Хамстерпанк

Глава 1

В МУП «ОблБоблЭнерго» практиковалось три вида наказаний, не предусмотренных трудовым кодексом: накрыть поляну, отпахать выходные на строительстве директорской дачи и съездить в командировку в Эн-ский район. Там, на краю известной географии, наш энергосбыт держал на балансе несколько деревень, разбросанных по глухим лесам и болотам.

И когда на летучке Семёныч осторожно объявил, что нужно выдвинуться в Нижние Грызлики, а я по-пионерски вскинул руку, в кабинете стало тихо, как в обесточенном крематории.

— Ты же понимаешь, что это Нижние Грызлики, а не Нижний парк в Петергофе? — уточнил Семёныч. — Тогда слушай вводную. По данным учёта этот населённый пункт уже полгода демонстрирует нулевое электропотребление! Не сниженное, не сезонное, а ну-ле-во-е.

Он поднял вверх карандаш, угрожая кому-то невидимому там, в лесах.

— Долгов нет, жалоб нет, а деревня есть, люди там живут. Но централизованным электричеством пользоваться перестали. Либо пользуются, — добавил он, понизив голос, — в обход законодательства.

— Давай быстрей, Семёныч, не томи.

— Твоя, Дмитрий, задача: выехать на место, провести обследование сетей и приборов учёта, установить причину аномалии и составить акт. Ферштейн?

— Считай, я уже там, — отрапортовал я. Было у меня в Грызликах ещё одно дело. А тут даже суточные дадут.

— У тебя, Дмитрий, внутри будто бы не сердце, а бешеный хомяк в колесе. Всем бы такой энтузиазм! — закончил Семёныч, но меня к тому времени уже и след простыл.

От Бобловграда до райцентра я добрался на автобусе, а оттуда до Верхних Грызликов напросился в попутчики водителю озоновской «Газели». Там я законнектился с местным электриком дедом Василием. Он объяснил, как добраться до Нижних, но сперва предложил схему:

— Сдалось тебе к этим нехристям тащиться. Давай завтра на свежую голову тебе всё, что нужно, в твоих бумажках нарисуем, и чёрт бы с ними, с Нижними. А ты мне бутылёк.

— Прямо вот так, нехристи?

— А кто они ещё? Зомби проклятые или как их там, по телеку говорили… Рептилоиды! В воскресенье вон, Воздвижение Креста Господня, добрый праздник, через две недели — вообще Покров. Раньше они в нашу церкву как на работу ходили по красным дням, а построили свою — и носа не кажут. Тьфу, сектанты! Только председателев человек в райцентр ездит за почтой и за пенсией.

— Вы-то откуда знаете?

— Да все говорят. Ну так чего?

— Да ничего. Никогда зомби не видел. Хочу посмотреть.

— Ну, дуй тогда пешком. Нет дотуда транспорта.

— Почему пешком? Я бегом. У меня кроссовки знаешь какие? Асикс!

— Хренасикс, — брякнул дед. — Ты, паря, я смотрю, тоже не совсем здоровый.

До места я долетел с началом сумерек, и передо мной предстала картина маслом: официально обесточенная деревня сияла огнями как новогодняя ёлка.

Да, столбы стояли, и на них висели провода. Но вводы к домам были аккуратно срезаны и заизолированы. Видел я такое раз в жизни, когда наша бригада отключала расселённый посёлок при шахте. Только то мёртвая деревня была, а эта вполне себе живая.

На двери покосившейся избы с позеленевшими буквами «Сельсовет» меня встретил ржавый амбарный замок.

Позади послышалось деликатное покашливание, и я обернулся. Там стояла девочка лет десяти в растянутой кофте со спящим оленёнком, трениках и безразмерных сапожищах. Появилась она бесшумно — я готов был поклясться, что минуту назад улица была пуста.

— Дмитрий. Мне бы главу вашего повидать.

— Нет его тут, — ответила девочка, осматривая меня с ног до головы. — А вы по какому вопросу?

— По электрическому, — я показал ей корочки. Она их повертела, покрутила и заявила:

— Гостиниц у нас нема. Но спать вам где-то надо. Идёмте. Завтра разберемся.

— Звать-то тебя как?

— Алёнушкой.

— А где Иванушка? — полюбопытствовал я, но девочка только вздохнула:

— Дядя, вы дурак? Вообще не смешно.

Определила меня Алёнка в пустой дом на другом краю деревни.

— Тут электрик наш жил.

— Электрик? — у меня аж ёкнуло. — А сам он где?

— Нету его. Ему не надо, а вам сгодится.

Пустых домов вдоль дороги я к тому моменту насчитал штук десять, а дальше и считать не стал. И у всех трава во дворе стояла по пояс. А внутри моих новых апартаментов пахло пылью и канифолью. Маленький холодильник «Саратов» морозил пустоту, а на вешалке в прихожей одиноко висел ватник. В его кармане обнаружились индикаторная отвёртка и почему-то старая советская книжка. С обложки нахально косилась белка: «Мой живой уголок». Что ж, родной, понимаю. У каждого свои слабости.

Обычно на такой случай у меня находилась ещё пара шуток. Но на душе было прескверно, и, повесив обратно ватник, я пошёл разбирать вещи.

Утром я поскакал налаживать контакт с местными, а контакты такого рода налаживаются через сельпо. Магазин нашёлся в центре деревни, а в нём — приличный ассортимент всяческих ништяков.

— Чаво жлает молчлвек?

Тётка глотала слова, будто рот её был набит жвачкой, и покачивалась из стороны в сторону. Я попросил бутылку водки на бруньках и кило пряников. Мои соточки моментально исчезли в кармане засаленного фартука, зато сдачу она пересчитывала трижды, и каждый раз в свою пользу. Пахло от неё тоже не бог весть чем, и я мысленно поставил диагноз: с утра выпимши.

Я уже хотел сказать, чтоб оставила себе, но дверь скрипнула, и на плечо мне легла тяжёлая рука. Я поднял голову — щекастый мужик в рубашке с погонами, один в один как герой Лагашкина из фильма «Жуки».

— Мань, ну ангидрит твою медь, с тобой водиться — как в крапиву срать садиться. Рассчитайся уже и завесь мне фарша как обычно.

С Мани сошёл морок, я забрал сдачу и решил дождаться своего спасителя снаружи.

— Старший участковый уполномоченный старший лейтенант Угаров, — представился дядька, выходя с полной авоськой фарша. — У нас тут все свои, тащемта можно просто товарищ старший лейтенант.

Я назвался в ответ и предложил по маленькой за знакомство. Участковый идею решительно отверг.

— При исполнении.

— Тогда, может, подскажете, как до вашего главы достучаться? На двери администрации второй день замок.

— Ну ты нашёл, куда стучать. Давно он там не бывает. Тары-бары, ноги стары! Пожилой уже человек и больной, дела из дому делает.

— Так как с ним переговорить-то?

Угаров почесал переносицу.

— Да пока никак. Наведаюсь к нему на болото после обеда, напиши писульку — что надо-то, я передам. На этом наши полномочия всё.

Я дёрнул листок из блокнота и в двух словах описал цель визита. Лейтенант хмыкнул, скомкал бумагу, запихнул в карман и, не прощаясь, пошёл прочь. Я же, вооружённый огненной водой с пряниками, отправился искать новых собеседников — но без особых успехов. Деревенские от меня шарахались и наотрез отказывались общаться. Тогда, чтобы не терять времени, я решил сгонять на кладбище, а уже вечером, когда в окнах зажгут огни, заняться поиском источников света.

Кладбище лежало в низине и казалось единственным местом в Грызликах, содержавшимся в образцовом порядке. И, если верить письму, которое я нашёл, когда помогал маме паковать вещи для переезда, полгода назад здесь был похоронен мой отец.

Его могилу я нашёл на отдельном участке, размеченном будто под фундаменты какой-то фантастической теплотрассы. Покосившаяся оградка, грубо сваренный из квадратного профиля крест. Могилы тянулись вдоль дорожки от старого кладбища до храма через длинные ровные интервалы. За текущий год я насчитал двенадцать могил, включая батину — для деревни в несколько десятков дворов прямо-таки эпидемия…

Я присел, откупорил бутылку и сделал глубокий глоток. Из глаз хлынули слёзы, а желудок подкатило к горлу и скрутило в мёртвый узел.

Отец от нас сбежал, когда я был мелким, и о его жизни я знал со слов мамы. А в её пересказе был он мужиком непутёвым, хоть и рукастым. Странная штука — горевать по человеку, которого ты совсем не знаешь. Но я двадцать лет носил его фамилию и, как мать говорила, такое же шило в заднице, да ещё пять лет отдал его профессии… Вот, значит, и свиделись, папа, хоть я тебя почти не помню.

По пути в Грызлики я не раз прокручивал этот странный диалог. Что, конечно, удобно он устроился: бросил нас, пожил как хотел, а теперь лежит в земле, и нет к нему никаких вопросов. Но, стоя рядом с крестом, я понял, что нет в этом смысла. Не ругаться же с куском железа…

Я провёл пальцем по сварному шву. Наплыв, ещё наплыв. Вот суки, не зачистили даже.

— Ты хоть вспоминал нас? — спросил я и положил под крест пряник. Интересно, любил ли он их?

Оставив могилу, я пошёл посмотреть церковь. Вася не соврал, храм выглядел как новенький, из современного бруса. На дверях висел очередной замок. Я двинулся обратно и вдруг заметил: вдоль дорожки тянулась тонкая просевшая канавка. Начиналась она где-то от границы старого кладбища, проходила мимо новых захоронений и упиралась аккурат в церковный фундамент.

Не нужно быть Николой Теслой, чтобы понять — это кабельная трасса. Я пробежался вдоль канавки, и она привела меня обратно в деревню, нырнув под забор двора напротив моего и скрывшись в бурьяне.

Я заглянул к себе, взял из сарая лопату с треснувшим черенком и ржавое ведро, которые давеча приглядел, и вернулся на кладбище. Местные-то, может, и пытались сделать всё красиво, только кто же на глине хоронит? Тяжёлая ограда просела, и мало того, что косо, так ещё и дверкой упёрлась в землю. Принести земли и приподнять — дело простое и хорошее. Ну а раскидать канавку и глянуть, что там за кабель — так совсем богоугодное.

Правда, копал я слишком рьяно, и до канавки лопата не дожила. Полотно ударилось обо что-то твёрдое, предательски звякнуло и отвалилось. Я принялся руками откидывать глину, и передо мной предстала литая металлическая муфта. С одной стороны в неё входил толстый кабель, идущий, видимо, в следующую могилу, а с другой — пучок кабелей поменьше со стороны деревни. И, судя по толщине кабелей и слышимому из штуковины гулу, внутри были не просто клеммники, а что-то посложнее. За свою карьеру я повидал разных штуковин, но эта выглядела как инопланетный артефакт.

Хоронить человека рядом с силовым кабелем — это даже для Эн-ского района перебор. Ну спасибо, батя. Хоть ребус в наследство оставил.

Вечерело. Я залез на чердак и, ощущая себя агентом Малдером, устроился у слухового окна с видом на подозрительный двор.

Деревня готовилась ко сну, и часам к десяти Грызлики окунулись в тишину и темноту, а у меня уже изрядно затекла задница. Вдруг внизу послышались шаги, и на пустой улице показалась фигура. Ночь была звёздной, и всё происходившее было видно как на ладони.

Шёл человек, широко расставив ноги и громко шаркая, а в руках держал ведро. Ветер донёс до меня тяжёлый и очень знакомый запах: мешанка, каша из зерна и чёрт знает чего, бабушка её курам всегда запаривала.

«Скотину кормить?» — предложила рациональная половина моей головы. «Ночью у чужого двора?» — возразила вторая, за пару дней подуставшая от загадок. Человек тем временем дошёл до дома напротив, отворил калитку и растворился в темноте. Где-то скрипнула дверца.

Я кубарем скатился с чердака, чуть не разбив голову, выбежал из дома и приник к щели в заборе. Двор был пуст, но под домом у земли светилась жёлтая полоска. Подвал? Я аккуратно затворил калитку и подкрался ближе.

Из-под неплотно прикрытого люка слышался мерный рокот. Снова раздался скрип, и я метнулся в тень малиновых кустов. Тип вылез из люка и, хлопнув крышкой, пошёл со двора. Когда его шарканье стихло, я вернулся и потянул дверцу за ржавую ручку.

Там, за грубо сколоченной лестницей, горела простая лампочка-сотка. Я спустился на пару ступеней, осмотрелся и обомлел.

Под высоким потолком, посреди забросанного подгнившим сеном подвала в пол было вмонтировано колесо. И не какое-то колесо от телеги, а натуральное беговое, какое можно увидеть в зоомагазине, только размером с покрышку от «Кировца». Обода из стальной трубы, соединённые арматурой, а поверх — то ли резина, то ли какой-то пластик. А внутри колеса, бешено перебирая лапищами, бежал хомяк размером с нормального такого кабана.

Понимаю, звучит дико. И это была не гигантская капибара и не какой-нибудь ископаемый фоберомис, а натуральный бело-рыжий хомка со щёчками и чёрными блестящими глазками. Но большой. Трусил по дорожке он уверенно, и колесо под ним вращалось быстро и плавно.

— Привет, дружище! — сказал я. — Погладил бы тебя, да прутья мешают.

Он повернул голову, сверкнул глазами и продолжил марафонить. В пристёгнутом к ободу корытце остывала каша.

Я прошёлся по подвалу. Как и думал, от колеса вниз уходил ремень, вертевший шкив на валу самопального генератора. От него же вдоль стены шли провода к батарее из пары десятков непонятных сосудов, стоявших на стеллаже, словно банки с закрутками. Рядом весело помигивал зелёной лампочкой щиток.

— И много вас таких?

Разумеется, хомяк не ответил. Он бежал себе и бежал, иногда поглядывая на меня, и объяснять ничего не собирался. Другой зверь, увидев чужака, замер бы или заметался, а этому хоть бы хны. Впрочем, кто знает, какие у зверей такого размера нервы — может, задумано так, что пугаться должны встречные? Зато я, по ходу, нашёл один из источников нижнегрызликовских киловатт. Правда, вопросов меньше не стало.

Я вылез на свежий воздух и пошёл домой. Голова опухла, а время близилось к полуночи. Снилась мне разная муть: то трактор, в колёсах которого бежали хомяки, то гигантская ящерица с мордой Семёныча, но в полицейской форме и лопающая пряники.

Встал я по деревенским меркам поздно. Умылся из бочки и погнал в магазин, чтобы не строить планы на пустой желудок, но у калитки столкнулся с Алёнкой.

— Вам от Аркадия записка.

Я не смог сдержать смех.

— От Гайдара? Или от Паровозова?

— А вам всё шуточки, — насупилась она и поставила на крыльцо котомку. — От председателя. Я, между прочим, вам чаю принесла и шанежек. Стыдоба пряниками весь день питаться.

— Не то слово, — согласился я, разворачивая бумажку.

«Уважаемый представитель энергосбыта! Приглашаем на приём к главе с/п Ужанскому А. П. В 11:00 просьба ожидать транспорт у магазина».

Ну и славно. Мы уселись на крыльце, и я в ответ выложил остатки пряников. Шанежки были, скажу вам, тёплые и необычайно вкусные. Хорошо пошли с чайком!

— Слушай, а что это ваш глава на болотах живёт? От налоговой что ли прячется?

— Скажешь тоже, — после обмена продуктами Алёнка перешла на «ты». — Старенький он уже, ему покой нужен и тишина.

— Это я уже слышал. Но у вас в деревне тише, чем на болоте. Только петухи орут иногда, а так я ни коров не слышал, ни коз, ни собак.

— Собаки у нас есть. Просто дрессированные. А скотину позабивали... Корма знаешь какие дорогие стали? — сказала она будто со знанием дела, но больно уж натянуто. Взрослой хочет казаться. — А тебе зачем?

— Может, я корову ни разу живьём не видел.

— Ага, конечно, — насупилась она.

Я улыбнулся.

— А питомец у тебя есть? У меня вот в детстве был волнистый попугайчик.

Алёнка покачала головой.

— Была кошка Муся, но она ещё зимой сбежала. А вообще я хомяков люблю.

Я чуть не выплюнул мякиш, подавившись чаем. Так и хотелось спросить: «Больших?» Будь аккуратнее, Митя, не буди лихо, пока оно тихо, глядишь, за умного сойдёшь.

— Мультик такой есть, — пояснила она. — Про Хому и Суслика. «Суслик, ты мне друг? Сделай за меня зарядку!» Мы с мамой его очень любили.

— А живого не хочешь?

— Не знаю… Его прокорми попробуй. Знаешь, сколько они жрут?

Знаю, чуть не сказал я. Ведро в сутки минимум.

Алёнка умотала по своим делам, а я решил нарезать пару кругов по деревне, поискать канавки и послушать, вдруг где появится хомячий рокот. Потом умылся ледяной водой из бочки, постирался, переоделся и отправился к месту встречи.

У магазина я стал свидетелем сюрреалистической картины: развалившись на капоте полицейского уазика, положив под голову фуражку, грелся товарищ старший лейтенант Угаров. Форменная рубашка задралась и вылезла из брюк, обнажив мягкое пузо, но ни это, ни сам факт протирания проржавевшего железа его не смущали. Ни дать ни взять курортник в Гаграх.

— Гля, какие люди! — обрадовался Угаров, увидев меня. — Загружайся, поехали.

Лейтенант на удивление ловко, не касаясь земли, скользнул за руль, и мы погнали. Да, по-другому не скажешь: со свистом мы вылетели из деревни, промчались лесом, который неожиданно расступился, и Угаров, наконец-то, притормозил. Под колёсами застучала гать, а я начал по одному отклеивать пальцы от торпеды. Потом деревья кончились, и, визжа резиной, уазик полицейским разворотом припарковался около строения в форме полусферы, напоминавшего скорее модный глэмпинг, нежели жилище деревенского главы.

— Добро пожаловать, — Угаров махнул рукой в сторону пластиковой двери с надписью «Посторонним вход запрещён». — А я перекурю.

За дверью оказался тамбур, я прошёл дальше и попал в джунгли. И не в переносном смысле — там было очень влажно и жарко, градусов под тридцать. От окружающего дом болота здесь остался, видимо, только лёгкий запах гнильцы. Большую часть зала заполнили кадки с мясистыми растениями, похожими на кактусы, а справа журчал маленький питьевой фонтанчик, как в санатории. Не хватало только попугаев.

В центре, перед высокой ширмой, за письменным столом советских времён сидел пожилой человек с усталым лицом. Выглядел он лет на семьдесят, лысый, худой, и, несмотря на жару, одетый в махровую рубашку с рукавами и, поверх, вязаную кофту. Я взмок от одного взгляда на него.

Не замечая протянутой руки, он откинулся на спинку кресла и представился:

— Ужанский, Аркадий Палыч. А вы, сталбыть, тот самый молодой энергетик? Наслышан... Клубничного компотику?

Я пожал плечами и придвинул стул.

— Жена сварила, — сообщил он, извлекая из-под стола графин со стаканом. — Извиняйте, но алкоголь не предлагаю. Сам не пью и для гостей не держу.

Компот был ледяной, очень уместный для разговоров по жаре. Председатель расспросил меня про дорогу, про ночлег, похвалил погоду и пожаловался на поясницу. На вопрос про необычность дома отмахнулся: для вас, мол, диковинка, а мне жить так приходится. Сын продвинутый и не последний человек, подсуетился, помог устроить отцу на старости лет, так сказать, биохакинг.

— Аркадий Палыч, — не выдержал я на втором часу разговоров. — Я так-то насчёт электричества приехал.

Ужанский вздохнул и сложил руки в замок.

— Вы ведь, Митя, здесь не только по работе. Вы же сынок Олега нашего, царствие ему небесное, да?

По горячей коже прошёлся холодок, а старик продолжал, не дожидаясь ответа:

— Похож, как похож. Хороший человек был ваш батюшка, всей деревней провожали.

— Как он умер? — спросил я, смотря ему прямо в глаза. Штуковину в могиле я помнил хорошо, и было интересно, как он будет врать.

— Не берёг себя, милый мой. — Ужанский даже не моргнул. — Всё для людей, всё для людей... Я, к слову, вас не компот пить пригласил. Есть у меня к вам взаимовыгодное предложение. Только сперва скажите, вы загадки любите?

— Нет, — честно ответил я.

— А я загадаю. Знаете, как зерно и сено превратить в электроток?

— Вы издеваетесь?

— По лицу вижу — знаете. Вчера вы ночью эту загадку отгадали у Гавриловых в подвале. Да не смотрите так, милый мой, деревня маленькая, все всё знают, включая то, кто ночью по чужим подвалам лазает. И, раз уж мы с вами теперь откровенны, позвольте выложить карты на стол.

Рассказал он вот что: примерно год назад деревня перешла на полное самообеспечение электричеством. Экологически чистое производство, отечественные, так сказать, компоненты, полученные в результате кропотливой селекции. Хомяк — животное неприхотливое: делает что говорят, ест что дают и особого ухода не требует. «Не то что человек», — добавил с улыбкой Ужанский.

— И если хомяка кормить определённой, так сказать, смесью добавок, то выдаёт он в среднем киловатт. А хомяков у нас много. Как тебе такое?

Я аж присвистнул.

— Хочешь верь, милый мой, хочешь — не верь.

Наглеть так наглеть.

— А в церкви у вас что? Вы же туда излишки сливаете?

— Вот ты шустрый. Хотя, оно и к лучшему, меньше объяснять. Видишь ли, храм наш — не совсем храм. Это, как бы так сказать, секретный стратегический объект. И объекту нужно бесперебойное питание. А в сети вашей то авария, то плановое отключение. Дождик прошёл — всё, кранты. Вот мы от вас и отвязались. К слову, ваш батюшка всю эту инфраструктуру и сделал. Золотые руки были!

Голова шла кругом. Цифры можно проверить, но пока, если допустить существование в этой глуши секретных объектов и мутировавших хомяков, всё складывалось. Но слишком уж много я в детстве смотрел «Необъяснимо, но факт» с Сергеем Дружко, чтобы купиться на такую историю.

— Пойдём к нам работать, — продолжил Ужанский. — Займёшь место отца, продолжишь, так сказать, династию. Хозяйство растёт, а толкового электрика днём с огнём не сыщешь. Дом его тебе отпишем, ты в нём обжился уже. Всё, что нужно, предоставим, и оклад двойной от городского.

Меня так утомило это враньё, что я вскочил со стула:

— Достали уже чушь нести! Какие, нафиг, секретные объекты? Тут граница рядом, оттуда электричество и воруете, поди. Я видел ваши муфты, у нас такие не выпускают. В церкви что у вас — подстанция? Дело, конечно, ваше, что скажете, то и напишу, просто чего вы меня совсем за дурачка держите?

Аркадий Палыч неожиданно резко встал, распрямился, и я не успел ничего сделать, как он сцапал меня за воротник и с такой силой впечатал в стул, словно по мне проехал камаз.

— Сссядь, щенок! — прошипел он. — Достало тебя? А меня достал этот маскарад.

Палыч схватился за уши, потянул, и его голова отделилась от тела. А под ней оказалась другая: сплющенная и зелёная, в мелкой чешуе, с ноздрями-точками и ядовито-жёлтыми круглыми глазами. Ящер в вязаной кофте... Тотальный сюр.

— Это вы, люди, только и делаете, что обсуждаете всякую чушь и друг другу бесконечно врёте. Была бы возможность, размазал бы вашу планетку по орбите. Что я сказал — ровно так и есть. Хомячки колёса крутят? Сссмешно? Батюшка твой тоже смеялся, пока не начал совать нос куда не следует.

Я смотрел в немигающие жёлтые глаза и не мог произнести ни слова.

— Не хочешшшь по-хорошему — будет по-плохому, — сказал он, нависая надо мной. — То, что ты пил — не простой компот. Будешь сссотрудничать — будешь пить противоядие, жить-поживать, крутить свои болты и гайки. Не будешь — побегаешь денёк и давай, до сссвидания.

Остальное я помню урывками. Зазвенело стекло, и в затылок псевдо-Ужанскому вонзилась самая что ни на есть настоящая стрела. Хватка тут же ослабла, я глубоко вдохнул, а змей с шипением осел на пол.

— Сссопляки!

Вторая стрела воткнулась в столешницу прямо передо мной. К ней, словно флажок, была приклеена записка. Я сорвал её и пробежал глазами:

«НИ СЫ!!! МЧИ НА ДВОР. ВЫПУСТИ ХОМЯКА ОН НАЙДЁТ КУДА. СВАИ»

В кои-то веки грамотность текста меня ничуть не смутила. Своим верю. Сваям — тем более!

Грохнула дверь, и в кабинет ворвался Угаров. Он оценил обстановку и кинулся к шефу, а я, недолго думая, вскочил и метнулся за ширму, где, помимо присыпанной песком лежанки и всякого барахла, обнаружилась дверь. А за дверью чуть не влетел в здоровенное колесо, в котором спокойно трусил матёрый седоватый хомяк размером уже не с кабана, а с молодого бычка.

К нашей чести, мы оба быстро сориентировались. Он ткнул мордой в дверцу, я размотал проволоку, ободрав пальцы и отметив необычный цвет его глаз — не чёрные, а голубые, цвета летнего неба. Голубоглазый хомяк выпорхнул из колеса и лёг передо мной, как верблюд в зоопарке.

— Смена окончена! — заорал я, затылком чувствуя шаги Угарова. Через секунду тот выскочил с пистолетом наголо, но хомяк уже подбежал к поленнице, бодро на неё запрыгнул и сиганул через забор.

В детстве я мечтал покататься на лошади, но не сложилось. Но Вселенная, получается, запрос услышала и исполнила, правда, по-своему. Не буду рассказывать, как мы петляли по болоту. Шерсть хомяка была густая и тёплая, я вцепился в неё и прижался по-чапаевски к спине. А потом всё закончилось, скакун резко остановился, и я рухнул с него, как мешок картошки. И не успел я поднять голову, как из-за кустов беззвучно выросли тени.

— Руки вверх, дядя, — раздался тонкий голосок.

Хомяк определённо знал, куда бежать. Здесь, на поляне посреди зарослей орешника стоял лагерь местного сопротивления — двое ребят да два хомяка. Долговязый Данька и его младший брат Тимоха ушли, когда пропали их родители, а после умудрились выкрасть двух хомяков, Еву и Байкала. Серого, что пахал на поддержание микроклимата в председательском пузыре, они заприметили давно и подкармливали, а теперь с радостью приняли в своё братство.

Впрочем, детей оказалось трое — спустя пару часов в лагере появилась моя знакомая, двойной агент Алёнка. Жили братья в кабине упавшего здесь давным-давно вертолёта, питались природными дарами и тем, что удавалось стянуть в деревне, и, в ответ на мой рассказ, поведали свою историю.

Началось всё осенью, когда председатель сильно захворал и так тронулся на этой теме, что решил в счёт грехов поставить в деревне церквушку. И сразу же, будто случайно, нарисовался некий благотворительный фонд. Только не фонд это был, а рептилоиды. Данька всё о них знал, потому что у отца было много книжек писателя Юрия Петухова. Тот мужиком был умным и всё предсказал, а взрослые зря Даньку не слушали.

Начали люди умирать. Первым пострадал дед Максим, который полез к строителям с вопросами, чего это они под церквушку котлован роют размером с элеватор. Увезли его на скорой с приступом. Потом тракторист Гаврилов умер, тоже с сердцем, и пошло-поехало. Дюжина деревенских слегла, всех их забрали живыми, а привезли в закрытых гробах. Приехал с ними областной инфекционист и сказал — так положено, инфекция, мяу… миу…

— Миокардит, — подсказала Алёнка.

Умирать люди перестали, но начали пропадать, а кто не пропал, те стали меняться.

— Говорил я бате, что рептилоиды их травят и вербуют. А батя не верил, порол ремнём, а поверил, когда мать ему стакан об голову разбила и так в шею вцепилась, что, говорит, думал, Богу душу отдаст. Пошёл он за участковым, а вернулся со стеклянными глазами.

На этом месте Данька замолчал, глядя в разбитый иллюминатор.

Я не нашёлся, что ему сказать. Мы помолчали, и я спросил:

— А что в церкви-то?

— Никто не знает, Мить, — произнёс Тимоха. — Данька думает, что там космический корабль, я — что алтарь для жертвоприношений. Алёна говорит, что там склад этого ихнего компота. Информации ноль целых ноль десятых. Что-то они прячут, и скоро мы это узнаем, да, Алён?

Девочка кивнула.

— Угаров этот, Аркашин подручный, говорил с одной бабой на днях, что в воскресенье у них великий день. Я под окошком сидела, яблоки перебирала, а эти двое встали и давай ля-ля…

— Да! Ждут они чего-то, и чувствую, что ничего для нас хорошего. Надо действовать, потому что воскресенье — завтра.

— Вы что-нибудь знаете про противоядие? — спросил я. — Ужанский сказал, что завтра мне конец.

— Ты пил компот? — дети шарахнулись от меня, как от прокажённого.

— Да я что, экстрасенс?

— Ладно, — уже спокойно сказал Данька. — Если такое и есть, то у Аркаши дома спрятано, больше негде.

— Что бы там в церкви ни было — мы можем устроить этим уродам весёлую жизнь, перебив провода, — сказал я. — Будут им спецэффекты в великий день. Риск есть, но я знаю, что и как делать. А вы мне поможете достать противоядие.

— Лады, — сказал Данька, и остальные согласно закивали. — Цель у нас общая, а вместе и батьку бить легче. В смысле, поговорка такая. Батьку мы бить не будем. Наверное.

Остаток вечера мы провели за обсуждением деталей операции, а ночью Данька пробрался в деревню и припёр мой рюкзак с инструментом. Что бы в церкви ни стояло — ток оно жрёт круглосуточно и к перебоям, как сказал Ужанский, чувствительно. План был прост как схема транзистора. Перебивать провода по дворам долго, опасно и бессмысленно. А вот кладбищенские инопланетные — угадал, получается — коробки другое дело. Я до рассвета пробираюсь на погост и быстренько разбираю одно из соединений — и «что-то» отключается. Пока до кладбища добегут — успею свалить. Полезут искать — пусть колупаются, часики-то тикают. А когда найдут, их будет ждать подарок: перед тем, как разбирать, соединю всё так, что сунутся — и получат дугу в башку.

— Вот это дело, — потирая руки, сказал Данька.

Но Тимоха ткнул его в плечо.

— А если они кого-нибудь из наших пошлют?

— Каких ваших?

— Ну, человека. Бывшего. Скажут ему: полезай. А он и полезет, они же всё теперь делают, что им говорят.

— Сам полезет — сам дурак, — буркнул Данька.

— Батя тоже сам к Угарову пошёл.

Данька вскочил. Я думал, что сейчас начнётся драка, но он только отошёл к краю поляны и насупился.

— Ладно, ребят, я чего-то заигрался, — сказал я. — Не будем жестить. Но запутаю я их конкретно.

Решили, что Алёнка с Тимой идут со мной для подстраховки, а Данька отправится в председательский глэмпинг.

Ночью мне не спалось. Дети устроились на привычной лежанке в кабине, хомяки сбились в тёплую кучу снаружи. Мне братья из своих закромов щедро выделили спальный мешок. Серый лёг поближе ко мне и время от времени приоткрывал глаз, будто проверял, на месте ли я.

Среди ночи я выполз из мешка по зову природы и увидел Даньку. Он сидел у костра и с хмурым видом строгал палку. Я присел рядом.

— Не спится?

— Ага.

Над поляной висели звёзды, яркие, огромные, как в детстве. В костре треснула ветка, выбросив сноп искр в сторону безмолвного чёрного леса.

— Я ему сказал, чтоб он сдох, — вдруг сказал Данька, не поворачивая головы. — Когда он… Это… Бил меня. Я не знал, что так будет.

Я хотел сказать ему что-то ободряющее. Что мало ли что в сердцах ляпнешь. Что взрослые сами за себя отвечают и уж точно не умирают от детских слов. Но снова не получилось.

— Мой папа ушёл от нас, когда мне было пять, — сказал я. — И я ему столько всего за глаза наговорил, ты офигел бы.

— И чего?

— Да ничего. Не успел ему ничего сказать. То ли умер он, то ли ещё хуже.

Данька наконец поднял глаза.

— Злишься на него?

— Ещё бы.

— И я. Но всё равно хочу, чтоб он вернулся. Нормальный, в смысле. Ты поди думаешь, совсем крыша поехала.

— Нет. — Я положил руку ему на плечо. — Хотеть, чтобы батя вернулся, — это нормально. Даже если он был так себе отцом.

За спиной совсем по-человечески вздохнул Серый.

Утро воскресенья выдалось пасмурное, но тёплое. Дети провели меня до кладбища обходной тропой, мы убедились, что рядом никого, и я, вооружившись позаимствованным у братьев ломиком, полез копаться.

Могилу отца трогать не стал, вскрыл другую муфту и принялся возиться. Темно ещё было, фонарик включать не рискнул, работал на ощупь. Голос Алёнки над ухом прозвучал, как выстрел:

— Мить, а что гудеть перестало?

Я замер. То, что задумывал, я сделать не успел. Но магистраль всё равно встала. И тотчас со стороны деревни раздался звук, которого я в Грызликах пока ни разу не слышал. Все собаки разом завыли, заголосили взахлёб, и вой этот был поистине жутким.

— Это не мы? — пискнул Тимоха. — Мить, это же не мы?

— Не мы, — ответил я. — Это они.

Мы затихарились в кустах и слушали, как воет деревня. Потом вой стал глохнуть, будто кто-то шёл по дворам и вырубал по очереди каждого пса. От этого сравнения мне сделалось дурно.

— Смотри! — шепнула Алёнка.

Через кладбище в сторону церкви двигалась процессия. Впереди вышагивал Ужанский с перевязанной головой, за ним Маня, а следом ещё десяток «шатунов». За ними гуськом трусила вереница хомяков, а замыкал шествие лейтенант Угаров.

— Я же говорил, — прошептал Тима. — Их принесут в жертву Богу-Козлу, Ползучему Хаосу Ньярлатхотепу.

— Дурак, — пихнула его в бок Алёнка.

— Не думаю, — сказал я, скорее для спокойствия детей. — Хомяки им нужны, чтоб колёса крутить, значит, и там крутить будут что-то. Видать, Ужанскому нужна вся мощность сразу и напрямую.

Алёну моя версия не особо убедила.

— Не могу я ждать, пока их там в жертву приносят, — прошептала она.

— Куда?! Стоять!

— Гони за Данькой, — кинул я Тимохе и, пригнувшись, побежал следом.

Алёнка остановилась у кустов крапивы в человеческий рост (как и положено стратегическим объектам), за которыми пряталась дверца подклета. На двери висел китайский алюминиевый замочек.

— Есть идеи?

— Есть кусачки по металлу, — хлопнул я по рюкзаку. — Чай, промышленные кабели не ножницами режу.

Замок упал, и я сунул кусачки в задний карман джинсов. Мы переглянулись, нырнули внутрь, и, поднявшись по узкой лесенке, попали в храм. Только храм этот больше походил на гибрид цирка с цехом по производству лимонада.

Вдоль стены стояли знакомые колёса, и почти в каждом бежал хомяк. Посреди зала стояли чёрные гудящие короба, а у одной из стен я увидел массивные чаны. К ним прямо по воздуху тянулись прозрачные трубы, заполненные знакомой красной жидкостью. Компот! Эти трубы сходились к дальней части, где деревенские столпились близ змея, уже не притворяющегося председателем. Змей что-то вещал и постоянно показывал когтями куда-то вниз, но за толпой ничего не было видно.

— В рот компот, — выругалась Алёнка. — У них тут целый ликёро-водочный завод!

— Напомню, ты бежала спасать хомяков, — шикнул я на неё. — Что дальше?

— Всё просто, — она не думала ни секунды. — Ты наводишь шум, а я поближе подберусь и разведаю, что и как. Что ты там говорил про бесперебойное питание? Вот сделай что-нибудь, чтоб питание стало перебойным.

Мне эта идея уже не нравилась, но Алёнка была права: козырей против рептилоидов у нас не было. Я огляделся и увидел у одной из стен распределительный щиток, из которого торчал блестящий рубильник. Пора начинать великий день.

Пригнувшись, я двинулся туда, а моя подруга — в другую сторону, прячась за колёсами. Схватился за рубильник и сразу же получил россыпь искр прямо в рожу. Защита от дурака!

— Что, Дмитрий Олегович, забываем про технику безопасности? — раздался знакомый голос. — Глупые людишки, вам лишь бы за что-то дёрнуть!

Из-за ближайшего колеса выскользнул змей в форме. Угаров…

— Ты думал, это мы для вас компотик варим? Что вы, что хомяки, что эти деревенские полузмеи — лишь побочный эффект концентрата! Сссейчас верховный жрец Ар-Кхашшш освободится, и вы ещё раз — поссследний — обсудите условия вашего найма. Не стоит портить великий День Пробуждения своими жалкими потугами.

На запястье щёлкнул наручник, а другой конец Угаров прикрепил к станине одного из пустующих колёс.

— А пока жрец занят, стой и сссмотри, как рождается новый мир. И сумку с инструментом мне отдай, будь добр.

Пришлось стоять и смотреть. Я пытался высмотреть Алёнку, но девчонка будто растворилась. Жрец шипел, воздевая когти, толпа ему внимала, покачиваясь в такт, а потом он сделал знак, люди расступились, и я, наконец, увидел, что они скрывали.

В полу зияла ниша, а внутри, в красном компотном мареве, лежало множество яиц размером с дыню. Змей расправил лапы над яйцами и снова торжественно зашипел. Остальные подхватили и затряслись в ритуальном экстазе, хомяки, казалось, побежали быстрее, и воздух стал горячим, будто в пустыне. Компот в нише забурлил…

…и тут прямо в центр кладки хлопнулся резиновый сапог! Скорлупа треснула, полетели брызги, а потом, на глазах у замершей в ужасе толпы, в уцелевшие яйца прилетел сапог номер два.

— Выкусите, гады! — раздался звонкий голос от стены.

Алёнка стояла на перевёрнутом ящике, босая и с горящими глазами. Ужанский издал леденящий кровь свист и бросился на неё. Я заорал, бессильный помочь, дёрнул наручник, но лишь порезал запястье. В этот момент с грохотом открылась дверь, в которую ввалились вольные хомяки, а за ними — Данька с Тимохой. Данька кинул что-то вперёд, и всё вокруг начало заполняться дымом.

Всё смешалось — змеи, люди. Стоял мат и ор, визжали бабы, верещали невозмутимые до этого хомяки. Я видел, как Серый принялся крушить колёса, как Данька, оседлавший Байкала, ворвался в толпу, орудуя здоровенным дрыном, как Тимоха принялся бросать всё подряд в яйца, уклоняясь от удивительно ловкого Палыча.

— Быссстро закончили тут это самое! — раздался громовой голос. Из серо-красной пелены возник Угаров. В его объятиях барахталась Алёнка, над шеей которой он оскалил клыки. — Иначе убью!

Постепенно все замерли, но я увидел, как к Угарову сзади, медленно переступая лапами, крадётся Серый. Надо бы отвлечь этого любителя погреться.

Взгляд остановился на толстой трубе с компотом, проходившей прямо над ним. Я покрутился по сторонам в поисках чего-нибудь тяжёлого, и в районе моей задницы что-то тихо звякнуло. Кусачки!

— Эй, лейтенант, — заорал я и прицельно метнул инструмент.

Знаете, меткость — не мой конёк. В детстве я даже в городки не попадал с трёх метров, но тут, видать, сошлись звёзды. Угаров от крика дёрнулся, труба лопнула, и с потолка на всех собравшихся обрушился рубиновый водопад. Лейтенант зашипел как ошпаренный, и запоздало клацнул зубами в пустоту — Алёнка выскользнула, и на него навалился Серый.

И вот тут началось то, чего не ожидал вообще никто. Хомяки, пропитанные компотом, казалось, растворялись в воздухе, и на их месте из красных луж вставали люди — голые, все в шерсти и опилках, страшные и прекрасные. Мужчины и женщины смотрели на свои руки, щипали себя за щёки и рыдали в голос, никого не стесняясь. Ева — уже не хомячиха, а полноватая женщина средних лет — прикрывая грудь, сидела в луже, а в неё вцепилась Алёнка, и женщина гладила её по волосам липкой ладонью, прижимая к себе. Рядом Тимоха висел на плечах своего отца, которого братья когда-то называли Байкалом. Данька же подошёл к нему не сразу. Постоял, помялся и, наконец, неловко ткнулся бате в плечо.

Рептилоидов концентрат, наоборот, не пощадил. Личина отвалилась от экс-председателя, как высохшая кожа, и на полу, путаясь в бесконечных одёжках, злобно шипел большой, но вполне себе обычный уж. Рядом крутилась змейка поменьше, стараясь вылезти из полицейской фуражки.

А мне вдруг поплохело. Я упал на колени, хлопнулся ладонями в пол, и мозг пронзила яркая мысль: вперёд! Гнать вперёд, быстрее ветра, и нет в жизни большего счастья. Я сделал пару прыжков, но поскользнулся в компотной луже, просипел что-то героическое вроде «ы-ы-ы» и потерял сознание.

Очнулся я в полутёмной комнате, освещаемой одной лишь свечкой. Попытался пошевелиться, но тело слушалось плохо, и я лишь задел стоящую на тумбе чашку с водой. Она брякнула об пол, и в комнату вошёл мужчина в ватнике.

— Ну что, сынок, добегался?

Он взял свечу и подошёл ко мне. На меня смотрели голубые, цвета летнего неба глаза моего отца. В голове была каша, радость смешивалась со страшной усталостью, и я смог лишь прохрипеть:

— Весь в т-т-тебя…

— Алён, принеси ещё водички. Тут наш юморист прочухался!

— Лекарство, — выдавил я.

— Не понадобилось, — сообщила Алёнка и приложила к моим губам кружку. — Ушёл жрец Алкаш, и, мы думаем, поэтому превращение не состоялось. А, может, чего ещё. Но блевал ты знатно, я только тазы успевала менять.

С воды меня попустило. Вот, значит, как… Долго я думал, что скажу ему. Хотел обругать его, требовать объяснений и выложить всё накопленное за эти годы. А в итоге промычал:

— Бать…

— Чего?

— Да ничего. Просто… привет, что ли.