Форма развода воды

Глава 1

Рассказ написан в соавторстве с адвокатом Михаилом Давыдовым

Мы вышли из воды миллионы лет назад.

Но некоторые из нас до сих пор жалеют

об этом решении каждое утро.

— Из устных преданий Глубоководных

1.

Звук был такой, будто широкий скотч с мясом отдирают от полированного шкафа.

Чпок.

Таня зашипела, потерла голое плечо. Кожа покраснела, на ней остался блестящий, студенистый след, похожий на засохший обойный клей. Опять. На часах 6:28, будильник на телефоне даже не успел пискнуть. Слева на продавленном диване шумно, со свистом и клокотанием втянул воздух Гриша. Вообще-то звали его Г’кхыр — низший шоггот и амфибийная тварь из каких-то там безымянных затопленных глубин, но по паспорту гражданина РФ он уже восемь лет числился как Григорий Хыров.

Он тяжело заворочался, слепо сгреб с пола мокрое полотенце и, шаркая серыми перепончатыми ступнями, на автопилоте поплелся в коридор прямо перед Таниным носом. Дверь санузла захлопнулась, щелкнула щеколда, и через секунду с гулом врубилась вода.

Таня с досадой выдохнула, спустила ноги на пол. Подошвы пушистых розовых тапок сразу противно чавкнули по сырому линолеуму. В этой однушке на первом этаже вообще всё было влажным: простыни, соль в солонке, туалетная бумага, даже сигареты в пачке, если забыть закрыть крышку.

Она подошла к ванной и постучала костяшками:

— Гриш. Гриша, вылезай давай, мне Лизу поднимать.

Из-за двери донеслось тяжелое, утробное бульканье, потом звук выплескивающейся на кафель воды. Щелкнул замок.

В нос сразу ударило: смесь хлорки, ядреного ментолового «Лесного бальзама» и тухлой тины. Воду из чугунной ванны Гриша не спускал уже третьи сутки — экономил по счетчикам, да и любил, чтобы она хорошенько «настоялась». На дне, сквозь мутную жижу, виднелись крупицы нерастворенной серой соли из пачек «Хвойные ванны» по сто двадцать пять рублей. Сам Гриша уже сидел на крышке унитаза, натягивая треники с лампасами на влажные, лоснящиеся бедра. Руки у него были длиннее обычных, без выраженных локтей, а вместо ногтей — короткие черные роговые пластины.

— Опять все борта в твоей шелухе, — скривилась Таня.

Желтая эмаль выше уровня мутной воды была густо залеплена крупными полупрозрачными чешуйками размером с пятирублевую монету. Они уже начали подсыхать на воздухе и противно потрескивали.

Гриша повернул к ней голову. Шеи у него толком не было, голова просто переходила в плечи. Желтые глаза-плошки мигнули — не сверху вниз, а с боков, полупрозрачной пленкой.

— Уб-буль... присо-о-охло, — пророкотал он связками. Голос вибрировал так низко, что у Тани в груди заныло, а флакон с мицеллярной водой на полочке мелко задрожал. — На воздухе... сразу липнет. Не отдирается.

— Металлическую губку возьми и отскреби. И тряпкой пол вытри, я чуть не убилась.

Таня развернулась и пошла на кухню. Кухня — пять с половиной метров, развернуться негде. На подоконнике среди рассады стоял Танин рабочий чемоданчик: гель-лаки, базы, УФ-лампа, баночки с блестками. Вечером должна была прийти клиентка на наращивание, а в квартире воняло так, будто кто-то забыл на батарее ведро карасей.

Она щелкнула кнопкой чайника, достала из шкафа картонную коробку с надписью «Лиза». Внутри лежали детские пластыри с единорогами и котятами.

— Лизка, подъем! — крикнула она в сторону занавески, которая делила комнату пополам.

Из-за занавески высунулась заспанная мордашка. Восемь лет, тоненькая, бледная до синевы, глаза огромные, черные, без белков вообще — чисто Гришины. Но нос Танин, курносый.

— Мам, жабры чешутся, — пробормотала дочка, подергивая правым плечом.

— Иди сюда, помажу.

Таня усадила ее на табуретку, отлепила старый размокший пластырь за правым ухом. Под ним тонко пульсировала багровая щель. Внутри влажно поблескивало. Таня быстро, стараясь не думать, нанесла жирный слой детского крема «Тик-Так» и залепила свежим пластырем с Хелло Китти.

— В школе не сдирай. На физре скажешь — опять чирей. Поняла?

— Поняла, — вздохнула Лиза и уставилась в стол.

На кухню ввалился Гриша. Из одежды на нем были только эти кошмарные мокрые треники и растянутая майка-алкоголичка, из-под которой на спине горбился гребень. Он полез в нижний ящик гарнитура, загремел эмалированной миской.

Завтрак у них всегда был тихим, потому что говорить никто не хотел.

Таня давилась обезжиренным творогом «Простоквашино», запивая его растворимым «Нескафе» без сахара. Лиза ковыряла вилкой остывшую манную кашу с комочками.

Гриша жрал.

Он достал из миски горсть мелких речных двустворок — натаскал ночью с обмелевшей части затона под мостом. Пальцы с перепонками ловко подносили ракушки ко рту.

Хрусь.

Звук дробленых створок стоял на всю кухню. Гриша жевал их целиком, вместе с панцирями и речным илом, шумно втягивая солоноватую жижу, а потом смачно сплевывал осколки прямо в пустую банку из-под майонеза.

Хрусь. Чвак.

У Тани дернулось веко. Она сжала пластиковую ложку так, что та согнулась.

— Гриш.

Хрусь.

— Гриша!

Он замер, держа у рта очередную черную ракушку. Желтый глаз скосился на нее.

— Можно хотя бы не так громко? У меня башка трещит.

— Орга-а-аника, — прогудел он утробно, и банка с майонезом на столе тихо звякнула о солонку. — Кальций нужен. Линька скоро.

— Мне плевать, что у тебя скоро. У меня клиентка в шесть. Ты в прошлый раз свои шкурки в коридоре бросил, Светка чуть заикой не осталась. Сказала, у меня тут бомжи ночуют.

— Светка — сука сухопутная, — спокойно отозвался Гриша и отправил ракушку в пасть.

Лиза тем временем аккуратно, под столом, засунула ложку с манной кашей в карман школьного сарафана, а свободной рукой вытащила из-под подоконника припрятанный хвост соленой кильки и целиком, не жуя, протолкнула его в горло. Тонкая синюшная шейка судорожно дернулась, проталкивая колючий рыбий хвост внутрь. Девочка шумно сглотнула и блаженно зажмурилась.

Таня это видела, но промолчала. Сил не было.

В прихожей вдруг истошно заверещала, забилась в конвульсиях стиральная машина «Индезит». Послышался глухой металлический удар, потом скрежет, и под дверь кухни медленно поползла пенистая коричневая лужа с запахом гнилых водорослей.

Таня замерла с чашкой у рта. Медленно перевела взгляд на Гришу.

Тот невинно моргнул третьим веком, пожал плечами и полез в банку за новой ракушкой.

2.

Директриса держала в руке мертвую улитку и мелко тряслась.

— Три тысячи рублей за стекло, Татьяна Сергеевна. И две пятьсот за пару вуалехвостов. Это не считая того, что Лиза довела учительницу биологии до гипертонического криза. Валентина Павловна до сих пор в учительской корвалол пьет!

Лиза сидела рядом на банкетке, болтала ногами в сменке и бездумно ковыряла пальцем дерматин. Живот у нее заметно округлился, а из уголка рта торчала крошечная неоново-синяя чешуйка.

— Мы всё оплатим, — глухо сказала Таня, отсчитывая пятисотки из заначки, отложенной на закупку гель-лаков. Руки мелко подрагивали. — Она просто... переволновалась. У нее адаптация.

— У нее не адаптация, у нее патология! — взвизгнула директриса, но пятисотки сгребла быстро, не пересчитывая. — Она издала какой-то звук, и аквариум на двести литров просто лопнул во все стороны! Дети промокли! А потом ваша дочь... она ее с пола подобрала и прямо с песком в рот! Живую!

Таня молча дернула Лизу за руку.

***

Домой шли пешком под мелким, противным дождем. Лиза пару раз громко рыгнула тиной, но Таня даже не повернулась. В висках стучало так, будто туда вкручивали саморезы.

У подъезда их уже ждал сюрприз.

На лавочке, подпирая собой облупленную стену, сидела Тамара Ивановна — Танина мать. В одной руке трехлитровая банка соленых помидоров, в другой — пластиковый распылитель для цветов с мутной жидкостью. От мамы на три метра несло косметическим вазелином и корвалолом.

— До тебя не дозвонишься! — с порога пошла в атаку мать, тяжело поднимаясь. — Стою тут как дура на ветру, в домофон звоню — там только хрюкает кто-то! Этот твой ирод трубку снял и сопит! Я же говорила тебе, Таня! Говорила семь лет назад: выходи за Сережку сантехника! Ну выпивал человек, ну руку поднимал, так свой же, русский, крещеный! А ты кого в дом притащила?!

— Мам, не начинай, — Таня открыла магнитным ключом дверь. — У меня и так день через задницу.

В квартире стоял удушливый чад: Гриша пытался жарить на старой сковороде замороженные рыбные кости, которые нашел в морозилке. Вытяжка, естественно, не работала — он выдрал из нее провода еще в прошлом месяце, потому что она «гудела на частоте его предков».

Гриша стоял у плиты в одних семейных трусах в крупный горох. Серая спина бугрилась складками, спинной гребень нервно подергивался.

Тамара Ивановна протиснулась в крошечный коридор, брезгливо перешагнула через лужу слизи и с ходу подняла свой распылитель.

Пшик. Пшик.

— Изыди, нечисть болотная! Во имя Отца и Сына!

Струя святой воды попала Грише прямо между лопаток. Кожа там зашипела, пошел легкий сизый дымок с запахом паленой резины.

Гриша медленно, с хрустом в позвонках, развернулся. Его желтые глаза с черными горизонтальными прорезями налились бурой мутью. Челюсть отвисла, обнажая частокол мелких треугольных зубов, покрытых серым налетом.

— С-сука... ста-а-рая, — пророкотал он так, что в серванте зазвенели граненые стопки.

— Мама, хватит! — рявкнула Таня, бросая сумку на тумбочку. — Гриша, успокойся!

— Я ему сейчас покажу суку! — мать снова брызнула из пульверизатора. — Он у меня во Христе закипит, гадина нерусская! Всю квартиру загадил, ребенка в урода превратил! Лиза, иди к бабушке, я тебе крестик принесла!

Лиза зашипела, вжалась в угол прихожей и оскалила мелкие острые зубки.

— Сама ты уродка! — сорвалась Таня. Всё, что копилось месяцами — грязь, вонь, безденежье, стыд перед школой, вечная сырость и эти чертовы ракушки под ногами — вылетело наружу одним сплошным визгом: — Ты зачем приперлась вообще?! Мало мне этого Ихтиандра недоделанного?! Ты посмотри на него! Сидит на моей шее, стиралку сжег, ребенка рыбой тухлой кормит! Жаба помойная! Тунеядец! Я на трех работах спину гну, а ты даже мусор вынести не можешь, потому что на солнце у тебя, блядь, чешуя сохнет!

Гриша замер. Его жаберные щели на шее широко раскрылись, обнажив ярко-алые пульсирующие лепестки. Он не стал орать. Он просто набрал полную грудь воздуха, и его спинной гребень с влажным щелчком встал дыбом, прорывая майку.

По кухне прокатилась беззвучная ударная волна.

Воздух стал густым, как солидол. Звуки улицы пропали. Реальность вокруг поплыла: обои с ромашками начали стекать вниз черной жижей, углы кухни вывернулись наружу под невозможными, ломающими мозг углами. В уши ударил замогильный, космический гул — шепот сотен тысяч утопленников, запертых в циклопических подводных склепах на глубине Марианской впадины.

Тамара Ивановна только пискнула и кулем осела на обувную полку, закатив глаза.

Таню скрутило пополам. Из носа хлынула горячая, темная кровь, закапала на линолеум. Голова раскалывалась, перед глазами крутились бездонные черные провалы и гигантские склизкие щупальца, рвущие небеса. Животный, первобытный ужас сдавил горло. Казалось, еще секунда — и мозг просто вытечет через уши.

«Сдохну, — мелькнуло в голове. — Сейчас сдохну прямо в Бирюлево на грязном полу».

И тут страх переключился на тупую, слепую ярость загнанного зверька.

Таня упала на четвереньки, шаря рукой по полу под раковиной. Пальцы наткнулись на холодный ребристый пластик. Черная литровая бутылка «Доместоса» с надписью «Ультра Белый. Убивает все микробы».

Она сорвала колпачок зубами, поднялась на дрожащих ногах и с размаху плеснула едкую прозрачную жижу прямо в разверстую пасть и пульсирующие жабры Гриши.

Раздался звук, похожий на шипение раскаленной сковородки, в которую бросили кусок сала.

Гриша взвыл. Это не был низкий бас — это был визгливый, поросячий ультразвук боли. Он схватился перепончатыми лапами за морду, сшиб со стола банку с солеными помидорами (стекло и красный рассол брызнули по стенам) и тяжело рухнул на колени, катаясь по полу и размазывая по кафелю клочья слезающей пузырями кожи. Морок мгновенно спал.

Лиза в углу забилась в истерике, раздирая ногтями обои.

Таня стояла посреди этого погрома, сжимая пустую бутылку из-под хлорки. Носом шла кровь, капая на белый воротник блузки.

***

Менты приехали через сорок минут.

Два сонных сержанта в мокрых бушлатах не разуваясь прошли на кухню. Один брезгливо приподнял носком ботинка ошметок обгоревшей чешуи, лежащий возле холодильника.

Гриша сидел в углу, завернув голову в мокрое кухонное полотенце, и глухо подвывал.

— Ну и че тут у вас? — лениво спросил старший, доставая планшет с протоколами. От него пахло дешевым табаком и шаурмой. — Опять межвидовые разборки?

— Он напал на меня! — Таня вытерла нос рукавом, размазывая кровь по щеке. — Он применил... я не знаю, психотропное! Ментальное насилие! У меня мама без сознания в комнате лежит!

Сержант тяжело вздохнул, щелкнул кнопкой шариковой ручки:

— Гражданка, ментальное к делу не пришьешь. В УК РФ статьи за «древний ужас» нету. А вот вы гражданину Хырову нанесли химический ожог мягких тканей лица и дыхательных путей. Бытовой химией!

— Он меня сожрать хотел!

— Но не сожрал же! Следов зубов нет. Но если считаете, что он причинил вам физическую боль, пишите заявление о побоях, взыщете с него штраф тыщи три.

— Щас пять заплачу и ещё добавлю! – сипло рявкнул Г’кхыр из угла. Он сидел там на полу и тихо подвывал.

— Так, короче, - продолжил мент, - поскольку ваш муж будет несколько дней лечиться и мучаться, то ему причинён лёгкий вред здоровью, который квалифицируется по статье 115 УК РФ. Заявление писать будем? Дамочка? Гражданин Гхпр? Блин, язык сломаешь... Не будем? Тогда штраф 1000 рублей по статье 19.13 КоАП за ложный вызов, и разбирайтесь сами. Миритесь, деритесь, разводитесь – ваши проблемы.

— Я по паспорту Григорий, - проворчал шоггот.

Сержант сунул Тане серый бланк:

— Да знаю я ваших «Григориев». У нас в базе каждый второй Мухамед — Миша, а Фаридун — Федор. Зато буйные — все как один. Распишитесь вот тут, где галочка, за получение копии протокола.

***

В полночь во дворе стояло желтое такси с включенной аварийкой. Водитель-таджик нервно курил у капота, глядя, как Таня тащит к багажнику тяжелый леопардовый баул.

Она закинула сумку внутрь и помогла матери. Тамара Ивановна всё еще мелко тряслась, прижимая к груди завязанный узелком полиэтиленовый пакетик с парой уцелевших помидоров, которые успела подхватить с пола, и флакончик корвалола. Тяжело охая, она заталкивала свое грузное тело на переднее сиденье:

— Господи Иисусе, грех-то какой, на ночь глядя в Чертаново ко мне тащиться... Я знала, знала! Я же тебе говорила!

На заднее сиденье Таня усадила заплаканную, притихшую Лизу с замотанной шарфом шеей, села рядом и с силой захлопнула дверь.

Сверху, из темного окна первого этажа, за ними наблюдали два круглых, тускло светящихся желтых глаза.

Таня достала телефон, открыла приложение «Госуслуги» и негнущимися, перемазанными в чужой слизи и собственной крови пальцами вбила в поисковую строку: «Расторжение брака в судебном порядке».

Мотор такси взвыл, и машина выехала со двора, взрезая фарами бирюлевскую слякоть.

3.

Стол на кухне был застелен газетой. На заголовке про оптимизацию поликлиник стояла ополовиненная бутылка водки «Белочка» и две мятые жестяные банки: одна с килькой в томате, вторая — под окурки.

Толик, сосед сверху — сухонький, прокуренный мужик в вытянутой тельняшке и синих трико с пузырями на коленях, — уверенно разлил прозрачную по двум разнокалиберным сосудам. Себе в граненую стопку, Грише — в пол-литровую банку из-под горчицы.

— Я те так скажу, Гриха, — Толик затянулся «Явой», пустил струю дыма в желтый от копоти потолок и смачно сплюнул в банку. — Баба — она везде баба. Хоть с Рязани, хоть из Марианской твоей этой впадины, прости Хоспаде. Ей чё надо? Ей стабильность подавай. Чтоб диван из «Много мебели», шторы блэкаут и чтоб на майские к теще на дачу картошку садить. А ты кто? Ты вольный ихтиандр, едрить тя в корень.

Гриша сидел напротив на шатком табурете. Морда у него с левой стороны была густо намазана облепиховым маслом вперемешку со свиным салом — народное средство от ожогов «Доместосом», которое Толик приволок час назад. Половина чешуи слезла, обнажив сырое розовое мясо.

Гриша молча сгреб банку с водкой перепончатой трехпалой лапой, опрокинул в пасть, даже не поморщившись, и шумно выдохнул через жабры. Из щелей на шее с шипением вырвался вонючий сизый пар с запахом прелой ряски.

Желтые глаза подернулись пьяной белесой пленкой.

— Су-у-ука, — глухо, с вибрацией по полу выдал Гриша. Батарея отопления отозвалась тонким дребезжанием. — Я ж ей... ракушки носил. Жемчуг речной... мелкий, но чистый. В сервант клал. Она выкинула. Сказала — мусор.

— Дура, — солидарно кивнул Толик и хлопнул свою стопку. Закусил хвостом кильки, подцепив его прямо пальцем. — Не ценит. Моя бывшая, Люська, царство ей небесное, пока не сбежала с прапорщиком из Наро-Фоминска, тоже орала. «Толя, ты весь балкон карбюраторами завалил! Толя, от тебя солярой несет!». А чем от мужика должно нести? Духами французскими? Мужик делом занят. Ты вон вчера со дна Москвы-реки две чугунные задвижки приволок? Приволок. В цветмет сдал? Сдал. Три тыщи на кармане. Чё ей еще надо, стерве?

— Лизку... увезла, — Гриша тяжело опустил кулак на стол. Стол жалобно крякнул. — Она ж сохнет. У матери ее... батареи жарят. Воздух сухой. Жабры слипнутся — подохнет девка.

— Не подохнет, — отмахнулся Толик, снова наполняя тару. — Молодая еще, приспособится. Ты лучше о суде думай. Когда заседание?

— В че-е-тверг.

— Вот. Главное дело — судью не напугать. Они, бабы в мантиях, нервные все. У них климакс и отчетность. Ты, Гриха, свой этот гребень спинной спрячь, не выпендривайся. Надень пиджак. У меня от шурина остался, шестьдесят второй размер, на ватине. Он в нем помер, но костюм справный, темно-синий. Плечи широкие, твой горб как раз поместится, пуговицу нижнюю только расстегнем.

Гриша потянулся лапой к банке с килькой. Но вместо рыбы подцепил пальцем саму жестяную банку, согнул ее пополам, закинул в рот и начал методично, с жутким металлическим скрежетом пережевывать.

Хрум. Хрусь. Чвак.

Толик даже бровью не повел. Только стряхнул пепел мимо банки.

— И с опекой поаккуратнее, — продолжил сосед, подперев щеку кулаком. — Они ж придут жилищные условия проверять. А у тебя тут что? По углам мох, на полу тина, в унитазе караси плавают. Надо шифоньер поставить. Телевизор «Горизонт» у меня в тамбуре забери, пыль сотри — типа досуг ребенку обеспечен. И ковер на стену. Ковер — он, сука, любой комиссии глаза замыливает. Видят ковер — думают: о, приличная семья, достаток.

Гриша проглотил пережеванную жестянку. В горле что-то утробно булькнуло, переваривая металл.

Он повернул голову к темному окну. На улице лил бесконечный, липкий ноябрьский дождь. По стеклу ползли мутные струи, размазывая свет далекого желтого фонаря.

— У нас на дне... проще было, — тихо прогудел монстр, и в голосе его прорезалась совсем человеческая, тоскливая хрипота. — Кто сильнее — тот и прав. Грот занял — живешь. Икру метнули — растишь. Никаких тебе... МФЦ. Никаких... алиментов. Ипотек сраных.

— Ну дак это на дне, братуха, — Толик разлил остатки водки поровну, вытряхивая последние капли из горлышка. — А тут Россия. Тут без бумажки ты даже утопиться по закону не имеешь права. Давай, за справедливость.

Они чокнулись. Стекло ударилось о толстый край горчичной банки с глухим стуком.

Гриша выпил, уронил тяжелую голову на сложенные на столе серые лапы и затих, только жабры на затылке изредка выпускали со свистом маленькие пузыри дурно пахнущего воздуха.

Толик докурил, затушил бычок о край подоконника и похлопал шоггота по склизкому, покрытому облепихой плечу:

— Ничего, Гриха. Прорвемся. Главное — пиджак шурина померить не забудь.

4.

Гриша протянул приставу раскрытый паспорт.

— Куда следуете?

— Зал 4 к судье Нижегородской, - подсказал из-за спины Хырова его юрист.

— А свой язык есть? Пройдите через рамку!

Гриша, переваливаясь, проковылял между стойками. Раздался громкий писк.

— Что у вас там, подойдите! – Пристав начал водить вокруг Григория металлодетектором. Снова раздался сигнал.

— Вытащите металлические предметы!

— У меня нет металлических предметов! Видимо, чешуя… — тихо пробормотал шоггот.

— Какая чешуя, при чём тут металл? Погодите-ка, а что у вас с глазами? Что принимали сегодня?

— Р-р-ракушки… — тихо прорычал Гриша, опустив голову.

— Какие на хрен ракушки? Алкоголь? Наркотики? Сильнодействующие? У вас зрачки расширены!

— Н-н-нет! — испуганно произнёс человек-амфибия.

— Пропустите, это мой доверитель! Зрачки – особенность его физиологии! – Выкрикнул Гришин юрист.

— Значит так, — грозно произнёс пристав. — Или покиньте здание суда, или вызываем полицию, составляем административный протокол.

— У нас судебное заседание! Позвоните судье! – голос юриста сорвался на визг.

Пристав набрал номер судьи.

— Тут к вам в заседание пришёл странный мужчина, зрачки расширены. Пропустить? – Лицо пристава сделалось недовольным. — Проходите, судья разрешила.

***

Зал судебных заседаний № 4 Чертановского районного суда Москвы. Духота страшная. Батареи шпарили на полную.

— Прошу всех встать! — монотонно гаркнула пухлая секретарша с высоким начесом и щелкнула тумблером на черной коробочке аудио-рекордера. Загорелась красная лампочка.

Все зашуршали, поднимаясь.

Гриша вставал дольше всех. Темно-синий шерстяной пиджак покойного соседа шурина трещал по швам. Подкладка на спине натянулась так, что сквозь ватин четко проступали зазубрины спинного гребня. Нижняя пуговица давно отлетела, а рукава едва доходили ему до середины предплечий, обнажая серую чешуйчатую кожу.

Судья — Людмила Степановна Нижегородская, женщина лет пятидесяти пяти с очками на цепочке и выражением лица человека, который в этой жизни видел абсолютно всё, — тяжело опустилась в высокое кресло.

— Прошу садиться, — сухо бросила она, поправляя стопку папок. — Ведётся аудио-протокол судебного заседания, с которым участники могут ознакомиться в установленном порядке. Рассматривается гражданское дело по иску Хыровой Татьяны Сергеевны к Хырову Григорию... кхм... без отчества, о расторжении брака и определении места жительства несовершеннолетнего ребенка с матерью и взыскании алиментов. Доложите явку.

Секретарь вскочила.

— В процесс явились: истец, ответчик, их представители, прокурор, представитель органа опеки, воспитатель.

— Отводы составу суда имеются? — судья грозно обвела взглядом присутствующих.

Таня, сидевшая за левым столом в наглухо застегнутой бежевой блузке, нервно дернула плечом:

— Отводов нет, уважаемый суд.

— Нету... отводов, — прогудел Гриша из-за правого стола.

Звук был такой низкий, что микрофон на его стойке взвизгнул от помех, а стеклянный графин на судейском столе мелко задрожал.

— Ответчик, говорите четче и не гудите в микрофон, запись плывет, — поморщилась судья. — Ходатайства или заявления у сторон имеются?

Танин представитель, адвокат, вертлявый парень в тесном костюме вскочил:

— Имеются, уважаемый суд! Просим приобщить справку из травмпункта № 16 об осмотре истицы после инцидента с применением ответчиком ультразвукового ментального воздействия, повлекшего носовое кровотечение и острую реакцию на стресс.

— Возражаю! — вскочил представитель Гриши, сухопарый парень в черном балахоне поверх свитера, студент-юрист из местного филиала «Культа Древних Вод». — Данное воздействие являлось естественной биологической вокализацией в момент стресса!

— Оценку будете давать позже. Выразите мнение по поводу приобщения.

— Возражаю, документ не имеет отношения к делу.

— Мнение опеки? Прокурор?

— Не возражаю.

— На усмотрение суда.

— Суд определился на месте – приобщить справку. Ещё ходатайства есть? Ответчик?

— Просим приобщить выписку из ветеринарно-токсикологической лаборатории. – снова вскочил юрист Гриши. - Истица умышленно плеснула в дыхательные щели моего доверителя хлорсодержащее вещество «Доместос», чем причинила тяжкий химический ожог чешуйчатого покрова!

— Мнение участников? – Судья обвела взглядом зал. — Молчание – знак согласия. Суд определился на месте – приобщить. Ещё заявления, ходатайства есть?

— Есть. Прошу принять встречный иск об определении места жительства несовершеннолетнего ребенка с отцом и взыскании алиментов. Участникам процесса копии вручены.

— Мнение участников процесса? – все по очереди сказали, что заявить встречный иск – право ответчика. - Иск принять к рассмотрению. Истец по первоначальному иску, ответчик по встречному, на исковых требованиях настаиваете? Как относитесь к встречному иску?

— Настаиваю, уважаемый суд. Полностью. Жить с ответчиком невозможно, и он опасен для жизни ребёнка. Конечно же, встречный иск я не признаю.

— Ответчик, истец по встречному, ваше отношение к искам – первоначальному и своему?

Гриша набычился, тяжело оперся лапами о деревянную трибуну. Когти с противным скрежетом оставили на лакированном дереве белые борозды.

— Не согла-а-сен... — пророкотал он. — Квартира... куплена на маткапитал. И дочка... моя кровь. То есть... лимфа. На своём настаиваю, дочке без меня… буль… То есть, швах.

— При чём тут лимфа? — обрубила судья. - Слово предоставляется истцу. Что хотите пояснить, дополнить в обоснование своих требований? Почему возражаете против встречных?

Таня поднялась, вцепившись в край стола побелевшими пальцами:

— Уважаемый суд. Мы в браке больше восьми лет. Последние три года совместная жизнь превратилась в невыносимый ад. Ответчик нигде официально не работает, промышляет незаконным сбором металлолома со дна Москвы-реки, тащит в дом ил, дохлую рыбу, водоросли. Ванну оккупировал, не сливает неделями, в квартире влажность такая, что обои отваливаются рулонами. Но главное — ребенок. Лиза растет в антисанитарии. Ответчик приучает ее есть сырых моллюсков с песком, запрещает чистить зубы пастой, говорит — «эмаль сотрется». На прошлой неделе он применил ко мне насилие — вошел в транс, у меня до сих пор звон в ушах! Прошу брак расторгнуть, ребенка оставить со мной, ответчика, обязать его выплачивать мне алименты.

Судья сделала пометку в блокноте:

— Вопросы к истцу у ответчика есть?

Юрист в балахоне подался вперед:

— Скажите, истица, а когда вы выходили замуж за гражданина Хырова на пирсе в Туапсе в 2018 году, вас не смущало наличие у него перепонок и жабр? Вы знали о его видовой принадлежности?

— Думала, мужик спортом занимается, плаванием, вон боров какой! — огрызнулась Таня. — Он тогда в капюшоне ходил и молчал всё время!

— Истица, отвечайте по существу! — осадила ее судья. — Вопросы у опеки?

С дальнего ряда поднялась представитель отдела районной администрации по защите прав детства — Лариса Геннадьевна, дама в шерстяном кардигане с золотой брошью-совой:

— Татьяна Сергеевна, где вы сейчас проживаете с ребенком?

— В двухкомнатной квартире моей матери в Чертаново. Там сухо, тепло, у Лизы отдельный диван, постельное белье белоснежное, телевизор.

— А жабры? — внезапно спросила опека. — Как вы увлажняете ребенку жаберные пазухи в условиях центрального отопления?

Таня замялась:

— Детским кремом «Тик-Так». И марлечки с физраствором прикладываю.

Гриша на скамье глухо взвыл:

— Угро-о-обит девку! Физраствором! Ей рапа морская нужна! Минимум тридцать промилле!

— Ответчик, не выкрикивайте с места и соблюдайте регламент! — строго осадила его Людмила Степановна, постучав ручкой по столу. Она дождалась, пока Гриша недовольно затихнет, и повернулась к Ларисе Геннадьевне: — У опеки к истице вопросы закончились? Прекрасно. А вот теперь, гражданин Хыров, слово предоставляется вам. Изложите свою позицию.

Гриша тяжело вздохнул. Жабры под пиджаком шумно втянули спертый воздух зала.

— Я... работаю, — медленно ворочая языком, заговорил он. — Семью кормил. Сомы, судаки, медь со дна. Лизку люблю. На руках качал, когда она еще головастиком была, в тазике плавала. А Таня... она сухопутная эгоистка. Чуть что — хлоркой травит. Чешую со стен сдирает, кричит: «Неэстетично!». Ребенка стыдится, в школу заставляет пластыри клеить, чтоб люди не пялились. Девочка задыхается, а мать ей — «терпи, мы в обществе»! Какое общество?! Человейники эти ваши?!

В зале повисла тяжелая тишина. Только вентилятор в углу лениво скрипел.

— Вы, ответчик, пришли за защитой в «человейнический» суд, как вы выразились. И если не хотите получить штраф за неуважение к суду, следите за своими словами! В исковом заявлении было заявлено ходатайство о допросе несовершеннолетней Елизаветы Хыровой, которое удовлетворено ранее. Ребёнок явился в суд?

— Да, явилась, - привстала секретарь.

— Тогда переходим к допросу несовершеннолетней, — объявила судья. – Воспитатель, слушайте внимательно. Если возникнут замечания, не молчите.

Секретарь вышла и через минуту завела Лизу. Девочка была в сером школьном сарафане и водолазке с высоким горлом, полностью закрывавшим шею. Черные глазища-бусины испуганно метались по залу.

Людмила Степановна заметно смягчила тон:

— Здравствуй, Лизонька. Не бойся, тётя судья просто задаст тебе пару вопросов. Скажи, пожалуйста, с кем ты сейчас живешь?

— С мамой и бабушкой Томой, — тихо, сипловато ответила девочка.

— А с папой хочешь жить?

Лиза посмотрела на отца. Тот замер, не дыша, боясь пошевелить даже пальцем.

— С папой хорошо, — прошептала Лиза. — Мы с ним в темноте сидим, он сказки про затонувшие корабли поет... красиво. Но мама кричит, когда от меня рыбой пахнет. А когда папа рычит, я боюсь. Я хочу... чтоб не кричали. И чтоб в ванну можно было на весь день.

Гриша опустил морду, пряча глаза. Таня нервно закусила губу и отвернулась к окну.

— Спасибо, Лиза. Проводите ребенка в коридор, — кивнула судья. Когда дверь закрылась, она обратилась к залу: — Судом ставится на обсуждение вопрос о назначении комплексной судебной психолого-психиатрической и биологической экспертизы. Вопросы на экспертизу: «Соответствует ли проживание с отцом интересам несовершеннолетней с учетом ее физиологических особенностей? Не нанесет ли это вреда ее здоровью?». И аналогично в отношении матери. Истец, согласны нести расходы пополам?

— Согласна, — глухо сказала Таня.

— Ответчик?

— Согласен, — булькнул Гриша. Он полез во внутренний карман трещащего пиджака, вывалил на стол горсть тяжелых, зеленых от векового ила серебряных кругляшей с профилем Николая II и шлепнул сверху мертвого скользкого налима.

— Вот. Депозит.

Секретарша взвизгнула и отпрянула вместе со стулом.

— Ответчик Хыров! — рявкнула Людмила Степановна, теряя терпение. — Уберите рыбу с процессуальных документов! Вы в федеральном суде находитесь, а не на рыбалке! За неуважение к суду сейчас штраф выпишу!

Гриша торопливо сгреб налима обратно в карман.

***

После перерыва суд вынес определение о назначении экспертизы и приостановил дело.

Только через полтора месяца Тане позвонил секретарь и сообщил, что экспертное заключение готово, с ним можно ознакомиться, и назначена дата судебного заседания.

На этот раз у Гриши не было проблем с проходом через пост охраны – Людмила Степановна предупредила их заранее.

Рассмотрение началось с допроса эксперта.

— Вы указали в выводах заключения на то, что у ребёнка сформировано негативное установочное отношение к отцу. Из чего вы сделали такой вывод? – задал вопрос представитель Тани.

— Из беседы с девочкой. — Эксперт – пожилой мужчина с добрыми глазами и седой бородой – всплеснул руками. Каждое слово он сопровождал жестами. – Спросил, с кем она хочет жить, она ответила – с папой. На вопрос, почему, она честно призналась, что мама сказала о том, что папа нехороший, что они ругаются из-за него.

— Скажите, - обратилась к эксперту судья, - учитывая эмоциональное состояние Лизы, её возрастные, индивидуально-психологические особенности, будет ли соответствовать её интересам проживание с отцом.

— На настоящий момент, учитывая сформированный негатив против отца – нет. Интересам ребёнка будет больше соответствовать проживание с матерью.

После допроса эксперта и рассмотрения письменных материалов (включая акт опеки, в котором значилось: «По месту жительства отца влажность превышает норму СанПиН на 400%, обнаружен запас живых ракообразных в стиральной машине»), суд перешел к прениям.

Помощник прокурора, молодая девушка в синем мундире, мечтавшая только об обеденном перерыве, монотонно зачитала:

— С учётом экспертного заключения и других материалов дела полагаю первоначальные исковые требования подлежащими удовлетворению. Мать имеет стабильный доход от самозанятости, постоянное место жительства, соответствующее санитарным нормам, для ребёнка оборудовано спальное место, отдельная комната. Отец официального дохода не имеет, специфика его жизнедеятельности создает объективные трудности для полноценной социальной адаптации несовершеннолетней в человеческом обществе.

Аналогичные мнения выразили опека и представители сторон.

— Суд удаляется в совещательную комнату для принятия решения! — объявила судья и скрылась за дубовой дверью.

В коридоре они сидели на разных концах облезлой дерматиновой лавки. Лиза сидела посередине, болтая ножками. Гриша неловко достал из кармана сложенную из газеты «Вечерняя Москва» кривую лодочку и протянул дочке. Та взяла, спрятала в карман и слабо улыбнулась уголком рта. Таня видела это, но промолчала.

Через сорок минут всех снова позвали в зал.

Людмила Степановна стояла под гербом, держа в руках лист бумаги. Все встали. Пиджак на спине Гриши наконец с негромким треском лопнул по центральному шву, выпустив наружу верхние пластины гребня, но никто уже не обратил на это внимания.

— Именем Российской Федерации, — зачитала судья четким, поставленным голосом. — Рассмотрев в открытом судебном заседании гражданское дело № 2-4512... Суд решил: Исковые требования Хыровой Татьяны Сергеевны — удовлетворить в полном объеме. Брак между Хыровым Григорием и Хыровой Татьяной Сергеевной, зарегистрированный органом ЗАГС района Бирюлево Восточное, — расторгнуть. Определить место жительства несовершеннолетней Хыровой Елизаветы Григорьевны с матерью по адресу: город Москва, улица Липецкая... Взыскать с ответчика алименты ежемесячно в размере величины прожиточного минимума на ребёнка в Москве в сумме 21 тысячи 903 рублей.

Судья сняла очки, устало потерла переносицу:

— Решение может быть обжаловано в Московский городской суд в течение одного месяца со дня изготовления мотивированного решения, которое будет изготовлено в течение пяти дней, и выслано сторонам. Заседание закрыто.

Людмила Степановна сгребла бумаги и быстро вышла через боковую дверь.

Таня молча взяла Лизу за руку и потянула к выходу. На Гришу она не смотрела.

Гриша остался стоять у расцарапанной деревянной трибуны. На лопнувшем пиджаке висели белые нитки ватина. Он опустил тяжелую перепончатую лапу в карман, нащупал скользкого, холодного налима и тихо, едва слышно выпустил через жабры струйку теплого, пахнущего тиной пара.

5.

Гриша съехал за один вечер.

Собрал свои пожитки в три черных мусорных мешка на сто двадцать литров: ржавый металлоискатель, связку сушеных вобл и полусгнившую корягу, которую он три года назад притащил с Пахры и с которой любил спать в обнимку. Никаких сцен устраивать не стал. Молча постоял в прихожей, оставив на пороге жирную влажную лужу, прогудел Лизе что-то неслышное на ультразвуке (у девочки на секунду расширились зрачки), шмыгнул жабрами и закрыл за собой дверь.

Толик помог ему дотащить мешки до набережной — Гриша временно обосновался в сухом техническом коллекторе под Братеевским мостом.

В тот же день Таня взяла отпуск и заперлась в квартире.

Четыре дня она не выходила на улицу. Содрала со стен вздувшиеся от сырости обои с ромашками — под ними оказалась черная, мохнатая плесень, которую Таня выжигала промышленной паяльной лампой и тремя канистрами хлорного концентрата. Руки по локоть покрылись красной сыпью, глаза слезились, но она скребла.

Скреб. Скреб. Пшик.

Она выкинула чугунную ванну — наняла двух узбеков, те кряхтели, матерились, вытаскивая стокилограммовую махину с въевшимся в эмаль запахом дохлой рыбы. Вместо нее Таня поставила белоснежный душевой уголок из закаленного стекла. На пол постелила светлый ламинат «дуб беленый», стены закатала в матовый скандинавский серый. В «Леруа Мерлен» купила полочки из светлой сосны, на подоконник поставила искусственный суккулент в белом кашпо и включила в розетку диффузор с ароматом «Французская лаванда».

Квартира стала идеальной. Как на картинках в рилсах, которые Таня листала по ночам. Никакой слизи. Никаких ракушек под ногами. Чистота, пахнущая спиртом и свежей краской.

Она привезла Лизу от матери в пятницу.

— Смотри, зайка, — Таня улыбнулась, распахивая дверь. — Теперь у нас всё как у людей.

Лиза сделала два шага по ламинату и замерла. Втянула носом лавандовый воздух. Ее маленькое личико скривилось, словно она надкусила лимон.

— Мам... тут не пахнет, — тихо сказала она.

— И слава богу, что не пахнет! — бодро отозвалась Таня, занося школьный рюкзак. — Давай, мой руки, я суп с фрикадельками сварила.

Ад начался через неделю, когда коммунальщики врубили центральное отопление на полную мощность.

Чугунные батареи под окном раскалились так, что к ним нельзя было притронуться. В сухом, прогретом до двадцати пяти градусов воздухе новой квартиры Лиза начала угасать прямо на глазах.

Сначала захлопнулись и побледнели жабры. Тонкие багровые лепестки за ушами высохли, превратившись в жесткие, серые корочки. Лиза постоянно чесала шею во сне, сдирая их в кровь. Кровь была не красная, а темная, с перламутровым отливом, и пачкала новое постельное белье из сатина.

Потом пошла трещинами кожа на предплечьях и бедрах. Мелкая полупрозрачная чешуя, которая раньше была эластичной и мягкой, теперь отслаивалась пластами, как засохшая штукатурка. Она сыпалась на пол, хрустела под Таниными тапками.

Таня сходила с ума.

Она купила в «М.Видео» самый дорогой ультразвуковой увлажнитель воздуха в виде белой башни. Он пыхтел в углу круглые сутки, выбрасывая струю холодного пара. Лиза часами сидела на полу перед этой пластиковой трубой, подставив лицо под туман, сжавшись в комочек и тяжело, со свистом втягивая ртом воздух.

Человеческую еду она есть перестала совсем. Таня варила ей куриные бульоны, делала пюре, покупала в «Пятерочке» паровые котлеты из индейки.

Утром Таня находила эти котлеты спрятанными за плинтусом или запиханными в щель между новым диваном и стеной. Они тухли.

В районной поликлинике пожилая педиатр Воронина долго светила фонариком в Лизино горло, брезгливо приподнимала ватной палочкой пересохший лоскут кожи на ее шее и в итоге раздраженно выписала рецепт:

— Мамаша, это тяжелый атопический дерматит на нервной почве. Плюс махровый авитаминоз. Купите эмоленты, мажьте три раза в день. Исключите цитрусовые, красную рыбу и курицу. И подавайте ребенку «Тенотен». Девочка у вас какая-то заторможенная, на вопросы не отвечает, смотрит в одну точку.

Таня скупала в аптеках тюбики с лечебными мазями по две тысячи рублей за штуку. Мазала Лизу с ног до головы, но жирный крем не впитывался — он просто засыхал на мертвом ихтио-эпителии серой липкой коркой, под которой начиналось воспаление.

Девочка таяла. Ее огромные черные глаза ввалились, веки окончательно перестали смыкаться. В школу она больше не ходила — директриса позвонила сама и «настоятельно рекомендовала» оформить домашнее обучение, пока Лиза не перестанет «пугать детей припадками удушья».

Ночью во вторник Таня проснулась от странного, монотонного скрежета.

Она сползла с кровати, вышла в коридор. Дверь в ванную была приоткрыта. Изнутри не доносилось шума воды, только этот сухой, стеклянный звук.

Шорк. Шорк. Шорк.

Таня толкнула дверь.

В темноте на дне сухой, новенькой акриловой душевой кабины сидела Лиза. Абсолютно голая, синяя, похожая на обтянутый тонкой кожей скелетик. Она медленно, методично водила ногтями по белому пластиковому поддону, пытаясь соскрести с него несуществующую воду.

— Лизочка... — у Тани перехватило дыхание.

Девочка медленно повернула к ней голову. Из ее черных, бездонных глаз без ресниц катились две густые, маслянистые темные капли, похожие на мазут.

— Мам, — прошептала она пересохшими, потрескавшимися губами. — Мне... больно дышать. Воздух... как песок горячий. Он режет. Где папа? Я хочу к папе.

Таня опустилась на колени прямо на холодный кафель, обняла дочку за острые, выпирающие лопатки. Кожа Лизы была шершавой и горячей, как наждак на солнцепеке.

В углу душевой ровно и мертво светился хромированный смеситель за пятнадцать тысяч рублей. Пахло лавандой и стиральным порошком «Тайд». Идеальная, образцовая квартира.

Таня прижала голову ребенка к своей груди и впервые за все эти месяцы завыла — без слез, глухо, уткнувшись в высохшую, пахнущую пылью чешую за маленьким ухом.

6.

В воскресенье к двум часам дня небо над Бирюлево опустилось почти до крыш — серое, рыхлое, цвета мокрого картона. Шел не то снег, не то ледяная крупа, которая сразу таяла на асфальте, превращаясь в черную жижу.

Таня не стала вызывать такси: побоялась, что водитель откажется везти Лизу. Завернула дочку в старое пуховое одеяло, оставив снаружи только нос и пересохшие губы, и понесла на руках. Девочка весила как пустая картонная коробка. Ее голова бессильно моталась на Танином плече, а из-под намотанного на шею шарфа доносился тихий, свистящий хрип.

Пустырь под Братеевским мостом зарос бурым мертвым бурьяном. Под ногами чавкала глина вперемешку с битым кирпичом и сплющенными пивными банками. Пахло мазутом, сырым бетоном и застойной речной водой.

Гриша уже ждал.

Он стоял по колено в свинцовой воде у самого среза набережной, там, где из бетонной стены торчала широкая ржавая труба ливневки. Без пиджака, без треников — просто серая, массивная туша с широким спинным гребнем. От него валил пар. Городская река оставила на его чешуе радужные бензиновые разводы и клочья черного ила, но держался он прямо.

Увидев Таню, он тяжело шагнул на берег. Глина под его перепончатыми лапами громко чвакнула.

— При-и-несла... — прогудел он.

В его низком голосе не было злости. Только глухая, утробная тревога.

— Она не ест, Гриш, — сказала Таня, подходя вплотную. Губы у нее дрожали от холода. — Четыре дня не ест. Задыхается. Я всё перепробовала. Мази, увлажнитель... Она сохнет.

Гриша протянул огромные лапы, осторожно, одними когтями отогнул край пухового одеяла.

Лиза открыла глаза. Ее черные бусины слабо блеснули. Тонкие серые губы шевельнулись:

— Папа...

Гриша достал из-за пазухи, из глубокой складки под спинным гребнем, подарок. Это была крупная витая раковина — не речная, древняя, покрытая окаменевшими кораллами. Из ее темного нутра исходило мягкое, едва заметное бирюзовое свечение. Он вложил раковину в слабые Лизины пальцы.

Девочка вцепилась в нее, судорожно прижала к груди и вдруг дернулась всем телом.

Хр-р-рык.

Звук был влажный, страшный, будто лопнула туго натянутая резина.

Шарф на ее шее намок в одно мгновение. Пластыри с Хелло Китти лопнули и отвалились в грязь. Жаберные щели за ушами девочки резко разошлись в стороны, обнажая набухшие, ярко-бордовые гребенчатые лепестки. Они жадно, судорожно раскрылись во всю ширину, запульсировали, захватывая ледяной влажный воздух.

Грудная клетка Лизы замерла. Ребра перестали двигаться. Человеческие легкие больше не работали.

— Мама! — захрипела Лиза. Голоса почти не было — только свист и бульканье. Ее тело выгнулось дугой. Лицо начало стремительно синеть, глаза полезли из орбит, а кожа на щеках прямо на глазах стала грубеть, покрываясь мелкой, жесткой изумрудной чешуей. — Мама, песок... в горле песок!..

— Лиза! — закричала Таня, пытаясь прижать ее к себе. — Лизонька, дыши! Дыши ртом!

— Всё, — глухо, страшно прорычал Гриша и вырвал бьющуюся в судорогах девочку из одеяла. — Легкие... схлопнулись. Ген проснулся. На воздухе... сгорит за пять минут.

Он шагнул назад, прямо в черную, ледяную воду реки, и опустил Лизу по самую шею.

Таня бросилась за ними, проваливаясь замшевыми сапогами в ледяную прибрежную жижу:

— Отдай! Я скорую вызову! Мы в реанимацию поедем! Отдай ее!

— Какая скорая?! — рявкнул Гриша, и от его ультразвукового рева по мутной воде пошли круги, а у Тани брызнули слезы из глаз от резкой боли в барабанных перепонках. — В банку ее заспиртуют твои врачи! Не живет она больше на суше! Слышишь?! Никогда не будет жить!

Таня замерла по щиколотку в ледяной воде.

Лиза больше не билась.

Она лежала на руках у отца в черной речной жиже. Ее жабры ритмично, спокойно пульсировали, пропуская через себя воду. Синева с лица ушла. Раковина в ее руках мягко светилась бирюзовым сквозь толщу мути. Девочка посмотрела на Таню — уже совершенно другим, чужим, нечеловеческим взглядом. В нем не было страха. В нем не было боли.

Только бездонная, холодная глубина.

— Она... не вернется? — прошептала Таня. Ветер бросил ей в лицо горсть колючего мокрого снега.

Гриша не ответил. Он медленно отступал глубже, туда, где начиналось русло, где течение было сильнее и темнее. Вода уже доходила ему до груди.

— Ей на глубину надо. В океан. Тут... в реке... от химии сдохнет. Я поведу ее вниз. До большой воды.

Таня стояла в грязи. Руки, державшие пустое мокрое одеяло, опустились.

Она вспомнила светлый ламинат. Матовые серые стены. Запах лаванды. Маленький письменный столик, на котором лежали нетронутые прописи за второй класс. Вспомнила, как Лиза скребла сухими ногтями акриловый поддон душевой кабины.

— Забирай, — выдохнула Таня.

Гриша замер на секунду. Его веки-пленки медленно моргнули.

— Забирай её! — крикнула она уже во весь голос, срывая связки, перекрывая гул машин на мосту. — Уходи! Плывите оба! Плывите, слышишь?!

Гриша развернулся. Его спинной гребень взрезал маслянистую пленку воды. Он погрузился с головой, увлекая за собой девочку.

Секунду на поверхности еще мерцало слабое бирюзовое пятно от раковины. Потом со дна поднялось несколько крупных пузырей воздуха с запахом болотного газа.

И всё исчезло. Только серая рябь побежала к бетонным опорам моста.

***

Домой Таня шла больше часа.

Один сапог промок насквозь, пальцы на ноге онемели и не чувствовались. Пуховое одеяло она бросила там же, в бурьяне у трубы.

В подъезде пахло жареным луком и кошачьей мочой.

Таня открыла дверь своим ключом, разулась в прихожей.

В однушке было очень тихо. Батареи жарили вовсю, термометр на стене показывал двадцать четыре градуса. В воздухе висел сладковатый, душный аромат лавандового диффузора.

Стены были идеально серыми, ровными, без единой трещинки. На белом ламинате не было ни пылинки.

Таня прошла в комнату, села на край дивана, не снимая мокрого пальто.

В углу прихожей, на чистом резиновом коврике, стояли маленькие розовые сапожки с блестками. Абсолютно сухие.