Хорошие руки

Хорошие руки

Телефон издал пятый долгий, полный томительного ожидания гудок, прежде чем на той стороне взяли трубку.

— Ирин, здравствуй. Ты сказала сегодня перезво…

— Надюш, ты же знаешь, сейчас ноябрь, — раздался голос Иры. — Ты у меня первая в очереди, почти.

— Хорошо, но если что-то появится...

— Как только что-то появится, я сразу тебе перезвоню, — голос в трубке приобрёл узнаваемый в своей безнадёжности тон, которым врачи говорят «надо подождать анализов».

— Спасибо…

Но собеседнице уже не была интересна её вежливость — ответом были короткие гудки отбоя.

Третье агентство тоже ответило «пока тихо».

Надя отложила телефон, откинулась на спинку кресла и посмотрела на календарь. Раньше она гордилась бы им — он был безупречным. Её безупречной работой, с ровной сеткой, чистыми полями, в нём не было ни одного лишнего элемента. Но сейчас он раздражал. Красный кружок «позвонить в агентство», который она ждала неделю, превратился в крест, присоединившийся к череде других таких же. Дни без заказов.

Квартира ответила ей сочувственной тишиной. Всеми тридцатью двумя метрами студии.

«Кухня, спальня и кабинет в едином объёме», как любила писать сама Надя в рекламных буклетах с описанием чужих интерьеров.

Гудел холодильник. Тикали часы. Было слышно, как кончаются деньги.

Она выдохнула и открыла очередной сайт в поисках заказов для дизайнера на удалёнке. Без ожидания. Без надежды.

Надя вздохнула и поплелась к холодильнику за минералкой. Но на половине пути её сбил звонок в дверь. Долгий и требовательный.

На пороге стояла пара курьеров. Цвет у жилетов был странный. За двенадцать лет работы Надя не встречала подобного ни в одной палитре. Машинально попыталась подобрать аналогию. Внутренний дизайнер выдал: «Бирюзовый с оттенком чувства вины».

— Сомова Надежда Викторовна? — спросил тот, что повыше. — Персонал?

— Какой персонал?

— Два человека, — курьер сверился с планшетом. — Вы второй. Без бейджика. Он обязателен.

Пока Надя непонимающе моргала, второй курьер, вежливо потеснив её, стал заносить в квартиру переноски, стоявшие на лестничной площадке. Переносок было три. Первая излучала необычное тепло.

— Подождите, подождите. Вы, наверное, ошиблись адресом. Я ничего не заказывала.

— Не ошиблись, — курьер протянул ей лист. — Договор. Исполнитель: ИП Сомов Л.А. «Хорошие руки». И распишитесь о получении.

Она взяла бумаги в руки и обмерла. Это было оскорбление чувства прекрасного любого, кто когда-нибудь слышал о дизайне.

Наверху листа красовался логотип в виде раскрытой ладони, нарисованной, судя по всему, мышкой. Под ней шла надпись, и шрифт Надя узнала раньше, чем прочла слова. Это был Comic Sans.

«ХОРОШИЕ РУКИ». Семейная передержка иных форм жизни.

Прилетели полюбоваться Землёй? Мечтаете увидеть Байкал, Эрмитаж и пробки на МКАД, но не с кем оставить питомца? Уютная квартира в спальном районе, опытный персонал (2 чел.), индивидуальный подход к любой форме жизни. Кормление, поение, любовь. Гравитация стандартная земная, атмосфера по согласованию.

Ниже шёл сам договор. Срок — трое суток. Объекты — три (см. Приложение: Шуршик, Гудун, Липа). Оплата — сумма, от которой у Нади впервые за месяц безденежья потеплело внутри.

Но от пункта девять повеяло неприятным холодком: «В случае отказа от приёма объектов либо их ненадлежащего содержания Исполнитель выплачивает неустойку в размере 4,7 астрономической единицы».

— Я могу отказаться? — спросила Надя.

— Можете, — согласился курьер. — Пункт девять.

Он дал ей расписаться. Ручка была того же невозможного цвета.

— Хозяева на экскурсии, — сказал он уже в дверях. — Золотое кольцо, потом Байкал. Питомцев кормить, поить. Они не опасны.

Дверь закрылась. Гудение во второй переноске стало чуть громче, будто кто-то внутри одобрительно замурчал по-неземному. Третья молчала, но так, что рядом с ней хотелось говорить шёпотом.

Муж Лёва взял трубку после первого же гудка. Значит, ждал её звонка и даже вышел с семинара в коридор.

— Ты их получила? — сказал он так, как говорят «тебе принесли цветы?»

Надя собиралась начать с договора. С неустойки. С того, что в их тридцати двух метрах теперь что-то неземное греет, гудит и молчит. Но вместо этого она спросила:

— Кто делал логотип?

Пауза.

— Я, — невинно признался Лёва. — Сам. Не хотел тебя дёргать, у тебя же...

Он не договорил и правильно сделал. Продолжение у фразы было одно — «работа», — и оба знали, что работы нет.

— Лёва. Ты завёл инопланетян. Я бы, может, даже поняла, даже приняла. Но логотип?!

— Нормальный логотип. Рука. Хорошие руки.

— Это Comic Sans.

— Он дружелюбный! Я читал исследование, у него высокая...

— Лёва!!!

— Ладно. Логотип неудачный. — Он вздохнул. — Но Надь, послушай. Я всё посчитал. Земля сейчас — новое туристическое направление в Галактике. Виды, красоты, природа, культура. А инфраструктуры ноль. Ни гостиниц для животных, ни ветеринаров. Мы первые на рынке. Три дня — и у нас твой месячный... то есть наш месячный...

— Что я должна делать?

— Ничего! В том и смысл. Покормить, проследить за водой — и занимайся своими делами. Они не агрессивные, не опасные. Я прочёл приложение целиком, все сорок страниц. Они абсолютно безопасны.

— По отдельности, — перебила Надя. Взгляд её, бегущий по строчкам договора, уже споткнулся. — Тут есть пункт про совместное содержание. И чётко написано, что нельзя размещать их в одном помещении.

— Ну, это мелочь. Это несложно.

Надя обвела взглядом кухню, спальню и кабинет в едином объёме.

— Лёва. У нас студия.

На том конце долго молчали.

— Ванная, — наконец сказал Лёва, — технически отдельное помещение.

— А неустойка? Что это вообще — неустойка в астрономических единицах?

— Это не деньги, это расстояние, — быстро сказал Лёва. — Я проверял. Примерно семьсот миллионов километров.

— А платить тогда чем?

— Вот этого, — честно сказал Лёва, — я пока не понял. Но мы же не нарушим договор. Подержим питомцев три дня и всё.

Надя хотела сказать многое. Что фирму на двоих не открывают, не спросив второго. Что персонал не должен узнавать о своей должности от курьера. Что двенадцать лет ей платят за логотипы чужие люди, а родной муж нарисовал свой мышкой.

Сказать она не успела. Холодильник, гудевший у неё за спиной шесть лет, вдруг замолчал. Перестали тикать часы. Надя щёлкнула пальцами — щелчка не было. Она щёлкнула ещё раз, громче. Тишина только уплотнилась, будто ей польстило внимание.

— Надь? — донёсся Лёвин голос, будто через вату. — Надя, ты меня слы...

И пропал.

Надя написала ему: «Не слышу тебя. У нас кто-то съел звук».

Ответ пришёл через секунду: «Потрясающе!!! Засеки время!»

Надя засекла. Потом вздохнула — беззвучно, что было даже обидно, — и пошла освобождать ванную.

Первым делом Надя выпустила того, кто ел звук. В третьей переноске лежал серый пушистый шар размером с дыню, похожий на очень дорогую шапку. Шуршик. Тишина вокруг него была такой плотной, что Надя на всякий случай задержала дыхание.

В ванной Шуршик устроился в раковине с видом существа, которое всю жизнь мечтало именно об этом сифоне. Надя закрыла дверь — и квартира вернулась, будто с мира сняли наушники. Загудел холодильник, затикали часы, наверху взвыл соседский перфоратор, и Надя впервые в жизни обрадовалась этому звуку.

Через минуту перфоратор смолк. Ванная соединялась с домом по водопроводному стояку, и Шуршик, похоже, это понял и высосал звук. Сосед сверлил беззвучно. Судя по тому, как начала дрожать люстра, он нервничал.

Гудун оказался гладким и серым, как речная галька, только размером с арбуз. По инструкции ему требовалось тихое место. Самым тихим местом в студии, не считая занятой ванной, был шкаф. Гудун въехал туда между зимним пальто и платьем, которое Надя не надевала со свадьбы. Шкаф загудел, вешалки тонко зазвенели. Дверца, кажется, закрылась не до конца. Надя решила, что показалось.

Оставалась Липа — плоская, тёплая, бежевая, похожая на блин, который прилёг отдохнуть в земной гравитации. «Брызгать водой. Любит тепло», — гласила записка на переноске. Свободным оставался только балкон.

— Балкон, — сказала Надя вслух, — технически отдельное помещение.

И поморщилась, узнав Лёвину интонацию.

Разобравшись с внеземными питомцами, Надя решила прочитать бумаги внимательнее. Приложение к договору действительно занимало сорок страниц. Тридцать семь из них были пиктограммами. Надя двенадцать лет рисовала пиктограммы для разных приложений и могла сказать об этих, что их рисовал кто-то, кто ни разу не видел человека. Значок «кормить» отличался от значка «не кормить» наклоном одной чёрточки. Значок «опасно» изображал улыбку. Значок «не опасно» — ту же улыбку, только шире.

Через десять минут Надя пошла проверить. Балкон был пуст, а на её столе стояли два ноутбука. На обоих было открыто её портфолио. Надя пригляделась. Белый фон на левом был честный, #FFFFFF. На правом — #FFFFFE. Надя ткнула в правый пальцем, и ноутбук обиженно обдал её теплом и сполз со стола, унося на спине её лучший логотип. Ещё через минуту у батареи появилась пятая секция.

Надя поняла, что Липа может притворяться мебелью.

Телефон пискнул. Надя глянула на экран и вздохнула. Лёва добавил её в чат «Хорошие руки — клиенты». Пришло фото золотых куполов, снятых так, будто фотограф впервые видел и золото, и купола, и небо. «Сергиев Посад. Купола красивые, но несъедобные. Как Шуршик? Он любит, когда ему поют. Семья Шшкх».

«Всё отлично», — написала Надя и пошла в ванную набрать воды для Липы.

Шуршик занимал раковину целиком. Надя попросила его подвинуться. Просьба исчезла в воздухе, не долетев. Надя стала набирать воду из душа, и тут в кармане завибрировал телефон.

Ира.

Надя схватила трубку и не услышала ничего — ни Иры, ни себя. Она кричала «алло» в абсолютную тишину, а на экране бежали секунды разговора. Потом звонок оборвался, и пришло сообщение: «Надюш, тебя не слышно! Срочный логотип для сети пекарен, отдала Косте. Следующий твой, целую».

Надя села на край ванны с пульверизатором в руке. Первый заказ за месяц съели. Не фигурально.

Она написала Лёве: «Приезжай».

Ответ пришёл сразу: «Уже еду! Купил маркеры».

Лёва приехал через сорок минут, с порога сунув ей в руку пакет с маркерами.

— Где они? — спросил он, спешно сдёргивая с себя куртку, как ребёнок спрашивает про подарки.

Надя посмотрела на маркеры в руке. Маркеры были четырёх цветов. Все ей не понравились — она бы выбрала другой цвет. Молча развернулась и открыла дверь в ванную.

Лёва заглянул в ванную. При виде пушистого шара в раковине его глаза округлились, а губы произнесли «вау». Беззвучно.

Надя закрыла ванную и продолжила экскурсию мужа по собственной квартире. У открытой дверцы шкафа Лёва произнёс уже громко слово «вау». Гудун одобрительно загудел. А люстра на потолке закачалась из стороны в сторону — сосед, похоже, слился в экстазе со своим перфоратором в порыве страсти. Беззвучно.

— А где? — Лёва обшаривал взглядом балкон, не находя Липу.

Надя дала сполна насладиться мужу поездкой на семьсот миллионов километров и указала кивком на батарею.

— Пятая секция слева. Она на полтона светлее.

Про упущенный заказ от Иры Надя решила не говорить, отложила на потом, как прокурор откладывает главный аргумент в обвинительной речи.

Лёва, окончив осмотр инопланетных питомцев, принялся расчерчивать дверцу холодильника маркером на девять клеток. Надя смотрела на него с подозрением.

— Смотри. — Лёва увлечённо выводил имена питомцев на дверце. — Я прочитал всё приложение внимательно. Там всё описано попарно. Шуршик и Липа — «не рекомендуется». Гудун и Липа — «допустимо под наблюдением». Шуршик и Гудун — «не размещать вместе ни при каких обстоятельствах».

Он отложил маркер и повернулся к Наде, стараясь заразить её своим оптимизмом.

— Классическая задача «Волк, коза и капуста»! Решаем её три дня, и прощайте, финансовые трудности!

— И кто из нас капуста?

— Судя по таблице, мы. — Лёва перевёл взгляд с Нади на холодильник и обратно. — Потому что эти двое — волк и коза. Шуршик ест звук, и от него остаётся тишина. Гудун ест тишину, и от него остаётся звук. По отдельности каждый быстро наедается и засыпает. А вместе…

Лёва снова взялся за маркер, как гений в шаге от окончательного решения уравнения Навье — Стокса. Надя смотрела краем глаза на беззвучно качающуюся люстру.

— Вместе они кормят друг друга, — продолжал Лёва, и глаза у него стали как у человека, впервые увидевшего северное сияние. — Бесконечно. Без внешней энергии. Надя, это вечный двигатель. Это отменяет законы термодинамики!

— Это отменяет нашу квартиру, — сказала Надя. — Ты в этой таблице забыл нас. Где…

Она не договорила. Шкаф хрустнул под тяжестью.

Дверца медленно открылась сама. Гудун больше не помещался между пальто и свадебным платьем. Размером он был с кресло, и платье висело на нём, как заявление о намерениях.

Лёва посмотрел на шкаф. Потом на дверь ванной. Потом снова на шкаф.

— Но по отдельности они абсолютно безо… — Лёва осёкся. — Стенка!

Шкаф и ванная были соседями. Между ними стояли двенадцать сантиметров гипсокартона, который, как выяснилось, отлично проводил и звук, и тишину.

Надя метнулась и открыла ванную. Шуршик заполнил раковину, саму ванну и, кажется, примерялся к стиральной машине. Он был размером с хорошую овцу и такой же безмятежный.

Следующий час они работали молча и сосредоточенно. Лёва думал. Надя каждые десять минут фотографировала обоих с одной точки и накладывала снимки слоями в графическом редакторе. Посчитала. Гудун прибавлял за замер четыре процента. Шуршик — пять.

— Экспонента, — с восхищением сказал Лёва, глядя ей через плечо.

— Переведи.

— К утру Гудун займёт студию.

— А Шуршик?

— Подъезд.

Пискнул чат: «Ростов Великий. Здесь звонят в колокола. Красиво. Если у вас есть колокол, покормите Шуршика. Ему нравится колыбельный мотив».

Надя ответила: «Всё отлично».

Лёва сел на пол и открыл договор на пункте девять — кажется, впервые решил перечитать по-настоящему внимательно. Потом приложение, страницу сорок, сноску, набранную шрифтом, который Надя назвала издевательством.

— Надь. Я понял, чем платят неустойку.

— Чем?

— Расстоянием. Исполнителя перемещают на четыре и семь десятых астрономической единицы. Нас отселят. Куда-то в сторону Юпитера.

Надя посмотрела на гудящий шкаф, на ванную, из которой не доносилось ни звука, на пятую секцию батареи.

— Там хотя бы тихо, — сказала она, глядя на раскачивающуюся люстру.

В одиннадцать вечера в чат пришло фото иллюминатора. «Байкал оказался слишком мокрым. Мы его слегка подсушили. Семья Шшкх». «Всё отлично», — уже привычно ответила Надя.

Лёва пересчитал на калькуляторе. К утру Гудун займёт студию целиком, а Шуршик — ванную, стояк и, возможно, соседа сверху, вместе с его перфоратором.

— Нужна гипотеза, — сказал он. — Друг друга они кормят, это понятно. А кто кормит цикл? Мы.

— Мы?

— Наш шум. Наша тишина. Мы весь вечер то говорим, то молчим. Надо проверить. — Он помолчал. — Давай поругаемся.

— Нарочно?

— Для науки. Приоткроем ванную, ты снимаешь Шуршика, я ору. Потом наоборот.

— Ты понимаешь, как это звучит?

— Методологически чисто.

Ругаться по заказу оказалось трудно. Лёва начал с тюбика зубной пасты, Надя ответила кружками, которые он ставит не по цвету. Шуршик в щели двери прибавил три процента. Лёва вспомнил её маму. Шесть процентов.

— Стоп, замер, — сказала Надя, сфотографировала и продолжила тем же тоном: — Ты всегда так. Сначала делаешь, потом зовёшь меня разгребать.

— А ты всегда находишь сорок причин, почему не выйдет, раньше, чем я договорю.

— Потому что разгребать потом мне!

Это было уже не для науки. Оба это услышали — пока Шуршик не съел.

— Мне сегодня звонила Ира, — сказала Надя. — Первый заказ за месяц. Я стояла в ванной и не услышала ни слова. Его съели, Лёва. Твоя фирма съела мой заказ.

Лёва открыл рот и закрыл. Шуршик прибавил одиннадцать процентов и, кажется, впервые за вечер наелся.

Потом они молчали. Надя — у стола, Лёва — у окна. Молчали тяжело, по-взрослому, как молчат люди, которые давно женаты и знают, где у другого болит. Липа оставалась пятой секцией: теплее батареи в квартире ничего не было.

Шкаф застонал и распахнулся. Гудун выкатился в комнату — размером с диван, в свадебном платье, — и загудел так, что в сушилке зазвенели чашки. Платье сидело на нём лучше, чем когда-то на Наде, и от этого было отдельно обидно.

Надя машинально сфотографировала его. Плюс ещё девять процентов.

— Молчание тоже еда, — тихо сказал Лёва. — Ссора кормит одного, молчание — другого. Нам нельзя ни ругаться, ни молчать.

— А что нам можно?

Лёва не ответил. Это тоже было молчание, и Гудун тут же прибавил.

Надя встала и ушла в ванную — единственное место в квартире, где не было слышно Лёву.

В ванной было так тихо, что можно было плакать, не стесняясь. Надя села на пол между стиральной машиной и ванной, полной серого меха, и некоторое время беззвучно плакала. Шуршик с аппетитом съедал всё. Плач ему нравился не меньше колыбельной.

Дверь открылась. Лёва сел рядом. Губы у него шевельнулись — звука не было. Лёва с упрёком посмотрел на Шуршика и достал телефон.

«Можно я тут посижу?»

«Это общая ванная. Технически».

«Прости за Иру».

«Ты не знал».

«Я должен был спросить тебя. Про фирму. До, а не после».

«Почему не спросил?»

«Лёва печатает...» появилось и исчезло. Потом ещё раз. И ещё.

«Ты бы нашла сорок причин, почему „не выйдет“. И все сорок были бы правильные».

«И поэтому лучше без меня?»

«Я хотел принести тебе работу. Не деньги — работу. Тебе месяц никто не звонит. Я хотел, чтобы позвонил хоть кто-то. Хоть я».

Надя долго смотрела на экран.

«А логотип?»

«Честно?»

«Честно».

«Я надеялся, что ты не выдержишь и переделаешь».

«То есть Comic Sans был наживкой?»

«Наполовину. Он правда дружелюбный. Исследования есть».

Надя засмеялась. Беззвучно, но Лёва увидел и засмеялся тоже, и какое-то время они сидели на полу ванной и смеялись, как в немом кино.

«Месяц никто не звонит, — написала Надя. — Я начала думать, что разучилась».

«Ты нашла Липу по оттенку белого».

Она подняла глаза. Лёва смотрел не на неё, а мимо — на ванну. Край ванны, час назад пропавший под мехом, снова был виден. Шуршик стал размером с собаку. Потом с подушку.

Лёва печатал быстро, с опечатками, как всегда, когда придумывал:

«Ему нечего есть. Мы не шумим».

Он приложил ухо к стене. За гипсокартоном было тихо: шкаф больше не гудел.

«И Гудуну нечего. Он ест пустую тишину. А эта не пустая. Мы её заняли».

Надя посмотрела на него, на ванну, на стену. И сделала то, что делала всегда, когда теория наконец сходилась с практикой, — посчитала.

«До утра шесть часов. Значит, пишем до рассвета».

«О чём?»

«Начнём с логотипа».

Она открыла заметки и нарисовала пальцем ладонь. Ту же самую, Лёвину, только правильно. Лёва попросил оставить Comic Sans. Надя отказала. Он попросил оставить его хотя бы для слова «любовь» в объявлении. Надя подумала и разрешила.

Около трёх дверь ванной приоткрылась. Пятая секция батареи сползла со стены, пересекла студию и легла им на колени — тёплая, бежевая, на полтона светлее кафеля. Видимо, в квартире для неё нашлось место теплее батареи.

В восемь утра в дверь позвонили. Звонок было слышно. Шуршик спал в раковине, снова размером с дыню.

Они так и не уснули. Сидели на полу ванной, под Липой, и спорили в заметках о третьем варианте логотипа. Гудун — арбуз, гладкий и серый — дремал в шкафу. Свадебное платье Надя повесила обратно в шесть, в перерыве между вторым вариантом и третьим.

Семья Шшкх оказалась похожа на три зонтика, которые долго и счастливо прожили вместе. Курьеры в жилетах невозможного цвета вкатили пустые переноски.

— На двое суток раньше срока, — сказал курьер, опережая вопрос. — Главу семьи отозвали из отпуска.

— Что-то случилось? — спросил Лёва.

— Байкал, — сказал курьер. — Пункт девять.

Надя с Лёвой переглянулись.

Самый высокий зонтик осмотрел Шуршика, Гудуна и Липу, которую пришлось отклеивать от Лёвиной спины, и что-то прошелестел.

— Спрашивает, пели ли вы Шуршику, — перевёл курьер.

— Нет, — сказала Надя. — Мы ему писали.

Зонтик кивнул так, будто это всё объясняло.

— А неустойка? — спросил Лёва.

— Нарушений нет.

— А Юпитер?

— Отменяется, — сказала Надя. — Там слишком тихо.

Дверь закрылась. В чат пришло сообщение: «Пять звёзд. Персонал спокойный, двое. Шуршик похудел, но выглядит счастливым. Байкал вернём в следующий приезд. Порекомендуем Шмррам. У них трое, и все поют».

В квартире стало тихо — обычной, человеческой тишиной. Гудел холодильник. Тикали часы. Сосед сверху с упоением сверлил — со звуком и, судя по ритму, счастливо. Как кончаются деньги, слышно не было.

Зазвонил телефон.

— Передержка, слушаю, — сказала Надя.

Голос в трубке был похож на шорох листьев. Он спрашивал, берут ли у них тех, кто светится.

Надя прикрыла трубку ладонью.

— Берём? — шёпотом спросил Лёва.

Надя посмотрела на их студию с ванной, шкафом и батареей. Тридцать два метра в едином объёме.

— Берём, — сказала она.

Лёва потянулся за маркерами. Надя пошла освобождать ванную.