Гамбургер Вася

Денюжки

Остался у меня один полтинник. Вот, как всегда. И не тратил ничего, вроде. Там колбаски купишь, тут за свет заплатишь… Раз-два - кончились наличные.

А полтиннику в кошельке грустно. Тоскливо ему одному. Скулить он начал по ночам, всю подкладку в кошельке изодрал, как не загляну, грустит – то в трубочку свернётся, то уголки от скуки на себе заворачивает. И ведь не выбросишь его, подлеца! Последний…

Собрался, поговорил, занял у кого надо. Достал ему подругу, сотенку. Тоненькая совсем, серенькая, видно не баловали её прежние хозяева. Сунул их в баллон старый, сена подстелил, семечек бросил, пусть, думаю, полежат немного, друг к другу привыкнут.

Через недельку в баллон заглядываю, а сотенку и не узнать: похорошела вся, залоснилась, водные знаки на меня скалит, номиналом шумит, нолями сверкает… Загляденье. И полтинник мой, тоже поменялся. И не скажешь, что с неделю назад совсем убитый был – ходит, Питер свой выпятил, важный такой. Чего, думаю, такое стряслось?

А ещё через неделю, слышу, звон в баллоне. Заглянул, чуть в обморок не упал. Вот так наплодили детишек! Копеечки – крохотные, блестящие, друг за другом носятся, не ухватишь. Отца я сразу от них отсадил, чтоб курс детям не сбивал, а мать их кормит-поит, на руку мою бросается. И растут детишки не по дням, а по часам. Вот, только что блестящие белые были, и уже потемнели, поправились, нолики себе отрастили.

Скоро баллон семейству тесен стал, я им аквариум купил побольше, думал, детишкам там попросторней будет. Только, ведь не угадаешь, где терять будешь, а где находить. Гляжу как-то утром, а малыши вокруг мамы не бегают – зарылись в сено и лежат неподвижно, словно деревянные. Закончилось веселье денежное, и сотенка моя грустная, ходит между ними, единичкой трогает, словно оживить хочет. Погоревал я, да идти надо. Думаю: «Вечером выброшу их, пусть полежат». Рука не поднялась, вот так, с плеча рубить…

Вернулся я, значит, и сразу к аквариуму, а там…

Меня пока не было, монетушки мои изменились до неузнаваемости – трещинами покрылись и расти начали, я как раз тогда подошёл, когда первая рассыпалась и развернулась изнеё… сотенка! Новенькая хрустящая, дрожит вся, уголками поводит осторожно. Загляденье! Сел я рядом и стал наблюдать, но тут они как сцепи сорвались – разом все старую обёртку с себя скинули и закружились по аквариуму. Красиво, спасу нет!

Растут мои денюжки, что ни день у них, так нолик прибавится, а то и глядишь – единичка размазалась, а сама сотенка розоветь начала, и потихоньку Архангельск на себе отращивает. Смотрю я на них не нарадуюсь. А как синеть начали мои малыши, как первые колокольни у них прорезались, так и задумался я, что ж дальше делать. Столько в одном аквариуме не удержишь, надо бы их пристроить куда-то.

Не без добрых людей мир. Нашлись единомышленники у меня, энтузиасты такие же – кто денюжку на улице подобрал, кто из рук алкоголика вырвал, а кто и украл, чтоб не угробили… Оно ведь как, доброе дело, оно по совести делается, а не по закону. Увидит хороший человек, что гробят денюжки, что лежат они у кого-то в пыли, да без пригляда, не плодятся, гибнут одним словом, так он и закон преступит, но сохранит голубушек. Лишь бы жили да множились. И ничего взамен не требует. Так и мне помогли – согласились шестерых моих малышей на заморского сменять. Сказали, чтоб не беспокоился, если девочку ему не найду, его, мол, можно и вегетативно размножать, в песочек посадил, парничок, подкормочка, и будет он расти, и почковаться на здоровье.

Прислали чахленкого, затёртого, да мне не впервой. Я песочку настелил в лоток, прикопал, питомца нового, полил хорошенько, и пакетом накрыл. Ох и пошёл он в рост! А уж когда удобрил, так и вовсе разросся, деток выпустил, плодоносить начал. А я нарадоваться не могу – у меня в квартирке благодать – в горшках заморские зеленеют, а в аквариумах (трёх уже), мосты, театры, колоколенки!

Вот так и живём. У меня как опыта побольше стало, я начал редких зверюшек заводить. Теперь, то империальчики в банках от варенья сверкают, то еврики, маленькие пока, травку жуют. Тяжело бывает, то адаптируются плохо, то расти перестают, то запачканные попадаются, но хорошие люди помогают. Кто-то отмоет, кто-то довезёт прямо до квартиры, да через таможни, да сквозь досмотры, и всё за «спасибо». А говорят, людей хороших не осталось, не там ищете, господа. Недавно горе произошло, правда, старый мой полтинничек-производитель, не выдержал, надорвался. Ну, ну он своё отжил, сколько внуков-правнуков увидел, не стыдно и надорваться. Мне тут ещё совсем редкого зверя пообещали, биткоин зовут. В аквариуме, говорят, такого не подержишь. Ну да ничего, всякое видали, и этого биткоина приласкаем.

Наш барин

Давно это было, ещё графья землёю нашей правили, ещё мужики читать писать не умели, да всё на подводах ездили.

Барин наш, Никита Андреич, дай ему Господи, и детям его и крестникам. Вот на что был барин хороший и не скажешь. А всё почему? Учёный человек. А учёный человек, он ведь Богом благословлённый, нет в нём самодурства и злости нет, всё у него природою объяснено. Потому и направил, Андрей Терентьич, Царствие ему Небесное, сына в Самкт-Петербуг учиться, чтоб разуму набрался, да не дождался, не нарадовался – понесла как-то лошадь, на охоте, не удержался барин в седле – грянулся оземь и поминай как звали.

Ох рыдали мы! Ох горевали! Почитай неделю трезвого мужика ни в одной из трёх деревень не найти было. А уж как схоронили-помянули, так и пуще того затужили. Кто его знает, чему там молодой барин в Петербуге да научился? У них, говорят, там и улицы есть по которым только господам ходить велено, а простого мужика сразу городовой в кандалы, да в Сибирь-матушку. Вот такие в этих городах нравы, прости нас грешных и помилуй.

К исходу недели и молодой барин приехал. Трезвый. У батюшки на могиле постоял, головой покачал и ни слова от него, ни слезиночки.

Принял Никита Андреич наследство как полагается чин чином. Тут ему бы загулять с горя лютого, цыган бы зазвать, велеть мужиков пороть почём зря, девок по сеновалам портить. Благо всё готово уже – цыгане они ж как волки, добычу чуют за сто вёрст, подтянулись к имению, ждут пока позовут. Девки, кто покрасивее, хихикают, да румянцем заходятся, парни желваки по лицу катают. Да всё не так. Не зря говорят, человек, мол, предполагает, да не всё знать да разуметь ему положено.

У нового барина ни запоев, ни загулов, ни ненависти лютой, ничего такого. Собрал он всех перед усадьбою, и говорит:

- Так значит, православные, привыкли вы землю пахать, да под кнутом барским стенать, но всякому делу конец приходит. Бывал я не только в Петербуге-городе, бывал я в земле английской, да в земле китайской, а после до земли индийской дошел и везде учился. Теперь же науку мою будем на благо земли родной применять, чтоб всем нам хорошо жилось.

- А что, - спрашиваем, - Никита Андреич, батюшка, в землях китайских да индийских мужику как живётся?

- Тяжело, - барин отвечает. – Мужик он по всей Земле спину гнёт, да отмалчивается. Везде его плёткой да палкой охаживают. Везде его за скотину считают. Да, мы с вами по-другому жить будем, по совести, а не по страху да злобе.

Подивились мы такому, да не поверили. Где ж это видано, чтоб по совести жить? Не по-нашенски оно как-то, не по уму…

Дивились мы дивились, да барин слово держал – пороть перестали, в солдаты никого не отдают, на реке колёса чудные поставили, да анженера из самой Москвы выписали, чтоб наладил на них машины. И появились в наших деревнях элетричества. Ох и благодать настала, ох и светлота! А после за вспашку полей принялись, чтоб не гробили мужики здоровье. Ме-ха-ни-за-цию устроили. Во! Ни у кого в губернии такого нет, только у нас. А вот ещё что барин удумал – агрономов выписал.

- Они, -говорит, - лучшее всякого мужика знают каково урожай растить.

Посмеялись мы, на агрономов глядючи. Ох забавные – в очках все трое, в картузах модных, да штиблетах, с бумагами-перьями, ну чисто приказчики, да только без приказной жилки.

Походили они по полям туда-сюда, что-то позаписывали, да давай нашему брату приказывать, что где сажать требуется. Ну, мы в кулаки сразу – нешто не знаем, как родную землю ублажить? Что в неё-матушку сеять, а от чего беречь? Да снова барин вмешался:

- Вы, - речёт, - мужички, испокон веку глаз от земли не поднимали, свету белого не видели, а за весь мир судите. Это что же получается, я вам агрономов по глупости прислал?

-Помилуй, -говорим, - батюшка. Ну откель у нас бананы расти будут? У нас и рожь-то вызреть не успевает – то градом её побьёт, то морозом, а тут…

- А вы не особо рассуждайте, - барин отвечает. – Слово моё крепкое – по совести, да по разуму живём на своей земле, оттого и благости нам будут дадены.

Делать нечего, слово барское крепче стали харалужной. Стали агрономам помогать-посаживать. А на следующий год! Сохрани и помилуй нас окаянных! Пальмы банановые из земли полезли, деревья апельсиновые растут как на дрожжах, ананасы каждый с мужика размером. А как поставили мы дома стеклянные дивные, так зацвели у нас в них цветы невиданные, да овощ-фрукт на столе круглый год есть. Стали мы целой артелью лимоны солить, да ананасное варенье вываривать. На барина разумного нарадоваться не можем.

А барин снова не пьёт не гуляет. Бабы промеж себя рекут, выйдет поутру в сад, ноги кренделём сложит, да и сидит так час-два, и не дышит как будто, а то бывает шипит-сопит будто самовар дырявый. А страшнее того, что мяса не ест. Оно ведь как обычно, барский аппетит он такой – на поросятину, да на телятину охочий, а этому нет. Ест барин овощи-фрукты только, да другим советует.

Так жили мы не тужили, покуда не стряслось с нами явление. Ночью тёмной небо словно раскололось да заполыхало, словно перед грозой. Да тихо всё, без всякого атмосферного непотребства. Так и утихомирились мы.

А поутру привозят в усадьбу на подводе человека. Бабы как увидели, заголосили-заохали.

- Это как же, - кричат. – Это кто же его так?!

Вышел тут Никита Андреич из дому, поглядел на гостя молча, да в дом пригласил.

Вот уж диво дивное! Никогда гостей у барина не водилось, а тут…

На крики баб мужички прибежали.

- Что, спрашивают, - стряслось такое?

- Ой, - бабы голосят. – Страсть какая! Окаянство! И родились, и крестились, а такого не встречали!

И рассказывают, что у гостя барского, кожа зелёная-презелёная, навроде травы или ряски болотной, что волос нет, ни бороды, ни усов, что одет в костюм чудной серебристый.

Пробрались мужички тихонько в дом, в щёлку заглянули, а Никита Андреич с гостем беседуют, обсуждают. Гость барина хвалит за прогрессивный взгляд на действительность, но предупреждает, что это добром не кончится.

- Это же, - говорит, - совершенно атипичное поведение, для данного времени и пространства. Что же вы так увлеклись, батенька?

- Увлёкся, то верно, - отвечает Никита Андреич. – Да болит у меня душа за крестьян моих. Хочу, чтоб жили хорошо, чтоб не кручинились от мелочи всякой, не в грязи возились, но шли вперёд по дороге ровной. Вот, школу думаю построить, а, после, институт крестьянский.

- Не успеете, батенька, - отвечает гость. – приказ уже в губернии подготовлен на ваш арест. Пишут, будто подрываете вы вековые устои и крамолу сеете в крестьянстве.

- Да, как же так?! – барин наш даже из кресла встал. – Что же это получается?

- Так принято в вашем мире. Разве ваши учителя не объясняли вам, что не нужно так явно демонстрировать свою просвещённость?

- Объясняли, - понурившись, ответил Никита Андреич. – Так, ведь я и на одну десятую не показал, что здесь можно было бы развернуть.

- Того, что показали хватило, - парировал гость.

- Что же теперь? – спросил барин. – Требуется мне бежать в Индию?

- Мы рассматривали этот вариант, - покачал головой собеседник. – Наши аналитики вычислили, что в Индии повторится то же. В вас слишком большой потенциал, батенька. Слишком большой для этой планеты.

- Мои учителя предупреждали и об этом, - произнёс барин.

- Да. Если бы вы согласились на предложение остаться в Индии, это бы стабилизировало ситуацию.

- А что теперь?

- А теперь, Совет уполномочил меня забрать вас во Внешние Миры. Не беспокойтесь, найдём вам планетку потише, будете там строить светлое будущее!

- Неможно, - ответил Никита Андреич. – Это земля моя и люди мои. Что с ними станется, как я исчезну? Погибнут ведь, снова в грязи да гноище согнутся.

- Не согнутся, - ответил гость. – Для них мы оставим вот это.

Мужики потом говорили, будто из воздуху незнакомец достал ту чуду-юду механизьменную.

- Это что такое? – удивился барин.

- Гармонизатор, - ответил незнакомец. – Запас работы на тысячу лет, охват территории триста вёрст. Подойдёт?

- И что он сделает?

- Сделает так, что никто на ваших мужичков не кинется, а сами оне развиваться будут, учиться, новое изобретать. Идёт?

- А…

- Испытано на трёх сотнях миров, - ответил незнакомец. – Ни одной осечки.

- Идёт, - вздохнул барин и крикнул: - А ну мужички, от двери прочь! Будем с гостем веселиться!

Впервые велел Никита Андреич цыган звать, впервые песни и гитары в поместье зазвенели, всю ночь веселились оне с незнакомцем зеленокожим, а наутро, барин, как всегда ноги кренделём заплёл, попыхтел, потом на могилку отцовскую сходил, да и велел всех собрать.

- Вот что, народ православный, - сказал он, когда сошлись все. – Недолго мы с вами жили, да видно карма нам такая выпала. Придётся уехать мне в края дальние, как водится, навсегда. Ни за себя, ни за меня не беспокойтесь, да всё, что мы с вами нажили храните да преумножайте! Такой мой вам барский наказ!

Начал было народ роптать, да как-то неохотно, а тут ещё вот что произошло: выплывает из-за усадьбы большущая тарелка. Сохрани и помилуй! По небу летит, аки птица перелётная, да крыл нет! И звуку от неё никакого!

Тут незнакомец из усадьбы вышел и к Никите Андреичу подошёл.

- Пора, - говорит.

Коснулся он барского плеча, да и исчезли они. А тарелка, шух! Нету её!

Ох загоревали мы, ох закручинилсь снова, думали было запить, да не пьётся, а тут ещё и солдаты нагрянули: «Где, мол, барин?!»

- Нету, - отвечаем. – Улетел.

Солдаты потоптались-потоптались, да и ушли прочь.

И стали мы жить-поживать. Без барина. Как-то так вышло, что никто на место барское не пришёл и нас не тронул.

Так и жили – к царскому столу фрукту да овощ поставляли, а после изобретения наши начали делать. Школу открыли, а после институт (как барин и хотел). Учителей выписали отовсюду. И никто нам ни слова, ни полслова не сказал. А главное – помирать наши перестали, хоть двести лет живи, будешь прежний, только ума прибавляется.

И революция нас не тронула, и перевороты после что были. Изобретали мы изобретали, да и придумали такую ракету, чтоб прям к этим самым Внешним Мирам напрямки пролететь. Как построим, полетим Никиту Андреича проведать, то-то радости будет.

Красный закат

Они появились как раз тогда, когда Мэтью Галахер пытался вспомнить хоть один факт из истории правления Эйзенхауэра.

Первый десантный подземоход вынырнул посреди футбольного поля и замер, исходя паром, под проливным зимним дождём. Затем земля вновь задрожала, вспухла, выпуская второе чудовище, здание школы задрожало от гула атомных двигателей.

- Что это? – пискнула Минди Блэйк. – Мистер Пауэр, что это?

- Я думаю… - голос у учителя истории сел, он прокашлялся и продолжил: - Я думаю, что армия проводит учения … Сидите здесь. Я схожу, проверю.

Он вскочил со стула, и бросился прочь из класса.

-Сбежал, - со вздохом прокомментировал Бобби Гастингс. – Бросил нас, червяк.

- Нет, ну может он и вправду побежал… - начала было Минди, но на улице взревел двигатель автомобиля и она притихла.

- Что будем делать? – Поинтересовался Мэтт.

Ответить ему никто не успел - в корпусе одного из подземоходов открылся чёрный зев люка.

- А, может это красные? – спросил кто-то.

- Марсиане?

- Дура!

- Жалко… лучше бы марсиане.

- Что там? – подался вперёд Мэтт.

- Идут, - прошептал Бобби.

Они вновь припали к стеклу, вглядываясь в размытые дождём веретенообразные силуэты, зияющие беззубыми пастями люков. Дождь гулко барабанил по стеклу, но затем, в мерный ропот вплёлся нарастающий гул сотен сапог, печатающих рубчатый пол десантных отсеков.

Серые, с алыми каплями погон, шеренга за шеренгой, у каждого над плечом чёрный коготь штыка. Солдаты, не теряя ритма, развернулись в цепь, единым движением вскинули винтовки, над стволами закурились, почти сразу исчезнувшие призраки дымков.

Мэтта спасло только то, что он вовремя кинулся на пол и на четвереньках побежал к выходу, так что, когда осколки окна брызнули, входная дверь уже закрылась за ним. Что стало с Бобби, Минди и другими он не знал, и узнавать не хотел. Как только визг пуль, немного поутих, вскочил и кинулся прочь толком не соображая куда бежать и что делать.

На улице кто-то закричал, хлопнул одинокий выстрел, дико заверещал сигнал автомобиля. Мэтт споткнулся обо что-то, рассеянно глянул на бесформенный мешок увенчанный пуком спутанных волос и судорожно вздохнул, узнав миссис Гроули - преподавательницу школьного кружка пения.

Через дверь он выходить не стал, вылез через окно, притаился, слушая гулкую перекличку красных, а потом кинулся прочь от школы, к оврагу, выходящему к реке.

*** За два месяца Красные сумели захватить почти шестьдесят процентов Великой и Свободной Страны, их флаги - алые с золотом, реяли над большинством провинций и никто не смел плюнуть в сторону захватчиков. Местные жители попытались уйти в подполье, но вероломные захватчики применили против них сверхсекретный спецназ, который называли partizany. Эти странные люди без навигаторов, лазерных поисковиков и систем опознавания могли обнаружить практически любую группу на вверенной им территории, они вскрывали укреплённые бункеры с помощью двух опять же абсолютно неизвестных гаджетов: sapyornaya lopatka и yedrit tvoyu v koren. Сеть сопротивления пошатнулась и начала распадаться, отступая всё дальше на юг к пустыням.

Вторым этапом захвата было введение второй группы войск которая называлась очень странно и смешно VDV, многие жители Великой и Свободной Страны смеялись над этим названием, путая его с DVD, но только до тех пор пока первые части не вступили в бой с сопротивлением.

Наверное, именно в тот день, когда боец VDV сумел с помощью одного автомата и трёх товарищей сбить пять вражеских самолётов, один танк, шесть лёгких автомобилей, а после, когда у него закончились патроны, с помощью перочинного ножа перекрыть крупнейший в стране нефтепровод, война и закончилась. Остались только отдельные очаги сопротивления, которые никак не удавалось уничтожить...

Всё это время Мэтт провёл в лесах, убегая, таясь, пережидая время рейдов, питаясь грибами, ягодами и тем, что удавалось найти в опустевших домах и магазинчиках. Несколько раз он слушал радиопередачи, в которых рассказывалось, что большие города уничтожены ядерными бомбами, а на их месте Красные открыли развлекательные парки под названием: «STALKERland», «Novaya zemlya», а в одном месте, где взорвали супермощную фрионную бомбу, открыли курорт «Zimushka-zima». Всё это приводило Мэтта в отчаянье, не хотелось ничего делать, ноги подгибались. К этому добавлялось, то, что в населённых пунктах установили гигантские экраны и постоянно транслировали фильмы и передачи в которых рассказывалось, что почётно и выгодно работать не менеджером или банкиром, а фермером ( который на языке красных назывался kolhoznik) или слесарем. Но самой почётной профессией, был, почему-то, шпалоукладчик. Через некоторое время Мэтт стал ловить себя на позорной мысли, что ему хочется стать шпалоукладчиком и приносить пользу стране.

К весне, когда он преодолел почти половину страны, увидел столько, что хватило бы на десяток добротных фильмов ужасов, произошла неожиданная встреча.

В тот день Мэтт решил отдохнуть после тяжёлого спуска с перевала, и развёл костёр на полянке в глубине леса, в рюкзаке осталось несколько банок бобов в томате и предполагалось устроить грандиозный банкет для одного лица, но планам не суждено было сбыться... Когда тёмно-бурая клокочущая масса, начала издавать умопомрачительный запах, кусты на краю поляны зашевелились, и на свет выбрался оборванный худой мужчина, заросший до самых глаз седой бородой. В руках незнакомец сжимал сильно проржавевший дробовик с оборванным ремнём.

- Эй! –рявкнул он. – Ты ещё кто? Убирайся отсюда!

Мэтт, решивший было, что столкнулся с belorusskie partizany, немного перевёл дух и поудобнее перехватил обрезок трубы, служивший ему оружием и, при нужде, альпенштоком.

- Ты кто?

- Кто? – оборванец опешил от такого вопроса. – Кто я? Заткнись, мальчишка! Перед тобой действующий президент Великой и Свободной Страны, Дордж Гамби! Давай сюда бобы, иначе мозги вышибу!

Мэтт чуть не расхохотался, глядя на оборванца, назвавшегося президентом, но остановился, во-первых в лицо ему смотрел рябой ствол дробовика, во-вторых в сумасшествии в которое оказалась погружена страна могло случиться и не такое.

- Бери, - сказал он, и отступил в сторону от костра.

Президент, забыв обо всём, схватил котелок с булькающим варевом и… упал на землю с проломленной головой. Мэтт брезгливо отряхнул трубу и с сожалением посмотрел на еду расплескавшуюся по траве, в котелке осталось ещё немного, но о пире можно было даже и не думать. Уже уходя со злополучной поляны, Мэтт подумал, что «президент» наверняка не врал о собственном статусе, до столицы осталось совсем немного.

***

Столица встретила дымом костров, песнями, странными плясками красных, называемых horovody. Мэтт вспомнил последнюю слышанную передачу «радио свободы», где рассказывалось, о том, что захватчики приучают местное население к собственным праздникам, а праздники у них каждый день, что любой алкоголь они употребляют со странной субстанцией именуемой zakuson, вещью необъяснимой ни на одном языке мира. Ещё в обязательном порядке населению продавали товары именуемые: doktorskaya kolbasa, hozyaistvennoe mylo и kvashennaya kapustka. Что делать с этими штуками, объясняли на специальных курсах для населения.

Судя по огромному календарю подвешенному на здании конгресса сегодня отмечали «международный женский день». Все встреченные мужчины оказались пьяными, с охапками вялых жёлтых цветов в руках.

Пробираясь по городу Мэтт набрёл на огороженный колючей проволокой концлагерь с активистами сопротивления, когда удалось подобраться поближе и подозвать измазанного соотечественника, тот без выражения начал отвечать на вопросы.

- Что здесь происходит? – спросил Мэтт, глядя на толстых одышливых военнопленных.

- Что происходит? – хрипло спросил сопротивленец. – Они нас пытают – кормят постоянно holodec, borjch, salat olyvye. Ни одного гамбургера, ни одного хот-дога, кока-колы! Я умру так и не почувствовав вкуса свободы!

- Неужели нет надежды? – спросил Мэтт.

- Нет, - мотнул головой сопротивленец. – Нас откормят, а потом отдадут на съедение маленькому рыжему человечку с лысиной, который есть в каждом городе.

- Не может быть!

- Может! Они называют его: velikiy Vladimir Ilych. Нас скормят, а потом пойдут есть наши гамбургеры. Вон, целыми днями только и делают, что едят!

Мэтт обернулся. Мимо нестройно прошагала шеренга толстых солдат в растянутых шинелях. Солдаты тяжело отдувались, у одного на щеке, словно застарелый шрам, багровел подтёк кетчупа.

- Вот, как… - протянул Мэтт, но никто ему не ответил – пленный задумчиво перебирал капусту, застрявшую в бороде.

***

К лету, захваченной оказалась вся страна. Последние сопротивленцы сложили оружие сами и добровольно отправились в канадские лагеря, валить лес для строительства железных дорог. Все дети были посвящены в звездоносцы и также отправились в лагеря, но не валить лес а учиться строительству светлого будущего. Остальных причислили к фермерам и рабочим и заставили копать каналы для озеленения пустыни.

Мэтт заматерел, осунулся, он скрывался то в горах, то на побережье, уже не надеясь добраться туда, где царят Свобода и Независимость. Иногда по ночам он с грустью вспоминал порнографические фильмы, тихие попойки и огромные сигары с марихуаной, которые доставал Винни Сантильяно. Захватчики лишили детей и подростков всей прелести свободной жизни, теперь ребят разделили на женские и мужские общины, где девочек учили шить, готовить, следить за внешностью и домом, любить мужчин и не бороться за равноправие, а мальчиков стрельбе, страшной борьбе sambo, плотницкому, слесарному, военному делу. Эти дети никогда не узнают прелести обкидывания едой и счастья однополых браков… Мэтт глухо рыдал над трупом родной страны, заранее ненавидя тех, кто называл её новомодным словечком Rodina.

Первыми перемену заметили жители городов – солдат на улицах стало всё меньше. Они ходили вдоль улиц группами по десятку человек, медленно переставляя отёкшие жирные ноги, растянутые шинели с оборванными пуговицами не могли удержать гигантских животов и те мерно били по коленям хозяев. Винтовок солдаты больше не носили, мучились одышкой и потливостью, иногда они надолго замирали у стены хватая обветренными черепашьими губами воздух, потом вынимали из кармана бургер и вновь брели, откусывая от слегка зачерствевшей булочки. А в одно прекрасное утро по стране полетела весть, что все солдаты умерли… Умерли от ожирения и малоподвижного образа жизни…

Мэтта эта новость застала вечером, на подходе к одному из сохранившихся мегаполисов. Он как раз шёл по пригородам, стараясь держаться подальше от коттеджей, в которых теперь жило по нескольку семей и которые именовались теперь baraky. Радио, установленное на одном из деревьев, скорбным голосом сообщило о гибели последнего военного, за жизнь которого безуспешно боролись все врачи страны. Скорбное известие потонуло в радостном многоголосом крике: люди высыпали на улицы, смеялись, подбрасывали детей, тащили знамёна... Алые с золотом…

Мэтт замотал головой, пытаясь прогнать наваждение. Не получилось. Люди тащили алые знамёна, вели на поводках медведей в рубахах, несли наскоро нарезанный salat olyvye и не застывший holodec. Кто-то притащил огромную бутыль с мутным самогоном, Мэтту сунули в руку стакан.

- Всё! Кончилася их власть! – Рубанул ладонью мужичок в стёганной куртке. – Не плачь, товарищ, нам ещё строить новую жизнь! Родина нас не забудет! Светлое будущее не за горами!

Мэтт стоял и чувствовал, как в груди нарастает чудовищная всепоглощающая пустота. Остро шибануло самогоном из стакана, солнце коснулось горизонта и занялось алым сиянием. Эта страна, никогда больше не будет прежней.

Гамбургер Вася. Сказка о холодной войне.

Коробка. Буква «М» на крышке. Большая. Жёлтая. Не русская, так её за хвост!

Лежит себе на крыльце попахивает, а есть не тянет. Даже собака перепугалась, в будку забилась, скулит, да глазами сверкает.

Только бабу Нюсю не испугать.

Баба Нюся две войны прошла, двух сынов и мужа схоронила. Ей терять нечего. И уж не коробок бояться, точно.

А коробка шебуршит. Дышит. Скребёт, зараза, изнутри.

Баба Нюся её клюкой. Пискнула, притихла. И… снова-здорово!

Зашебуршала…

Короче, пока крышку не откинешь, так и непонятно будет кто там внутри. Нет! То, что враг, само собой, а вот какого содержания, так сказать.

Оно ведь всякое бывало.

И диверсантов на деревню насылали, и карателей.

Диверсанты до огородов Кузминых дошли и сгинули. Там у Кузьмы кроты дрессированные прикормлены, А овощи как растут! Три отряда уж захоронили!

Вот тебе и песня.

Карателей ещё на подходе мальчишки взяли. У каждого, ведь по ручному дятлу – насмерть застучат. Пятерых забили. Один остался – обпился берёзового сока, захмелел. Откуда ж ему знать, что берёзы местные уже года три самогонкой поливают как раз на такой случай.

А вот теперь, поди ж ты. Непонятно.

Васька помог, котейка сероухий. Подскочил, значит, к коробке. Швырк! Крышка набок!

Ох, и взвизгнуло! Ох! Заголосило!

Мать моя зенитка!

Когда баба Нюся с одним маузером роту немцев отвлекала от деревенской школы, и то так не голосили.

А тут вопит, будто шальной!

Васька-котейка испугался - шмыг в сени, и нет его! А баба Нюся, наконец, разглядела, кого подослали.

Кругленький, румяненький, котлетка, весь в конопушку кунжутную…

А с боку-то! А с боку помидорка высунулась, сырок плавленый!

Весь поник салатом! Видно нелегко пришлось, пока добирался!

-Мать моя Ахмадулина! – говорит баба Нюся. – Это что ж такое, за чудо-юдное? Это ж чего такого басурманы придумали? Никак Хандра на них напала лютая, коли такое кидают под дверь? Видно в пентакле ихнем совсем с ума посходили… Али отравить хотят?

А кругленький, да румяненький глазки-бусинки открывает, котлеткой-языком шевелит, говорить вздумал:

- Не бойся, - говорит, - тётенька. Не враг я, хоть и неприятелем присланный. Расскажу тебе о жизни иной. Вольной, сытной, хоть и вдали от родины, хоть и без заветов партии и правительства…

- Ах, ты ж чудо бутерброд-грамотей! Ты бы таких речей не вёл! Прошёл бы в избу, покуда приглашаю. Имя бы назвал, часть воинскую, задание командования, а то ведь не ровён час, налетит собака-беспризорница, али стая совиная. Сожрут-растащат! Али ветер лиходейный налетит заветрит тебе булку да сыр плавленый…

Опомнился бутерброд, прощения попросил. Баба Нюся сжалилась, в горницу его пронесла, на стол положила, и давай вопрошать-перешёптывать.

- С чем, - говорит, - пожаловал к нам? Коли травить не будешь, чем удивишь?

- А тем, - бутерброд отвечает. – Ты послушай тётенька, что скажу. Не будут вас больше враги заморские травить-обижать, побивать-насильничать, другое решение принято, мирное, да для всех выгодное.

- Что ж ты медлишь, заколи тебя Тарковский! Говори, коли начал! Никак пенсию добавят! Никак решила сила супостатская нас в роскоши всех утопить! Видно кажного нашего автомобилем заграничным обеспечат и домом личным, да ещё и денег дадут столько, чтоб на трех коров хватило!

Разволновалась баба Нюся от фантазий, разбегалась, да только бутерброд чудной её останавливает:

- Стой, - молвит, - добрая женщина! Хорошего понемногу надо, а то можно и передозировку схватить! Будут вам, и машины, и дома с коровами, но после. А пока, желает правительство Самой Великой и Свободной страны подарить вам ресторан заграничный, вкусноблюдный, газоводный, золотистый и хрустящий! Чтобы все вашу деревню знали и все в неё ехали на диво такое смотреть. Оттого вам благо, и вкуснота неведомая, и слава, и места рабочие, между прочим. Ты, как самая первая, меня встретившая, будешь на груди табличку носить: «Баба Нюся №1». Потому, как я самый, что ни наесть настоящий посол, для подготовки почвы послан, на земле вашей рестораны открывать.

- Да, как же так! – баба Нюся даже руками всплеснула. – Коли меня первым номером ставить, так, а Ваську-котейку тогда что, директором назначать? Это ж он коробку-то открыл!

Озадачилось чудо заморское, не готовили его к логике такой…

Не привык он к многомерности истины.

Тем временем соседи к бабе Нюсе подтянулись: Кузьма-партизан, Пахомыч, Валентина Тарасовна из библиотеки, мальчишки-пионеры, хор деревенский этнической направленности.

Заходят все в горницу, здороваются, на стол косятся. Баба Нюся всех встретила, усадила, гостя заморского представила.

- Вот, - говорит, - агент заграничный, прислан к нам с подрывной миссией. Должен сломить наш идеологический стержень… ну, или погнуть, это уж как получится.

- А каким путём? – подал голос Кузьма. – А то, оно ж ведь знаешь, сколько лет гнут, а всё не получается.

- Гастрономическим, - отвечает баба Нюся. – Посредством внедрения в цепь общепита.

- Сурьёзно подошли, - Пахомыч прошамкал. Тяжело ему, уж больно огромные самокрутки вертит, самосаду уходит немерено, дымит как изба. – Видать, прижало их там…

- Сурьёзно-то сурьёзно, - говорит мальчишка-пионер. - А чем докажешь, что в действительности заграничный бутерброд? Был у нас тут один колобок… Поговорили с ним хорошенько, стал он пончиком, да и укатился.

- План инженерный есть? – поддержал второй пионер. – Состав, соотношение ингредиентов? Факты, так сказать.

- А как же не быть? – удивился бутерброд заграничный. – Вот он я весь! Тут тебе и булочка кунжутная, и котлета заморская на барбекю жаренная, и сырок плавленый, огурцы маринованные, салат, майонезом все пролито. Старались, для вас делали.

- Ясно всё, - сказал третий пионер и дятла ручного погладил, - знаю я зверя такого, чтоб и с котлетой, и с майонезом… Гамбургер это. Нас, ещё октябрятами, когда на вождя нашего нетленного возили смотреть, отбился я от группы да забрёл в терем стеклянный, дымный… А там таких вот фруктов-помидоров хоть пруд пруди. Кинулись было, да звезды октябрятской испугались, отпрянули. Еле меня тогда спасли, три дня потом я историю Партии слушал, чтоб в себя прийти.

Вот тебе и песня.

-Было такое, не спорю, - гамбургер говорит. – Только давно было. Невоспитанные мы тогда были, менталитет не учитывали. Теперь-то по-другому. Всё учли психологи, теперь дружить будем.

-Будем, - отвечает Кузьма. – В этом-то никто сомневаться не может. Ты лучше вот что скажи, на кой тебе маринованные огурцы в организме сдались?

- А как же? – удивляется шпион-бутерброд. – Как же без огурцов? Без огурцов это уж вроде и не гамбургер…

- Так ведь бочковые-то наши огурцы, это ведь тебе не маринованные, - они ж и крепче, и хрустят звонче.

- Вот уж… хрустят…

- А вот!

- Ввек не верить…

- Испробуй, коли не веришь…

Тут уж баба Нюся подсуетилась – поднесла огурчик бочковой хрусткий, ножом калёным на кружки порубила – пробуй, мол, гость заморский!

Выплюнул бутерброд огурец маринованный, положил вместо него бочковой квашенный. Тут уж все подключились. Кто колбаски варёной посоветовал добавить, кто, вместо майонеза иностранного, сметанки домашней сливочной, вместо салата чахлого капустки квашенной принесли. Оно ведь для хорошего человека не жалко, даже если они басурманин, да и не человек вовсе.

Вздохнул бутерброд-гамбургер тяжко, нагрузили его провиантом от души, так, что и мысли еле ворочались. А уж вечер подошел, тут тебе и посиделки душевные с разговорами-беседами, и песни народные слезоточивые. Как обсудили борьбу с жуком колорадским, цены на тракторные колёса и качество травяных настоев в аптеке, песню завели. Грянул хор этнической направленности, численностью в пятнадцать голосов, о несчастных и счастливых, о добре и зле, о лютой ненависти и святой любви. Тут сердце котлетное и не выдержало, тут и всколыхнулась душа булочная, тут взыграла капуста квашенная, да огурки мочёные! Зарыдал гамбургер-бутерброд, заголосил, тонким голосом, побежали по кунжуту слёзки майонезные сладкие, сметанкой сдобренные. Закричал бутерброд тонким голосом:

-Ай ты народ честной! Вольный, да ласковый! Ты прости меня окаянного, врагами подосланного! Да кому ж я служил? Подлецам, да обманщикам! Что строить собирался? Что продавать? Отраву поганую! Вас добрых людей губить безжалостно…

Тут его, конечно, остановили. Ибо нечего тут былинный слог разводить. Былины вещь, конечно хорошая, идейно правильная, но сейчас данность и действительность в ходу, а также ясный взгляд в светлое будущее.

- Исправиться, значит, хочешь? – строго спросил Кузьма-партизан.

- Хочу, дяденька! Сам не знаю, что произошло! Всю жизнь свою, как со сковородки спрыгнул, вас ненавидел, а теперь люблю каждого! Каждый куст, каждый коровник, каждую зернодробилку! – возопил гамбургер.

- То душа наша широкая всколыхнулась, отечественными продуктами подпитаная. Теперь имя тебе дать надобно.

- Какое ж имя? Дормидонт красиво звучит, Фемистокл тоже! Нравится…

- Нет уж, загрызи тебя Толстой! - Возразила баба Нюся. – Раз Васька-котейка тебя из коробки вытащил, раз с него всё началось, быть и тебе Васей.

- Вася… - неуверенно проговорил гамбургер, и уже с гордостью повторил: - ВАСЯ!

- Вот и ладушки, - сказал Кузьма-партизан. А исправиться, да вину загладить легко. Слушай…

***

Джек Броди житель Самой Свободной и Великой страны в десятом поколении встал рано утром, выпил апельсинового сока и решил пойти завтракать в любимую забегаловку, где каждою утро старый Нэтт жарил лучшие в округе бургеры.

По пути к кафе Джек не встретил никого, ни утренних бегунов, ни собачников, ни афрограждан зарабатывающих тем, что снимают видео о подтягивании на турнике, светофоре, бельевой верёвке, но официально нигде не работающих. Только подойдя к заведению, он с удивлением отметил, что народу битком, причём все столпились возле стойки.

- Попробуй ещё! – крикнул из толпы Сэм Диккенс. – Не может быть такого…

- Давай, Нэтт! - поддержал женский голос. – Должно получиться!

- Это всё они… - начал кто-то, но на него шикнули, и он заткнулся.

-В чём дело? – поинтересовался Джек.

- Сегодня с утра, у Нэтта не получилось поджарить не одного бургера , - пояснила, стоявшая рядом, Рози Спинелли. – Получается только вот это!

Она указала на ряд румяных продолговатых булочек, украшенных косичками и цветами из теста,

- Старик спятил? – потрясенно проговорил Джек.

- Если бы… Такое по всей стране.

Только тут Джек обратил внимание на работающий телевизор.

- … Сообщают следующее, - тараторила с экрана репортёрша. – На данный момент, ни одному из заведений быстропита не удалось приготовить ни одного гамбургера и ни одной порции картофеля-фри, не налито ни одного стакана колы. Говорят, что ответственность берёт на себя бывший символ быстропит-компании «М» гамбургер Вася. Именно он, используя свой авторитет и смекалку, сумел убедить весь быстропит не работать на Самую Свободную и Великую страну! Военные предполагают, что гамбургер Вася в составе десанта из десяти тысяч бочек kvashenaya kapusta и пятидесяти тысяч solyonye ogurtsy, высадился на побережье и броском захватил плацдарм для дальнейшего развертывания. Теперь свободный быстропит вместо гамбургеров производит только kulebyaka, vatrushky и pyrozhochenky. За это утро граждане не выпили ни одного стакана колы – из кранов льются жидкости под названием kvas и sbiten. Мы будем держать вас в курсе событий…

Джек с ужасом посмотрел на Рози, та плакала. Нэтт отошел от стойки и тоже заплакал. В руках у него румянилась боками kulebyaka.

Хроника военных тействий

Пугать они нас вздумали. Войну объявили. Видали мы таких!

А, что, собственно, не так, извините? Поля не так пашем? Дороги не так прокладываем?

Министр ихний намедни выступал. Говорит: «Возмутительно! Жареной картошки не едят! Котлеты паровые! Танков нет! Крестьянство стонет!»

А что вам наши котлеты? Вы, извините, за своими следите, чтобы, значит, не того…

Танков нет…

Было у нас два танка – один не стрелял, другой не ездил. И ничего! Жили! Военная мощь возрастала, промышленность развивалась. Да у нас одних фабрик по заготовке картошки, ажно три на всю страну! И с культурой всё в порядке было – за нашими дрессированными медведями цыгане со всего мира до сих пор едут. Бомбы рвутся, пулемёты палят, а мишки по-прежнему в цене!

И стоны крестьянские не трожь! Крестьянин в нашей стране стонать приучен крепко, это уж так от предков повелось. Помню, вывезет меня отец в поле и давай учить – палкой по хребту. «Стони, - говорит. - Крестьянину безмолвствовать – грех». Это вы там о свободе слова, а у нас тут каждый стонать волен. Даром что ли в кажном дворе по кухне пристроено? Соберёмся, да стонем за то, да за другое. Воля у нас.

Вошли, значит, они. Впереди Свобода, позади Независимость, а посерёдке, Равенство с Братством затесались, забитые такие, со вшами. Негров у них, я вам скажу, прорва, и всякого другого народу тьма. Страх берёт в первое время, а потом пригляделись - ничего, вроде, люди как люди. Потом ещё пару прирезали, так вообще боязнь пропала. Нам-то комиссар на инструктажах твердил, будто кровь у них зелёная. А вот шиш тебе, вашбродь! Красная как моя портянка.

Начали бодро – они в нас фугасом ядерным, мы в них просроченными макаронами. По себе знаю, после такого много не навоюешь. Вглубь нашей Родины втиснулись, самолётами – вездеходами перегородили всё, думали, видать, что в шляпе дело. А у нас ведь не страна – край нехоженый. Через полгода оккупации, дороги лесом зарастать стали, бобры под вездеходами хатки выстроили, у нас ведь бобры это тебе не ихние, их фосфором, да купоросом не выкуришь. Так у них и пошло: то журавли на ракетах гнездо совьют, то олени с танками бодаются. У них шок – генералы стреляться начали, негры магию свою вспомнили, ну эту где куриными костями порчу друг на дружку наводят. Только нас ведь этим не возьмёшь! Наш правитель, дай Бог ему всех благ, ещё до войны секретное оружие приготовил – бабу Дусю завербовал. Она ещё во время революции комиссаршам мужей привораживала.

Что, не знали про нашу революцию? Думали, не было? Была, да ещё какая! Пять дней друг друга мутузили. У нас всё как полагается, всё как в любом нормальном государстве.

Короче, опять понеслась: они нас бактериальным оружием, мы их квашеной капустой. Говорят, в правительстве ихнем, половину начальников уже сняли.

Воевать мы быстро выучились. Нашлись умельцы, начали медведей на партизан учить. Эффективность у таких отрядов умопомрачительная. Медведь это тебе не танк, ему бензину не требуется! А как глянешь на них ,красавцев – шкуры бурые, ухи, косынки красные на головах . Душа радуется, слёзы… Поверите ли?

Ничего, победим ещё. Говорят, на западном фронте четыре полка полегло от птичьего помёта. Забросали доверху. Птица, она ведь не самолёт, её зениткой не собьёшь! Наши навострились вражинам картошку нашпигованную самогоном продавать, так от этого, говорят, не меньше страдают.

Их уж не успокоить. Говорят, секретный спецназ на нас натравить хотят. А нам-то что? Пусть приходят, нашей страны на всех хватит. У нас и грибов, и ягоды разной… От наших грибов ещё никто не уходил, а уж после бактериального оружия и ядерных ударов... Зайдешь, бывает, в лес, а они здороваются, прикурить просят. А вот чужих не любят, хоть ты тресни. Так что, добро пожаловать!

Сказ о Бэтмане Мышатовиче, Спайдермене Пауковиче и чудах-чудесах различных

На лесной опушке в лубяной избушке жили себе поживали Спайдермен Паукович и Бэтман Мышатович. Жили они дружно, вязали, шили, травы сушили целебные.

Спайдермен Паукович жил на паутине в углу и ел себе, похрустывал, мух да стрекозок юрких, а Бэтман Мышатович висел - посапывал на жердочке в углу. А по ночам вылетал Мышатович на охоту хитрую, питался-то он пыльцою цветочной да нектаром сахарным. И боялись его жившие в тех местах люди потому, что мужчина высасывающий ромашку и эхинацею зрелище страшное и душераздирающее.

И вот пошли однажды друзья-товарищи по грибы да по травы. Ходили-ходили, искали зелень волшебную, траву семилист. А как нашли, давай радоваться да плясать, да песни петь тягучие. Плясали-плясали, умаялись, решили домой идти. Идут, веселятся, вот так повезло – будет зимой и из чего чай заварить, и в цигарку завернуть. Пока шли, ночь опустилась на лес. Подходят они к избушке своей в дверь заглядывают , а там… Глаз огромный на паучьих ногах по дому бегает горшки переворачивает, ухает непонятно чем. Лавки поломаны, печка в саже, телевизор цветной японский всего две программы показывает.

Посмотрел Спайдермен Паукович на все это безобразие, повернулся к другу и говорит :

-Иди ты, Бэтман Мышатович, злобного монстра из дома выгонять, а то ведь у него ноги-то паучьи, мне он, вроде как, дальний родственник.

Вздохнул Бэтман Мышатович пожевал волшебной травы семилиста да и пошел выгонять монстра непонятного. Да только глаз не простой оказался, взобрался он на потолок и давай Бэтмана горючими слезами поливать, и загорелся от слез пол, пришлось Мышатовичу доставать из кладовки огнетушитель порошкового действия. Только осерчал он больно на супостата безмолвного, хватил его огнетушителем, тут глаз и лопнул.

Собрали Друзья мусор, да останки глаза, сели думать да гадать, отчего ж им такое чудо-юдо показалось. Так и не придумали. Достали походный химическо-реактивный набор и стали амброзию готовить, да так увлеклись, что сготовили не только ее, но и молочай и осот и два сорта помидоров и даже парочку яблонь вывели, зимнего сорта конечно. Такая вот у них была волшебная химическая лаборатория.

А на следующий день, почуял Спайдермен Паукович, что пришло время собирать камни. Встали они с Бетманом поутру, надели шапки-невидимки с прорезями для глаз, взяли самострелы каленые и пошли на дорогу, камни собирать. Долго собирали, весь день, поди, да и камни тяжелые попались, изумруды, да сапфиры бриллиантовые.

В темноте домой вернулись, а там бедлам и столпотворение – бегает по дому ухо огромное, о четырех ногах, перепонкой барабанит, кукушке в часах спать не дает. Выпала в этот раз очередь Пауковичу идти. Ну, поплевал он на ладони, спеленал ухо паутиной крепкою, да и высосал из него все соки животворные пока не опомнилось.

Сели они опять думать-гадать, поразмысливать.

- Странно это, - говорит Бэтман Мышатович. - Жили мы себе, простые грибники, да ягодники странноименные, никого не трогали, а тут на тебе.

А Спайдермен Паукович, только плечами пожал потому, что от природы был неразговорчив и угрюм. Тут шум да грохот на улице раздался.

Выбегают Паукович с Мышатовичем из домика и видят – по их двору одноглазый одноухий великан бегает, плачет слезою горючею. В здоровом ухе ветер свистит в здоровенной лысине, солнце блестит. Ох и страшный великанище!

- Что ж ты плачешь, гигант-инвалид? – спрашивают у него грибники-травники.

- Да как же мне, чудищу поганому, не плакать, коли я одноглазый да одноухий?!

- Так ведь не беда-то, может тебе полководцем стать али художником.

-Да не могу я, ни полководцем, ни художником быть, руки то кривые, голова пустая, войско все разбежалось, краски масляные закончились, растворитель я весь выпил.

-А чего ж ты одноглазый и одноухий коль не художник-полководец?

- Да наступил я, третьего дня, на колдуна-волшебника! Случайно наступил, понарошку. Сломал-то ему всего две ноги, да нос длинный. Наслал он на меня заклятие. Выросли у моего глаза паучьи ноги, а у уха обычные да четыре штуки! Убёгли части тела окаянные, исчезли в лесах дремучих! Что делать не знаю, и телевизор не в радость, и радио слушать тягостно!

Закручинился великан, запечалился. Присел на траву-мураву, волосы последние на пальцы накручивает, песни жалостливые мычит.

Подумали Паукович с Бэтманом, совестно им стало, да и достали из кладовки химлабораторию. Волшебный трибромэтан достали, пентаацителен, тринитробензолу, опилок сосновых, пентанолхлорида вонючего три унции и мухоморной настойки на ацетоне.

Подумали еще, и давай котловать-сковородничать, варить-приговаривать. Варили-варили, стекло у них вышло прозрачное, словно водка мудреца Менделея. Скатали они из стекла шар большой , красивый, сапфировый зрачок приладили да великану в глазницу вставили. Затем смешали тринитробензол с аммиачной содой, и вышел у них магический синтетический каучук красивого сине-оранжевого цвета, слепили из него ухо, не отличишь от настоящего. Великан ухо прилепил, порадовался, глазом блещет, ушами хлопает. Радуется. Хохотать начал – все листья с деревьев пооблетали.

Спайдермен Паукович и Бэтман Мышатович тоже порадовались а потом закурили волшебную траву семилист. Да и стали втроем зимы дожидаться

Дед Мороз XXI

Дед Мороз резко выдохнул и рубанул ладонью. Хряснуло, и кирпич развалился на две равные половинки. Дед усмехнулся – с каждым разом получалось все лучше и лучше. Разобравшись с оставшимися пятью кирпичами, он подошел к турнику и подтянулся пятнадцать раз. Не результат конечно, в последнее время он стал сдавать, но что поделать, годы, нагрузки…

Поработав немного с боксерской грушей, Дед остался доволен, в крепких затянутых алыми рукавицами кулаках еще дремала молодая сила.

У избы ждала Снегурка. За последние триста лет она вытянулась, похорошела, раздобрела, превратившись в настоящую снежную бабу.

- В добрый путь Дедушка, - прогудела она певуче, - Мешки да чемоданы собраны уже.

- А стременную? – Сурово спросил Мороз.

- Так ведь стремена отменили давно, - зашлась смущенной бледностью внучка.

Дед Мороз горько вздохнул, лучше б выпить перед дорожкой. Ведь пятьдесят на пятьдесят, что останешься жив.

Он посмотрел на снеговика-шофера. Тот, улыбаясь, взирал на сцену разговора, и казалось, совсем не вспоминал о государственном запрете на пьянство. Морщил нос из соленого огурца, вставленный по случаю зимнего времени, и прикрывал тонкой рукой торчащее из снежного кома донышко бутылки.

- В добрый путь, - вдохнул дед Мороз и пошел одевать бронешубу.

Что за времена пошли? Раньше он вваливался в города и веси, яростной трескучей волной. Теперь же, во времена хай-тека и мерчиндайзинга, все изменилось. Даже на знаменитой белоснежной тройке дальше Улан-Удэ не проедешь, А в городах, в целях конспирации, вообще приходилось перемещаться на джипе с тонированными стеклами.

В прошлом году одни дети чуть не отравили его дурман-травой, другие просили на новый год не паровозы и пирамидки, а пистолеты и компьютерные игры ( которые, между прочим, приходилось выписывать из Японии).

Однажды когда он поздравлял бойцов внутренних войск его пытались побить «за то, что незаслуженно носит краповый берет». Спасло многолетнее увлечение рукопашным боем, но с тех пор он всегда носил с собой военный билет с пометкой: «Мороз Иванович – рядовой стрелец, действительный член великоустюгской кулачной артели».

В общем, народ погряз в быту и совсем позабыл про праздник. А тут еще грянуло великое потепление, потом модернизация. Да и елки стали делать железные, как будто вместо Сибири образовалась пустыня Сахара …

Он отхлебнул из братины-заначки, и включил запись Высоцкого:

«Тут лапы у елей дрожат на весу…..» - пел хриплый голос великого поэта.

Лапы действительно дрожали, за окном. Дед Мороз расчесал бороду, закрасил появившееся черные волоски в бороде.

« Может хоть сегодня повезет, и нам не встретятся скинхеды или десантники, или же эти, которые с семечками…», подумал он, и глянул на карту испещренную красными линиями маршрутов…

Выходя, он заметил как Снегурка застегивает на подбородке ремешок кевларового кокошника и поправляет на плече ремень АКСУ.

Первой остановкой у них была Москва…

Человечек и Репейник

Весной вырос цветок. Самый обычный цветок-репейник: колючий, долговязый, с лохматой шапкой лиловых лепестков. Он появился на свет в дальней части двора, у кирпичной стены, куда, обычно, выбрасывали мусор.

Репейник с самого начала жизни был очень сердит. Ему не нравились ни внешний вид, ни жилье, в которое он попал, спрыгнув со спины бродячей кошки. Но на сердитость никто не обращал внимания, люди ходили мимо, занятые делами, а солнце, несмотря на протесты, ласково вскармливало его лучами. Шло время. Минула свежая нежно-зелёная весна, пришло душное лето, и однажды из самой гущи лепестков выбрался маленький человечек с золотыми волосиками, одетый в рубашку из цветочных лепестков. Он уселся на краю цветка и рассмеялся, глядя на синее небо, с кудряшками облаков.

- Здравствуй! – крикнул человечек тоненьким голоском. – Здравствуй! Я пришёл!

- Очень тебя тут ждали, - ворчливо откликнулся Репейник. – Откуда ты вообще взялся?

- Ждал внутри, - ответил человечек. – А теперь пришла пора веселиться!

-Нужно оно, кому-нибудь твоё веселье, - снова заворчал цветок.

Но человечек уже не слушал, он с замиранием сердца следил за тем как облако, которое только что было похоже на огромную птицу, вдруг причудливо изогнулось, превратившись в корабль.

- Чудо-юдо!

- Тоже мне… - фыркнул цветок. – Просто ветер хулиганит.

- Если ветер творит такие чудеса, то я бы очень-очень хотел с ним подружиться, - серьёзно ответил малыш.

- Вот глупый, - пробормотал Репейник. – Зачем дружить с ветром? Он только и способен на то, чтобы гонять по небу облака…

- Смотри-смотри! - вдруг запищал человечек. – Ветер играет в моих волосах! Он тоже хочет дружить со мной!

Цветок презрительно фыркнул, а малыш достал откуда-то фиолетово-алое птичье перо и подбросил в воздух.

- Я дарю его тебе ветер! – крикнул он, и рассмеялся, глядя, как невидимая рука подхватила яркую пушинку и понесла к горизонту.

Так, маленький человечек начал жить рядом с Репейником, вытворяя, по мнению того, совсем уж глупые вещи. Он целыми днями бродил по двору, собирал мусор, подкармливал старую одноглазую кошку крошками пыльцы, выковыривал из под пыли белые камешки и часами разглядывал их.

- Вот глупый! – бормотал Репейник и тянулся всё выше, стараясь вырваться из полумрака замусоренного угла.

А однажды малыш вытворил совсем уж непонятную штуку – притащил пук сухих травинок, обрывок суровой нитки и, напевая, начал плести что-то.

- Что ты делаешь? – спросил его Репейник.

- Увидишь, - ответил человечек. – О! Ты увидишь! Думаю, тебе понравится!

- Вот так-так… Что же может мне понравиться? Уж не собрался ли ты поймать в корзинку солнце?

В ответ малыш рассмеялся:

- Солнце? Зачем его ловить корзинкой? Ведь все знают, что солнце любит маленькие зеркальца и с удовольствием прыгает в руки тем, кто ими владеет.

- В таком случае, отчего ты не нашёл зеркальце? – удивился Репейник.

- Потому, что оно мне не нужно, - ответил малыш, и снова принялся за дело.

К вечеру, он почти закончил работу, стало видно, что получилась большая травяная клетка. Пыхтя и попискивая Малыш оттащил клетку к куче битого кирпича у стены и, насвистывая пошёл к коробке от молока, заменявшей ему дом.

- Кого же ты всё-таки собрался ловить? – полюбопытствовал Репейник.

- Завтра увидишь, - ответил человечек. – Не хочу сегодня рассказывать. Сегодня хочу спать.

Он скрылся в домике, и через несколько минут оттуда послышалось посапывание. Цветок, тоже заснул, ему снились толстые, лохматые пчелы, которые гудели вокруг и рассказывали такие смешные истории, что он хохотал словно легкомысленная хризантема или ромашка.

На следующий день, небо затянуло тучами, вдалеке гремел гром, и ветер зашумел выцветшими от солнечной пыли листьями.

- Дождь будет… - говорили люди, жившие во дворе.

- Дождь будет! Пф-ф-ф-ф-ф!!! – шипела одноглазая кошка, забираясь на крышу.

- Дождь, - повторил за ними Репейник, а маленький человечек, молча вытащил из под ржавого ведра, позвякивающий мешок.

- Что ты будешь делать? – спросил Репейник, но малыш снова не ответил, затаскивая мешок под большой лист лопуха, куда немногим раньше, перетащил клетку.

- Эй! – крикнул Репейник. – Что ты ещё задумал?

Малыш снова не ответил, он развязал мешок и зазвенел цветными стёклышками, которые собирал по всему двору, а за одним даже совершил путешествие в соседний.

- Так… так… - приговаривал он, раскладывая осколки на земле, прилаживая, один к другому, пересыпая, их белым песком. – Сюда и сюда, по красному кусочку, а сюда зелёный… Вот!

Он надул щёки, и подул на стеклянный узор, и вдруг мозаика дрогнула, а Малыш рассмеялся, захлопал в ладоши, глядя на осторожно поводящую крыльями бабочку.

- Иди скорее сюда!

В одно мгновение бабочка была подхвачена и посажена в клетку. Дальше малыш действовал быстрее, доставая и раскладывая янтарные, изумрудные, ультрамаринно-синие осколки, похожие по цвету то на застывший огонь, то на обломки жемчужных пуговиц. Он разбрасывал их по земле, плясал между узорами, напевая весёлую незатейливую песню. Слов которой, наверное, кроме него никто разобрать не смог бы.

Скоро травяная клетка, спрятанная под листом лопуха, оказалась набита бабочками: большими, маленькими, алыми, словно летающие угольки и густо синими, словно вырезанными из драгоценных сапфиров. Они вздрагивали, метались, натыкаясь на прутья, хотели рвануться в хмурое, брызгающее дождём небо, а человечек бегал вокруг клетки и пел тихую, ласковую песню, чтобы успокоить и удержать.

Тучки, собравшиеся над городом задрожали. Гром, теперь близкий и оглушающий, прокатился над самыми макушками деревьев, а вслед за ним на землю хлынул тёплый летний ливень, который туту же разбежался по земле тысячей ручейков, лужиц, водопадов, срывающихся из ржавых желобов.

Скоро дождь прекратился, а на траве засияли тысячи солнышек, отражённых в каплях. Люди выбрались из под зонтов, навесов, крыш, капюшонов, улыбались, лишь иногда с тревогой поглядывая на горизонт, возле которого ещё клубились серые барашки туч.

- Ура! – крикнул человечек, приплясывая вокруг клетки. – Летите же! Сверкайте!

Он дёрнул нитку, запиравшую дверцу, и тысячи живых блёсток метнулись в отмытые небеса.

- Смотрите! – Закричали люди. – Глядите-глядите! Радуга! Да какая яркая!

- Нет! – крикнула маленькая девочка. – Это же бабочки! Бабочки летят!

Но её никто не слушал. Люди посмотрели на яркую радугу, а потом разошлись заниматься делами, только самые маленькие ребята, долго стояли, задрав головы, глядя на то, как радуга превращается, то в жар-птицу, то в лошадь, то в забавного щенка с жёлтым носом и фиолетовым хвостом.

Человечек тоже смеялся глядя на радугу, плясал, пел, а репейник снова хмуро молчал, собирая дождевую воду.

Так, маленький человечек начал творить разные чудеса: он прикармливал белых голубей, собирал их пух и колдовал с ним, подбрасывал ребятам «кораблики желаний» (это комочек пуха, над которым нужно загадать желание, сдуть с ладоши и желание обязательно исполнится), из консервной банки и бутылочного стекла сделал одноглазой кошке глаз, который сверкал не хуже настоящего. Он собирал упавшие в траву перегоревшие звёзды, чинил, раскручивал на верёвочке и запускал обратно в ночное небо.

Так прошло лето. Дни стали короче, а дожди холоднее. Над двором не слышалось больше детского смеха и топота босых пяток по пыльной траве – все ребята пошли в школу, и, возвращаясь домой, говорили друг другу странные непонятные слова: «арифметика», «правописание», «природоведение». О радугах, звёздах и одноглазой кошке все забыли.

Забыли все и о репейнике, а он вырос ростом со взрослого дяденьку, растерял лиловую шапку, обзаведясь новой, колючей тёмно-зелёной, и стал ещё неприветливее. А однажды, когда лужи сковал первый ледок, и вовсе почернел. В этот же день, человечек, который всё это время не показывался из своего жилища, выбрался и, шатаясь, направился в иссохшему стеблю репейника. Выглядел он очень нездоровым, был бледен, худ, золотые волосы словно выцвели до прозрачности. Он сел у корней и тихо спросил:

- Какой сегодня день?

- Первый день зимы, - также тихо прошелестел репейник.

- Пора, - сказал человечек, неизвестно откуда достал большую бумажную салфетку и начал складывать белокрылую птицу. Когда птица была готова, человечек подбросил её, ветер подхватил и унес в небо.

Если бы кто-то смотрел в небо в этот миг, он бы наверняка заметил, как с крыльев птицы танцуя, опускаются к земле снежинки.

- Ну, вот и всё, - прошептал человечек, и повторил: - Пора…

- Постой! – позвал репейник. – Ты так долго жил рядом, но так и не сказал, как тебя зовут.

- Чудо… - прошептал малыш, и замер.

А снегопад всё шёл и шел, укрывая остывшую землю.

Джедмак

- А не много ли хочешь за такую работу, мастер? – старый толстый твилек скорчил недовольную рожу.

- Дело твоё, - спокойно ответил пришелец. – Твари беспокоят не меня, а вас.

- Ладно-ладно, - твилек снова поморщился, и продолжил: - Но учти, у тебя времени до рассвета, и, если не управишься, денег не видать.

Кивнув, пришелец положил на барную стойку один золотой чип, встал, и направился к двери.

- Эй, джедмак! - окликнул твилек. – Как тебя хоть зовут? Какое имя в контракт вписывать?

- Герал с планеты Рив, - ответил тот, не обернувшись.

- Понаехали… - пробормотал твилек, но имя аккуратно вписал в бланк контракта. Ещё не хватало заиметь проблем с властями.

Долго задерживаться возле бара джедмак не стал, он направился прямиком к космодрому, где на самой окраине при строился видавший виды космолёт на борту которого было выведено «PLOTVA-1948». Что означает название Герал не знал, да и вряд ли знал кто-то в галактике. Так называли все корабли собранные на планете Ордена – Корусорхене.

Немного повозившись, джедмак достал из тайника пару мечей – один с зелёным клинком, другой с фиолетовым, проверил как работаю кристаллы – оба меча вспыхнули клинками в его руках. После этого настала очередь силометра – ещё не хватало попасть под удар, из-за недостатка медихлорианов. Уровень был в норме, но джедмак всё же отпил по паре глотков из многофункциональной фляги. Если бы кто-то заглянул сейчас ему в глаза, он сильно бы удивился, обнаружив, что цвет их в точности повторял цвет клинков – правый светился зелёным сиянием, в то время как левый пылал фиолетовым пламенем.

Покончив с приготовлениями, он выбрался из звездолёта и зашагал к окраине города.

Разрушенный дом обнаружился очень скоро изнутри слышалось ворчание и хруст костей. Остановившись, джедмак некоторое время прислушивался, потом, усмехнувшись, двинулся внутрь.

Конечно же твилек попытался сбить цену – когда договаривались, речь шла о том, что в доме поселилась стайка штурмовиков, но судя по чавканью, тварь никак не меньше тёмного императора, а может и кайлорен, от которого можно ожидать чего угодно.

Тёмный император - сутулое замотанное в чёрные тряпки существо, замер посреди комнаты, склонившись над трупом какого-то несчастного. Перехватив фиолетовый меч, джедмак бесшумно скользнул из тени и напал решительно и быстро, использовав Джуйо – самую жёсткую из форм. Конечно же достать тварь не получилось – тёмный император увернулся и зашипел, выпустив красные световые когти.

Джедмак не стал дожидаться пока чудовище нападёт, и попытался, использовав Силу, швырнуть императора об стену, но тот оказался старым и опытным, он увернулся от Потока, и ударил в ответ настолько мощно, что Герал опрокинулся на спину, меч выпал из руки. Не дожидаясь пока враг опомнится, тёмный император кинулся в атаку и… тут же отскочил, воя, и прижимая к боку изувеченную лапу, а у джедмака в руке вспыхнул клинок зелёного цвета.

Говорят, что джедмаки носят два меча - один для чудовищ, другой для людей, но это не правда. Просто слишком много чудовищ в галактике способны выбить клинок даже из самой опытной руки.

Больше Герал рисковать не стал – он напал, используя форму Атару, превратившись в блистающий зелёный смерч.

- Стой! – тонко заверещал император. – Стой, джедмак! Я – твой отец!

Это последнее, что он успел произнести.

Когда отрубленная голова тёмного императора дымясь покатилась по полу, джедмак отключил меч, и пошёл разыскивать оброненное оружие.

- Интересно, - задумчиво проговорил он, - почему все твари, как их прижмёшь, начинают кричать о родственных чувствах?

Голова императора ничего ему не ответила, у неё было достаточно причин, для молчания.

***

-Ты всё-таки берёшь слишком много, - проворчал твилек, отсчитывая чипы. – Вам, джедмакским ублюдкам надо бы подкрутить гайки…

- Скажи спасибо, что я не выпустил тебе кишки за обман, - мрачно ответил Герал. – Тёмный император стоит в два раза дороже, чем вейдер, дуку или целый выводок кайлоренов. Так что, ты легко отделался.

- Иди-иди, - отмахнулся старик. – Получил деньги – проваливай.

Джедмак хмыкнул, и двинулся прочь из бара. Подходя к космодрому, он почуял неладное – медальон с оскаленной мордой йоды задрожал на цепочке, только когда он достиг дальнего конца космодрома, выругался – звездолёта на месте не было, только в воздухе повис запах сирени и крыжовника…

Чужие Дети. Антифанфик

Всё началось с банального – у собаки мельника взорвалась голова. Дальше больше: коровы стали маслом доиться, кукуруза обратилась белыми хлопьями, а все топоры в деревне изошли ржой за два дня.

Народ заговорил о ведьме. Позвали священника из соседского прихода, наш-то давным-давно спился на дармовом пиве, его не то, что ведьма, крыса полудохлая не испугается.

Священник приехал через два дня, такой же пьяный и побитый, как и все остальные, с сумкой реликвий половина из которых наверняка сварганена мастеровыми в ближайшем городе. Однако держался он не в пример лучше нашего: опросил всех, кагором напоил, осмотрел заболевших коров и начал заверять, что всё к завтрашнему дню успокоится. А уже к вечеру свалился с диким жаром и алыми пятнами по всему телу. К утру, хозяйка у которой он остановился чуть не померла от страха, зайдя, сменить компресс. Кожа с лица у падре слезла лохмотьями вместо неё наросли роговые бляшки, глаза заплыли желтизной, а вместо привычного двойного подбородка болталась гроздь телесных с кровяными прожилками шаров. Вся кровать оказалась залита кровью и гноем, а из жирных боков священника теперь свисала ещё одна пара рук, больше похожих на щупальца осьминога, коих иногда ловят рыбаки на побережье. Священник по-прежнему не двигался, только глухо стонал и вскрикивал на непонятном языке.

Народ поднялся быстро. Чудовище, в которое обратился падре, сожгли вместе с домом и хозяйкой, решили, что всё кончилось, но обнаружилось, что около пяти человек не явились на общее собрание. Разослали гонцов, те вернулись бледные, залитые рвотой и чужой кровью. Рассказали, что в домах пропавших разверзся ад. Только тогда перепуганные насмерть селяне явились ко мне…

Отец всегда говорил мне: «Гензель, ведьмы всегда будут вредить людям, поэтому без работы ты не останешься, но запомни накрепко – не во тьме истинное зло, а в свете, обратившемся тьмой. Люди буду вечно гасить свет в своём сердце, обвинять в собственных кознях и злобе кого угодно, нарекать девственниц шлюхами, а праведников грешниками. Не верь. Ведьму легко найти, привязав к её ноге булку хлеба, или окропив её серебряной пылью. Ведьму легко поймать, пригвоздив её тень кинжалом, но люди часто страшней потому, что погасший свет страшнее изначальной тьмы».

Слова я запомнил, и за дело брался лишь тогда, когда точно знал, что оно того стоит. А сейчас, глядя на обезумевших, провонявших мертвечиной и гарью крестьян, я решил, что помогать не буду, пусть сами разбираются в этом своём навозном колдовстве.

Думаю, меня от красного петуха и косы под рёбра спасло то, что дом на отшибе стоит, в низинке за оврагом – пока шли, охолонули немного, да ещё пока на вал взбирались, голова прояснилась, а уж когда к частоколу, железом обитому подошли так совсем успокоились.

На стук я вышел не сразу, вначале зарядил арбалет срезнем, загнал Колобка в сарай, кинул ему пару сушёных рыбин, медведь от радости заурчал. Вот проглот, а ведь не прогонишь уже, прибьётся к деревне, и убьют ненароком криволапого.

- Кто? – спросил, приближаясь к воротам.

- Открывая Гензель, староста это! – Гаркнули снаружи.

-Чего пришли?

- Открывай, паскуда! – подал голос кто-то другой. – Подожжём!

Вот так. Говорить ничего не стал. Поднялся по лесенке на площадку, взял на прицел толпу. Мужиков с факелами было человек пять, выстрелил в ближайшего, тот рухнул без звука, факел сыпля искрами опустился на чью-то спину. Заорали.

- Вы бы с огнём поосторожнее, - сказал я, прилаживая новую стрелу – зажигательную. – Под воротами четыре просмоленных бочонка с порохом. Мне-то ничего не будет, а вот вы с ангелами поздороваетесь, перед тем как в ад упасть.

Толпа как-то слаженно охнула и отхлынула. Возле ворот остался только староста.

- Не передумал? – поинтересовался я, опуская арбалет.

- Выбора нет, - мрачно ответил он. – Впустишь?

Оказавшись внутри, староста покосился на сарай (Колобка в деревне давно не любили).

- С чем пожаловал, - спросил я, жестом приглашая в дом.

Мужик отмахнулся, и хмуро бухнул в бороду:

- Бесовство у нас творится, видно ведьма лесная за старое принялась.

- Откуда такие мысли?

Он несколько сбивчиво, но в общем без лишних слов рассказал о произошедшем, а затем уставился так, будто я Святая Инквизиция.

- Ну, - уточнил я. – А я-то причём здесь? Пишите кардиналу. Это пару дней займёт. Я не экзорцист.

- Ведьму убей, - пробасил староста. – Горшок золота с нас.

Ого! Видно здорово их прижало если забыли о прижимистотсти.

- Не обещаю, - после долгого молчания сказал я, - но разобраться попробую. Посылайте к кардиналу, здесь нужны иезуиты. Утром займусь.

Он хмуро кивнул и двинулся к выходу с подворья.

Спать больше не пришлось. До самого утра разбирал снаряжение.

Только идиот берёт на охоту гору оружия. В народе, таких как я считают психами с десятком пистолей за поясом, аркебузой, мечом и кучей ещё Бог знает чего, порождённого крестьянской фантазией. На самом деле охота в большей степени зависит не от количества железа, а от того, насколько крепко сидит голова на плечах охотника.

Взял я пару стилетов, пистоль и дубинку с железными шипами. Колобок, почувствовав, что я ухожу, заворчал обиженно, но, получив двойную порцию каши с потрохами, простил, и забыл.

Деревня встретила молчанием, запустением, запахом гари и горелого мяса. Пожары уже почти прогорели, и теперь только дым карабкался в низкое осеннее небо. Старосту я встретил, только дойдя до центра. Он и ещё несколько перемазанных кровью и сажей мужиков, стаскивали к возам замотанные рогожей трупы. Как оказалось, пожар только чудом не захватил всю деревню, однако треть домов выгорела дочиста вместе с людьми и скотиной.

- Ведьма! – убеждённо произнёс староста, закончив рассказ. – Люди говорят – она верхом на дохлой кошке по ночам носилась в окрестностях. Найди её, а мы в долгу не останемся.

- За иезуитами послали? – спросил я.

- Послали, - ответил он. – Но мост на Альтгейц смыло в время дождей, а до брода вёрст двадцать. Дня четыре ждать.

Значит времени у меня достаточно.

-Ждите два дня, - велел я. - Если не вернусь, снимайтесь всей деревней и уходите.

- Думаешь… - побледнел староста.

- Думаю, вы, идиоты, сами друг друга перебьёте, если на месте останетесь, - пояснил я.

Мужики, прислушивающиеся к нашему разговору, заворчали недовольно, но староста шикнул, и они заткнулись.

***

Лес у нас гадкий, хуже даже выдумать трудно. Всякой мрази в нём достаточно. Хотя мне грех ругаться – твари обеспечивают меня работой считай, что круглый год, с самого детства…

В последние годы уже почти перестал вспоминаться первый визит сюда – я, отец и сестрёнка, бредём в сумерках по тропинке, у отца за спиной мешок с инструментами чистильщика. Тогда он в первый раз взял нас с собой, решил, что пора бы приучать к семейному делу, тем более, что дома, как мы узнали позже, уже остывал труп мачехи, намекнувшей, что лучше бы ему завести нас подальше в лес, если не хочет найти в кроватках два синюшных трупа. Угроз отец не любил. Когда угрожали его семье не любил ещё больше. Потом вскрылось, что мачеха спала с бургомистром, а мы мешали ей дёргать за нужные ниточки. Грязная история. Отец в этой грязи умудрился не выпачкаться, а на бургомистра месяцем позже напал оборотень, изуродовал так, что хоронили в закрытом гробу. Ну, а мы получили боевое крещение.

-Главное, - говорил отец, - это правильно оценить врага, узнать его слабое место, и ударить в него быстро и сильно.

Тропинка закончилась, и мы вышли на полянку, окружённую кривыми дубами. В дуплах дубов возились совы, ухали, взмахивали крыльями, с хрустом рвали мелкую добычу. Настоящие совы так себя не ведут, отец объяснил, что ведьма, живущая здесь, наверняка таким образом отпугивает местных крестьян, но для нас, такое явление – лучший указатель, как вывеска на трактире.

Пряничный домик обнаружился в дальнем конце поляны. Надо сказать, что ведьма не скупилась при строительстве, одних леденцов для стёкол извела, наверное, пудов пять. Вообще, домик выглядел очень уютно – небольшой, покрытый сахарной глазурью, с коричной черепицей и лакричными узорами на фронтоне. Впечатление портили только украшенные кремовыми узорами черепа, укреплённые над входной дверью. Судя по размеру, черепа были детскими, и накопилось их не меньше полутора десятков. Жути нагоняло то, что в глазницы, ведьма, для пущего эффекта, наверное, вставила разноцветные леденцы. Теперь эти «глаза» пялились на нас, и я чувствовал, как дрожит рука сестрёнки в моей руке.

- Не бойтесь, - сказал отец. – Бояться, пока нечего. Правда, эта тварь прожорлива, но мы с вами найдём чем заткнуть ей глотку. Так ведь?

Я судорожно кивнул, сестрёнка тоже закивала часто, в глазёнках её стояли слёзы.

- Приготовьтесь.

Отец развязал горловину мешка, и вытащил из него белый шар размером с человеческую голову.

- Знаешь, что это, Гензель? – спросил он.

Я отрицательно мотнул головой.

- Это молочная бомба, - объяснил отец. – Ничто так хорошо не растворяет пряники, как молоко. Задача у тебя простая – залезть на крышу, и скинуть бомбу в дымоход. А мы с твоей сестрой встретим ведьму внизу. Понял?

Я кивнул. Язык от волнения окончательно отнялся.

Смутно помню, как отец подсаживал меня на крышу, как я шёл по прогибающейся коричной черепице и чувствовал, что бомба очень скользкая. Боялся уронить. Но всё прошло на удивление гладко – я добрёл до трубы, белый шар ухнул в дымоход, из которого курился, сдобренный запахом жжёного сахара дымок, а через несколько мгновений…

Крыша дрогнула, и прогнулась, я едва удержался на ногах. Одна из стен домика, наоборот, выгнулась пузырём, а ещё через секунду взорвалась, расплескав по поляне ошмётки размякшего теста и осколки леденцов.

Ведьма попыталась улизнуть на метле, но навстречу ей вылетела мелкоячеистая рыболовная сеть, и она рухнула, с хрустом переломив древко метлы. Подняться она уже не смогла.

Я добежал до края крыши, спрыгнул вниз, увидев отца и сестрёнку, бегущих к сетчатому свёртку. В руке отец держал короткую, залитую свинцом дубинку, сестра двумя руками сжимала мешочек, в котором отец обычно хранил соль.

- Якоб, - заверещала ведьма. – Якоб, не убивай! Проси, что хочешь! Богатства! Бессмертия! Проси за детей! Якоб! Я…

Отец коротко размахнувшись врезал дубинкой в ту часть свёртка откуда доносился визг. Потом ещё и ещё…

- Грета! – скомандовал он. – Соль!

Сестрёнка на удивление проворно подскочила к примолкшей ведьме, и высыпала на неё содержимое мешочка. Над поляной взлетел вой, от которого и меня подкосились ноги, но тут же наступила тишина.

- Вот и всё, - спокойно сказал отец. – Запомните. Никогда не позволяйте ведьме взять вас на крючок. Никаких желаний она не исполнит, а проблем доставит столько, что не вовек на разгрести.

- Что дальше? – хрипло спросил я.

- Доставай пилу, - скомандовал отец.

***

Лес в последние годы изменился, появились невиданные твари, старые поляны заболотились, высохло озеро, обнажив подводные пещеры, из которых лезла всякая непотребщина. Но тропинка оказалась на месте, и заросла она не сильно, хотя крапива раскинулась буйно, и, когда я вышел к полянке, руки чесались немилосердно.

Всё было на месте, правда к кровожадным совам на дубах прибавились ещё и змеи, кишащие в траве. Я вздохнул и вытащил из чехла пистоль.

Всё в порядке, теперь бы только не нарваться.

Пряничный домик тоже оказался на месте. Старый пролом в стене аккуратно заделали овсяным печеньем, и даже изукрасили узорами. Чувствовалось, что много лет домик был заброшен, но уже начал оживать, под руководством опытной хозяйки. Черепа над дверью исчезли.

Готовился я не спеша. Стилеты сунул за пояс, в подмышечный чехол пистолет с зажжённым фитилем, дубинку в руки.

Тактику я, за годы работы выработал свою.

Тихонько подобрался к двери, прислушался. Из домика не доносилось ни звука. Ясно. Кто бы там ни был, он ждёт, что я войду. Причём скорее всего ждёт что войду как все чистильщики – через трубу или окно, пробью крышу или постараюсь выкурить тварь из дома. Обойдётся.

Дверь я высадил одним махом. Влетел внутрь, успев заметить кинувшегося ко мне худосочного монашека, врезал ногой в грудь, монашек всхлипнул и рухнул на пол, а я крутнулся на месте перехватывая пистолет, ствол которого уткнулся в лицо бородатого молодого человека с обнажённым мечом.

- Мог бы и через дымоход войти, - раздался за спиной женский голос. – Теперь дверь чинить.

- Ничего, - ответил я. – Может и не придётся. Здравствуй Грета.

- Здравствуй, братец, - ответила Грета. – Ты не мог бы опустить пистолет?

Я шагнул назад и опустил пистолет. Молодой человек тоже вложил меч в ножны, и озабоченно покосился на монашека, так и не пришедшего в себя.

- Давно вы прибыли? – спросил я, оборачиваясь к сестре.

Теперь и не скажешь, что мы близнецы. Она совсем выросла, и за годы отсутствия приобрела совершенно иную манеру держаться, хотя внешне оставалась, той же белобрысой, курносой Гретой, от которой с самого детства у меня не было секретов.

- Я уже две недели, - ответила она. – Выехала сразу, как в Ватикан сообщили о первых намёках на эпидемию. А мои коллеги… кстати, вы так и не успели познакомиться…

- Обстановка не располагала, - хрипло ответил бородач.

- Людвиг, это хорошо, что вы шутите, - улыбнулась Грета. – Знакомьтесь, это Гензель, мой брат, а это мой… коллега доктор Людвиг Ван-Хельсинг. Думаю, с братом Анхелем вы познакомитесь позже.

- Очень приятно, - буркнул я, чувствуя себя идиотом. – Значит, в Ватикане уже знают об эпидемии? А они знают, что крестьяне обвиняют в ней тебя?

- Значит, план работает, - ответила Грета. – Как вы считаете, Людвиг?

- Думаю, мы успеем разобраться в ошибках, - ответил бородач.

- А почему прислали вас, а не иезуитов? – спросил я.

Грета, поморщилась.

- Отец Игнасио иногда слишком близко к сердцу принимает возложенные на него обязанности. Иезуиты появятся здесь дня через три. К этому времени мы планировали решить все вопросы.

- Вопросы?

- Эта эпидемия… - Она запнулась, и покосилась на Ван-Хельсинга, который, наконец, привёл в чувства брата Анхеля. – Не совсем эпидемия…

- Что-то я не понимаю. Эпидемия не эпидемия…

- Мы планировали привлечь вас, Гензель, - подал голос Ван-Хельсинг. – Думали, что вы, как местный житель, сможете прояснить некоторые моменты. – - Например? – повернулся, я к нему.

- Вы много лет охотитесь на местную нечисть, - продолжил Ван-Хельсинг. – И, наверняка, знаете все виды наперечёт. А у меня и брата Анхеля, он кивнул на монашека, несколько другая специализация. Мы конечно изучили в Ватикане атлас, но…

- А какая у вас специализация? – решил уточнить я.

- Трансильванские вампиры, - ответил он. – Это фамильное ремесло нашей семьи. К сожалению, современные условия требуют переквалификации, но за короткое время…

Он виновато развёл руками.

- И что вас конкретно интересует?

- Появлялись ли в последние несколько лет в округе необычные существа?

-Э… - протянул я. – Как это «необычные»? Вы полагаете что оборотень или синюха могут быть самыми обычными?

- И всё же, согласитесь, что это привычные формы нечисти, - мягко ответил Ван-Хельсинг. – Нас же интересуют совсем необычные, например, черви большого размера, осьминоги…

- Пауки завелись, - ответил я. – На западной окраине. Прыгучие.

- Не пойдёт, - ответил он. – А скажите, вы видели заражённого этой болезнью, которая поразила деревню?

- Не видел, - ответил я. – Но староста болтал, будто бы у заражённых руки ещё одни отр…

Я посмотрел на Ван-Хельсинга.

- Раньше такого не было? – спросила Грета.

- Не припомню, - пожал плечами я. – А как вы собираетесь бороться с болезнью? Или это проклятье?

- Долго объяснять, - покачала головой сестра. – Но, поверь, ситуация серьёзнее некуда. Если не устраним первопричину, то никакие иезуиты уже не понадобятся.

- И что же я должен делать? –спросил я.

- Одну секунду, - сказала Грета.

Она подошла к бурлящему на печке котлу, кинула туда пучок какой-то травы, отчего бурление усилилось и из котла взметнулись клубы пара, заполнившего комнату.

- А сделать, ты должен вот что…

***

К деревне мы вышли на рассвете, и сразу стало понятно, что дело плохо – костел уже догорал, над большей частью домов билось зарево, На самой вершине холма, у пепелища костела, ревела и колыхалась толпа.

- Уже? – удивлённо посмотрела Грета на Ван-Хельсинга.

- Инкубация от двух до четырёх дней, - ответил тот.

-Что будем делать? – уточнил я.- Я им говорил, чтобы уходили…

- Никуда их нельзя выпускать, - ответила Грета. – Они же заразу разнесут.

- Может быть, и нет, - задумчиво ответил Ван-Хельсинг. – Надо подняться в деревню, посмотреть.

Не дожидаясь ответа, он двинулся в направлении деревни, брат Анхель, не проронивший за всё время ни слова, потопал следом.

-Странные они, - сказал я Грете. – Вы все странные…Что за игры?

- Подковёрная возня, - поморщилась она, двигаясь следом за спутниками. – Ненавижу эту часть работы.

- Не жалеешь что уехала?

- Жалею? Нет, братец, деревенский воздух не для меня. Тем более, с моими способностями… Долго бы я протянула здесь?

- Твоя правда, - согласился я. – Эти крестьяне боятся даже собственной тени. Ну, и как? Хорошо в Ватикане учат?

- Лучше бы тебе не видеть, - усмехнулась она. – Нормальный человек и не поверит, что такое возможно, а уж в то, что этим занимаются с разрешения папы…

Она закатила глаза.

Деревня провоняла дымом, осела, расползлась по холму. Я с тревогой вспомнил о доме и Колобке. Успокоился тем, что дом стоит поодаль, пожар до него не доберётся.

Толпа с площади исчезла, крики доносились теперь откуда-то со стороны кладбища, даже не крики – стоны, глухое уханье, хруст, как будто рвали на лоскуты тысячу тряпок. Ван-Хельсинг уверенно двинулся именно туда.

- Может, хоть осмотримся? – предложил я.

- Времени нет, - отмахнулся он.

Грета, на мой вопросительный взгляд, только пожала плечами.

Всё население деревни собралось на кладбище, вокруг единственного в округе каменного склепа – нашей гордости. Говорят, склеп поставили ещё до того, как здесь выросла деревня, и похоронили тут самого графа Асгейда – тогдашнего правителя этих мест, когда он скончался от ран в битве у Желтого леса. Место граф выбрал сам, задолго до смерти, и крепко-накрепко завещал, чтоб похоронили именно здесь. Люди его боялись как огня, поговаривали, что он водил дружбу с тёмными силами, а на месте склепа раньше был спуск в ад. Бабьи бредни, но всё же дурная слава спасла гробницу от разорения. А вот теперь кованые ворота были сорваны с петель, а люди толпились, силясь протиснуться внутрь.

Люди…

На людей здесь уже мало кто походил, фигуры многих расплылись, заросли слизью, с боков и плеч свисали щупальца, многие тащили на спинах что-то вроде, мешков с жабьей икрой.

- У меня дома десять бочек пороха, - тихо сказал я. – Если аккуратно притащим и правильно заложим, хватит и четырёх.

- Не надо пороха, - спокойно сказала Грета.

О на шагнула вперёд, вскинула руки, ладони полыхнули жёлтым пламенем.

- Нет! – заорал Ван-Хельсинг. – Не надо! Остановитесь! Они же не виноваты!

Он кинулся к Грете, но, не добежав двух шагов, отпрыгнул и зашипел от боли. Воздух вокруг сестры уже дрожал как в июньский полдень.

- Стойте! – всхлипнул он. – Стойте! Это же дети! Это же наши дети!

Марево вокруг Греты спало, она обернулась к плачущему Людвигу.

- Какие ещё дети? – прошипел я.

Толпа теперь смотрела на нас. В середине я разглядел старосту, теперь из головы его торчал перепончатый гребень, а щёки отвисли почти до плеч.

- Взять! – пробулькал он. – Рвать!

- Назад! - успел крикнуть я. – Назад, Грета!

Она не успела применить свою хвалёную магию – склизская масса накатилась на неё, смяла, погасила как упавшую в грязь спичку.

- Нет, дети! Закричал Ван-Хельсинг. Дети! Остановитесь! Мы пойдём домой!

- Рвать! – верещали «дети». – Жрать!

Я выстрелил. Кажется, попал.

Толпа накатилась на нас, смяла безучастного брата Анхеля, плачущего Ван-Хельсинга, а затем меня…

***

Я открыл глаза. Пар почти рассеялся. Рядом, потряхивая головой, сидел Ван-Хельсинг. Грета как будто и не ложилась – устроилась возле стенки, направив на спутников мушкетон.

-Что это было? – ошалело спросил я.

- Сон, братец. Просто сон, - ответила она, и покосилась на Людвига. - Надо было смоделировать ситуацию, чтобы знать, как действовать и чего ждать от этих bustardi…Вот, только результат оказался…несколько неожиданным.

-Как глупо, - произнёс Ван-Хельсинг. – Столько готовиться, чтобы попасться на деревенское шаманство.

- Не забывайтесь, Людвиг… или как вас там, - ответила Грета. – И не делайте резких движений.

-Позвольте, я объясню, - мягко произнёс Людвиг.

- Начинайте, - велела Грета.

Ван-Хельсинг вздохнул.

- Это не болезнь, - произнёс он, наконец. – Это фазы развития… Беременность, если хотите… Мой народ так и не научился размножаться без вреда для окружающих, теперь мне стыдно за это…

- Ваш народ? – переспросила Грета.

Людвиг кивнул.

- Откуда взялись эти ваши… дети? - спросил я.

- А… - печально вздохнул Ван-Хельсинг. – Я ведь опоздал всего на несколько дней… Но не об этом. Вы ведь видели во сне склеп графа Асгейда?

Мы кивнули.

- Он был первым, кто обнаружил корабль. Он не стал вызывать инквизицию, догадался, что может извлечь выгоду из находки. Мы дали ему совсем немного самых примитивных технологий, и этого с лихвой хватило, чтобы завоевать себе графство. А взамен, он должен был просто приглядывать за тем, чтобы никто не сунулся…

- Погодите, - перебил я. – Вы сказали «корабль». Вы что приплыли сюда? И где же земля, в которой обитают такие... существа?

- Земля? – усмехнулся Ван-Хельсинг. – Там.

Он указал, на потолок.

- Выходит, Бог умер, раз на небе творится такое, - ответил я.

Ван-Хельсинг рассмеялся.

- Поверьте, ни к каким религиозным течениям случившееся здесь не имеет отношения. Я продолжу?

- Конечно, - ответил я, краем глаза заметив, что Грета опустила мушкетон.

- У нас был договор, что граф и его потомки, сохранят корабль до возвращения хозяев. Увы, - Людвиг развёл руками, - похоже, граф не сумел привить чувство долга близким. Кто-то взломал гробницу совсем недавно, зачем, неизвестно, на беду вход вёл в один из инку… в общем, хранилище. Я не успел… Ах, да, я уже упоминал об этом. В общем, спасти людей уже не получится. Мы предлагаем увести корабль вместе с заражёнными, а в замен, вы придумаете правдоподобную версию исчезновения целой деревни.

- А если мы вас прибьём прямо здесь? – поинтересовалась Грета, снова поднимая мушкетон. – Извините, но история ваша больше похожа на балаганную постановку, чем, на правду.

- Хорошо, - спокойно ответил Ван-Хельсинг. – Тогда через три дня заражённым окажется всё графство, а через полгода весь материк. Не спасётся никто. Есть шансы у других континентов, но только у тех, где большую часть времени царит зима, до остальных наши дети доберутся. Это только вопрос времени.

Мы замолчали, Грета целилась в Людвига, я лихорадочно пытался понять, как поступить в данной ситуации, брат Анхель… ему, по-моему, вообще не было дела до происходящего.

- А что с братом Анхелем? - спросил я. – Последствия удара или не проснулся ещё?

- Не обращайте внимания, - улыбнулся Ван-Хельсинг, - Это не человек. Просто носитель сознаний. С внешним миром он контактирует минимальное количество времени, в основном, когда телу грозит опасность.

- Одержимый? - заинтересовалась Грета.

- Нет, - покачал головой Людвиг. – Он был специально выращен для вмещения, множества личностей. Мы отвлеклись…

- Значит, ваш корабль под гробницей? – спросил я.

- И под ней тоже.

- То есть?

- Я думал, вы догадаетесь. Холм, на котором стоит деревня.

- Так это…

- Это и есть корабль. То есть малая его часть, ближе всего находящаяся к поверхности, но и её хватит для эвакуации. Основной же вход находился в недоступном для людей месте – на дне озера.

- Но озеро недавно пересохло!

- Верно, - кивнул Ван-Хельсинг. – Метаболизм корабля построен так, что иногда он был вынужден выпускать побочные формы жизни. Именно этим объясняется возросшая активность нечисти в вашем районе.

- Значит…

- Проваливайте, - подала голос Грета.

- Что? – опешил я.

- Вы всё-таки решились…-начал Ван-Хельсинг.

- Проваливайте, - оборвала его сестра.

Людвиг коротко кивнул и поднялся, брат Анхель последовал за ним. Когда они дошли до двери, Грета окликнула Ван-Хельсинга, тот обернулся.

- А где настоящий Людвиг? – спросила она.

- Не беспокойтесь, - улыбнулся тот. – Он в полной безопасности – скачет во весь опор в Ватикан. Ему пришла срочная депеша от Папы.

Они скрылись в темноте, а мы с сестрой ещё около часа молча сидели, не глядя друг на друга, и только когда в ночи расцвело зарево, выскочили наружу. Над лесом бесшумно плыл гигантский радужно сверкающий диск, в сиянии можно было разглядеть, как по поверхности мечутся фигурки. Я рассеянно подумал, что загнать их внутрь будет невероятно трудно. Диск на секунду завис, а затем одним прыжком исчез в ночном небе.

- Ну, вот и всё – тихо произнесла Грета.- Ведьма не взяла нас на крючок. Так ведь?

Я не ответил. Только подумал, что мой дом пострадать не должен был, и что Колобок уже сутки как не кормлен.