Хроники Нантакета: Морская болезнь Гальюнной Девы

Глава 1

Атлантика бушевала, швыряя китобойную шхуну «Толстая Бетти» по волнам, как пустую бочку из-под селедки. Ветер выл в снастях, соленые брызги секли лица матросов, а небо слилось с океаном в одну сплошную, серую стену.

Обычные моряки в такую погоду молятся Господу или крепко держатся за брасы. Но экипаж «Толстой Бетти» был занят совершенно другим делом. Они работали сиделками.

— БЛЭЭЭЭЭЭРХ!

Ужасающий, скрежещущий звук, похожий на треск ломающегося дерева, перекрыл рев шторма.

С носа корабля, прямо на начищенную палубу бака, выплеснулась густая, янтарная лужа. Это была не вода. Это была липкая, пахнущая хвоей и канифолью сосновая смола, щедро приправленная гнилыми щепками и парочкой ржавых корабельных гвоздей.

— Давай, девочка, давай. Всё наружу. Тебе станет легче, — ласково, как родной матери, ворковал старый боцман по прозвищу Коряга.

Он висел на бушприте, перегнувшись за борт, и бережно придерживал двумя руками роскошные, вырезанные из цельного куска дуба волосы Гальюнной Девы.

Толстая Бетти — статуя на носу корабля — была истинным произведением искусства. Пышная грудь, изящная талия, чешуя на хвосте, вырезанная с ювелирной точностью. Проблема заключалась лишь в одном: Бетти была живой. И у нее была катастрофическая, терминальная стадия морской болезни.

Лицо деревянной русалки было искажено мукой. Зеленая краска на ее щеках облупилась, покрывшись мерзким скользким мхом, имитирующим мертвенную бледность. Деревянные губы раздулись, а один нарисованный глаз нервно дергался. В щелях между досками ее щек пузырилась смола.

Она с натужным скрипом закрыла рот, выплюнув последнюю щепку прямо в глаз пролетавшей мимо чайке, и простонала звуком несмазанной дверной петли:

— Ииииии-су-у-у-усе... Я больше не могу! Этот океан! Он такой... мокрый! И качается! Почему он всё время качается, Коряга?! У меня сейчас сучки из спины повылетают!

— Тише, Бетти, тише, моя сладкая стружка, — боцман заботливо протер ее деревянный подбородок грязной ветошью. — Это просто мертвая зыбь. Завтра выйдем в штиль, обещаю.

— Мертвая зыбь?! — взвизгнула Бетти, и от возмущения краска на ее груди пошла трещинами. — Я сама скоро стану мертвой! Я дерево, Коряга! ДЕ-РЕ-ВО! Я должна расти в лесу! Вокруг меня должны прыгать белочки и гадить зайчики! А вместо этого вы прибили мою задницу к этой проклятой лохани, и я вынуждена смотреть, как рыбы плавают в собственном туалете!

Позади Коряги, упираясь сапогами в палубу, стоял молодой юнга Дик. Тот самый Дик, который еще неделю назад слушал байки старика Сайласа в таверне. Теперь он с ужасом осознавал, что Сайлас недоговаривал. Океан был не просто пугающим, он был идиотским.

Дик пытался отскрести деревянную блевотину Бетти с досок с помощью лома. Смола застывала моментально. Сапоги юнги уже прилипли к палубе намертво, и ему приходилось вытягивать ступни из обуви, чтобы сделать шаг.

— Боцман, сэр! — взмолился Дик, пытаясь отодрать лом от палубы. — Она заблевала смолой весь шкафут! Мы даже пушку зарядить не сможем, ядра прилипают! Может, мы просто отпилим ей голову и бросим в трюм до конца шторма?

Бетти резко повернула деревянную шею. Раздался громкий треск дерева. Ее нарисованные глаза сузились.

— Отпилим голову?! — проскрежетала она так, что у Дика заныли зубы. — Я тебе сейчас твои собственные тестикулы отпилю и сделаю из них серьги, сопливая ты камбала! Я лицо этого корабля! Я муза! Я... БЛЭЭЭЭЭЭРХ!

Новая порция янтарной живицы вырвалась из ее рта, окатив Дика с головы до ног теплым, липким сиропом. Юнга застыл, как муха в янтаре, медленно моргая залепленными смолой ресницами.

— Я же просил тебя, Дик, не нервируй даму! — рявкнул Коряга, отвесив прилипшему юнге подзатыльник. — Не видишь, у нее стресс! Ей вредно смотреть на горизонт! Неси ведро и горячий скипидар с лимоном! Живо!

— Сэр, у меня ноги не отрываются... — жалобно пискнул Дик, но боцман уже отвернулся к своей подопечной.

— Мне холодно... — жалобно заскрипела Бетти, ее деревянные плечи мелко затряслись, отчего нос корабля начал вибрировать. — Эта соленая вода разъедает мой лак. Мой прекрасный, дорогой французский лак! Я выгляжу как трухлявый пень, который пожевали термиты!

— Ну что ты, Бетти, ты прекрасна, как первый весенний дуб, — заворковал Коряга, гладя ее по щеке.

— Лжец! — всхлипнула статуя. Из ее глаз выкатилось две огромные капли чистейшей смолы. — Я хочу в лес! Я хочу к соснам! Пришвартуйте этот чертов корабль к ближайшей опушке, или я прокляну ваш киль так, что он обрастет опятами! Сделайте что-нибудь с этими волнами! Выключите их!

Капитан шхуны, одноногий мистер Барнс, хмуро наблюдал за этой сценой с капитанского мостика. Его корабль терпел бедствие. Но не из-за шторма, а из-за того, что кусок сосны на носу словил паническую атаку.

— Коряга! — гаркнул капитан в рупор. — Сделай с ней что-нибудь! Если она продолжит блевать смолой, мы приклеимся к океану намертво! Завяжи ей глаза! Пусть думает, что сейчас ночь в лесу!

Боцман кивнул. Он вытащил из-за пазухи грязный, пахнущий рыбой кусок старого паруса.

— Прости, Бетти, это ради твоего же блага, — прошептал Коряга и ловко накинул тряпку на лицо деревянной девы, завязав узел на затылке.

— Что?! Что происходит?! Кто выключил солнце?! — запаниковала Бетти, дергаясь так, что бушприт затрещал. — Уберите это! Оно воняет дохлой макрелью и чьими-то подмышками!

— Тише, девочка. Представь, что ты в лесу. Темном, тихом, сухом лесу. Вокруг только мох и желуди. Никакой воды. Никаких рыб.

Бетти перестала дергаться. Ее деревянное дыхание (звук работающей пилы-ножовки) немного выровнялось.

— Желуди? — скрипнула она с надеждой. — А медведи там есть?

— Огромные. Пушистые. И ни капли не соленые, — подтвердил боцман, вытирая пот со лба.

Казалось, кризис миновал. Юнга Дик, наконец-то вырвавшись из сапог, босиком побежал за горячим скипидаром, чтобы успокоить желудок капризной скульптуры.

Но океан, как известно, ненавидит идиллию.

Сквозь шторм, тяжело махая крыльями, к кораблю приближался огромный, раскормленный на китовых кишках альбатрос-переросток. Птица, уставшая бороться с ветром, увидела отличный насест — выдающийся, изящно вырезанный деревянный нос Гальюнной Девы, торчащий из-под повязки.

Птица спланировала вниз, растопырила перепончатые лапы и с довольным криком уселась прямо на нос Толстой Бетти. А затем, повинуясь законам птичьей физиологии, обильно и жидко сделала свои грязные дела прямо на деревянные губы статуи.

В повисшей на секунду тишине звук падающего птичьего помета прозвучал как выстрел из пушки.

Толстая Бетти, с завязанными глазами, медленно втянула в себя воздух.

Коряга побелел. Капитан Барнс схватился за сердце. Дик выронил кружку со скипидаром.

Все на «Толстой Бетти» поняли: сейчас начнется апокалипсис, по сравнению с которым шторм у мыса Горн покажется легким весенним бризом.

***

Глаза Толстой Бетти были плотно завязаны пахнущей рыбой парусиной. Она не видела наглеца, но почувствовала его вес. А главное — она почувствовала запах того, что стекало по ее изящному деревянному подбородку.

Это не пахло медведями. Это не пахло желудями или свежим мохом. Это пахло концентрированным, едким, аммиачным ужасом океана, пропущенным через желудок летающей крысы.

Альбатрос, переминаясь с лапы на лапу на переносице Гальюнной Девы, довольно крякнул и на всякий случай клюнул ее в деревянную щеку, словно проверяя на съедобность.

Это стало детонатором.

— ЧТО ЭТО НА МНЕ?! — взревела Бетти. Голос, до этого напоминавший скрип дверных петель, теперь зазвучал как треск ломающейся пополам грот-мачты. Вибрация от ее крика передалась по всему корпусу «Толстой Бетти», заставив пустые бочки в трюме подпрыгнуть.

— СНИМИТЕ ЭТО! СНИМИТЕ! ОНО ГАДИТ МНЕ НА ГУБЫ! Я ЧУВСТВУЮ ВКУС РЫБЬИХ КИШОК!

Деревянная русалка забилась в истерике. Ее неподвижное тело, намертво приколоченное коваными болтами к форштевню, задергалось с такой яростью, что нос корабля начал зарываться в волны под немыслимым углом. Вода перекатывалась через фальшборт, заливая палубу по колено.

Боцман Коряга, балансируя на скользком от смолы бушприте, отчаянно замахал руками, пытаясь отогнать птицу.

— Кыш! Пошла вон, пернатая тварь! Пшла!

Но альбатрос, размером с хорошего индюка, оказался птицей с характером. Он злобно зашипел, растопырил крылья и клюнул боцмана прямо в лысину, вырвав клок волос.

Коряга взвыл, поскользнулся на свежей луже смолы и рухнул на спину, едва не улетев за борт.

— КТО-НИБУДЬ, УБЕЙТЕ ЭТУ ТВАРЬ! — продолжала орать Бетти, пытаясь мотать головой вслепую. Ее нарисованные под повязкой глаза, должно быть, пылали деревянной яростью. — Я СВЕЖЕОКРАШЕННАЯ! МЕНЯ ТОЛЬКО В ПРОШЛОМ МЕСЯЦЕ ЛАКОМ ПОКРЫЛИ, УБЛЮДКИ! Я ДОЛЖНА БЫЛА СТОЯТЬ В МУЗЕЕ АМСТЕРДАМА, А НЕ ЖРАТЬ ПТИЧЬЕ ДЕРЬМО ПОСРЕДИ ЭТОЙ ЛУЖИ!

Капитан Барнс, прихрамывая на своей деревянной ноге, подбежал к баку с заряженным мушкетом.

— Отойди, Коряга! Я сейчас снесу этой чайке-переростку башку! — рявкнул капитан, прицеливаясь.

— НЕТ! ТОЛЬКО НЕ СТРЕЛЯТЬ! — истошно завизжала Бетти, услышав лязг курка. — ВЫ МНЕ НОС ОТСТРЕЛИТЕ, КОСОГЛАЗЫЕ ИДИОТЫ! Я ЛУЧШЕ УТОПЛЮ НАС ВСЕХ!

В подтверждение своих слов, она с таким остервенением дернула шеей, что один из толстых кованых гвоздей, крепивших ее спину к корпусу, с протяжным стоном вылетел из древесины и со свистом просвистел в дюйме от уха юнги Дика, вонзившись в грот-мачту.

Корабль опасно накренился. Вода уже хлестала в шпигаты.

Альбатрос, поняв, что насест оказался слишком темпераментным, брезгливо крякнул, оставил на прощание еще одну белую кляксу прямо на деревянном лбу Бетти и, тяжело взмахнув крыльями, растворился в штормовом небе.

Наступила секундная тишина, нарушаемая лишь плеском волн и тяжелым дыханием матросов.

А потом Бетти заплакала.

Это был не просто плач. Это были рыдания отчаявшейся, униженной женщины, запертой в теле сосновой колоды посреди ненавистного ей океана. Звук напоминал вой раненого кита, пропущенный через лесопилку.

Из-под грубой ткани сочилась густая, чистейшая, полупрозрачная янтарная живица. Капли размером с кулак медленно скатывались по ее деревянным щекам, смешиваясь с птичьим пометом, и с тяжелым «шмяк» падали в бушующий океан. Слезы пахли хвоей, скипидаром и концентрированной тоской по сухопутному лесу.

— Ну всё, всё, моя хорошая... Птичка улетела. Ты снова чистая, — забормотал боцман Коряга, спешно вытирая ее лицо своим рукавом, размазывая помет по лаку. — Сейчас мы дадим тебе горячего скипидарчика...

— Я не хочу скипидарчика! — всхлипнула Бетти, ее голос дрожал от обиды. — Я хочу сказку! Про лесорубов! Про сильных, потных мужчин с топорами, которые рубят деревья и делают из них красивые шкафы, стоящие в теплых, сухих комнатах!

Капитан Барнс потер переносицу. Его корабль тонул в смоле, половина команды была приклеена к палубе, а теперь ему нужно было рассказывать сказки куску дерева.

— Юнга! — рявкнул Барнс, повернувшись к Дику, который всё еще стоял босиком в луже липкой живицы. — Ты умеешь читать?

— Только по слогам, сэр! Библию! — пискнул мальчишка.

— Никакой Библии! Там сплошные потопы и вода! Меня тошнит от воды! — завыла Бетти, пуская новую порцию смоляных слез. — Расскажи мне про Красную Шапочку! И пусть дровосеки будут с большими топорами!

— Давай, пацан, трави байку, пока она нам форштевень не выломала, — прошипел боцман, подталкивая Дика поближе к деревянному лицу.

Дик судорожно сглотнул, подошел вплотную к плачущей статуе (повязку на глазах оставили, чтобы ее не укачивало) и начал импровизировать, заикаясь:

— Ж-жила-была девочка... И пошла она в л-лес... В сухой, приятный лес, где росли огромные дубы и ни капли сырости...

Бетти судорожно вздохнула, ее скрип немного стих.

— А волки там были? Большие, сухопутные волки?

— Огромные! Совершенно не умеющие плавать! — горячо подтвердил юнга.

Пока Дик монотонно бубнил сказку, выдумывая детали про дровосеков, которые каждый день полировали деревья воском, команда «Толстой Бетти» вздохнула с облегчением. Истерика утихла. Корабль выровнялся. Шторм начал понемногу спадать, сменяясь туманом.

Но матросы не знали одного важного закона морской биологии Нантакета.

Чистейшая, концентрированная сосновая смола (особенно выплаканная в состоянии крайнего стресса) обладала уникальным химическим составом. Попадая в океан, она растворялась, испуская мощнейший, невидимый феромон. Феромон, который действовал безотказно только на один вид существ в Бездне.

На тех самых существ, о которых старый Сайлас рассказывал Дику за три кружки джина.

Глубоко на дне, за сотни миль от корабля, в холодных, темных впадинах, огромные массы морщинистого, покрытого шрамами мяса внезапно открыли свои красные глаза. Они почуяли запах. Запах, который в их извращенном, мутировавшем мозгу ассоциировался с призывом к безудержному, агрессивному спариванию.

В мутной воде, освещенной биолюминесцентным планктоном, гигантский Хтонический Морж (без панталон, но с бивнями размером с пушку) жадно втягивал ноздрями воду. Его усатая морда искажалась в похотливой, жуткой улыбке. Он издал утробный, вибрирующий рык, от которого лопались панцири проплывающих мимо крабов.

Стая глубоководных моржей-эксгибиционистов, привлеченная смоляными слезами Гальюнной Девы, как мотыльки на пламя, рванула вверх, прорезая толщу воды своими массивными телами.

Сказка Дика про Красную Шапочку подходила к концу, а под килем «Толстой Бетти» уже собиралась армия ловеласов весом в тридцать тонн каждый, готовых ухаживать за куском дерева самыми радикальными методами.

***

Шторм выдохся, оставив после себя лишь мертвое, маслянистое волнение океана и густой, как испорченный пудинг, белый туман. «Толстая Бетти» покачивалась на воде, скрипя уставшими шпангоутами.

Палуба напоминала мухоловку. Половина команды, тихо ругаясь, отскребала смолу ломами и горячим песком, то и дело прилипая подошвами сапог.

Юнга Дик, сорвавший голос, сидел на бухте каната прямо перед деревянным лицом Гальюнной Девы. Глаза Бетти всё еще скрывала грязная парусина, но она больше не плакала и не блевала. Она умиротворенно слушала тридцать пятую версию сказки про лесорубов.

— ...И тогда дровосек, весь такой сухой, с мозолистыми от топора руками, взял наждачную бумагу... самую мелкую, французскую... и начал полировать этот дубовый шкаф... — бубнил Дик, борясь со сном.

— Ох, продолжай, мальчик! — томно проскрипела Бетти, ее деревянные щеки слегка порозовели (или это был свежий слой мха). — А он использовал пчелиный воск? Скажи, что он втирал его круговыми движениями! Я обожаю пчел! Никаких чаек, только пчелы!

— Да, мэм. Круговыми. Очень, очень сухо и тепло, — Дик зевнул так широко, что чуть не вывихнул челюсть.

Капитан Барнс, прислонившись к фальшборту на юте, с облегчением откупорил фляжку с ромом. Кризис миновал. Женщина на борту — это к беде, а уж женщина из цельного куска сосны с морской болезнью — это кара Господня. Но они выжили.

И тут вода вокруг шхуны изменилась.

Свинцовая гладь океана потемнела. Туман, стелющийся над водой, начал закручиваться водоворотами, словно под килем работали гигантские помпы.

БУЛЬК.

Огромный, густой пузырь размером с вельбот лопнул прямо по правому борту, обдав фальшборт зловонным газом, пахнущим тухлой рыбой и мускусом.

Боцман Коряга, соскребавший смолу с пушечного порта, замер. Он потянул носом воздух. Волосы на его затылке встали дыбом.

— Капитан! — хрипло крикнул Коряга, его голос дрогнул. — У нас гости с низов!

Барнс выронил фляжку. Вода вокруг «Толстой Бетти» вскипела.

Сначала на поверхность всплыли туши. Огромные, серые, покрытые складками жира горы мяса. Их кожа была испещрена глубокими шрамами от гарпунов и зубов гигантских кальмаров. Затем из воды, разрывая туман, поднялись головы.

Это были Хтонические Моржи.

Но они не были похожи на тех неповоротливых тюленей, которых бьют на льдинах алеуты. Эти твари были размером с небольшой дом. Их морды, увенчанные густыми, жесткими, как стальная проволока, усами, выражали не голод хищника, а нечто гораздо более омерзительное. Их маленькие, налитые кровью глазки горели похотью. Бивни, толстые и длинные, как фок-мачты, клацали в предвкушении.

Из воды, прямо перед носом корабля, медленно поднималась гигантская моржовая морда. Складки жира на шее тряслись, усы топорщились. Морж жадно втягивал ноздрями (размером с пушечные жерла) запах янтарной смолы, стекающей по форштевню. Его глаза закатывались от блаженства. Он издал звук, похожий на нежный, вибрирующий пердеж гиппопотама, и сладострастно облизал свои бивни огромным, фиолетовым языком.

— Матерь Божья... — прошептал Дик, пятясь от борта. Он вспомнил байки Сайласа. Волосы на голове юнги зашевелились.

Моржи не стали атаковать корабль снизу. Они не пытались его пробить. Они действовали по другой, более страшной тактике.

Самый крупный самец (видимо, вожак, чья спина была покрыта прилипшими раковинами размером с таз) тяжело положил свои передние ласты прямо на планшир правого борта. Корабль с оглушительным треском накренился. Доски затрещали под тридцатитонным весом похотливого чудовища.

— ХРРРРЮК-УУУУУ! — нежно прогудел морж, подтягивая свое огромное тело вверх по борту. Его глаза были устремлены только на одну цель — на Гальюнную Деву, чьи щеки всё еще блестели от выплаканной смолы.

— Оружие к бою! — истошно заорал капитан Барнс, выхватывая саблю. — Мушкеты! Гарпуны! Багры! Отгоняйте этих жирных извращенцев, иначе они перевернут нас к чертовой матери!

Палуба превратилась в поле боя. Матросы, скользя в лужах смолы и собственной паники, хватали багры и пытались колоть переваливающихся через борт моржей.

Но толстая, как броня, кожа мутантов почти не чувствовала уколов. Морж-вожак лишь лениво отмахнулся ластом от боцмана Коряги, отбросив того в кучу канатов, и продолжил ползти к носу шхуны.

— УХ-УХ-УХ! — второй морж, поменьше, но не менее возбужденный, попытался влезть по левому борту. Он зацепился бивнями за ванты, пуская водопады слюны на палубу.

Бетти, чьи глаза были плотно завязаны парусиной, ничего не видела. Зато она слышала возню, хрюканье и треск ломающегося дерева. И главное — она чувствовала запах мокрой псины, тухлой рыбы и немытого тела, который перебивал даже аромат ее скипидара.

— Дик! Что происходит?! — запаниковала деревянная дева, ее голос снова сорвался на визг несмазанной телеги. — Почему так воняет?! Дровосеки принесли сырые доски?! Я требую сухой дуб!

— Это не дровосеки, мэм! — в истерике закричал Дик, отбиваясь шваброй от огромного моржа, который пытался обнять грот-мачту. — Это моржи! Они огромные! И они... они хотят с вами познакомиться поближе!

Вожак стаи, наконец, преодолел фальшборт и тяжело плюхнулся на палубу бака. Доски прогнулись. Он медленно, с грацией влюбленного бульдозера, пополз к бушприту.

Морж остановился прямо перед лицом Толстой Бетти. Он шумно, влажно выдохнул ей в деревянный нос запах пережеванных моллюсков. Его глаза наполнились слезами умиления. Он нашел свою музу. Женщину, которая пахла концентрированной страстью (и скипидаром).

Морж нежно, как только может существо весом в тридцать тонн, потерся своей жесткой, усатой щекой о щеку Бетти, едва не сорвав ее с кованых болтов.

— ААААААААА! УБЕРИТЕ ЭТО ОТ МЕНЯ! — истошно заскрежетала Бетти. — ОНО МОКРОЕ! ОНО МАЗУТНОЕ! ОНО ПАХНЕТ РЫБЬИМИ КИШКАМИ! МОЙ ФРАНЦУЗСКИЙ ЛАК!

— Мы не можем их пробить, капитан! — орал Коряга, вонзая гарпун в толстый зад другого моржа. Оружие отскочило, как от резины. Морж лишь похотливо хрюкнул, не обращая внимания на щекотку. — Их слишком много! Они проломят палубу!

Действительно, «Толстая Бетти» оседала всё глубже. Океан переливался через борта. Моржи, ослепленные запахом смоляных слез, лезли со всех сторон, пытаясь добраться до эпицентра аромата. Они толкались, били друг друга бивнями, борясь за право первым потереться о деревянную красавицу.

Вожак, игнорируя крики Бетти, попытался обхватить ее грудь своими короткими ластами. Его огромный фиолетовый язык вывалился наружу, готовясь облизать ее лицо.

— ДИК! КОРЯГА! КАПИТАН, ОДНОНОГАЯ ТЫ КРЫСА! СДЕЛАЙТЕ ЧТО-НИБУДЬ! — визжала Бетти на грани древесного инфаркта. — ЭТА ЖИРНАЯ СВИНЬЯ СЕЙЧАС ОСТАВИТ СЛЮНИ НА МОЕМ ДЕКОЛЬТЕ! Я ПРИЛИЧНАЯ СОСНА! Я НЕ БУДУ...

— Развяжи ей глаза! — внезапно заорал боцман Коряга, осененный отчаянной, безумной идеей. — Дик, сдерни повязку! Живо!

— Но сэр! Ее укачает! Она опять начнет блевать смолой! — пискнул юнга, уворачиваясь от бивня.

— Плевать на блевотину! Пусть посмотрит, кто к ней лезет! Срывай, кому говорю!

Дик, проскользнув между двумя моржами, которые пытались заигрывать с пушкой, и запрыгнул на бушприт. Он ухватился за узел воняющей рыбой парусины на затылке Бетти и дернул изо всех сил.

Ткань слетела.

Глаза Гальюнной Девы, нарисованные масляной краской, широко распахнулись, встретившись с реальностью.

***

Повязка, воняющая дохлой рыбой и потом боцмана Коряги, с громким треском сорвалась с деревянного лица Толстой Бетти.

Ее нарисованные масляной краской глаза, привыкшие к темноте (и к успокаивающим мыслям о сухих дубовых шкафах), наконец сфокусировались.

Прямо перед ее носом, на расстоянии пары дюймов, нависла морда Хтонического Моржа-вожака. Морда состояла из пухлых, покрытых бородавками складок жира, между которыми застряли куски пережеванных ракушек. Жесткие усы, толщиной с гвозди, торчали во все стороны, с них капала вязкая, желтая слюна. Огромные, налитые кровью глаза моржа смотрели на нее с таким нежным, щенячьим обожанием, что от этого взгляда у любого матроса свернулась бы кровь. Морж выдыхал прямо ей в деревянные губы облако смрада, пахнущего трехнедельной тухлой селедкой, и с влажным звуком «Чввввлюп» вываливает свой гигантский, пупырчатый фиолетовый язык.

Время на палубе «Толстой Бетти» остановилось.

Капитан Барнс замер с поднятой саблей. Дик вжался в бушприт, закрыв уши руками. Коряга перекрестился.

Бетти не моргала. Дерево не умеет моргать. Но треск, который раздался внутри ее сосновой головы, был похож на звук лопающегося от напряжения корабельного каната.

Ее рот, до этого плотно сжатый в гримасе страха, медленно приоткрылся.

Морж-вожак воспринял это как приглашение. Он радостно хрюкнул, его складки затряслись, и он потянулся фиолетовым языком к ее щеке, предвкушая вкус божественной смолы.

И тут Бетти заговорила.

Это не был скрежет несмазанной телеги. Это не был визг пилы-ножовки о дерево. Это был низкий, вибрирующий, оглушительный рев, вобравший в себя весь словарный запас, который деревянная дева впитывала годами, слушая пьяных матросов, портовых шлюх и ругань боцмана во время шторма.

— А НУ УБРАЛ СВОЕ СЛИЗИСТОЕ ЖАЛО ОТ МОЕГО ЛАКА, ЖИРНЫЙ, ВОНЮЧИЙ КУСОК ТУХЛОГО ТЮЛЕНЬЕГО ДЕРЬМА! — грянула Бетти так, что вода вокруг корабля пошла мелкой рябью.

Морж-вожак замер в миллиметре от ее щеки. Его язык повис тряпочкой. Глаза-бусинки удивленно заморгали. Он привык, что самки (даже деревянные) не сопротивляются его обаянию.

Но Бетти только разогревалась.

— ТЫ ЧТО, ОСЛЕП ОТ СВОЕЙ СОБСТВЕННОЙ ВОНИ?! — заорала она, и из ее рта брызнули щепки гнева. — ТЫ ПОСМОТРИ НА СЕБЯ! ТЫ ВЫГЛЯДИШЬ ТАК, СЛОВНО БОГ СЛЕПИЛ ТЕБЯ ИЗ ОСТАТКОВ СВИНЫХ КИШОК И ЗАБЫЛ ДОБАВИТЬ МОЗГИ! ТВОИ БИВНИ КРИВЫЕ, КАК НОГИ СТАРОГО СИФИЛИТИКА! А УСЫ?! ТВОИ УСЫ ПОХОЖИ НА РЖАВУЮ ПРОВОЛОКУ, КОТОРОЙ ЧИСТЯТ ГАЛЬЮНЫ ПОСЛЕ КОМАНДЫ, НАЖРАВШЕЙСЯ ГОРОХА!

Морж-вожак попятился. Его огромная туша неуверенно заскользила по смоле на палубе. В его глазах появилось выражение глубокой, экзистенциальной растерянности.

Остальные моржи, которые до этого радостно штурмовали борта и пытались спариваться с пушками, замерли. Они переглянулись, их бивни недоуменно клацнули.

Бетти, почуяв слабину, обрушила на них всю свою деревянную ярость.

— А ВЫ КУДА ПЯЛИТЕСЬ, БЛЕДНЫЕ ЖИРТРЕСТЫ?! — она перевела взгляд (точнее, повернула скрипящую шею) на стаю. — ВЫ ВООБЩЕ СЕБЯ В ЗЕРКАЛО ВИДЕЛИ?! ДА ОТ ВАШЕГО ЗАПАХА ДОХНУТ АКУЛЫ В СОСЕДНЕМ ОКЕАНЕ! ВЫ ПАХНЕТЕ, КАК ПОДМЫШКИ ДОХЛОГО КРАКЕНА! Я БЫ ЛУЧШЕ ДАЛА РАСПИЛИТЬ СЕБЯ НА ЗУБОЧИСТКИ И ЗАСУНУТЬ ИХ В ЗАДНИЦУ ДЬЯВОЛУ, ЧЕМ ПОЗВОЛИЛА БЫ ОДНОМУ ИЗ ВАС ПРИКОСНУТЬСЯ КО МНЕ СВОИМИ ПОТНЫМИ, КОРОТКИМИ ЛАСТАМИ!

Нижняя губа моржа-вожака, покрытая слизью и ракушками, жалобно задрожала. В его глазах собирались гигантские, мутные слезы размером с пушечные ядра. Он издал тонкий, скулящий звук, совершенно не вяжущийся с его тридцатитонной тушей. Его самооценка, строившаяся веками на страхе моряков, рухнула под тяжестью изощренных деревянных оскорблений.

— ТЫ ЕЩЕ И ПЛАЧЕШЬ?! — не унималась Бетти, издевательски скрипя досками. — ОЙ, ПОСМОТРИТЕ НА ЭТОГО МАМКИНА ГЕРОЯ! ТРИДЦАТЬ ТОНН ЖИРА, А РЕВЕТ, КАК ПОРТОВАЯ ДЕВКА, КОТОРОЙ НЕ ЗАПЛАТИЛИ ЗА НОЧЬ! ПШЛИ ВОН ОТСЮДА! ВЕРНИТЕСЬ НА ДНО, ЖАЛКИЕ НЕУДАЧНИКИ, И ПОПЛАЧЬТЕ СВОИМ МАМАШАМ-КОСАТКАМ! АНТИСЕКСУАЛЬНЫЕ УБЛЮДКИ!

Это был контрольный выстрел.

Моржи — существа с тонкой душевной организацией, несмотря на свой хтонический внешний вид. Они не могли вынести такого публичного унижения. Мушкеты и гарпуны их не брали, но слова Гальюнной Девы пробили их толстые шкуры прямо в самое сердце.

Вожак, громко, с надрывом всхлипнув, неуклюже развернулся. Он так спешил сбежать с палубы этого позора, что поскользнулся на собственной слюне и с оглушительным плеском рухнул за борт брюхом вниз.

Остальная стая, скуля и подвывая от уязвленной гордости, последовала его примеру. Они бросались в воду, как мешки с камнями, стараясь как можно быстрее скрыться в спасительной глубине, подальше от этой токсичной, агрессивной женщины.

Океан забурлил, и через минуту от нашествия гигантских извращенцев остались только волны и запах тухлой рыбы на палубе.

На «Толстой Бетти» воцарилась гробовая тишина. Матросы стояли с разинутыми ртами, сжимая в руках бесполезные багры и мушкеты.

Бетти тяжело дышала (насколько это может делать кусок сосны). Ее грудь из досок ритмично скрипела. Она медленно обвела взглядом застывшую команду.

— Ну чего уставились, импотенты? — процедила она презрительно. — Опять женщина всё сделала за вас! И где мой горячий скипидар с лимоном?! Я сейчас снова блевать начну от одного воспоминания об этих жирных рожах!

Капитан Барнс, придя в себя первым, медленно убрал саблю в ножны. Он снял треуголку и с глубоким, искренним уважением поклонился деревянной статуе.

— Коряга, — хрипло приказал капитан, не сводя глаз с Бетти. — Неси ей самый дорогой, самый очищенный французский скипидар из моих личных запасов. И лимон. Два лимона. А когда вернемся в порт, мы покроем ее двойным слоем корабельного лака за счет Компании.

— И солнцезащитные очки! — капризно добавила Бетти, слегка успокоившись. — Сделайте мне очки из двух пивных донышек! Океан бликует, меня это бесит! И чтобы стекла были темные, я не хочу больше видеть этих морских свиней!

— Всё, что пожелаете, мэм, — почтительно кивнул боцман, кланяясь так низко, что чуть не уткнулся носом в палубу.

Дик, всё еще стоящий на бушприте, сполз вниз по дереву, чувствуя, как у него подкашиваются ноги. Океан был не только пугающим. Океан был полным идиотизма. И единственным спасением от хтонического ужаса Бездны, как оказалось, был отборный, матросский мат, исполненный куском сосны.

«Толстая Бетти», скрипя шпангоутами, медленно набирала ход, уходя в туман. А где-то на дне Атлантики тридцать огромных, покрытых шрамами моржей-мутантов сбились в кучу, обсуждая свои комплексы и пытаясь понять, почему их усы похожи на ржавую проволоку, и как жить с этим дальше.