что по сравнению с конкурирующей академией, что на Побережной, мы по программе ушли далеко вперёд. Несмотря на откровенный саботаж, устроенный некоторыми лицами. Которых мы, в приступе невероятного гуманизма, взяли обратно. Кого-то даже на прежнюю должность, с сохранением жалованья и безо всяких штрафных санкций. Тоже не стану показывать пальцем, это было бы недостойно. Итак, отсутствие человека на обязательной должности мне поставили на вид и попросили в течение месяца эту проблему решить. Месяца мне не потребовалось, решение принято уже сегодня. Анна Савельевна Кунгурцева, с завтрашнего дня, если у вас нет возражений, можете приступать к исполнению обязанностей.

Спиритический декан привстал было, замер в промежуточном состоянии человека, который забыл, встаёт он или садится, потом передумал и таки упал, разочарованный в лучших своих ожиданиях. Анна Савельевна, сидящая тремя рядами выше меня, выглядела изумлённой, и я прекрасно знал, что это не маска. Тут действительно тот случай, когда «не думал, не гадал он, никак не ожидал он такого вот конца».

Вчера мы с Игнатьичем и Танькой долго всё это обсуждали и, под давлением большинства (я был за Кунгурцеву, потому что высоко ценил её в профессиональном плане, Танька же считала, что чем больше женщин будет на управляющих должностях, тем скорее жизнь в целом сделается более танькоориентированной и станет меньше её бесить) Игнатьич согласился, что вариант хороший, а возможно, даже и лучший. Просто если бы не мы, он бы по причине пола эту кандидатуру всерьёз даже и рассматривать не стал. Стереотипность мышления, да-с.

— Это первый момент, — срезал Фёдор Игнатьевич ропот аудитории. — Второй момент, вторая жалоба. Мне вменили в вину то, что я каким-то образом способствую невероятным академическим успехам своей дочери. В министерстве, опять же, на основе анализа отчётов из нашей и конкурирующей академий, пришли к выводам, которые я озвучиваю публично и не перевожу в сферу обсуждений, поскольку здесь имеются прямые директивы министерства, обсуждать которые нам не полагается. Так вот, хотя моя дочь, Татьяна Фёдоровна Соровская, действительно за последние месяцы совершила невероятный академический рывок, всерьёз и небезосновательно собирается в этом году экстерном сдать все экзамены и закончить семилетний курс обучения, на общем фоне её рывок выглядит отнюдь не столь впечатляющим, как хотелось бы подателю жалобы. С сентября месяца средний уровень студентов вырос и серьёзно. Магические способности усилились. Это связывают с тем, что в конце лета в Белодолске был открыт новый магический источник невероятной силы. Нижней границей человека, обладающего магическими способностями, официально считалась величина в два Мережковских, минимальная величина для приёма на службу в академию — четыре Мережковских. Теперь, благодаря своевременно поданной жалобе, стандарты пересмотрели. Преподаватель в академии отныне должен обладать силой не менее шести Мережковских. Повальная проверка начнётся со следующей недели, и с некоторыми коллегами мы будем вынуждены, увы, попрощаться.

— Да как вы смеете! — вскочил декан спиритуалистического факультета, который обладал силой, как мне по секрету сообщил Фёдор Игнатьевич, в пять Мережковских. И это десять лет назад, когда последний раз проводили проверку. А с возрастом — годов этак после сорока — увы, растёт только количество морщин, но никак не магическая сила.

— Смею, Квинтиан Квинтианович, не я, смеет министерство, спорить с которым я не в состоянии. Да, забыл ещё добавить, что моя дочь будет сдавать выпускные экзамены и защищать дипломную работу в присутствии представителей министерства, дабы исключить возможность жульничества

Судя по волнению, поднявшемуся в зале, многие имели основания переживать за свои должности. А вот Арина Нафанаиловна выглядела довольной. Её расчёт читался легко. Во-первых, она не преподаватель, и ей не придётся проходить через утомительную проверку. А во-вторых, когда преподаватели вылетят, она вполне сможет претендовать на чьё-нибудь место. Ведь проверка уже закончится, а её уровень по документам (десятилетней давности) — шесть Мережковских.

Как объяснил мне Фёдор Игнатьевич, источник воздействует в первую очередь на молодых, чем моложе — тем лучше. Когда до академиев дорастёт поколение Даринки, тут вообще будет тихий ужас, кто их, таких могучих, будет обучать, неизвестно. Грубо говоря, к каждому, кто моложе двадцати пяти лет, ночью прилетел единорог и вдохнул непосредственно в нос изрядное количество маны.

На взрослых изменения в атмосфере отразились меньше, поэтому взрослые сейчас и суетились. Ведь академические перестановки — это только начало истории. Вскоре перемены коснутся всех уровней жизни Белодолска. Так, если на сегодняшний день обладатель силы в два Мережковских может рассчитывать на какую-нибудь статусную должность, пусть и не очень денежную, но уважаемую, ради которой ещё в очереди остоять придётся, то вскоре, думается, нижняя планка поднимется до трёх Мережковских. Полетит народ с насиженных мест в государственном аппарате. Сократят и реформируют чиновничьи должности.

Единственное, о чём волновался Фёдор Игнатьевич относительно меня, так это о том, что я могу оказаться слабым магом. Ананке, но — слабым. Он уповал на то, что я — единственный в области специались по ММЧ, но полной уверенности, что это даст мне броню от увольнения, у него не было.

Я же не волновался совершенно. Потому что, во-первых, увольнение меня не пугало совершенно: баба с возу — кобыле легче. А во-вторых, я знал свой уровень весьма и весьма чётко. Нет, у меня не было прибора для измерения магической силы. Мы с Диль, как честные люди, не стали его красть. Но у меня был другой прибор, пусть не столь быстрый, однако куда более многофункциональный.

— Торрель, мой магический уровень больше пяти?

— Ganz.

— Больше десяти?

— Nichts.

— Больше семи?

— Ganz.

— Восемь?

— Ganz.

— Будет ли сегодня на ужин камбала?

— Nichts.

— Ты уверен? Я видел, как кухарка пронесла в кухню камбалу.

— Stell.

— Ох и хитришь ты, торрель, ох и юлишь… Одно слово — волчок.

После педсовета у меня в кабинете собрался малый совет, состоящий из меня, Анны Савельевны, Леонида и моей секретарши. На последнюю я глядел с подозрением. Чем дальше, тем больше она склоняла меня к мысли, что является компьютерной программой, косвенно доказывающей то, что я не попал в другой мир, а уснул в виртуальной капсуле, которая дала мне и новую реальность, и ложные воспоминания. Что я есмь такое, как спросил бы Леонид? Если человеку можно переписать память, можно заменить ему реальный мир на нарисованную картинку, при помощи нейромодуляторов изменить поведение, при помощи нейролингвистического программирования изменить убеждения — что тогда человек? На что нам опираться, на что надеяться?

— И поневоле приходишь к концепции души. Мельчайшей неделимой частицы не улавливаемой никакими органами чувств или приборами, которую нельзя изменить, на которую нельзя повлиять. Если души и не существует, то не верить в неё — означает передать хаосу бразды правления, и тогда уже всё дозволено и ничто не может служить критерием истины.

Внимательно меня выслушав, секретарша подняла руку и сотворила крестное знамение.

— Вот теперь это даже похоже на диалог, — согласился я.

Нет, ну правда. Откуда она взялась? Куда девалась по ночам? Почему общалась почти исключительно при помощи троеперстного крещения? Как её вообще зовут? По идее, в канцелярии можно получить эту информацию. В общем, пока всё выглядит так, будто её сюда просто запрограммировали. Жуткое впечатление. Но я не из пугливых. Меня ещё в детстве раздражали американцы, сбивающие тарелки инопланетян. Непознанное нужно впускать в свою жизнь и исследовать в меру сил и способностей, а не колотить его подносом по голове с визгом: «Уходи, не хочу, непонятное!»

— Дела, дела творятся, — говорил Леонид, блуждая по кабинету с чашкой кофе. — Хорошо, что к лаборантам требования минимальные. А то куда ж я, с моими-то четырьмя Мережковскими.

— У вас, может, уже больше, — заметил я. — Всё же источник создал фон…

— И всё равно — хорошо быть бесправным лаборантом.

— Я — заместитель ректора… — Анна Савельевна, сидя в прострации на диване, смотрела куда-то в угол, образованный стеной с оружием и потолком. — Немыслимо…

— Вы же хотели, — сказал я.

— Откуда вы знаете?

— Да ещё на дне рождения Татьяны…

— Я ведь не сказала, что хочу.

— Любезная моя Анна Савельевна! Да если женщину довести до такого состояния, что она вынуждена говорить мужчине, что хочет — грош цена такому мужчине.

— Золотые слова, — пробормотал Леонид. — В их честь — запущу шоколадный фонтан. Отметим назначение Анны Савельевны. Вы составите компанию?

— Разумеется. Обожаю шоколад.

— Ну-с, горшочек, вари!

— За назначение!

— За назначение!

— Ура!

— Александр Николаевич, я в совершенной растерянности. Намекните, чего ждёт от меня Фёдор Игнатьевич на новой должности?

— Фёдор Игнатьевич от вас ждёт, что вы закроете дырку в отчётах, не больше и не меньше. А я жду, что вы его немного разгрузите. Со стороны, возможно, не видно, однако он работе отдаёт всего себя и даже больше. Работает в минус, можно сказать. Как результат — выгорает.

— Я ему когда ещё говорил, что отдыхать надо — сие есть факт.

— Ох, Господи, это ведь работать придётся.

— Я вам, Анна Савельевна, очень сочувствую, однако иногда мы вынуждены делать и такие подлые вещи.

— Прекрасно понимаю. И не возражаю… Опять же, прибавка к жалованью очень и очень хорошая, весьма придётся кстати.

— Навскидку не могу придумать ситуации, когда бы деньги пришлись не кстати.

— Легко. К примеру, если вы тонете посреди океана, то набитый деньгами чемодан будет вас весьма удручать.

— Леонид, вы… Ай, да ну вас, в самом деле. Вот, возьмите лучше.

— Что это за презренная кипа бумаг?

— Это — исследования

На самом деле это был тщательный конспект, выполненный Диль по итогам прочтения иномирных книжек. Верные традиции, книжки мы жгли, но изначально запоминали наизусть. Спасибо Рэю нашему Брэдбери за идею. А то, что написано пером, уже не вырубишь топором. Знания официально принадлежали этому миру.

— Послушайте, Александр Николаевич, вы что, на полном серьёзе собираетесь лечить весь этот сброд?

— Не я — вы.

— Я⁈

— Ну вы же, в конце-то концов, лекарь по образованию! Вы и на курс ММЧ ко мне ходите. Скоро вы станете вполне самодостаточным специалистом. А тут — хороший шанс построить карьеру, сделать имя.

— Но какое имя! Какое!

— Нормальное имя. Вот скажите, Анна Савельевна, разве человек, спасающий людей от такого прескверного недуга — это постыдно?

— Ах, что за чушь, это достойно высшей почести.

— Вы не понимаете, о чём говорите! Ладно бы речь шла о достойных людях, но записался ведь один сплошной сброд! У них ни денег, ни положения в обществе. И к чему им вообще лечиться? Мне кажется, природа распорядилась ими весьма мудро.

— Вы, Леонид, не скрепно рассуждаете. Народонаселение в Российской Империи должно увеличиваться, а тут — препятствие. Кое вы можете устранить. Да вам орден дадут.

— Вы полагаете?

— Разумеется. Предприятие национальной значимости. Думаю, можно рассчитывать и на памятник. Разумеется, посмертно, иначе как-то неудобно. И тем не менее.

— Хм. Что ж, слова ваши не лишены некоторого резона.

— Я, Леонид, фраппирована. Неужели вас может заставить действовать только личный интерес? Неужели труд ради блага людей вас нисколько не вдохновляет?

— Ни в малейшей степени, Анна Савельевна. И вас тоже, и всех остальных. Просто я предельно с собой честен, только и всего.

— Александр Николаевич прав. Вы — невозможный человек.

— И сие, прошу заметить, составляет предмет моей особой гордости. Все выдающиеся деятели были и будут эгоистами, думающими только об удовлетворении собственных потребностей и желаний! Невозможно, госпожа Кунгурцева, изобрести паровой двигатель, воображая счастливые лица едущих в поезде детишек! Но азарт, желание сотворить нечто небывалое, подчинить законы природы, выйти за рамки человеческих возможностей — вот что направляет человеческий дух к свершениям.

— Не будемте спорить, нам всё равно не прийти ни к какому соглашению. Александр Николаевич, могу я разорить вас на ещё одну чашечку кофе?

* * *

В жизни часто так бывает: услышал слово, которого раньше не знал, и оно начинает появляться везде и всюду. Слышишь его на улицах, встречаешь в книгах, которые сто раз читал ещё в детстве, видишь написанным на стене чьей-то уверенной рукой. Вот и с источником вышло примерно так же. До сих пор о нём, как мне казалось, никто не говорил, и не было даже никакого понимания, зачем он нужен, и почему это так здорово. Мне, во всяком случае, никто ничего не говорил. У меня даже возникло подозрение, что источник и нужен-то сугубо для того, чтобы плясать вокруг него голышом. Как знать, может, именно этим все те учёные маги и занимаются, что понаехали на мою малую родину.

Однако когда я зашёл в клуб «Зелёная лампа» немного развеяться, встретил там доселе не представленного мне господина Аляльева, отца известного друга деревьев Степана. Представили. Господин Аляльев велел принести нам напитки, после употребления которых тяжко вздохнул и сказал, что дело его семьи переживает не лучшие времена.

— Не говорю супруге, она весьма впечатлительна, однако этот бал, который должен был затмить Серебряковых, изрядно ударил по бюджету. Я полагал, что все издержки быстро покроются из прогнозируемой прибыли, но из-за этого источника люди стали гораздо меньше обращаться в распределители. И в качестве клиентов — без браслетов теперь обходится больше людей, в повседневной жизни оно сделалось почти ненадобным. И в качестве поставщиков. А те, что продолжают ходить, объединяются в профсоюз и норовят поднять расценки. Не знаю, что и делать…

— Беда, — сказал я. — Советовать воздержусь, я в таких делах не очень-то сведущ…

— Понимаю. Жизнь складывается так, как складывается. Что нам остаётся? Приспосабливаться. Кстати говоря, Александр Николаевич, у меня есть одна идейка, которая может быть выгодна и нам, и вам. В качестве собственника части источника вы могли бы очень выгодно вложить свою долю. Если интересно — я поделюсь соображениями.

— Излагайте, — развёл я руками. — Выслушаю с превеликим любопытством.

Глава 68

У Источника

— Как, по-вашему, работают наши распределители? — начал излагать Аляльев-старший. — Я имею в виду, чисто технически, разумеется.

— Ни малейшего понятия, — пожал я плечами.

— И это вообще мало кого интересует! Магия — такая штука, что самим фактом своего существования снимает практически все вопросы. Но вместе с тем, вы же понимаете, что нельзя просто так взять и вылить излишки магии в чан. А потом вымочить в этом чану амулет и объявить его заполненным магией.

Я плюс-минус так это себе и представлял, но, следуя логике разговора, кивнул с умным видом — мол, разумеется, мы же тут не дураки сидим.

— Не буду ходить вокруг да около. «Распределитель» — это, по сути дела, такой амулет, обладающий способностью как накапливать магию, так и отдавать её дозированным образом.

Ну да, совсем не похоже на чан, конечно.

— Есть у меня, правда, одна точка, открытая на принадлежащем мне слабеньком источнике. По секрету сказать, на ней всё и держится сейчас, когда поставщики затеяли крутить носами. Приток бесплатной магической силы есть, и он обеспечивает уменьшившийся спрос. Тенденция, однако, тревожная. Есть мысль, что придётся сокращать количество точек. Мне ведь приходится платить жалованье сотрудникам, а это всё труднее.

— А сотрудники, — подхватил я, — оставшись без работы, преобразуются в поставщиков.

— Верно, — не моргнув глазом согласился Аляльев. — Но это не решение проблемы.

— Однако вы нашли и решение?

— Нет, я нашёл кое-что получше. Я нашёл новую нишу. Вы, господин Соровский, как мне стало известно, некоторое время назад начали очень интересное дело — изготовление на заказ магических фонарей. Имел счастье много слышать и даже наблюдал. Пока лишь одна улочка, но уже, уже очень впечатлибельно. Помимо красоты, здесь ещё и огромное удобство! Ночью на улице уже ногу не сломишь. И на всё это не нужен фонарщик, чтобы поджигал и тушил. Нет копоти, нет… Да нет, по сути, вообще никаких отрицательных сторон, одни

— Я-то прекрасно смотрю. Но это работать надо, а мне лень, я устал…

— Именно поэтому я вам и предлагаю стратегическое партнёрство. Сегодня у вашей концепции есть лишь один недостаток: фонари работают от амулетов, которые необходимо носить в распределители для заполнения.

— Я полагаю, для вас это — плюс.

— Ну разумеется! Именно так я о вашей инициативе и прознал — соседи ваши потянулись к нам. И я взял на себя смелость посмотреть в будущее широко открытыми глазами.

— Я тоже так всегда делаю.

— Ваше здоровье, Александр Николаевич!

— И ваше, господин Аляльев.

— Лимонад в этом клубе, доложу я вам, превосходен, лучшего нигде не пробовал. Эта горчинка просто великолепна. Но к делу. Уличное освещение, новогодние украшательства — это лишь начало. Следующий разумный шаг — домашнее освещение. Замена свечей, газовых рожков и прочего непотребства, с которым ныне мы мучаемся, словно в девятнадцатом веке. Заменить это всё на ваши осветительные элементы — и вуаля! Жить становится в разы удобнее. А там — как знать? — может быть, вы придумаете ещё что-нибудь, помимо освещения. Взять паровоз — дикая машина! Или пароход — того страшнее. Может быть, всё это можно двигать магией, вы не находите?

— Наверное… Но пока, честно говоря, не вижу, с какой стороны подойти. По-моему, нерентабельно выйдет.

— Ну, не важно, пока говорим про свет. Когда дойдёт до индивидуального освещения, проблема амулетов-накопителей встанет особенно остро. Скажем, взять такой дом как у меня. Придётся бегать в распределитель каждый день. Помимо расходов, это суета и морока. Да даже и ваш дом, господин Соровский…

— У моей невесты фамильяр есть, превосходно справляется с наполнением амулетов.

— Так, верно, у вас есть и другие амулеты, помимо осветительных. Справится ли он со всеми?

— Ну-у-у…

Мне не хотелось говорить, что есть ещё Диль, которая — справится. Она заряжала амулеты с той же лёгкостью, с какой я бы мог лёжа в ванне набрать стакан воды. Но Аляльеву знать об этом не было никакой нужды. Он истрактовал моё «ну-у-у» по-своему.

— Встаёт вопрос: можно ли как-нибудь минимизировать, а то и вовсе исключить беготню с амулетами? Как вы думаете, Александр Николаевич?

— Я думаю, это звучит так, будто вы планируете забить несколько гвоздей в крышку гроба своего дела.

— Дело умирает, и гроб для него — не такая уж плохая идея. Я не из тех глупцов, что будут хлестать дохлую лошадь, пока рука не отвалится. Когда что-то заканчивается — начинается другое, важно успеть вовремя увидеть это начало. И я увидел. Следите ли вы за моей мыслью?

— Со всем возможным вниманием.

— Источник магии, открытый на вашей земле, господин Соровский! Эти источники — разумеется, дело великое. Они повышают общий магический уровень государства, его престиж на мировой арене. С его помощью, разумеется, делают всякие секретные вещи, в основном — военного толка. Но бытовое использование пока что — провисает. У меня есть слабенький источник, и он питает мой карман, это всё, на что он способен. Ваш же, даже та часть, что вам полагается, несоизмеримо сильнее. По моим прикидкам, его с лихвой должно хватить на освещение всего Белодолска! Каково, а?

— Звучит прекрасно, масштабы библейские.

— А я о чём! Глобально вопрос лишь один: как привести магию от источника в Белодолск? И вот тут я предлагаю вам свои услуги. Я могу установить цепь амулетов-распределителей, по которым магия потечёт в город. Также я возьму на себя переговоры с городской администрацией. Я узнал, сколько они тратят на освещение города сегодня. Мы сможем предложить им более низкую цену при более высокой плотности фонарей. Не требующих, прошу заметить, обслуживания. И эти деньги из городской казны будем получать мы с вами, Александр Николаевич. Просто ничего не делая.

— Звучит, как самая прекрасная музыка.

— А за индивидуальную плату обеспечивать себя светом смогут и отдельные дома. Согласитесь, куда приятнее раз в квартал или даже в год уплатить по счёту, чем ежедневно бегать в распределитель. Кроме того! Я же не сказал самого главного. У каждого, кто присоединится к нашей магической осветительной сети, будет возможность наполнять дома любые свои амулеты! Разумеется, нам надо будет придумать какие-то ограничители… Что ж, это уже — технические нюансы, и эту часть я безусловно беру на себя.

— А мне что-то делать вообще придётся?

— Только договориться с московскими магами насчёт использования своей доли источника. Я бы предложил вам оформить на меня доверенность, да и вообще, заключить официальное партнёрство, но мы только сегодня познакомились, это было бы странно, требовать такого высокого доверия. Предлагаю начать, а там уже будет видно.

— А если администрация не заинтересуется?

— О, поверьте, — ухмыльнулся Аляльев, — я заставлю их заинтересоваться. Ну что? За наше новое дело?

— Однозначно за!

* * *

По документам, которые я подписал в присутствии Якова Олифантьевича, мне действительно полагались не только денежные выплаты, но и известная доля магии, а именно — четыре сотни Мережковских. То есть, четверть всего существующего.

Это была до сих пор чистейшая формальность. Ну как гражданский человек может использовать силу источника? Город вокруг него не построишь, слишком силён. В карман Мережковских не напихаешь. Так что на бумажке числишься владельцем, а по факту…

По факту, как мне растолковал проанализировавший бумаги Фёдор Игнатьевич, всё выглядело даже интереснее. Те деньги, что я получал — я получал за то, что государство на моей земле пользуется источником. А та часть источника, что мне полагалась, использоваться государством не должна была. Так что, по идее, я мог в любое время прийти и заявить свои права, и мне не могли отказать.

Вот мы и поехали узнавать, как обстоят наши дела. Выдвинулись в субботу утром, на санях — дорога вполне позволяла такую роскошь. «Мы» — это я и Танька, разумеется. Плюс, незримо присутствующие фамильяры.

— Отвратительно, — сказал я спустя час езды.

— Здорово! — возразила Танька, у которой от живительного холода раскраснелись щёки. — И красота такая вокруг.

— В карете мне нравится больше. Холодно тут…

— Не нуди, Саша.

— В смысле? Ты собралась замуж за престарелого зануду. Я буду нудить постоянно. Днём и ночью.

— А ночью-то зачем?

— А кто ж меня, нудного, знает… Не спится, вот и…

Танька рассмеялась. Весело ей было.

— Знаешь, Саша, — вдруг серьёзно сказала Танька, — я раньше как-то не задумывалась, но ведь ты же очевидно принёс нам счастье.

— Ой.

— Если бы не ты, мы бы и сейчас кое-как сводили концы с концами…

— Ты была бы уже замужем за Серебряковым, и всё в твоей жизни было бы хорошо с концами.

— Не была бы. В том-то и дело. Сейчас вот понимаю, что не вышла бы за него ни за что. А если бы и вышла, то была бы глубоко несчастна. Ты, наверное, самой судьбой мне предназначен.

Ну, учитывая, что я — маг Ананке, можно, наверное, сказать и так.

— А я?

— М? — посмотрел я на Таньку, ждущую какого-то ответа.

— Ты думаешь, что я — твоя судьба?

— Не верю я в судьбу как таковую, как ни странно… Всё, что есть в наших жизнях, порождено нашими поступками. Ну и чужими — тоже.

— Ты думал, какова была бы твоя жизнь, если бы мы не решили быть вместе?

— Угу, думал. Один раз, в тот вечер, когда решил.

— И-и-и?

— Ну, такое… Если долго смотреть в зону комфорта — зона комфорта тоже начнёт смотреть в тебя.

— И что это значит?

— Бесконечно потакая своим склонностям и слабостям, я бы катился по наклонной плоскости лёгких путей до тех пор, пока не обнаружил бы себя пожилым скучным и ленивым холостяком, которому ничего не нужно, ничего не интересно, и он просто доживает свою унылую жизнь, непонятно зачем и почему. Наверное, это всё можно было бы изменить и как-то иначе, но с тобой гораздо веселее. Отвечая на вопрос: ты для меня — раздражающий элемент, красный перец, жгучая крапива, гиперактивный котёнок. Ты — нелёгкий путь. Но — правильный.

— Я… тебя раздражаю?

— Ну конечно. До невероятной степени. У тебя буквально талант к этому делу. И благодаря тебе мне всегда будет интересно жить. Кроме шуток, мы — идеальная пара, как мне кажется.

— Вот, Сашка, умеешь же ты сказать такие совершенно не романтические вещи, но к тебе почему-то всё равно хочется прижаться и зажмуриться.

— Кофе будешь?

— Кофе⁈

— Ну. Что я, дурак, что ли, в такую даль по морозу без дозаправки ехать!

Я извлёк на свет божий дарёный кофейник и пару чашек. Татьяна звонко расхохоталась, порадовав окружавший нас пустынный пейзаж этой вспышкой жизни.

* * *

Моя «родная» деревня показалась уже в сумерках, и я её не узнал. Первым делом в глаза бросалась высоченная каменная стена вокруг источника. Я бы восхитился скоростью и качеством постройки, не знай, на что способны маги-стихийники. Вряд ли тут ушло больше одного дня.

Деревня жила. Из труб в некоторых домах поднимался дым.

— А куда тут встать-то можно? — крикнул через плечо извозчик, который за эту поездку должен был поднять с нас полумесячный свой доход.

— Пойди разузнай, — ответил я так, как и должен был.

Ну серьёзно. Ещё я за таксиста не выяснял, где тут парковочное место и гостиница. У меня свои дела, вообще-то, есть.

Мы подошли к каменной двери в каменной стене. Я с некоторым трудом поднял металлическое кольцо дверного молотка и постучал. Звук вышел гулким и каким-то безысходным, аж всплакнуть захотелось.

Никакой реакции не последовало. Я подёргал кольцо туда-сюда — с тем же эффектом. Казалось, что дверь — и не дверь вовсе, а так, обозначенный в каменном монолите прямоугольник, для антуражу.

— Я знал, что вы приедете.

Танька вскрикнула, повернувшись. Я повернулся молча, но уж в конечной точке не удержался — присвистнул.

Перед нами стоял человек в костюме и шляпе, как будто холода не существовало для него вовсе. Но даже не это в нём изумляло, а то, что его глаза светились ярко-синими сапфирами, что-то в них непрерывно переливалось и менялось.

— Мне открыты прошлое, настоящее и будущее. Я вижу истину, сокрытую в корнях деревьев. Мне ведомы тайны червей в земных недрах…

— Коля, я тебя прошу, иди спать, утром тебя заберут! Уходи. Фу! Нельзя! Домой! Прошу прощения, господин, дама, это — Николай Волевич, он тут уже три смены подряд работает в нарушение всех нормативов, и — вот. Источник страшно влияет на людей. Завтра уедет в Москву, и всё наладится. Меня зовут Дмитрий Григорьевич, я дежурный по источнику нынче, чему обязан чести?..

Этот выглядел нормально. Носил шубу и бороду. Лет сорока пяти на вид, массивный такой дядечка, с чуть раскосыми глазами, выдающими примесь восточной крови.

— Очень приятно, — сказал я. — Александр Николаевич Соровский.

— О… Понимаю, понимаю.

— А это — моя невеста, Татьяна Фёдоровна Соровская.

— Также прекрасно понимаю.

— Нам бы на ночь остановиться.

— Как не понять… Что ж, заночевать можете у меня. Ваш кучер, кажется, уже нашёл пристанище. Верно, замёрзли?

— Спрашиваете!

По иронии судьбы, Дмитрий Григорьевич занял ту самую избу, в которой когда-то обосновались мы с Серебряковым и семьёй Даринки. С тех пор здесь стало уютнее. Появились книги, было жарко натоплено, вкусно пахло и вообще хотелось жить.

— Располагайтесь. Мы тут по-простому живём, готовим сами себе. Простых-то людей тут за неделю размазывает, несмотря на любые амулеты. Этакая силища. Сдерживаем, сдерживаем, как умеем, но — увы, человеческие силы не безграничны. Рагу из кролика отведаете?

— С огромным удовольствием! И я настаиваю на возмещении расходов.

— Ах, деньги… Понимаю, понимаю. Деньги мне отвратительны, Александр Николаевич. Что они есть как не песок, утекающий сквозь пальцы…

— А вы здесь сколько смен уже?

— Подловили. Полторы. Тоже надо бы домой, с Николаем Волевичем… Эх.

— Что ж, возможно, я как раз вас всех тут немного разгружу. У меня, собственно, вот какое предложение.

Засиделись мы с Дмитрием Григорьевичем далеко за полночь. Пили чай с шиповником, обсуждали нюансы. Таньку уложили спать за печку, чтоб не мешалась, и вели неспешные, обстоятельные мужские разговоры.

— Ну, будем. Эх, хорошо пошла! Клянусь бородой, тут и любой напиток, любая еда приобретают волшебные свойства. Как отсюда можно уехать⁈

— Нужно, нужно, Дмитрий Григорьевич. Вы закусите кроликом, кролик великолепен.

— Да-с, благодарю. Вам,

— С кем?

— С дежурным.

— А дежурный кто?

— Я дежурный. Но меня же сменят.

— Так вы, верно, передадите сменщику.

— Ох, Александр Николаевич, как у вас всё просто…

— А у вас сложнее?

— Гораздо! От источника мозг начинает работать иначе. Я вижу миллион сложностей и барсука.

— Барсука?.. А, это енот. Фамильяр моей невесты. Она его покормить забыла, вот он и колобродит. И эта женщина будет заботиться о моих детях…

— Дело молодое. Со временем станет серьёзнее.

— Главное, чтобы не слишком. Весёлая она — самый главный плюс. За любовь.

— За любовь, понимаю, понимаю. Эх! Изумительно идёт. Ну — спать, спать, Александр Николаевич! Утром всё решим утвердительно.

Я ушёл за печку к Таньке. Лежанка была узкая, пришлось пристроиться сзади на боку, обнять рыжую. Она ко мне тут же прижалась — привыкла уже. Бормотнула что-то, не просыпаясь. Я зевнул и быстро отъехал в страну снов без сновидений.

И как будто бы в ту же секунду меня что-то дёрнуло. Я резко поднялся.

Было уже темно. Из глубины помещения доносился храп хозяина. А надо мной стоял со светящимися во тьме ярко-синими глазами Коля Волевич.

— Я всё про тебя знаю, — прошептал он. — Знаю, откуда ты.

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

Еще у нас есть:

1. Почта[email protected]— отправьте в теме письма название книги, автора, серию или ссылку, чтобы найти ее.

2. Telegram-бот, для которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на«Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Господин учитель III. И пришел слон