Финикийский схематоз

Глава 1. Прибытие

Сумрачный ноябрь принял Лэмпарда в свои суровые объятия в Бокситогорске. Холодный, промозглый ветер, пропахший хвоей, угольной пылью и промёрзшей землёй, рвал полы его верного твидового пальто. Небо висело низко, свинцовое и безучастное, роняя редкие колючие снежинки. Институт почвоведения и гимнофилии имени Леонида Утесова возвышался саркофагом среди сосновых дебрей. Громада из полированного темно-серого бетона, лишенная окон на первых двух этажах, казалась вырубленной из мрачной цельной скалы вроде тех, что всегда встречались в так любимых Лэмпардом фэнтези-романах. Исполненные из бокситов шестигранные башни обступали исполинское октагональное центральное здание со всех углов так, что издалека вся конструкция напоминала исполинского каменного паука, замершего в ожидании не менее исполинской добычи. Ржавые трубы вентиляции, похожие на исполинские щупальца, тянулись к небу, изрыгая исполинские клубы белесого пара, который тут же сливался с исполинским туманом. Казалось, сам вид брутального сооружения отпугивал потенциальных гостей, но профессор истории Гарвардского университета Роберт Лэмпард подходил к кованым чугунным воротам главного русского оплота знаний без толики волнения – он уже привык, что его уникальная экспертиза в области теорий заговора востребована в самых разных, порой весьма негостеприимных уголках планеты. Лекция «Символика мирового сионизма в контексте почвенных слоёв», которую Роберт должен был вскоре прочитать в стенах этого исполинского храма наук, казалась рутиной, но только пока профессор не переступил порог и его не засосала пучина приключений.

Начиналась вся история вполне буднично: когда пару дней назад на его пейджер, очнувшийся от собирания пыли на каминной полке в кабинете и впервые за 20 лет завибрировавший в радостном предвкушении нового сообщения, пришёл текст от старого знакомого по раскопкам града Китежа, доктора Грунтовского: «Роберт тчк привет тчк спишь вопросительный знак приезжай тчк нужна твоя лекция про евреев тчк», Лэмпард ничуть не удивился – вполне обыденное начало недели для человека его призвания. Смущал только дальний перелет и перспектива десяти часов в воздухе, но отказывать старому другу, с которым они в 90-е откапывали в карельских болотах то, что сгоряча приняли за алтарь Перуна (оказалось, фундамент сельсовета), было неудобно. И вот спустя всего два часа он уже сидел в удобном, но потёртом кожаном кресле новехонького, стилизованного под ретро Ил-12 авиакомпании «Гойда Airlines». Гул турбин заполнял салон. Попивая густой, обжигающе-горячий сбитень с ароматом имбиря, меда и гвоздики из жестяного стаканчика и разглядывая в иллюминатор исчезающие огни Сансет-Стрип, профессор предвкушал долгий перелет из Лос-Анджелеса, где проводил свой академический отпуск, изучая этнографию местных стрип-клубов, в мировую столицу бокситов и гор Бокситогорск.

Странности начались сразу по приезду. Ленивый снег падал густо, укрывая серые панельки и гигантские терриконы пустой породы белесой пеленой – сильный контраст с обжигающе-летней панорамой Города Ангелов. Заселившись в шестизвездочный Hyatt Regency (новодел из стекла и стали, выбивавшийся из общего индустриального пейзажа, как золотой зуб в рту шахтера), и быстро скинув в номере вещи: косметичку (подарок бывшей жены, до сих пор пахнувшей её духами), комплект растаманских носков (ядовито-рыжих с зелёными узлами, подарок консилиума ямайских этнологов в благодарность за лекцию о символизме цвета в растафарианстве), гербарий засушенных растений Святой Земли в кожаном переплете и карманную фосфорную бомбу (маленькую, размером с пачку сигарет, реликт с одного из прошлых приключений в Сирии, который он всё забывал выложить из несессера), он заметил на белоснежной наволочке надпись, выведенную густой, слегка желтоватой и похожей на сопли слизью: «Уезжай откуда прибыл поц или будеш иметь очень бледный вид». Буквы были неровными, торопливыми. Впрочем, Роберту было не привыкать к угрозам – свет знания, которое он нёс, нередко пытались потушить разного рода догматики и фанатики, оставлявшие и куда более изощрённые угрозы. Поэтому он не придал особого значения зловещему посланию, лишь скомкал наволочку и швырнул её в мусорную корзину, поймав в зеркале своё усталое отражение с тёмными кругами под глазами. И выдвинулся на арендованном электросамокате (ярко-салатовом, нелепо контрастирующем с унылым пейзажем) в институт.

В вестибюле, огромном, как молитвенная зала собора, и холодном, как склеп, его встретил гигантский, во всю стену, барельеф: изваянный из всё того же темного боксита голый Мичурин в образе Моисея – седобородый, с суровым взором, держащий вместо скрижалей две каменные плиты, изображающие этапы прививания яблонь: тонкие схемы срезов и обвязок. Под ним надпись на древнеарамейском: «И вывел он народ из суглинка в чернозём». Воздух пахнул пылью, лаком для камня и подвальной сыростью. Гул голосов из глубин здания отдавался глухим эхом. Чуть поодаль, у мраморной спиральной лестницы, устремлявшейся куда-то в сумрак верхних этажей, стоял как всегда неряшливый, с нечесаной гривой седых волос, облаченный в поношенную футболку с лого группы Creed, директор института, доктор Серафим Прулевич Грунтовский. Он курил самокрутку, набитую чем-то терпким, и нервно постукивал огромным туристическим ботинком по плитам. Увидев Лэмпарда, старик изумленно завопил, разводя свои мощные, как у бабуина, руки в стороны:

— Кого я вижу! Робэр, какими судьбами? – его хриплый голос гулко разнесся по вестибюлю. – А ты сохранился как добротный кусок битума, старина. Всё такой же крепкий и вонючий. От тебя дорожным ветром несет, будто с раскопок только вылез! Иди-ка сюда!

Лэмпард бросился в объятия старого друга, почувствовав знакомую костлявую мощь и запах табака, пота и старой книги.

— Ах ты, старый чёрт! – засмеялся Роберт, высвобождаясь из цепких лап Грунтовского. – Всё так же горяч и сенситивен. Хорошо выглядишь, Серафим. Ну что, есть пожелания по лекции? Или мне выдать свою обычную базу? Слайды про масонские символы в планировке Иерусалима подготовил.

— Ах, у тебя лекция? – Грунтовский нахмурился, его глубоко посаженные глаза сузились. Он оглянулся, словно проверяя, не подслушивает ли кто. – Да нет, тогда ничего особенного, но только прошу – не касайся темы биндюжников, – внезапно перейдя на шепот и озираясь по сторонам, попросил Грунтовский. Его пальцы с землистыми ногтями сжали рукав Лэмпарда. – Понимаешь, у нас в округе... очень большой всплеск интереса к сионизму. И очень не хочется, чтобы случайные люди неожиданно услышали то, что не должны. Ты меня понял, Робэр? Ни слова про их... ремесло.

«Как странно, – подумал Лэмпард, – ну хорошо, опустим фрагмент о связи древнефиникийской торговли и деятельности профсоюза биндюжников Пересыпи». В его голове уже мелькнули выпроваживаемые из презентации карты древних портов, глиняные таблички с записями о поставках зерна и наемных грузчиках...

— Ладно-ладно, уговор! – махнул он рукой. – Биндюжников не будет. Но всё-таки странно, что ты заранее не упомянул об этом в своем сообщении. Ты же знаешь, я люблю конкретику.

— Каком еще сообщении? – Грунтовский насторожился, его брови поползли вверх. – Я тебе никаких сообщений не слал, Робэр. Ни по Вацапу (Серафим, как и многие россияне преклонного возраста, трогательно коверкал название популярного мессенджера), ни в Вайбере. С чего вдруг?

Ситуация начинала странно попахивать: кто же тогда организовал выступление, позвал самого Лэмпарда, оплатил перелет, переспал с его женой в его отсутствие (это он уже приписал от волнения), если Грунтовский не является инициатором? Ледяной комок тревоги зашевелился под ложечкой. Но тут гулкий, металлический звон таймера, вмонтированного где-то в стены, провозгласил скорое начало лекции, поэтому Роберту пришлось отодвинуть сомнения подальше и поспешно выдвинуться по длинному, слабо освещенному коридору в знаменитый бокситогорский лекторий, имевший форму амфитеатра.

Глава 2. Лекция сходит с рельсов

Выходя на трибуну перед восьмидесятитысячной аудиторией слушателей, разместившихся ровными полукругами, насколько простирался взор, Лэмпард ощутил привычный прилив адреналина. Гул голосов стих, превратившись в напряженную тишину. Море лиц – молодых, старых, сосредоточенных, скучающих – было обращено к нему. Пахло пылью, мелом и электричеством от проектора. Профессор не волновался – он чувствовал, что все взгляды и так прикованы к нему. Бывали в его жизни аудитории и повзыскательнее: например, когда он читал разъяренным сомалийским пиратам, перепачканным в мазуте и вооруженным до зубов, курс краткой истории венгерского гомосексуализма. Те были куда менее терпимы. Здесь же он был звездой, гуру от истории. Он поправил галстук, включил микрофон и обвел взглядом зал, готовый начать свое повествование...

— «Товарищи! Мужики! Братья и сестры, сводные братья и сводные сестры – к вам обращаюсь я, друзья мои!» Голос Лэмпарда, усиленный мощной акустикой амфитеатра, эхом раскатился под сводами, напоминавшими перевернутый улей. Свет прожекторов бил в глаза, оставляя первые ряды в полумраке. В воздухе висела знакомая профессору смесь запахов: пыль старых книг, дешевый одеколон студентов, электрическое гудение от перегруженных проекторов и едва уловимый аромат сосновой смолы – визитная карточка Бокситогорска. На гигантском экране за его спиной замер слайд с геометрией Звезды Давида, наложенной на срез чернозема. «Что же такое сионизм, спросите вы? Это очень крутая штуковина — отвечу вам я! Во-первых, начнем с евреев. Евреи — это такие люди еврейского происхождения», – плавно начал свою красивую, заранее заготовленную речь профессор.

Тишину нарушил скрип дверцы где-то на галерке: вдруг из зала, из тени между двумя массивными колоннами, облицованными тем же бокситом, что и башни института, раздался вопрос, заданный человеком в роскошном халдейском плаще, расшитом золотыми и серебряными нитями, изображавшими звезды и полумесяцы древнего Ура. Плащ был тяжелым, дорогим, явно антикварным. Лицо незнакомца скрывала соломенная шляпа, широкополая и поношенная, придававшая его фигуре вид призрака из прошлого. Голос был сиплым и гортанным, словно не использовался годами:

— Евреи — это, по сути, финикийцы. Только с обрезанием и смешными анекдотами. Или я не прав, старый ты биндюжник?

От резких каркающих слов таинственного слушателя Лэмпард ощутил странную тяжесть на языке. Казалось, что-то в его голове щелкнуло – звук был почти физическим, как переключение шестеренки в старинном механизме. И речь вдруг обрела ритм одесских двориков, мелодику Привоза, с характерными гортанными «г» и растянутыми гласными:

— Я вас умоляю – эдакий босяк мне будет рассказывать за евреев! – его рука сама собой махнула в сторону незнакомца. — Вы таки неправы, и потому закройте рот, а то пломбы вылетят! Это всё – сплошной порожняк, как сказал в 1891-м Шлойме-водопроводчик, когда нашёл финикийскую бочку в Одесском порту!

Он замолчал, потрясённый. Ладонь инстинктивно прижалась ко рту. Откуда он знал все эти странные слова, откуда слышал про некого Шлойме?!.. В памяти всплыли обрывки – запах моря, рыбы, крики чаек над портом, вид на Одессу с холма, какой-то старик в замасленном фартуке... Чужая память?

Амфитеатр Института почвоведения замер. Гул восьмидесяти тысяч дыханий стих. Сто шестьдесят тысяч глаз уперлись в Лэмпарда и триста двадцать тысяч конечностей остолбенели, сведенные судорогой изумления, когда его голос внезапно обрел диковинную мелодику. Даже Грунтовский на первом ряду застыл с приоткрытым ртом. Профессор сглотнул, ощущая чужеродную тяжесть на языке. Он чувствовал, как эта сила, это знание, рвется наружу. Он знал, что должен остановиться, но слова лились сами, будто кто-то другой управлял его голосовыми связками:

Лэмпард сорвался на басовитый говор, уже без микрофона, но голос его все равно несся до последних рядов:

— Одесса, 1891 год! Шлойме, старый и склочный водопроводчик с Молдованки, пусть земля ему будет пухом, прокладывая трубы у порта, возле складов Гульянова, натыкается лопатой на дубовую бочку в суглинке. Бочка – хоть куда, дубовая обечайка, обручи медные, позеленевшие. Расколол он ее, дурак, топором. Не селёдка там была — тубус из промасленной кожи! Козьей, скажу я вам! На нём печать. А что на печати? Менора, семисвечник, да не простой – с лилиями на подсвечниках! И надпись финикийскими буквами, как на камнях Библа: «От Мудрецов — смотрителям корней». Содержимое этот шлемазл даже не стал смотреть – испугался, что казённое добро! Схватил тубус – и бегом в музей Одесского общества истории и древностей, что на Дерибасовской! — Лэмпард вытер лоб тыльной стороной ладони, его взгляд был отрешенным, смотрящим куда-то вглубь веков.

Толпа ахнула. Шепот прокатился по залу, как ветер по полю: «Кто такой Шлойме? Финикийцы? В Одессе? Что за смотрители корней?» Грунтовский побледнел так, что его седая грива на фоне красной футболки Creed казалась белоснежной. Он вцепился в подлокотники кресла. Лэмпард, борясь с собой, продолжил — теперь уже сознательно, пытаясь облечь поток чужой памяти в академические формы:

— Вы спросите: какая связь между почвой, вот этим черноземом под нашими ногами, и сионизмом? Гимнофилия! — Он ударил кулаком по дубовой кафедре, подпрыгнул микрофон. — Наука о голых корнях! Корень — проводник мудрости. Он пьёт соль земли... как еврейский народ впитывал истину в скитаниях! Он гол, как корень, открыт миру, но уходит вглубь, к тайнам!

Незнакомец в халдейском плаще вскочил с криком, его соломенная шляпа съехала набок, открыв худое, изможденное лицо с горящими глазами и седыми пейсами:

— Биндюжники! Ты намекаешь на Орден Странствующих Возчиков! Они же... они же не просто возили селедку! Они были...!

Грунтовский, заслонив собой Лэмпарда, словно от пули, дрожащим голосом обратился к мистической фигуре по имени:

— Молчи, Мордехай! Профессор, ради всего святого — не тронь эту тему! Орден не шутит... Они везде! Их глаза видят даже под землей!

В зале началось движение. Пара студентов в очках и лабораторных халатах попытались подойти ближе, но их остановил суровый взгляд человека в обычном костюме, но с квадратной челюстью и слишком внимательным взглядом, сидевшего рядом с Грунтовским. Еще один тип, похожий на грузчика, начал пробираться вдоль стены к выходу.

Глава 3. Протокольный кот

Из первого ряда, c кресла рядом с проходом, поднялась женщина средиземноморской наружности в строгом, но безупречно сидящем костюме цвета антрацита и туфлях с игольчатыми каблуками. Движения её были плавным, как у танцовщицы. Темные волосы убраны в тугой узел, подчеркивающий высокие скулы и решительный подбородок. На груди у неё блестел золотой значок с отчетливой надписью: «Бюро по делам индусов. Отдел криптозоологии» – стилизованный тигр, обвивающий лингам. Её голос был низким, спокойным, но резал тишину, как лезвие:

— Баллерина Каппучина, агент БДИ, — женщина сделала паузу, давая должности прозвучать. — Простите за вторжение, профессор. Ваш рассказ о Шлойме совпадает с одним из наших висяков. Дело номер 451-Дельфин. В ночь на 7 ноября 1984 года из запасников Одесского археологического музея исчез артефакт: терракотовый кот, датированный III веком до н.э., работы мастеров Птолемеевского Египта. На хвосте – клинопись. Мы подозреваем — его подменили искусной копией, а оригинал... — она бросила на кафедру увеличенную фотографию, скользнувшую по гладкому дубу, — ...а оригинал снова закопали как «ключ». Где-то. Вероятно, там же, где нашли. На фото была четко видна статуэтка кота с глазами из полированного лазурита, хищно изогнутая, с ошейником, покрытым загадочными значками. Толпа загудела. Послышалось щелканье камер смартфонов.

Лэмпард, внезапно осенённый, схватил фотографию, его глаза забегали по изображению, сопоставляя детали с потоком чужих воспоминаний:

— Ключ... Ключ к чему? Погодите... — он поднял голову, взгляд стал острым, профессорским. — «Смотрители корней» из находки Шлойме — это же биндюжники! Не просто грузчики, а наследники древней традиции! Финикийские мореходы, основавшие фактории по всему Средиземноморью, создали и Орден Странствующих Возчиков – «Смотрителей Корней» – в X веке до нашей эры! Их миссия — хранить не товары, а тайны! Охранять Протокол Сионских Мудрецов: но не текст, а... биоустройство!

Профессор опёрся о кафедру, чувствуя её прохладу сквозь тонкую ткань рубашки, собирая мысли в кучу. Он сбросил с себя остатки одесского говорка, голос стал сухим, академическим, лекционно-чётким. За ним на экране сменилось изображение – схематичная карта древнего Средиземноморья с точками в Тире, Сидоне, Карфагене.

— Представьте: в III веке н.э. рабби Иехуда ха-Наси, кодификатор Мишны, спрятал не только священные тексты. Он зарыл ещё и пять капсул с нейроспорами – особыми спорами грибов, симбионтов корней дуба и маслины, генетически запрограммированных нести и хранить мудрость Талмуда, опыт поколений мудрецов. Их поместили в керамических котов – сосуды, известные с древнейших времен как хранители тайн. И закопали в «узлах силы» – местах пересечения подземных водных потоков и геомагнитных линий: Иерусалиме, Александрии, Вавилоне... и Одессе. Он ткнул пальцем в точку на карте у Черного моря.

Грунтовский зашептал, но его шепот, усиленный микрофоном Лэмпарда, прозвучал на весь зал:

— Биндюжники... они были «смотрителями». Их телеги, их бочки... Они перевозили капсулы, маскируя под сельдь, вино, оливки... Перемещали между узлами, охраняли...

— Верно! — Лэмпард показал на фото кота, изображение которого тут же всплыло на гигантском экране. — Этот кот — контейнер! Один из пяти! Но что-то пошло не так. Он был вскрыт... или поврежден. Споры внутри него, древние, дремлющие тысячелетия, попали в одесский чернозем, а оттуда, вероятно, с партией почвенных образцов для исследований, – он кивнул в сторону побледневшего Грунтовского, — ...смешавшись с уникальным чернозёмом Бокситогорска... попали в мои лёгкие через систему вентиляции отеля или прямо здесь, в аудитории, — Роберт кашлянул. — Они активны. Они перестраивают нейросети мозга, активируя «одесский модуль» – голос хранителей, голос последнего обладателя артефакта, Шлойме, чья память была поглощена спорами при контакте с ними более ста лет назад!

Балерина холодно поправила лектора, ее карие глаза безошибочно нашли в толпе замершего Мордехая:

— Сейчас Орден активировал споры целенаправленно. Скорее всего, распылили в вашем номере или в системе кондиционирования конференц-зала, профессор. Чтобы вы здесь, перед аудиторией, под давлением неожиданного вопроса, проговорились о точном месте нахождения «главного кота» – того, что содержит самый важный, Протокол №13: инструкцию по... вечной консервации разума в симбиозе с нейроспорами. А катализатором для активации механизма биопамяти в вашей голове... — тут она резко и точно указала пальцем на таинственного слушателя в халдейском плаще, — ...стала вот его реплика о биндюжниках. Триггер. Старая, как сам Орден, методика. Вопрос только в том, зачем Орден решил активировать протокол сейчас, после стольки лет оберегания его в тайне.

Воздух в амфитеатре стал густым, как сироп. Тишина была звенящей. Даже проектор перестал гудеть. Все взгляды метались между Лэмпардом, бледным Грунтовским, застывшим Мордехаем и невероятно спокойной женщиной из Бюро по делам индусов. Пахло не просто тайной. Пахло взрывом.

Внезапно Мордехай сорвал плащ. Тяжелая ткань, расшитая звездами, упала на пол, подняв облачко пыли. Под ним — мундир Ордена: прочный, потертый кожаный фартук поверх пурпурной шелковой рубахи, отливающей в свете прожекторов как старая кровь. На груди рубахи – вышитая золотом бочка, окруженная стилизованными корнями дуба и якорями. Знак «Смотрителей Корней». В его руке появился предмет, похожий на древний шофар – баранью трубу, – но модифицированный: оплетенный проводами, с хрустальным резонатором на раструбе и миниатюрными светодиодами, пульсирующими кроваво-красным светом.

Сорванным голосом, полным отчаяния и ярости, с колышущимися от возбуждения пейсами он прокаркал:

— Да, женщина, ты права! Но ошибаешься, если думаешь, что я, Мордехай бен-Ицхак, раскрою священные секреты, пока дыхание жизни теплится в моей груди! «Одесский модуль» — не дар, профессор! Это проклятие! Споры, эти древние паразиты разума, сожрут ваш мозг за 72 часа... если не погрузите его в жидкий янтарь по ритуалу Ордена! Это единственный способ стабилизировать симбиоз! Или... или вы станете овощем, как бедный Шлойме в конце своих дней!

Баллерина направила свой «Вальтер» Р99 с глушителем в центр его лба, рука не дрожала, но в её миндалевидных зелёных глазах мелькнула тень сомнения:

— Врёшь. Янтарь — лишь консервант, ловушка для сознания! Истинная цель Ордена — получить ДНК-код кота Шлёмы. Расшифровать мутацию! Того, что 40 лет назад...

Грунтовский вдруг встал между ними, его мощный торс затрепетал. Лицо учёного было искажено болью, как будто вновь открылись старые раны:

— Шлёма не кот! Он... сын Мордехая! Шлёма бен-Мордехай! В 1985-м эксперимент Ордена... надменные глупцы!.. по слиянию разума с украденными из музея нейроспорами... пошел не по Уставу! Превратил мальчика... моего крестника... в зверя! В этого... кота! Я спрятал его здесь, под институтом! В святая святых! От них! От нового Магистра, Бен бен-Бенума, этого фанатика! – Грунтовский выкрикнул имя лидера Ордена, и в зале кто-то ахнул.

Тишина повисла тяжёлым покрывалом, давящей, как свинцовые тучи над городом. Даже далекий гул вентиляции замолк. Лэмпард смотрел на Балерину, видя в её широко раскрытых глазах то же потрясение, смешанное с ужасом. История принимала чудовищный оборот. Обращаясь больше к себе, он прошептал:

— Значит, Протокол — не свиток. Не устройство... Это... ребёнок? Живой носитель... мутант?

Мордехай зарыдал, слезы текли по его щекам, рука с шофаром тряслась:

— Он должен был стать сосудом мудрости веков, нашим мессией! Новым Соломоном! Но что-то пошло не так... Ошибка в ритуале... или проклятие за гордыню... Теперь я вынужден идти против родного Ордена, против клятв, данных перед Торой и Великим Биндюжником! Лишь бы найти его раньше них! И не дать погрузить его в янтарь навеки… Это не спасение, это мумификация сознания! Вечная пытка!

Свист излучателя – высокий, пронзительный, болезненный для ушей – разрезал тишину. Два мощных подозрительных мужчины, которых Роберт заметил пару минут назад, слоняющимися у выходов, но не придал этому значения, разрядили свои шофары в направлении Мордехая. Мощные плазмоэнергетические заряды, сгустки сине-белого света с запахом озона и жженой пыли, прошли в считанных дюймах от его головы, выжгли черные пятна на стене позади. Стекла в высоких окнах амфитеатра затрещали, покрылись паутиной трещин. В зале поднялась паника, люди бросились к выходам, сбивая друг друга с ног.

Баллерина резко толкнула Лэмпарда к боковому служебному выходу за кафедрой:

— Бежим! В подвал! Это их люди! Грунтовский — ведите! Только вы знаете путь!

Лэмпард, цепенея от внезапности атаки, инстинктивно вцепился в свой потрёпанный кожаный портфель:

— Почему вы помогаете? Рискуете жизнью... из-за кота? Из-за нас?

— Потому что Шлёма — мой племянник! — её голос дрогнул, впервые выдавая глубоко запрятанную боль. — Моя сестра... Сара... была его матерью. А Орден убьёт его, чтобы стереть позор своей неудачи! Чтобы скрыть правду о своем безумии! Быстрее же!

Они ринулись вглубь института, мимо ошалевших от страха лаборантов, сквозь облака пыли, поднятые обрушившимися кусками штукатурки. Оставляя позади Мордехая, который, пригнувшись, отвечал огнём из своего шофара. Лестница в подвал была неприметной, железной, запертой тяжелой решёткой, отмеченной знаком: выбитой в металле «Вход только для смотрителей корней» – стилизованным деревом с обнаженными корнями, обвивающими бочку.

Грунтовский дрожащими руками вставил огромный, похожий на средневековый, ключ в скважину, замочную скважину в виде той же бочки:

— Предупреждал же: не трогай биндюжников... Они как корни – невидимы, но вездесущи. Им плевать на границы и законы. Ох, Робэр, что я наделал...

Лэмпард остановился на мгновение на верхней ступеньке, глядя в черную пасть подвала, откуда пахнуло холодом и плесенью:

— Обряд с янтарём... Этот ваш ритуал... он спасёт Шлёму? Вернет ему человеческий облик?

— Нет, — Баллерина твёрдо посмотрела на него, её лицо в свете аварийной лампочки над дверью было решительным. — Но расшифровка кода в его ДНК — да. Понимание мутации. Это ключ к обратному процессу. Для этого нужны вы. Ваш мозг, заражённый спорами... единственный ключ. Он несет в себе "отпечаток" активации, паттерн взаимодействия с нейроспорами. Не хотелось бы быть категоричной, но в его спасении и ваше спасение, доктор. Споры убивают вас. Знание, как их обуздать, может спасти вас обоих. Так что похоже, что мы все в одной лодке. И она тонет. Вперед!

Темнота подвала поглотила их. Решётка с лязгом захлопнулась, отсекая крики боя и вой сирен. Где-то в глубине, в лабиринте каменных коридоров, жалобно, протяжно мяукнуло...

Глава 4. В подземелье

Холодный запах гипса и мицелия – сладковато-прелый, как в старом погребе с грибами, – ударил в ноздри. Фонарь Грунтовского (тяжелый, советский, ременной, видавший виды) выхватывал из темноты кирпичные своды, покрытые странными фресками: стилизованные финикийские биремы и триремы, гружённые амфорами, плыли по волнам, которые при ближайшем рассмотрении оборачивались переплетением могучих корней дуба. Среди корней и волн мелькали символы: меноры, звезды Давида, бочки. Баллерина шла впереди, держа пистолет наготове, стук её каблуков мерно отдавался в каменных стенах. Профиль девушки в мерцающем, неровном свете фонаря напомнил Лэмпарду камею с острова Крит – ту самую, что он видел в Гераклионе, с таинственной улыбкой.

Лэмпард тихо, но чётко отмечал вслух детали окружавшей их обстановки, его голос звучал гулко в подземелье:

— Эти росписи... стиль явно минойской эпохи. Лабрис, спирали... Но финикийские мотивы? Корабли, символы... Нестыковка. Минойцы и финикийцы – разные культуры, разные времена.

— Орден старше Минойского царства, Робэр. Намного старше, – Грунтовский поправил очки, запотевшие от влажности, его дыхание было тяжелым, – Их первые гавани, первые, как ты выразился, «узлы силы» были в Библе, Угарите... И, здесь, под Бокситогорском. Геомагнитная аномалия, мощные залежи боксита, влияющие на... на многое. Орден всегда строил свои цитадели на таких местах. Знания, знаете ли... они как вода. Ищут русло. Здесь русло особое.

— Стоп-стоп-стоп, Серафим! – Лэмпард остановился, схватив Грунтовского за плечо. – А ты откуда столько знаешь о тайнах Ордена? Ты не просто директор института почвоведения. Кто ты на самом деле? И почему ты назвал Шлёму своим крестником?

Эксцентричный старик-профессор облокотился на мокрую от конденсата колонну, положив руку на сердце. Внезапно он выглядел сломленным, и, казалось, на глазах постарел лет на десять. Фонарь выхватил глубокие морщины, тени под глазами.

— Эх, Робэр.. Ошибки молодости, как это всегда бывает. Ты же знаешь. Мы с беднягой Мордехаем с самого детства были лучшими друзьями – куда он туда и я. На суровых ленинградских улицах иначе было не выжить. Делили последнюю пайку хлеба, дрались с дворовыми бандами. Поэтому, когда он знойным летом 76-ого уехал на лето к бабушке в Одессу и нанялся на лето биндюжником подработать, чтобы купить духовое ружье «ИЖ-38», и на него вышел их профсоюз... вернее, Орден, маскировавшийся под профсоюз возчиков на Привозе... то он сразу рассказал мне о тайной организации, куда его завербовали. Секреты, древность, миссия... мы горели этим! После чего у Ордена был выбор: убить нас обоих или принять в свои ряды. Старый Магистр, Леонид Осипович, сжалился над пацанами. Так и вышло, что мы уже в 16 лет прошли посвящение. Кровью и потом, буквально.

— В чём же оно заключалось? – Было видно, как у Лэмпарда разгорается профессиональный интерес, он забыл на миг о спорах и погоне, видя живую историю тайного общества.

— О, это не каждому под силу, Робэр! – Грунтовский слабо улыбнулся. – Нужно было в одиночку протащить биндюгу до отвала груженую пивом от Фонтана до Пересыпи! По жаре, по брусчатке, в гору! А потом, едва отдышавшись, без запинки зачитать наизусть все 613 мицвот – заповедей! Мы с Мордехаем были юны, амбициозны, и это не составило для нас большого труда. Сила духа, понимаешь? Ах, как же мы были наивны...Уже к 25 годам он стал правой рукой тогдашнего Великого Биндюжника Леонида Утесова, а я в свою очередь его первым помощником.

— Тот самый Леонид Утёсов, известный советский крунер, исполнитель хита «С одесского кичмана»?!

— Единственный и неповторимый. Шутник, артист, но в делах Ордена – железный, как железяка. Ох и мудрый был человек! Он хотел, чтобы Орден оставался в тени и тихо делал своё дело – хранил и оберегал вверенные ему тайны. Не лез в большую политику, не искал власти. Но мы с Мордехаем были молодыми, горячими и полными гордыни – нам не нравился подход Великого Биндюжника, мы хотели выгрызть своё место в истории Ордена. Верили в наше могущество, хотели его проявить. Как раз тогда Мордехай женился на прекрасной Сарочке Шпиндель, и у них родился Шлёма. Гениальный мальчик, Робэр! Уже в год малютка знал наизусть Тору, в два мог оспорить любую трактовку из Талмуда да так убедительно, что все рабби за голову хватались. Феномен! Было понятно, что этому мальчику уготована великая судьба. Мы с Мордехаем нашли в Уставе Ордена пророчество о мессии, который должен будет установить власть сионских мудрецов над всем миром и положить конец войнам, голоду, Перестройке и работе по субботам, и втемяшили себе в голову, что Шлёма и есть тот самый мессия. Ослепленные фанатизмом мы выкрали из Музея кота, хранившегося там, и на заседании Тайного Капитула Ордена потребовали у Великого Биндюжника доступ к Карте Всех Котов, к координатам всех остальных спрятанных капсул с нейроспорами, чтобы провести ритуал активации Протокола и передачи его Шлёме, но тот наотрез отказался. Говорил: "Не время. Мальчик не готов. Ритуал опасен". Бедный старик не знал, что мы заручились поддержкой всех остальных влиятельных членов Ордена – молодых, честолюбивых, таких же горячих голов. В результате Утёсов постановлением Комитета Партии – а у Ордена были свои люди везде, даже в ЦК КПСС, был отправлен в "предсмертное турне" по Средней Азии, подальше от Одессы и рычагов власти в Ордене, чтобы не мешался под ногами, а мы... мы свезли все найденные споры в Цитадель Ордена под Одессой и приступили к проведению ритуала. В ночь на Йом Киппур. Проблема была в том, что ни у кого из нас не было идеального древнеарамейского произношения, и видимо где-то в текст обряда вкралась роковая ошибка... или энергетика места была не та... или сам Протокол восстал против насилия... ошибка, превратившая несчастного Шлёму... моего крестника... в кота… – Грунтовский сполз по холодной каменной стене вниз и заплакал, тяжелые рыдания сотрясали его тело. – Вместо просветленного мессии... рыжий кот с глазами младенца и разумом гения... в ловушке звериного тела! И вина наша... моя и Мордехая...

Балерина и Роберт бросились к несчастному старику. Балерина опустилась на колени, обняла его дрожащие плечи. Лэмпард стал его утешать, положив руку на седую голову, чувствуя, как бьется его сердце.

— Шлёма в испуге выпрыгнул в окно Цитадели и сбежал, затерявшись на бескрайних просторах Союза, а потом и Израиля. Мордехай стал отшельником, сломленный горем и виной, и отправился в паломничество по святым местам замаливать грехи и искать Шлёму, а я... я возглавил Орден после переворота. И первым делом добился того, что все коты-артефакты были спрятаны обратно – в самые глубокие тайники. Вверенные нам предками тайны слишком опасны, чтобы быть открыты миру. Слишком велик соблазн. Параллельно я вёл свои поиски через старые связи в КГБ, через ученых-почвоведов, анализировавших аномалии... и в конце концов мои люди обнаружили Шлёму – уже взрослого кота, но с теми же лазурными глазами и пластиной на ошейнике – и переправили сюда, в Бокситогорск, где мы и построили этот институт, чтобы скрыть под ним катакомбы Ордена и место содержания Шлёмы. Впрочем, история циклична, Робэр – разбросанные мною в юности камни начали прилетать обратно и притом весьма больно. Недавно Верховный Совет Биндюжников объявил мне вотум недоверия, выдал чёрную биндюгу и отправил в отставку. Они считают меня слишком мягкотелым из-за того, что я не решаюсь выдать Шлёму назад Ордену и прячу его. Они хотят завершить то, что начали мы. Их план прост и действенен: навеки отправить беднягу в янтарь и получить его знания для общего использования всему биндюжниками. Новый глава Ордена Бен бен-Бенум молод и решителен, он ярый сионист и служил в Моссаде. Этот парень ни перед чем не остановится для достижения своих целей. Видимо недавно он пронюхал, что Шлёму надо искать в Бокситогорске, вот и решил разыграть всю эту сложную схему с твоим участием. Использовать тебя как ключ, как "одесский модуль", чтобы выманить Шлёму или узнать его точное местоположение через мои старые связи. Я... я подвел всех. И тебя втянул.

— Да, ситуация крайне непростая, старина, – вздохнул Лэмпард, помогая Грунтовскому подняться. - Мне дико жаль, что оно всё так вышло. Но нам надо торопиться – мы не можем позволить, чтобы Орден добрался до Шлёмы быстрее нас. Они ведь наверняка прямо сейчас ищут другой вход сюда. И спутники двинулись вперед, навстречу судьбе.

Жалобное мяуканье, раздававшееся в недрах подземелья, вело их через лабиринт. Звук был человечески-тоскливым. Балерина внезапно остановилась у фрески с изображением спелого граната – фрукта, разбитого на дольки, где в каждой вместо зерен сверкала выложенная смальтой звезда Давида.

Баллерина провела пальцем по холодному камню:

— Смотрите: семена – как буквы финикийского алфавита. Это не просто символ плодородия. Это карта. Координаты. Но чего?

Лэмпард достал из портфеля блокнот и карандаш и принялся быстро зарисовывать расположение "семян"-букв:

— Бет, Шин, Тав... «Бейт-Шемеш»? Нет, не вяжется... «Биндюжник-Шмуль Транзит»? Ха! Петах-Тиква! Конечно! Финикийское «Петах» – «врата», «Тиква» – «надежда» на иврите. Главный штаб Ордена после изгнания из Одессы! Там должен быть ключ... или ловушка.

Грунтовский побледнел еще сильнее. Его рука дрогнула, и фонарь упал, покатившись по полу, луч его заплясал безумно по стенам. В темноте щёлкнул предохранитель пистолета Балерины, ее пальцы сжали рукоятку, а голос утратил всякую теплоту, она навела пистолет на Грунтовского:

— Серафим... Почему на фреске нет центрального семени? Его место пусто. Его выскоблили. Ты знал. Ты скрыл конечную точку. Куда ведет эта карта на самом деле? К Шлёме? Или к Бен бен-Бенуму?

Грунтовский смотрел на выскобленное место со страхом, голос его задрожал:

— Они грозились... агенты Бена... нашли меня неделю назад... Шлёма умрёт, если я не... если я не выведу их к нему... Я... я стер последний символ... чтобы запутать след... но...

Свист резонатора Мордехая прогремел за спиной. Он появился из бокового прохода, окровавленный и яростный, шофар в его руке дымился. Камни посыпались со свода от близкого разряда.

— Предатель! Отдай сына! Он мой!

В отчаянии Грунтовский рванул скрытый рычаг у стены. Раздался скрежет камня по камню. Гранитная плита съехала, открывая небольшую нишу, выложенную мягким мхом. В луче упавшего фонаря сидел рыжий кот, пушистый, с ярко-рыжей шерстью и глазами цвета глубокого лазурита, неестественно разумными и полными нечеловеческой боли. На ошейнике – пластина с клинописью: «Шлёма бен Мордехай. Носитель Протокола XIII».

Баллерина припала на колени перед нишей, её голос дрогнул, став нежным как никогда:

— Шлёмик... солнышко...

Кот жалобно мяукнул, звук был странно мелодичным, но не узнал её. Его взгляд был слишком человеческим и полным боли, страха и усталости. Баллерина осторожно протянула руку, чтобы взять его на руки...

Но Мордехай, ослеплённый яростью и отчаянием, увидев сына в таком состоянии, нечаянно выстрелил из резонатора – луч плазменной энергии устремился прямо в нишу!

Грунтовский, искупая вину, бросился под луч, спасая девушку и кота. Удар смертоносной энергии пришелся ему в грудь. Он рухнул как подкошенный. Испуская дух, он успел прошептать Лэмпарду:

— Робэр... прости старого дурака... Орден... их цитадель... в Петах-Тикве... под цитрусовой рощей... Ищите символ... трёх бочек... Ключ... Шлёма знает... Спаси... – Его глаза остекленели.

Пока Роберт и Баллерина в ужасе склонялись над умирающим другом, Мордехай с неожиданной резкостью подскочил к Шлёме, схватил осторожно, но крепко в охапку теплый, дрожащий комочек и рванул к выходу, в сторону, откуда пришел. Успев напоследок снести резонатором несущую колонну у прохода. Каменная глыба рухнула, завалив тот путь.

Побег из подвала стал сущим хаосом. Своды и колонны начали обрушаться одна за другой, как костяшки домино. Грохот, пыль, летящие камни. Роберт с Баллериной мчались наперегонки со смертью, спотыкаясь, уворачиваясь от падающих обломков, к аварийному выходу из подземелья. Грунтовский перед смертью прошептал ориентир: выход, находившийся посреди Лодейного Поля. Свет в конце тоннеля был не метафорой – это был тусклый ноябрьский день, видимый в конце узкой, полузаваленной лестницы, ведущей на поверхность.

Глава 5. Проникновение в Усть-Лугу

Лэмпард со своей спутницей по несчастью сидели в зале ожидания роскошного трехэтажного автобусного вокзала Лодейного Поля, выполненном в стиле ретро-футуризма. Высокие своды из полированного анодированного алюминия переплетались с неоновыми трубками, стилизованными под старинные газовые рожки, излучающими мягкий желто-зеленый свет. На стенах – мозаичные панно, изображающие космические корабли 50-х годов, бороздящие просторы над древними карельскими лесами и Ладогой. В воздухе витал запах свежесваренного кофе из автомата «Ракета-Экспресс» и легкая озоновая нотка от проезжающих мимо электробусов на магнитной подушке. Прихлебывая из банки Monster Energy с любимым вкусом Mango Loco (ярко-оранжевая жидкость контрастировала с его бледным от усталости лицом), профессор для успокоения нервов подводил итоги дня, его взгляд скользил по немногочисленным пассажирам: пожилой женщине в платке, мирно вяжущей носки из сколковской наноткани, и паре подростков, увлеченно жужжащих над голографической игрой, проецируемой из их нейрошлемов.

— Итак, давайте подытожим – я умру через 3 дня, если не погружу свой мозг в жидкий янтарь, став частью коллективного сознания сионских мудрецов. (Он мысленно представил холодную, золотистую субстанцию, хранящую не индивидуальные мысли, а безликую мудрость веков – ужасающую перспективу для человека, всю жизнь боровшегося за уникальность разума). Впрочем, Ордену я пока что нужен живым, так как только я знаю, где искать Шлёму, которого они хотят погрузить в янтарь намного больше, чем вашего покорного слугу. Единственный мой шанс на спасение – за 3 дня найти Шлёму, разгадать загадку его ДНК и деактивировать «одесский модуль» у меня в голове. Что ж, бывали у меня задачки и посложнее! – Лэмпард попытался сыграть оптимизм, но Каппучина заметила, как на самом деле взволнован её компаньон: его пальцы нервно постукивали по банке, а взгляд то и дело цеплялся за стремительно темнеющее за огромными витражными окнами небо, где уже зажглись первые навигационные огни грузовых дирижаблей..

— Всё так, Роберт. Можно я к вам по имени, раз мы теперь в одной упряжке? – профессор устало кивнул. – Наш самый насущный вопрос сейчас – куда подастся Мордехай со Шлёмой. Есть идеи?

— Что ж, он человек мудрый, опытный. Наверняка захочет залечь на дно там, где его никто не найдёт, в том числе и вездесущий Орден. Таких мест сейчас не так много. Возможно Коморские острова (где до сих пор существуют независимые кибер-анклавы пиратов Индийского океана), Гуам (с его запутанной системой подземных бункеров времен Второй Тихоокеанской войны) или Юго-Западная Шумерия.. (зона отчуждения после катастрофы на Месопотамских геотермальных станциях) Хмм..

— Стооп! А что если? Да, мне кажется, я знаю, как он будет думать: где он сможет спрятаться так, что никто не найдет, даже если поймёт, где искать? Где он знает каждый камешек и закоулок? Плюс это место находится в зоне боевых действий, а в таком хаосе никто и не обратит внимание на пришлого человека.

— Одесса! – Хором воскликнули профессор и спецагент.

— Но если по Одессе, как вы верно заметили, сейчас проходит линия фронта, то как мы туда попадем? – задумчиво протянул Лэмпард, полоская зубы очередным глотком энергетика, ощущая прилив искусственной бодрости, смешанной с горечью.

— Профессор, вы когда-нибудь слышали о порте Усть-Луга?

— Конечно! Самый большой в мире многофункциональный логистический комплекс. Целый портовый оазис, независимый город-государство с населением 10 миллионов человек, все из которых заняты в непрерывном процессе затарки/перетарки/погрузки/разгрузки всех существующих на Земле категорий грузов и отправки их во все уголки вселенной. *(Построенный на месте старого нефтеналивного порта в начале 20-х годов XXI века, он быстро разросся, поглотив прибрежные территории, став важнейшим хабом на пути из Европы в Азию и обратно, с собственной валютой – "Лужским кредитом", и особыми законами, диктуемыми логистической эффективностью).*

— Он самый. И вы возможно слышали, что именно из Усть-Луги в Одессу идут как русские, так и украинские контейнеры с оружием, а также ООН-овская гуманитарка. Мы могли бы тайком пробраться в один их них и уже завтра быть в Одессе, – после этой придумки Баллерины было видно, как в глазах Лэмпарда зажегся огонёк надежды, отразившийся в бликах неона.

— Браво! Спасибо вам, дорогая моя. Правда с российскими властями у меня есть некоторые недопонимания после моих последних раскопок в Аркаиме – скажем так, не весь тот динамит возможно стоило применять, – подмигнул профессор, – ООН я не доверяю, это мертворожденный проект, поэтому ответ очевиден – нам нужно найти украинский контейнер с вооружением!

С наступлением сумерек Роберт с Баллериной, изображая сюрвейеров «Усть-Лужской Рыбной Фактории» (Баллерина мастерски размахивала поддельным электронным планшетом-пропуском с голографической печатью, бормоча что-то о «срочной инспекции партии генномодифицированной сёмги») преспокойно вошли через главные ворота – помогло доскональное знание Балериной логистического сленга (ее речь пестрела терминами вроде "коносамент", "стейкинг", "ричстакер", "FOB") и умение уверенно держаться, приобретенное за годы работы в Бюро. Их путь лежал через футуристичный ад: порт Усть-Луга был городом света, стали и движения. Небо прорезали башни-распределители высотой с небоскребы, оплетенные сетью конвейерных лент, по которым непрерывным потоком скользили контейнеры всех цветов радуги, помеченные логотипами гигантских корпораций и военных ведомств. Автономные краны-гиганты на гусеничных платформах, похожие на гигантских стальных членистоногих, с грохотом и шипением пневматики перемещали сорокафутовые "коробки" с нечеловеческой точностью. Над всем этим носились рои дронов-инспекторов, проецируя сканирующие лучи. Гудели тягачи с автопилотом, шипели пневмоподъемники, воздух вибрировал от низкого гулкого гула работающих на полную мощность машин и был пропитан запахами мазута, морской соли, горячего металла и... чего-то химически-сладкого, возможно, с ближайшего завода по переработке биополимеров. Баллерина уверенно вела Лэмпарда по сервисным коридорам, минуя основные транспортные артерии, мимо гигантских складов с автоматизированными стеллажами, где роботы-штабелеры двигались как призраки в полумраке, мимо зоны погрузки криогенных цистерн с гелем для нейроинтерфейсов. Они проскользнули под "живым" мостом из движущихся контейнеров, прошли мимо охраняемого КПП в зону Delta-7 – сектор военных и спецгрузов, обозначенный красно-черной полосой и сканирующими турелями на вышках. Здесь царила атмосфера повышенной секретности и напряжения. Грузчиками были уже не роботы, а люди в усиленных экзоскелетах, охрана носила тактическую броню с неопознанными эмблемами частных военных компаний. Наконец, на глаза тихо замершим в тени гигантского портального крана «Циклоп» (его оглушительный рев и скрежет металла заглушали их шаги) героям попался подходящий контейнер – стандартный 40-футовик, но с нарисованным от руки трезубцем на боку и надписью кириллицей «С.П.Д. В/Ч 404». В него как раз на их глазах несколько чубатых мужчин в вышиванках (поверх термоодежды), без экзоскелетов, но с недюжинной силой, загружали миниганы, которые подносили на своих могучих плечах, перекидываясь хриплыми репликами. Роберт прислушался и с удивлением обнаружил, что разбирает странную речь, которую используют колоритные грузчики, похожую на немного исковерканную русскую – украинский язык:

— Мыкола, куди ти тягнеш цю бандуру? Віддай її мені, доки не впустив! – тут один из стивидоров неловко оступился на обледеневшей луже и огрел другого дулом минигана по лбу.

— Ти що твориш, ішак безмозкий! По пиці б тобі з'їздити! – между недотепами завязалась потасовка, больше похожая на шуточную возню, но с риском опрокинуть стеллаж с гранатами. Ящики вокруг пестрели маркировками: «7.62х54мм», «РПГ-76 "Комар"», «Граната Ф-1». В воздухе стоял едкий запах свежей смазки и пороха. И Роберт подал Балерине едва заметный сигнал глазами, по которому они синхронно, как тени, проскочили мимо не на шутку увлекшихся дракой и взаимными подначками мужчин и запрыгнули в темную прохладную глубину контейнера, мгновенно растворившись между высоких штабелей ящиков с патронами. Пол был холодным металлом, пахло маслом, деревом упаковки и пылью.

Примерно через час грузчики, закончив драку и обменявшись парой крепких объятий и сигаретами, запечатали контейнер тяжелыми стальными запорными ручками с характерным гулким щелчком. Могучий магнит захватил крышу контейнера, он с глухим лязгом оторвался от земли, и мир для Лэмпарда и Балерины начал медленно раскачиваться, поднимаясь к свету прожекторов порта. Затем последовал удар о платформу контейнеровоза и гулкий грохот соседних "коробок". Через несколько минут раздался мощный рев двигателей и ощутимая вибрация – гигантский контейнеровоз «Академик Евгений Понасенков» отчалил, неся наших героев в кромешной тьме своего стального нутра, среди ящиков со смертью, навстречу одесской западне и смертельной опасности. Гул судна смешивался с тиканьем таймера в голове профессора.

Глава 6. Внутриконтейнерные откровения

Оказавшись наконец в безопасной полутьме и прохладе контейнера, где единственным светом были узкие полоски лунного сияния, пробивающиеся сквозь щели вентиляции и падающие на ящики с маркировкой «7.62х54мм», профессор, видимо, под действием адреналина, остатков Monster Energy и внезапного чувства уединения с привлекательной спутницей в этой тесной, опасной капсуле, неожиданно осмелел. Он неловко положил руку на колено своей спутнице, ощутив под пальцами грубую ткань ее тактической куртки. Не встретив видимого сопротивления (Баллерина замерла, как охотничий сфинкс), он начал двигать ладонь выше, скользя по бедру, пока не оказался застигнут врасплох молниеносным и резким апперкотом. Удар пришелся прямо в лоб, чуть выше переносицы, с характерным глухим звуком "тук", опрокинув Лэмпарда на холодный металлический пол контейнера. Он грохнулся на спину среди теней, уставившись в темноту, усеянную пылинками в лунных лучах.

— Роберт, держите себя в рамках приличия! – прошипела Баллерина, ее голос был холоден и резок, как лезвие. – Вы же достойный человек, доктор наук, профессор Гарварда (пусть и с приостановленной кафедрой после «дела с динамитом»), а не взбесившийся похотливый козёл, которого только что высадили из борделя на Канкабеле!

Лэмпард, потирая набухающую шишку на лбу и чувствуя, как кровь приливает к лицу от смущения и стыда, и впрямь чуть не заблеял. Его голос дрожал от унижения:

— Покорнейше прошу простить, виноват-с. Глубоко сожалею. Это всё стресс, жуткий стресс! Ожидание неминуемой кончины, этот проклятый «одесский модуль», который вот-вот сожжет мой мозг... – он сделал паузу, переводя дух. – И, признаться, глубокое чувство неудовлетворенности моей личной жизнью, которое вдруг бросилось мне в голову подобно тому, как лев бросается на антилопу на знаменитой одноименной картине Анри Руссо! Вы знаете, это полотно – не просто примитивистский сон. Некоторые исследователи тайных обществ, вроде покойного лорда Липтона, видели в нем аллегорию пробуждения древних хтонических сил, спящих в джунглях подсознания, где лев – это инстинкт, не знающий преград... И мой инстинкт, увы, взял верх над разумом и воспитанием!

— Ладно, прощаю, живите, – Баллерина выдохнула, напряжение в ее позе немного спало. – Но учтите – в следующий раз одним ударом не ограничусь. Будет серия. Так что вы там говорили про эту... глубокую неудовлетворенность? – было видно, как напускная ярость уступает место профессиональному любопытству и, возможно, капле женского сочувствия. Она поправила волосы, выбившиеся из-под вязаной шапки.

Лэмпард осторожно поднялся, усевшись поудобнее на ящике, спиной к стене контейнера. Сквозь щели доносился монотонный гул двигателей и шум рассекаемых волн.

— Понимаете, Каппучина... простите, Баллерина, – поправился он, – каждый год, как по заказу злобного кукловода, я оказываюсь впутан в какой-нибудь заговор, приключение или просто афёру с участием тайных обществ, рыцарских орденов, кланов, теневых группировок и прочих секретных агентств. От иллюминатов до... ну, вот до Сионских Мудрецов. И в каждой такой заварушке, – он развел руками, – мне на голову, буквально или фигурально, падает симпатичная и неглупая молодая женщина – искусствовед, криптолог, врач, агент спецслужб... С которой мы, преодолевая опасности бок о бок, постепенно сближаемся по ходу пьесы, и в финальном, с позволения сказать, акте, я оказываюсь женат. Проблема, – голос его стал горьким, – в том, что спустя буквально пару месяцев после свадьбы и медового месяца в Венеции или на Санторини, выясняется, что каждая из моих спутниц – жуткая нимфоманка, норовящая переспать со всем, что движется и дышит! С официантом, с инструктором по йоге, с моим аспирантом... Буквально три недели тому назад застал мою нынешнюю жену, Элоизу, с которой мы познакомились при раскрытии того абсурдного заговора Давосского клуба (они хотели заменить мировую элиту клонами на основе ДНК Клауса Шваба), in flagranti в полу-нельсоне с... с моим старым индийским научным руководителем, почтенным профессором Рави Гуптой! В моем же кабинете! Среди моделей додекаэдров и первого издания «Божественной комедии»! Он читал ей мантры, а она... Доколе мне это терпеть? – Лэмпард развел руками в темноте, его силуэт выглядел комично-трагичным.

— Мне вас искренне жаль, профессор, – в голосе Балерины прозвучало неподдельное участие. – Такой талантливый человек, эрудит, спаситель древних тайн... и обречен быть вечно несчастным Казановой наоборот. У меня в этом плане всё проще: мне кроме работы, кроме этой бесконечной игры в кошки-мышки с мировым злом, ничего не нужно, чтобы быть удовлетворенной жизнью. Чистая операция, точный выстрел, спасенный артефакт – вот мой кайф.

— И что, неужели никто и никогда не волновал ваше сердце? – с искренним волнением и ноткой надежды в голосе спросил Роберт, осторожно пододвигаясь чуть ближе по скрипящему полу после своего позорного падения. Он слышал, как она перебирает предохранитель на своем компактном пистолете – привычный, успокаивающий ее жест.

Была долгая пауза, заполненная только гулом судна и скрипом металла.

— Был... – наконец тихо призналась Баллерина, её голос потерял привычную сталь. – Один мужчина. Индус. Не профессор, нет. Гордый и красивый эксперт по жесткокрылым, жукам. Настоящий фанатик своего дела. Мы пересеклись в операции по предотвращению контрабанды редчайших жуков-дровосеков с Суматры, которых какой-то безумный коллекционер хотел использовать для создания биологического оружия на основе их феромонов... Арджун. Он мог часами рассказывать о хитиновых покровах и мандибулах, и это было... очаровательно, – она замолчала. – Но он утонул. Нелепо. Ушел под воду в период сильнейших муссонных дождей, когда был в экспедиции в дождевых лесах Шри-Ланки. Проселочная дорога размыта, джип перевернулся в бурный поток... Он успел набрать меня по спутниковому телефону. Последние его слова были: "Привет, любимая. Как ты? Я под водой. Пожалуйста, помоги мне – я не могу дышать – тут слишком много дождей – ууу.." – голос ее дрогнул. – Эти кадры – его голос, шум воды – до сих пор стоят у меня перед глазами каждую ночь. Не думаю, что когда-нибудь смогу снова... позволить кому-то подойти так близко. – Баллерина задумчиво уставилась в темную стенку контейнера, будто растворяясь в болезненном воспоминании, ее пальцы непроизвольно сжали колени.

Роберт почувствовал ком в горле. Он пододвинулся еще ближе, осторожно, как к раненой птице, и положил руку ей на плечо. К его удивлению, она не отстранилась. Так они и сидели в тесной металлической утробе, среди ящиков с патронами и миниганами: недобитый романтик-профессор и спецагент с разбитым сердцем. Могучий контейнеровоз «Академик Евгений Понасенков» своей стальной грудью продолжал резать холодные волны Черного моря, неся их навстречу одесской гавани. Гул двигателей стал их колыбельной.

Ранним утром следующего дня, когда первые бледные лучи рассвета начали серебрить щели в двери, корабль, прошедший большую часть пути на мощной реактивной тяге (что ощущалось как постоянная легкая вибрация и гудение, сменившееся теперь на более спокойный рокот дизелей), резко сбавил ход. Глухой, протяжный гудок прорезал утреннюю тишину. Затем последовал грохочущий звук падающей якорной цепи – жжжжжж-БУМ! – который буквально встряхнул контейнер, как погремушку. Этот катаклизм разбудил наших героев. Они обнаружили себя в неловкой позе: голова Лэмпарда покоилась на плече Балерины, а ее рука, видимо инстинктивно ища опору во сне, лежала у него на груди. Они вскинулись, как ошпаренные, моментально разъединившись. Лэмпард потер затекшую шею, Балерина резко тряхнула головой, возвращая боевую собранность. За дверью контейнера уже слышались голоса, лязг механизмов, гудки тягачей – Одесса встретила их шумом порта и запахом моря, дыма и неизвестности.

Глава 7. Неожиданные союзники

Предполагалось, что контейнер спокойно выгрузят на площадку терминала, где незадекларированный груз незаметно выскользнет в хаос одесского порта, затерявшись среди гор контейнеров, кранов и суетящихся докеров. Но все планы героев пошли прахом, когда они услышали возню у дверец контейнера и грубый, пьяноватый украинский говор нескольких возбужденных голосов. Звук скрежета отпираемых стальных запоров заставил их сердцебиение участиться. Тут створки с грохотом распахнулись, впуская внутрь первые лучи низкого, уже теплого одесского солнца и облако пыли, взметнувшееся от удара. На фоне ослепительного света вырисовывались трое людей в грязной, поношенной камуфляжной форме с нашивками в виде стилизованного черепа с трезубцем во лбу на рукавах. Запах дешевого самогона, пота и пороха ворвался внутрь вместе с ними.

— Хто це там за ящиками? – прохрипел один из них, низкорослый и коренастый, с лицом, изборожденным шрамами, моментально наводя ствол своего автомата Калашникова на замерших среди теней Роберта и Баллерину. Фонарик под стволом выхватил из полумрака их испуганные лица. – А ну вилазь именем Бандеры! Руки дериж на виду!

— О, хлопци, гляньте, що за дядька до нас занісся, – захихикал второй, тощий и прыщавый, с перекошенной ухмылкой. – Інтурист, чи шо? З гарвардської вишки, судячи по пиджачку... – он ткнул стволом в сторону Лэмпарда.

— Та це ж не цікаво! – перебил его третий, рослый лысый детина с небольшим, зализаным гелем ирокезом и синей татуировкой в виде двойной молнии СС на виске. Его маленькие, свиные глазки жадно скользнули по фигуре Баллерины. – А от тіточка... нічого собі сочок! Смачна, як персик з Херсонщини! – мародёр похабно чмокнул губами, делая шаг внутрь контейнера.

Роберт почувствовал, как холодный ужас сменяется адреналиновой волной. Он должен был спасти спутницу от жуткой участи. И в этот момент, словно в ответ на смертельную угрозу, в его мозгу что-то щелкнуло. Знакомая пружина «одесского модуля» распрямилась с такой силой, что он вскочил на ноги с неестественной ловкостью и нахально гаркнул, его голос вдруг приобрел густой, узнаваемо одесский тембр и интонации:

— Тююю! А шо це за 'гаврик тут бучу підняв? Дядько, ти шо, попутав? Теряйся звідси, а не то зараз підеш у мене кібітки фарбувати! Давай-давай, покушай рідкого та гуляй так, шоб мамка бачила! І руки прибери від панночки, бо тобі їх пришиватимуть до сраки!

Отморозки опешили. Вид интеллигентного, помятого иностранца в дорогом, но порванном пиджаке, изрыгающего чистейший одесский сленг с интонациями Переца с Привоза, был настолько нелеп и неожидан, что они замерли, разинув рты. Но так же резко, как и включился, «одесский модуль» отключился. Пружина сжалась, оставив Роберта один на один с тупой злобой и стволами. Единственным оружием теперь был его обширный багаж академических знаний, из которого профессор, как фокусник извлекает кролика из шляпы, вытащил несколько неприглядных фактоидов о кумире этих военных преступников, украинском националисте и коллаборанте Степане Бандере. Он собрался с духом и, глядя прямо в глаза лысому главарю, заговорил громко и четко, с ледяной профессорской интонацией:

— Вы клянетесь именем Степана Бандеры? Интересно. Знаете ли вы, что ваш кумир, помимо сотрудничества с нацистским абвером, чьи символы столь мило украшают виски одного из вас, (Роберт кивнул на молнии) в 1941 году был арестован... самими же немцами? За несанкционированное провозглашение «Украинского государства» во Львове? И сидел в концлагере Заксенхаузен, в привилегированном, конечно, блоке для политических, но все же... в лагере. (Лысый нахмурился.) А знаете, что после войны он жил под чужим именем в Мюнхене, боялся не только НКВД, но и мести польских подпольщиков за Волынскую резню? И что его личный телохранитель, Богдан Сташинский, оказался агентом КГБ и ликвидировал другого лидера ОУН, Льва Ребета, а позже и самого... нет, не Бандеру, а другого – но факт сотрудничества с Советами в его ближайшем окружении налицо! (Тощий солдат неуверенно почесал затылок.) Или то, что его идея "самостийности" через террор и этнические чистки вдохновила не только вас, но и таких же радикалов по всему миру, от боснийских сербов до... современных российских ультранационалистов? Иронично, не правда ли? Его образ – это миф, сконструированный уже после смерти, удобный фантом для...

На этом месте исторический экскурс профессора был прерван яростным ударом приклада Калаша, прилетевшим ему точно в челюсть. Звезды взорвались перед глазами Лэмпарда, он рухнул на холодный пол контейнера, ощущая во рту привкус крови и соли.

— Ты, гнида москальская, не смей на великого Бандеру свой поганый рот разевать! – орал лысый, тряся окровавленным прикладом. – А не то мы тебе туда гранату запихнем, и посмотрим, что у тебя внутри развяжется! Начнем с кишок!

Солдаты мерзко заржали, забыв на секунду о распластавшемся профессоре. Их внимание снова приковала Баллерина, которая отступала к дальнему углу, ее рука незаметно тянулась к скрытой кобуре. Лысый сделал еще шаг, его жирные пальцы потянулись, чтобы сорвать с нее куртку… Воздух наполнился животной, тяжелой похотью.

Как вдруг резкий, оглушительный хлопок выстрела разорвал напряженную тишину рядом с контейнером! Все вздрогнули, мародёры инстинктивно рванулись к укрытиям внутри контейнера, отвлекаясь от жертвы.

К распахнутым дверям подошли двое новых фигур, силуэты которых на фоне портового неба казались монументальными. Оба мужчины были обвешаны лентами с патронами, гранатами, тактическими разгрузками, битком набитыми магазинами. На вид им было слегка за 50. Один – лысый, приземистый, могучего телосложения, с колоритными, закрученными вверх казацкими усами и солидным животом, за которым, однако, угадывалась медвежья сила. Второй тоже с гладко бритым черепом, но повыше, посуше, в очках с толстыми линзами, с решительным взглядом ершистых глаз и… облаченный в серую, тщательно отутюженную форму офицера войск СС образца 1943 года, включая фуражку с «мертвой головой». Именно он держал в руке массивный, золотой пистолет Desert Eagle, из которого и был сделан предупредительный выстрел. Оружие блестело в лучах солнца, как купола православных храмов на Благовещение (именно такая аляповатая метафора в моменте стрельнула в голову Лэмпарда).

— Я вас категорически приветствую! – громогласно, с театральными интонациями произнес человек в форме СС. Его голос был поставленным, властным. – Ну что, братцы кролики, грабим потихоньку? Расхищаем, так сказать, социалистическую собственность? Да не боись, бить не буду. Пока что. – Он сделал шаг вперед, его взгляд скользнул по перепуганным лицам ублюдков, остановившись на лысом.

— Но именно что пока что! – басовито вторил ему усатый богатырь, чья рука лежала на пистолете-пулемете, болтавшемся на груди. – Этот контейнер, вместе со всем его содержимым и содержанками, – он кивнул в сторону Баллерины, – был выкуплен нами у вашего гауляйтера. Дим Юрич, покажи им ордер, а то не верят, бедолаги. И если вы, орлы, сейчас же не сдристнете отсюда нахер, то вам придется поближе познакомиться с еще одним моим другом, – и тут он похлопал по стволу болтавшийся у него на плече ручной пулемет М249.

Человек в форме СС одной рукой, не отрывая взгляда от бандитов, достал из нагрудного кармана мундира сложенный лист бумаги с крупной гербовой печатью и бросил его к ногам лысого главаря. Тот нагнулся, поднял, развернул – и его лицо исказилось смесью злобы и страха.

— Документ… документ справжній… – пробормотал он. – Гаразд, мужики, ідіть з миром. Контейнер ваш. Тільки… – он снова осклабился, глядя на Баллерину, – бабця… може, уступите? Або поділимося згідно законів гостинності? На троих, як то кажуть?

Ухмылка тотчас сошла с его лица, сменившись гримасой невероятной боли, когда Дим Юрич быстрым, почти не целясь, движением поднял «Дезерт Игл» и выстрелил ему прямо в коленную чашечку. Грохот выстрела в замкнутом пространстве контейнера оглушил всех. Лысый завыл и рухнул.

— Следующий пойдёт тебе прямо в наглую бендеровскую харю! – холодно процедил Дим Юрич, переводя дуло на тощего.

Но солдатне уже не нужно было повторять. Бросив своего орущего предводителя, они разом рванулись наутек, исчезнув в лабиринте контейнеров. Лысый, истекая кровью и матерясь на чем свет стоит, пополз за ними, волоча раздробленную ногу.

Роберт, с трудом придя в себя от удара и оглушенный выстрелом, медленно поднялся на ноги, опираясь на ящик с патронами. Его челюсть ныла. На ломаном русском, перемежая с английским, он принялся горячо благодарить невесть откуда взявшихся спасителей:

— Товарищи… господа… я… не знаю, как благодарить! Вы спасли нам жизнь… буквально! Если бы не вы… – Он кивнул в сторону двери, где скрылись незваные гости. – Я Роберт Лэмпард, профессор истории религий и символизма, Гарвардский университет. А это моя отважная спутница– Баллерина Каппучина, действующий оперативник Бюро по делам индусов. Мы в неоплатном долгу.

— О, стало быть, коллега! – раскатисто, с добродушной улыбкой протянул усатый богатырь. Он шагнул вперед и выбросил навстречу Роберту свою здоровенную, похожую на лопату, ладонь. – Клим Александрович Жуков, военный историк-реконструктор, эксперт по средневековому военному делу! А это, – он кивнул на человека в форме, который уже снимал фуражку с черепом и вытирал пот со лба, – Дмитрий Юрьевич Пучков, известный в узких кругах лингвист, переводчик непечатного, публицист, антрепренёр подпольных исторических диспутов и военкор духа. Прошу любить и жаловать! Мы, можно сказать, вовремя подоспели. А не то пришлось бы вам, мадам, – он обернулся к Баллерине, которая, бледная, но собранная, поправляла куртку, – как говорится в старом одесском анекдоте, заняться сексом с кашалотом.

Мужчины залились громким, раскатистым хохотом, который эхом разнесся по контейнеру. Баллерина, вздрогнув от неожиданности, все же сбивчиво поблагодарила их, пытаясь унять дрожь в руках. Отсмеявшись, Дим Юрич неожиданно для Роберта перешел на идеальный, аристократический английский с безупречным оксфордским прононсом, стягивая с себя неудобный эсэсовский мундир (под ним оказалась фланелевая клетчатая рубашка):

— Не обращай внимания на маскарад, камрад! – сказал он, сминая мундир и суя его в рюкзак. – Строго оперативная необходимость. Локальный колорит, понимаешь? Тут сейчас столько «реконструкторов» всех мастей бегает, что и настоящий эсэсовец вписался бы как родной. Так-то я, между прочим, в армии Советской служил! Ты не думай. Не дрейфь, профессура. Ты теперь с нами, а значит, как пел Высоцкий, «не пропадешь, не сгинешь ты». Щас тут обстановка – хоть святых выноси. Клювом щелкать чревато. Так что вы, собственно, в гостеприимно-взрывоопасной Одессе забыли, если не секрет? Судя по контейнеру и компании, чай не бамбук курить приехали.

Роберт обменялся быстрым взглядом с Баллериной. Риск был велик, но эти люди только что спасли их и выглядели... колоритно, но не враждебно.

— Понимаете, мы прибыли, чтобы найти некого Мордехая бен-Ицхака. Он сбежал сюда со своим... уникальным котом. Нам нужно предотвратить одну возможную катастрофу глобального масштаба, которую может ненамеренно спровоцировать именно этот кот. Время критично.

Дим Юрич и Клим Саныч переглянулись. На их лицах мелькнуло понимание.

— Конкурирующая фирма, говоришь? Ловко-ловко! – усмехнулся Жуков, почесывая ус. – А дело-то в том, что нам этот ваш Мордехай тоже нужен. Но, так уж сложились звёзды, по несколько иному вопросу. И знаешь что? Мы знаем, где его искать. Поедете с нами, или устроим товарищеское соцсоревнование в почётной дисциплине по поиску еврея в Одессе. Хотя, что-то мне подсказывает, что сами по себе вы тут и часа не протянете. Особенно с такими рожами и пиджаками.

Роберт вздохнул с облегчением. Шансы на спасение мозга и мира явно повышались.

— Отказываться было бы не только невежливо, но и крайне неблагоразумно, джентльмены! – сказал он, пытаясь улыбнуться через боль в челюсти. – Мы с радостью примем вашу помощь. Еще раз огромное спасибо!

— Вот и славно! – заключил Дим Юрич. Он достал армейскую рацию. – Дементий! Заводи мотор, браток! Нас ждут великие дела и один очень нужный еврей с котом! – в рации что-то хрипло буркнуло в ответ.

Через пару минут к контейнеру, ловко лавируя между штабелями грузов, подкатил внушительный, покрытый пылью и вмятинами армейский Humvee H1. За рулем сидел человек, удивительно похожий на Жукова и Пучкова – такой же лысый, мощного телосложения, но чуть постарше и массивнее, с лицом, напоминающим добродушного бегемота. Пока новоявленные спасители быстро перетаскивали в машину ящики с миниганами и патронами (включая тот, на котором сидели герои), Роберт и Баллерина погрузились на заднее сиденье. Дементий кивнул им, его маленькие глазки оценивающе блеснули.

— Всё? – спросил он хриплым басом.

— Всё, Дементий Иванович! Гони! – скомандовал Пучков, устраиваясь на переднем пассажирском сиденье рядом с водителем. Жуков втиснулся с другой стороны.

— Едем на Пересыпь, – пояснил он Лэмпарду, захлопывая дверь. – Там у нас одна знакомая бабка, Шурочка, держит подпольный музей истории Одесского порта. Говорят, видели там старика с котом, похожего на нашего Мордехая... Готовьтесь, профессор, будет жарко!

Humvee рыкнул двигателем и рванул с места, увозя новообразованный отряд искателей приключений и груз оружия вглубь охваченной хаосом Одессы. Роберт прижал к груди рюкзак, в котором лежали его блокнот и последняя банка Mango Loco. Будущее снова казалось не таким безнадежным, несмотря на разбитую челюсть и приближающийся дедлайн «одесского модуля».

Глава 8. У Петровны

Объясняя новообретенным компаньонам весь цимес ситуации с «одесским модулем», Шлёмой и Протоколом Сионских Мудрецов и попутно созерцая улицы Одессы через пуленепробиваемое стекло заляпанного грязью «Хаммера», Роберт испытывал странную, почти болезненную ностальгию. Как будто вернулся в город детства после долгих лет отсутствия, хотя по факту ступал на эту землю впервые. Одесса дышала. Несмотря на следы войны – свежие воронки от «Градов» посреди сквериков, затянутые брезентом выбитые окна в старинных домах с лепниной, осколки кирпича, торчащие из стен как окаменевшие слезы, – жизнь не просто теплилась, она бурлила. На углу Дерибасовской и Преображенской шумел стихийный рынок: бабушки в платочках торговали домашним сыром, вяленой бычью и биткоинами, рядом мужики в тельняшках и камуфляжных штанах ожесточенно спорили о курсе доллара и достоинствах разных видов тротила. Слышались взрывы смеха, перекрикивания, обрывки частушек под разбитое пианино, вытащенное кем-то на тротуар. Возле кафе «Фанкони» (с вывеской «Открыто! Несмотря ни на что!») пожилой джентльмен в котелке и с тростью горячо доказывал двум усачам в форме Теробороны, размахивая газетой «Вечерняя Одесса», что Макрон – это голова, и он бы ему пенис в рот не положил. Повсюду сновали люди – женщины с авоськами, дети, солдаты всех мастей и возрастов. И что поражало Лэмпарда – на лицах горожан не было паники. Присутствовали усталость, бдительность, но и какое-то флегматичное достоинство, словно война была лишь досадной помехой в размеренном ритме южного портового города. На Привозе, мимо которого они проезжали, вовсю шла торговля: запахи рыбы, специй, пота и махорки витали в воздухе. И среди этого хаоса – как анахронизм из прошлого века – пару раз на дороге попадались настоящие повозки, запряженные тощими осликами или выносливыми лошадками-битюгами. Одесса, казалось, была последним оплотом гужевого транспорта в эпоху гиперзвуковых ракет.

Дим Юрич, обернувшись с переднего сиденья, подмигнул Баллерине, сидевшей рядом с Робертом:

— Гражданочка, а не рассказать ли мне вам одесский анекдот для поднятия боевого духа? Про одного археолога, который приехал в Одессу раскапывать греческие амфоры? Так вот, копает он, копает, а тут к нему подходит местный дедок и спрашивает: «Молодой человек, а таки шо вы тут копаете?» Археолог, весь в пыли, гордо отвечает: «Ищу следы древней цивилизации, дедушка!» Дедок почесал затылок, посмотрел на яму и говорит: «А шо искать-то? Тут в сорок четвертом румыны с немцами такую цивилизацию устроили, что до сих пор кости не все закопали!» – Дим Юрич самодовольно замер, ожидая реакции. Баллерина вежливо улыбнулась уголками губ. Роберт промолчал, погруженный в созерцание города. Только Клим Саныч, сидевший рядом с рассказчиком, залился громовым хохотом, хлопая себя по колену:

— Ахаха! Точно, Димон! Точно! Настоящий археологический рай! Ха-ха-ха!

Проехав шумный центр, Фонтан с его обшарпанными, но все еще элегантными особняками, и пропахший рыбой и историей Привоз, спутники за оживленным обсуждением плана не заметили, как въехали в район Пересыпи. Оживленные улицы сменились приземистыми домишками в два окошка, огородами, заборами из волнистого шифера. Деревья, уже тронутые осенней желтизной, сбрасывали листву на пыльные дороги. Воздух пахнет дымком – владельцы домохозяйств запасали дрова на зиму, аккуратно складывая поленья под навесами. У одного из таких домиков, затерявшегося в конце улицы Котовского (с табличкой, заклеенной свежим объявлением «Смена власти – не повод мусорить!») джип резко остановился. Домик казался скромным, но Роберт заметил дорогие кованые решетки на окнах первого этажа.

Дим Юрич опустил стекло и, высунувшись, громко гаркнул, нарушая тишину переулка:

— Петровна! Отворяй, гости с гостинцами прибыли!

Тишина. Только ветер шелестел сухими листьями. Присмотревшись, все увидели, что калитка в невысоком заборе приоткрыта, а один шарнир сорван. Заподозрив неладное, Дим Юрич, Клим Саныч и Дементий мгновенно преобразились. Шутливость исчезла. Они выскочили из машины, с ловкостью, неожиданной для их комплекции, расчехлили оружие – у Дим Юрича снова блеснул золотой «Дезерт Игл», у Клима Саныча появился увесистый «Стечкин», а Дементий достал из багажника обрез двустволки. Роберт с Баллериной, по их короткому кивку, остались сидеть в машине, пригнувшись.

— Ё-моё! Ёперный театр с балетом! Опередили нас эти сучьи дети! – через минуту из дома донеслось громогласное завывание Клима Саныча, напоминавшее по тональности и силе рев разъяренного моржа. Роберт понял – беда. Войдя в дом, оказавшийся внутри поразительно просторным и даже роскошным (видимо, перестроенным), он сразу наткнулся на следы погрома. В первой комнате, служившей импровизированным музеем, были разбиты стеклянные витрины. На полу валялись осколки, перемешанные с экспонатами: старые якоря, корабельные рынды, пожелтевшие фотографии портовых видов, модели парусников. Пустые постаменты сиротливо стояли среди хаоса. Войдя в гостиную, Роберт наткнулся на саму хозяйку. Александра Петровна, женщина лет семидесяти, в ярком домашнем халате, застыла посреди комнаты в неестественной позе, одна рука протянута вперед, как бы что-то отталкивая. Всё её тело излучало странный, теплый янтарный блеск и было неподвижно, как у восковой фигуры. Она была похожа на изваяние из прозрачного, золотистого камня.

Баллерина, войдя следом, ахнула, но тут же сжала губы. Ее профессиональный взгляд быстро оценил ситуацию.

— Орденские штучки. Стандартная тактика задержания неугодных свидетелей. Заморозили её в синтетическом янтаре на несколько суток. Полимер на основе жидкого балтийского янтаря и нанороботов. Судя по беспорядку, – она кивнула на перевернутый диван, вскрытый ножом матрас, сброшенные со стен картины, – они тут что-то искали очень тщательно.

— И видимо, нашли, – добавил Роберт, его взгляд упал на пустую витрину у стены. Под стеклом, теперь разбитым, была табличка: «Мордехай бен-Ицхак с сыном Шлёмой и прекрасной любовницей, 1970 год, Одесский порт. Фото из личного архива А. П. Петровой». На стеллаже валялись обрывки фотографии. – Получается, наша спящая красавица знала Мордехая.

— Знала с головы до пят, ага! – мрачно подтвердил Дим Юрич, появившись в дверях. – Они с ним в лихие 70-е кувыркались по полной программе. Мы знаем, что старик вышел с ней на связь после своего бегства сюда, буквально часов пять назад. Но теперь ниточка оборвалась, а эти ваши орденские либерасты-сионисты опережают нас уже на целый корпус! – в отчаянии лидер поисковой партии пнул ближайший экспонат – хрупкую диораму «Грустные бурлаки тащат баржу с навозом». Та, спикировав в стену, рассыпалась на кучу мелкого гипса, проволоки и крашеных опилок. – Сука!

Клим Саныч кинулся успокаивать друга, хватая его за плечи: «Ну, Димон, ну успокойся! Что сделано, то сделано!» В итоге, бормоча что-то непечатное, вся троица удалилась через кухню на заросший бурьяном задний двор – видимо, выпускать пар, играя в импровизированную лапту чурбашками от дров.

Роберт же продолжил осматривать помещение, его аналитический взгляд цеплялся за детали. И вдруг – яркий блик в углу, за краем сдвинутого половика. Профессор нагнулся и поднял... фирменный картонный коробок спичек гостиницы «Бристоль». На темно-бордовом фоне золотом был вытиснен герб отеля – парусник. На уголке коробка повис одинокий, длинный рыжий волосок, тонкий и упругий, явно кошачий.

— Баллерина! Только гляньте! – Роберт поднес находку. – Возможно, это не просто зацепка, а путеводная нить Ариадны! Мы теперь знаем, где могли остановиться Мордехай со Шлёмой. Кот оставил "визитку".

— Похоже на то. Очень в стиле старика – спрятаться у всех на виду в самом роскошном и охраняемом отеле города, – согласилась Баллерина, внимательно разглядывая волосок. – Наверняка пробрался туда по секретным орденским катакомбам. Проблема в том, что в «Бристоль» нам путь заказан круче. По последним данным, там разместился штаб командования Одесского военного округа. КПП, сканеры, вооруженная до зубов охрана. Вход только по спецпропускам уровня "генерал+" или фейс-контролю от самого командующего.

— Надо проконсультироваться с нашими новыми друзьями, – решительно сказал Роберт. – У них с их... экстравагантным опытом, наверняка есть идеи, как внедриться туда под прикрытием. Альтернативы нет.

Профессор вышел на покосившееся крыльцо. Со двора доносились возня, удары дерева о дерево и довольное уханье. Троица явно выпускала пар.

— Дмитрий Юрьевич! Клим Александрович! – крикнул Лэмпард, стараясь перекрыть гам. – Есть идеи, как нам проникнуть в «Бристоль»? Срочно!

Игра мгновенно прекратилась. Из-за угла дома показался запыхавшийся Дим Юрич в почему-то расстегнутых штанах, вытирая пот со лба грязной ладонью.

— В «Бристоль»?! – он присвистнул. – Да ты, профессура, смельчак! Я бы категорически не советовал! Третьего дня там схватили и расстреляли на месте бедолагу-курьера из «ЭсЭс Пиццы»! За что? За то, что он попытался войти в здание без пропуска, да еще и с горячей картошкой фри! Пиццу конфисковали, парня – к стенке. А зачем тебе, голубчик, в это осиное гнездо? Истосковался по буржуазным излишествам? – закатывая рукава, иронично пробасил Пучков.

— Понимаете, – возбужденно начал Лэмпард, – у нас есть веские основания думать, что Мордехай сейчас именно там! Смотрите, вот это я нашел в гостиной у Петровны! – он протянул коробок спичек с рыжим волоском Дим Юричу.

Тот взял коробок, повертел в руках, поднес к глазам, разглядывая волосок. Потом поднял взгляд на Клима Саныча, который подошел, тяжело дыша. В глазах компаньонов вспыхнула знакомая искра азарта.

— Клим Саныч! – многозначительно произнес Дим Юрич.

— Дим Юрич! – так же многозначительно отозвался Жуков, потирая руки. – Неужто...

— Правильно я помню, – продолжил Дим Юрич, – что в «Бристоле» как раз сегодня будет вечер живой музыки для высшего комсостава? "Для поднятия боевого духа", так сказать.

— Намекаешь на то, что мы можем втереться туда под видом выступающей группы? – хитро прищурился Клим Саныч. – «Шалаанды полные кевлара»! – фальшиво пробасил он.

— Даа, намекать-то намекаю, – вздохнул Дим Юрич, – но с нашими вокальными данными, Клим, мы спалимся быстрее, чем спичка. Первая же песня – и нас раскусят. Тут к бабке не ходи.

— Джентльмены, возможно вам интересно будет узнать, – робко вмешался Лэмпард, – что в мои студенческие годы в Принстоне я солировал в алтарном хоре колледжа. Барочные мессы, Гендель, Бах... Баритон.

Все взгляды устремились на него.

— А я, – добавила Баллерина, гордо расправив плечи, – выиграла Italian Idol в 2008 году с песней Una Ragazza Puttanesca. Два миллиона зрителей аплодировали стоя.

Дим Юрич расхохотался:

— Ну, путанесок нам тут и без песен с лихвой хватает! Ничего личного, гражданочка, просто констатация фактов! – он ободрительно, но несколько фамильярно хлопнул Баллерину по попе, отчего она фыркнула. – А вот ты, профессор... Ты меня интригуешь. Правильно я понял, что в стрессовые моменты у тебя подрубается аутентичный одесский говор? Как у коренного жителя Молдаванки?

— Да, пожалуй, что так, – подтвердил Роберт, – хотя нейрофизиологический механизм этой... аномалии мне не вполне ясен. Дело в том, что «одесский модуль», видимо, активирует не только агрессию, но и глубокие лингвистические паттерны... – он начал углубляться в теорию.

— Ну вот и отлично! – перебил его Дим Юрич, махнув рукой. – Теорию оставим для диссертации. Практика – наше всё! А знаком ли ты, камрад профессор, с золотым репертуаром Одессы? С Марком Бернесом? «Шаланды, полные кефали»? С Леонидом Утёсовым? «У Чёрного моря»? С Бубой Касторским наконец?

— Боюсь, весьма поверхностно, – честно признался Лэмпард. – Конечно, персонаж Касторского и его связь с символикой средиземноморских тайных обществ всплывали во время моей научной работы по символизму Мальтийского ордена... Но в целом, в области одесского музыкального фольклора середины XX века у меня, увы, пробелы.

— Тогда пошли, пролетарий умственного труда! – весело скомандовал Дим Юрич, хватая профессора за плечо. – Будем наверстывать упущенное в ускоренном темпе! Да не дрейфь! Как говорится, «Партия сказала: "НАТО" – комсомол ответил: "Нахуй"!» – и Дим Юрич, Клим Саныч и подошедший Дементий разразились громовым, раскатистым хохотом, от которого вздрогнула даже закаленная Баллерина, задумавшаяся было о целесообразности всего этого безумия. «Хаммер» ждал их у калитки, готовый везти на репетицию перед самым опасным концертом в их жизни.

Глава 9. Кончерто гроссо

«Я одессит, я из Одессы, здрасьте!» – сгорая от неловкости, Лэмпард во фраке с тросточкой и при полном маскараде: накладные усы, круглые очки в толстой оправе, парик и котелок, вышагивал по сцене легендарного Зеркального зала «Бристоля» в стиле Бубы Касторского. Запах дорогого табака, коньяка, пудры и пота витал в воздухе. Перед ним сидели уже порядком захмелевшие военные чины в мундирах с тяжелыми погонами, тучные дельцы в дорогих костюмах, явно нажившиеся на войне, и их спутницы в вечерних платьях, пытавшиеся сохранить элегантность среди всеобщего разгула. Хорошо, что после первой же фальшивой ноты (когда оркестр заиграл вступление к «С одесского кичмана») в мозгу Лэмпарда что-то щелкнуло, и «одесский модуль» включился с характерным жужжанием. Профессора понесло на крыльях вдохновения, как на лихаче с Молдаванки под уклон. Он исполнял шлягер за шлягером как заведенный – «Шаланды», «Лимончики», «У самовара» – сам не отдавая себе отчета, что за слова и какие, порой скабрезные, куплеты льются из него. Подыгрывавший ему военный духовой оркестр (трубы, тромбоны, кларнеты, ударные), составленный из срочников-музыкантов, держал заданный профессором сумасшедший, почти цыганский темп уже из последних сил. Капельмейстер, пожилой майор с седыми висками, вытирал пот со лба и судорожно листал ноты, явно не готовый к такому драйву.

Когда дело дошло до слезливой песни «Живёт на Брайтоне биндюжник Соломон», Роберт краем затуманенного модулем глаза увидел, как какой-то важный генерал-полковник с грудью в орденах, размахивая хрустальной стопкой горилки, весь покраснел, как перезревший помидор. Из его глаз полились водопады искренних слез, из носа – обильные сопли, и эти влажные потоки встретились на ярко-красной шелковой драпировке дивана эпохи модерн, которой он с шумом вытирал лицо, игнорируя предложенный адъютантом платок. «Бин дэ милх ун флейш!» – всхлипывал генерал, потрясая руками.

Неподалеку от сентиментального вояки, на огромном бархатном пуфе цвета бордо, восседали, подобные в своей стати и грации древнеримским патрициям на пиру, Дим Юрич и Клим Саныч. Каким-то таинственным образом на их импровизированное ложе набились чуть ли не все самые эффектные девушки в зале. Две брюнетки в блестящих платьях по очереди кормили виноградом прямо с лозы Клима Саныча, который, запрокинув свою массивную голову вверх, напоминал древнеегипетского крокодила Себека, ожидающего жертвоприношения. Он ловил ягоды ртом, громко чавкая. Дим Юрич, в расстегнутой рубашке поверх тактического жилета (стиль «боевой конферансье»), ораторствовал, размахивая бутылкой «Вдовы Клико», окруженный внимающими красотками. С удивлением и плохо скрываемым удовольствием Роберт заметил среди них и Баллерину. Вынужденная для конспирации облачиться в короткое черное коктейльное платье и туфли на шпильках (явно из гардероба одной из девушек), с ярко накрашенными губами, она напоминала Сидни Кроуфорд из «Смертельного оружия» и явно чувствовала себя не в своей тарелке, но с успехом играла роль.

Вдруг за тяжелой бархатной занавеской одной из лож второго яруса промелькнула знакомая седая голова и мелькнул рыжий хвост. «Бинго! Клюнул, голубчик!» – отметил где-то на задворках сознания Роберт и с удвоенной энергией затянул утёсовский «Одесский порт» («Как много песен и стихов сложено про порт одесский!..»), чтобы не спугнуть попавшегося в ловушку Мордехая. При планировании этой авантюры Дим Юрич с Климом Санычем настояли на концепции: выступление обязательно должно быть посвящено памяти Леонида Утёсова. Они были убеждены, что Мордехай, до сих пор терзается жгучим чувством вины за то, как некогда обошелся с наставником, которое и приведет его на робертовский бенефис. Дементий даже нарисовал и расклеил по району тематические афиши в стиле советского поп-арта: «Памятный вечер Леонида Утёсова: поёт ученик мэтра Утёс Леонидов». Сами авторы идеи взялись исполнить роли конферансье, но судя по устроенной ими в зале вакханалии, не особо торопились вживаться в образ.

И действительно: Мордехай замер у барьера ложи, прислушиваясь. В свете софитов Роберт разглядел его лицо – изможденное, с глубокими морщинами, но глаза горели странным огнем. На его плече, свернувшись калачиком, сидел необычайно крупный, пушистый рыжий кот Шлёма, смотревший на сцену с царственным равнодушием. Старик явно погрузился в воспоминания. Лэмпард, не прерывая пения («А в Одессе, говорят, погода неважная, и на Дерибасовской темно!»), начал отчаянно жестами сигналить своим сообщникам в зал в сторону ложи. Баллерина заметила первой. Она ткнула локтем в бок Дим Юричу, потом Климу Санычу. Те, увлеченные виноградом и декольте, лишь невнятно буркнули. Только после того, как Баллерина нанесла им по подзатыльнику (что вызвало возмущенный визг у одной из брюнеток), они вскочили с лежбища, скинув с колен девиц, и с боевыми кличами «Ё-моё!» и «За Родину!» бросились к мраморной лестнице, ведущей на второй этаж, в погоне за мелькнувшей сединой.

Дальнейших событий Роберт не мог наблюдать воочию, потому как «одесский модуль» наотрез отказывался отключаться. Ему пришлось исполнить на бис еще порядка 15 песен – от «Гоп со смыком» до «Мурки», сопровождаемых все более безумными плясками и криками «Браво!» и «Ещё!» от разошедшейся публики. Вслушиваясь краем уцелевшего сознания в слова шлягеров, профессор чувствовал, что его академический разум вот-вот треснет от обилия «пивных», «шалманов», «ширмаганов», «заправленных арапов», «гречкосеев» и прочих атрибутов одесского фольклора. Момент, когда механизм в голове наконец щелкнул и отключился, а в зале раздались оглушительные, искренние овации («Ура! Бис! Леонидов – красава!»), и на сцену полетели охапки цветов, стал для него одним из самых сладостных в жизни. Не из-за признания публикой его внезапного таланта шансонье, а из-за огромного, почти физического чувства облегчения. Он поклонился, чувствуя, как котелок сползает на ухо, и шатаясь, ушел за кулисы.

Гримерка, пахнущая гримом, пылью и старым деревом, показалась оазисом тишины после зала. Устало сдергивая парик и накладные усы, Роберт вдруг осознал, что не видел своих компаньонов уже добрых два часа – с момента их стремительного броска в погоню. Тревога сжала сердце. Вдруг одна из дверей в глубине гримерки, ведущая, видимо, в лабиринт служебных коридоров, с треском распахнулась. Из нее, как пробка из шампанского, вылетел не по годам стремительный Мордехай. Его седые волосы торчали дыбом, на макушке, цепко вцепившись когтями, восседал шипящий, как разъяренный чайник, Шлёма, шерсть которого стояла ежом. Чисто инстинктивно профессор отшатнулся в сторону от мчавшегося навстречу хаоса, но вовремя опомнился и, вспомнив уроки самообороны из далекой юности, ловко поставил беглецу подножку. Мордехай рухнул как подкошенный, впечатавшись с грохотом в огромную, покрытую паутиной статую мыши в костюме Чичикова из папье-маше – явно реквизит к довоенному спектаклю по «Мертвым душам». Голова мыши отвалилась и покатилась по полу. Шлёма взлетел в воздух с диким воплем.

В этот момент в дверь ворвались запыхавшиеся Дим Юрич, Клим Саныч и Дементий. Дим Юрич был без пиджака, Клим Саныч – без одного сапога, Дементий держал в руке оторванный кусок карниза.

— Ага! Попался, голубчик! – заорал Дим Юрич. Они дружно набросились на Мордехая: Дим Юрич и Клим Саныч уселись ему на ноги и спину, Дементий прижал руки. Баллерина, появившаяся следом в порванном платье, но с пистолетом наготове, ловко поймала в прыжке шипящего Шлёму и прижала к себе, игнорируя царапины.

— Гонялись мы тут за ним, я тебе доложу! – отдышавшись, начал Дим Юрич, поправляя очки. – Чище комедии положенья не придумаешь! Только врубились мы на второй этаж – а он уже юркнул в служебный лифт! Мы – за ним! Лифт еле тащился, старый, скрипел, как корабельная мачта в шторм. Выскакиваем на чердак – а он уже по пожарной лестнице вниз спускается, кот на плече – хо-хо! Мы – за ним! Клим Саныч поскользнулся на чьей-то забытой тряпке – бабах! – прямо в бочку с олифой для декораций! Я зацепился штаниной за гвоздь – ррраз! – и штанина осталась висеть, а я полетел дальше в одних трусах героических! А этот хитрец – через кулисы, мимо оркестра (трубач аж в лажу дунул!), в буфет! Мы за ним! Там он шарахнул в нас банкой с солеными огурцами – Дементий ловит, а они скользкие! Потом через кухню, где повар чуть не всадил в нас тесак – кричим: «Свои! Свои!» – еле увернулись! Выскочили в какой-то двор – а он уже через забор! Дементий – за ним, да так, что забор за ним рухнул! А старикан – в открытое окно прачечной! Мы – туда! Там пара баб с мылом – орут! Тут этот кот, едрить его за ногу, видимо, нервов не выдержал – прыгнул на голову прачке, та с визгом – в чан с кипятком! Суматоха! А Мордехай – шмыг в дверь! И вот сюда! Чисто как в «Томе и Джерри», только мы – Том, а он – это хитрый еврейский Джерри! Хвала Сталину и вечному огню на Аллее Славы, что ты его приземлил. Так держать, красная профессура! – Дим Юрич залихватски, но устало хлопнул Лэмпарда по спине, оставив грязный отпечаток.

— Ну что, Мордехаюшка, – тяжело дыша, произнес Клим Саныч, прижимая коленом спину старика, – пойдём-ка погутаришь со своим старым другом Олегом Юрьичем. Он тебе много чего интересного расскажет… и покажет.

Роберт с Баллериной обменялись стремительными, полными непонимания взглядами. «Олег Юрьевич? Кто это?» Дело, и без того запутанное, принимало новый, совершенно неожиданный и таинственный поворот. Шлёма, затихший на руках у Баллерины, уставился на профессора своими непостижимо древними голубыми глазами. В тишине гримерки было слышно, как за дверью пьяный зал требовал «Утёса Леонидова».

Глава 10. За кулисами тайны

Клим Саныч с Дим Юрьичем и Дементием, взвалив на плечи поникшего, но все еще бубнящего под нос Мордехая, двинулись к скрытой за гобеленом двери, ведущей к служебному лифту. В воздухе висело густое напряжение, смешанное с запахом дорогого парфюма, старого дерева и... чего-то металлического, как будто от невидимых шестеренок судьбы. Атмосфера была пропитана тайной и предчувствием развязки. Баллерина, крепче прижимая к себе зашипевшего Шлёму (кот вырывался, явно чувствуя хозяина), и Роберт последовали за ними. Только войдя в обшитый медью лифт времен расцвета модерна (с инкрустированной перламутром кнопкой «Президентский люкс»), компаньоны позволили себе немного расслабиться. Тихий гул механизма казался успокаивающим после пережитого хаоса.

— Сейчас заскочим к нашему патрону, – весело, но с легкой усталостью бросил Клим Саныч, поправляя порванный рукав, – и можете быть свободны вместе со своим пушистым сокровищем. Олег Юрьич разберется.

Роберт открыл рот, чтобы задать пару десятков уточняющих вопросов («Кто этот патрон? Как он связан с Мордехаем? Почему "Президентский люкс"?»), но мелодичный «динь!» возвестил о прибытии. Массивные, инкрустированные латунью двери лифта бесшумно разъехались.

Президентский люкс «Бристоля» поражал воображение даже видавшего виды Лэмпарда. Это была не просто роскошь – это был музей имперского шика. Высокие потолки с лепными розетками, паркет из черного дуба и красного дерева, огромные окна от пола до потолка, открывающие панораму ночной Одессы и порта. Центральное место занимала люстра из венецианского муранского стекла, сотни хрустальных подвесок которой отражали свет, создавая иллюзию звездного неба. Позолоченные плинтуса и карнизы соседствовали с роскошной антикварной мебелью в стиле Людовика XV: диваны с гобеленами, кресла-бержеры, секретер красного дерева. Но самым впечатляющим был огромный балкон из розового каррарского мрамора, уходящий в ночь. Именно у его ажурной решетки, спиной к вошедшим, сидел в глубоком кожаном кресле таинственный жилец. Высокий, седовласый мужчина спортивного телосложения был облачен... в полную экипировку для велогонок: обтягивающий лайкровый костюм в черно-желтых цветах, шлем с зеркальными стеклами лежал рядом на столике из слоновой кости. Он медленно вращал педали велотренажера, стоящего прямо на мраморном полу.

— Вот мы и встретились, Мордехай, – раздался спокойный, но невероятно уверенный голос, слегка хрипловатый от нагрузки. Человек не обернулся. – Сколь веревочке не виться, а кончику быть. Знаешь, с твоей стороны попытаться улизнуть от меня было не просто смело... это было пиздец как смело.

Мордехай, сброшенный с плеч на ковер ручной работы (персидский, XVII век), лишь глухо застонал и упрямо уставился в роскошный узор, злобно сжав кулаки. Дим Юрьич, не терпящий неуважения к авторитетам, ловким тычком ноги в бок заставил старика встать на колени:

— Отвечай, когда к тебе обращается великий человек! – проревел он на ухо Мордехаю.

— Да что тут чёрт возьми происходит?! – вмешалась, наконец, уставшая от постоянных тайн и маскарадов Баллерина. Ее голос дрожал от напряжения. – Кто вы такой, любезный? Зачем вам понадобился этот несчастный старик?! И почему вы в велосипедном костюме?!

— Ох, простите мою бестактность, синьора! – человек резко остановил тренажер, снял зеркальные очки и, наконец, повернулся анфас, явив лицо волевое, с резкими чертами, пронизанное сетью морщин, говорящих не столько о возрасте, сколько о перенесенных страстях и страданиях. Глаза – холодные, стальные, но с искоркой безумия или гениальности. – Я уже по одному вашему голосу, по тембрам, могу понять, что вы женщина роскошная, опасная и... итальянских кровей? А с такими женщинами я взял за правило вести себя, как говорится, super good. Иначе никак. – Он встал, его фигура, несмотря на лайкру, излучала силу. – Олег Юрьевич Тиньков. Предприниматель. Меценат. Миллиардер, бывший. Плэйбой, вечный. Филантроп, по обстоятельствам. Кстати, я был, вероятно, первым в России плэйбоем и одновременно филантропом – даже хотел назваться филабоем, но меня, черт побери, опередили какие-то блогеры. Впрочем, о чём это я... Ах, да! Наш общий еврейский друг, – он небрежно махнул рукой в сторону Мордехая, – однажды сам пришёл в мой офис на набережной в Питере – помню, шел дождь, он промок, как биндюжник, – и попросил денег. Много денег. На поиски кота. Я сперва хотел выгнать его взашей, вызвать охрану. Но Мордехай... он рассказал мне столько всего о Сионских Мудрецах, о Протоколе, о вековой мудрости, скрытой в нём, что я убедился: передо мной истинный мудрец! Почти как царь Соломон или... или judge Тайга!

— Judge Tiger? – инстинктивно переспросил молчавший до этого момента в смятении Лэмпард, почуяв близость нового секрета, нового слоя этой безумной тайны. Его академический нюх не подвел.

— Олег Юрьич, это профессор из Гарварда, тот самый, который к нам недавно прибился, – угодливо и несколько торопливо представил Роберта Клим Саныч.

— Роберт Лэмпард, глава кафедры истории религий и теорий заговора, – профессор автоматически выпрямился и протянул руку для рукопожатия, моментально изумившись стальной, мозолистой хватке эксцентричного миллионера. Ладонь была жесткой, как наждак.

— Как же, знаю-знаю! – Тиньков тряхнул седыми, но густыми волосами. – С огромным интересом следил за вашим участием в расследовании заговора панамских банкиров. Ловко вы вычислили, что их схемы ухода от налогов берут начало не где-нибудь, а в той афере по освоению бюджетных средств на ограждения для Вавилонской башни, которую провернули еще шумерские чиновники! Блестяще! Вы знаете, что такое Zoom, профессор?

— Да, весьма удобная программа. Я иногда веду в ней лекции, когда мне лень идти в колледж. Правда иногда бывают технические накладки: в прошлый раз я забыл для лекции убрать эффект с маской пирата, которую использовал до того в частной беседе – студенты умирали со смеху. А какое, собственно, это имеет..

— А что такое правосудие? – резко, почти агрессивно перебил Тиньков, его стальные глаза впились в профессора.

Роберт замер. Вопрос висел в роскошном воздухе люкса. Баллерина перестала успокаивать кота. Даже Мордехай поднял голову.

— Боюсь, что... нет, – честно ответил Лэмпард после паузы. Его голос звучал устало. – Увы, с каждым прожитым годом и с каждым новым заговором, в который меня втягивают, я все больше убеждаюсь, что Правосудие – это концепт из книг, мифов и голливудских фильмов. А не из нашей, увы, реальной жизни, – он печально вздохнул, глядя на позолоту плинтусов.

— Тогда послушайте, – Тиньков сделал шаг вперед, его голос стал ниже, проникновеннее, полным горечи и опыта. – Возможно, мой рассказ прояснит мою роль и мотивацию во всей этой... оперетте. Несколько лет назад я пытался вести бизнес у вас на Родине, профессор. В Штатах. И так уж вышло, что просто... по рассеянности, забыл подать налоговую декларацию. На пару сотен миллионов долларов. – Он махнул рукой, как будто отмахиваясь от назойливой мухи. – Отвлекся проверить тосты в тостере, потом позвонил мой садовник с вопросом... и как-то вот так всё завертелось, что стало не до этого. – Горькая усмешка омрачила его лицо. – Я не сел в тюрьму только потому, что... ну, я болею. Рак. Вот. – Он постучал костяшками пальцев по груди. – И кстати говоря, это тоже мне был большой триггер — про суды. Потому что я был на суде по зуму. Это было очень сложно. Такой judge Tigar — это тот самый judge, который…, – тут харизматичный собеседник внезапно перешёл с Робертом на «ты», что в его устах, окруженных роскошью и властью, смотрелось не фамильярно, а... естественно. Казалось, человек такого масштаба и опыта просто не создан для условностей.

— Помнишь, Трамп первый закон сделал — не пускать иммигрантов? А теперь вдумайся в контексте к Путину и всё это. Judge Tigar overruled, он сказал: «Нет, он неправ, иммигранты могут въезжать». Помнишь это? Это он! Первый gay marriage, брак — это он. Он такой ультралиберальный, сан-францисский judge. А я из Сан-Франциско. Он мне сказал…

Судья Джордж Тайгер. Tigar у него фамилия. Я просто реально заплакал на суде. Потому что он сказал примерно следующее. Он сказал: «Ты совершил страшное преступление. Ты должен сидеть в тюрьме. И за твой кондакт — это 6 лет тюрьмы». И вот так показывает мне в камеру, - господин из Сан-Франциско показал Роберту шесть пальцев на своих натруженных мозолистых руках для наглядности, - «6 лет тюрьмы. Но я никогда не посажу тебя в тюрьму, потому что (я лучше по-русски — он там: You are an ill man), потому что ты больной человек. И я знаю, что у тебя 50% шанс выжить. Я не посажу тебя в тюрьму. Ты должен заплатить штрафы...». Я должен был заплатить 200, со штрафами 500. 530 я заплатил — даже не 507, а 530. «Ты должен заплатить 530, и я от всего своего сердца желаю тебе здоровья и выжить» – Тиньков замолчал, уставившись в паркет. В люксе повисла тишина, нарушаемая только тяжелым дыханием Мордехая и мурлыканьем Шлёмы.

Блядь, я заплакал! Потому что это — правосудие! Ну ты понимаешь, вот это правосудие! Это где России... Начать с чего нужно в России? С люстрации. Всех судей нахуй, все ФСБ, КГБ, СВР, ГРУ. Милиция — хер с ним, там всё равно сброд, не трогаем, этих разберемся потом. Вот их всех люстрировать! Вот прямо всех, понимаешь?

Роберт видел, что его интересный собеседник очень разгорячился под конец монолога, поэтому не стал спорить с его мыслями по политическому обустройству России – просто с умным видом кивнул.

— Понимаю вас.

— Так и я оказался в той точке, – Тиньков выдохнул, словно сбрасывая груз, – когда денег почти нет, здоровье висит на волоске, но... есть идеи. Грандиозные идеи! Которые могут перевернуть баланс сил в мире! И наш общий друг Мордехай, – он снова кивнул в сторону старика, – как раз таки и пообещал мне поддержку в их воплощении. Полный доступ ко всем богатствам, архивам и мудрости Сионских Мудрецов! В обмен на финансовую помощь в розысках его кота. Я поверил. Мне было страшно, но я это сделал. Вложился. Удивительно, но получил я с этой инвестиции ровным счётом... – Олег Юрьич сделал драматическую паузу, – НИ-ХУ-Я! Вот просто НИ-ХУ-Я! Мордехай как в воду канул. Мне пришлось обращаться к лучшим из лучших, – Дим Юрич с Клим Санычем самодовольно выпрямились, – чтобы выйти на его след: Марракеш, Калькутта, Фритаун, Бельмопан, Бокситогорск, и наконец-то мы настигли нашу добычу тут, в Одессе. Так мы плавно и подошли к главному вопросу, – Тиньков резко вскочил, его лицо исказила ярость. Он стремительно подошел к Мордехаю, схватил его за воротник и приподнял с колен. – ГДЕ, СУКА, ПРОТОКОЛ?! – Он мощнейшим броском швырнул опешившего старика обратно на персидский ковер. Начался допрос с пристрастием и применением грубой физической силы. Тиньков, забыв о super good, наносил тычки, требовал ответа. Все присутствующие опешили от резкого перехода от философских монологов к грубой физике. Мордехай, несмотря на возраст, молча сносил удары, сжимая зубы. Но после особенно сильного толчка в грудь он вдруг... расхохотался. Горьким, истеричным, демоническим смехом.

— На твои грОши, жалкий поц, – выкрикнул он, с трудом переводя дух, – Я организовал приезд сюда вот этого... шлемазла! – Мордехай ткнул грязным пальцем в Роберта, который невольно отпрянул, оскорбленный. – А уж он-то, этот гойский инструмент, по своей тупости вывел меня на Шлёму! На наш Протокол! Который я и передал Ордену ещё в Бокситогорске! А вы все... – он окинул презрительным взглядом компанию, – как последние лохи, поверили, что я ренегат, отбившийся от Ордена! Ха! Новый Великий Биндюжник открыл мне глаза! То, куда поведёт мир Орден, заполучив всю мощь Протокола, несравнимо могущественнее твоих жалких люстраций, ты, убогий люфтментш! Моей задачей было просто отвлечь вас, пока Орден перевозит истинный Протокол в нашу штаб-квартиру! Прямо сейчас его погружают в янтарь!

— Но... как же?! – растерянно пробормотала Баллерина, поднимая кота на руках. – Вот же он! Вот же Протокол! Шлёмочка!

— Это, мадам, самый что ни на есть ординарный, не протокольный кот. Да, кот! Иногда кот – это просто кот, как говорится, – и лже-ренегат разразился демоническим смехом, прерванным оплеухой от не выдержавшего такого глумления Дим Юрича.

— Ах ты, пейсатая саранча! Да я щас тобой сортир прочищу!! – рванулся тот на Мордехая, но Роберт резко встал между ними.

— Дмитрий Юрьевич! Клим Александрович! – его голос прозвучал неожиданно твердо. – Давайте не терять рассудок! Мы же тут все интеллигентные люди! – тут он бросил взгляд на примостившегося в углу Дементия, который под шумок старательно набивал карманы своего камуфляжа столовым серебром с гербом «Бристоля» – ложками, вилками и даже маленьким серебряным колокольчиком. – Ну... или почти все. Тем не менее, Мордехай, – профессор повернулся к старику, – неужели вы готовы пожертвовать родным сыном, своей свободой, всем... ради этой слепой веры в Орден? Что вы за человек?!

— Не тебе меня судить, ничтожный гой! – прошипел Мордехай, вытирая кровь с губ. – Я приношу эту жертву ради блага всего человечества! Подобно Аврааму, готовому принести Исаака! Я думал над этим долгие месяцы, но другого пути нет! И вам уже не остановить наш план! – его глаза горели фанатичным огнем. – По моим расчётам, через час истинного Шлёму погрузят в жидкий янтарь в Петах-Тикве! Протокол будет активирован впервые за тысячелетия! Орден выйдет из тени! И мир наконец-то будет взнуздан суровой, но справедливой рукой под мудрым водительством Сионских Старейшин! Ради этого стоит умереть!

— О, чёрт! – прошептала Баллерина. Ее лицо побелело. – Какие же мы слепцы... Все напрасно... Все старания, все усилия... – Казалось, из нее вынули стальной стержень. Она вся съёжилась, и по ее щекам, впервые за все приключение, потекли слезы. Она уткнулась в могучее, пропахшее потом и порохом плечо стоявшего рядом Клим Саныча.

— Но-но, синьора! – вскричал Тиньков, вскакивая. – Терпеть не могу слёз красивой женщины! Особенно итальянки! Если вас это сколь-нибудь утешит... – он сделал театральную паузу, тряхнув роскошной сединой. – У меня тут, на крыше этого самого «Бристоля», припарковано... кое-что. Экспериментальный гиперзвуковой Тинькофф-мобиль! Сборка концерна «АвтоВАЗ» для космических войск РФ, но перекуплен мной и оттюнингован под личные нужды. Чисто теоретически... – визионер подчеркнул эти слова, – он способен долететь в любую точку мира минут за 10-15. Конечно, я его пока ни разу не тестировал на пределе... да и вообще толком не тестировал. Но мне, честно говоря, похуй! Я так чувствую – это наш единственный шанс! Последняя ставка!

Роберт почувствовал, что наступает переломный момент всего этого сумасшедшего приключения, он вышел на середину комнаты и, умоляюще протянув руки к своим соратникам по несчастью, заговорил, попытавшись вложить в эти слова всё своё гарвардское красноречие:

— Да, возможно, активация Протокола принесет миру благо – не нам это решать. Но и не Ордену! Почему они считают себя вправе брать на себя такую ответственность за судьбы миллиардов. Грунтовский! – Роберт почти крикнул имя. – Грунтовский отдал жизнь, чтобы сохранить эти знания в тайне, а он был одним из мудрейших и достойнейших людей, что я знал. Если уж он счёл, что секреты мудрости биндюжников должны оставаться секретами, то мы попросту не имеем морального права допустить, чтобы его жертва была напрасной. Если есть хоть один, самый призрачный шанс сорвать планы Ордена – мы обязаны им воспользоваться! Не ради себя! Ради Грунтовского! Ради будущего, которое должно выбирать себя само! В путь, друзья! Нас ждёт Петах-Тиква!

Слова профессора, произнесенные с пылом проповедника, подействовали как удар тока. Вся компания – Баллерина, вытирая слезы, Дим Юрич, Клим Саныч и даже Дементий, звякнув набитыми карманами, – рванулась к выходу из люкса, к крыше, воодушевленная последней надеждой. Остался стоять только Тиньков, гордо возвышавшийся рядом с пытавшимся отдышаться и прийти в себя Мордехаем. Напоследок миллионер успел что-то быстро и тихо шепнуть на ухо Дим Юричу – Лэмпард не смог разобрать слов, но увидел, как тот кивнул. Потом Тиньков обернулся к уходящему Лэмпарду и величественно произнес, его голос вдруг стал усталым:

— Я великий грешник, профессор... помолитесь за меня на Святой земле. Если успеете. А я останусь тут – хватит с меня приключений на сегодня. Желаю вам всем удачи. Мои двери... – он широко раскинул руки, – всегда открыты для вас. И особенно для вас, синьора Каппучина! – "великий человек" лукаво подмигнул Баллерине и, эффектно распахнув двумя руками створки балкона, шагнул в ночную прохладу, скрывшись в тени.

На крыше «Бристоля» царил хаос ветра и ночи. Городской шум доносился снизу приглушенным гулом. И посреди этой площадки, освещенной прожекторами ПВО, стоял Тинькофф-мобиль. Это был гибрид агрессивного гиперкара и малозаметного истребителя: низкий, широкий, из угольно-черного карбона, с острыми гранями, огромными воздухозаборниками и складывающимися дельтавидными крыльями. Фирменные желтые акценты бросались в глаза. Внутри – футуристическая кабина с сенсорными панелями, креслами как у космонавтов и обзорным стеклом от пола до потолка. Дементий, к всеобщему одобрению, был назначен пилотом. Остальные втиснулись в кресла, вцепившись в подлокотники, исполненные безумной надежды, что этот диковинный аппарат не развалится на взлете и они успеют.

Когда импульсные двигатели (сборка КБ «Салют», доработанная тюнинг-ателье Тинькова) с ревом, сотрясающим крышу, вывели аппарат на режим висения, все с удивлением увидели, что к хвостовой части, спотыкаясь, прибежал невесть как освободившийся Мордехай! Его лицо было искажено яростью и отчаянием. В контрпродуктивной попытке задержать взлет он изо всех сил вцепился в задний углеродный спойлер! Естественно, реактивная тяга мощностью в несколько десятков тонн мгновенно пересилила хватку одного еврея преклонных лет. Аппарат рывком поднялся в воздух, унося с собой болтающегося сзади, вцепившегося одной рукой в спойлер, Мордехая. В свете прожекторов он напоминал персонажа Марка Шагала – мужчину, летящего над городом в неестественной позе, отчаянного Икара современности. Он продержался минуту, может две, его фигурка моталась на ветру над огнями Одессы. Наконец, силы оставили его. Пальцы разжались. Мордехай бен-Ицхак отвалился от Тинькофф-мобиля, спикировав в темноту. Он падал долго, почти живописно, описывая немыслимую дугу в ночном небе, пока не исчез в глубоких водах Черного моря далеко внизу, не оставив всплеска. Так и закончил свой земной путь этот страстный мечтатель и визионер, рьяно мечтавший перекроить мир по лекалам древнего Ордена. А гиперзвуковая машина, оставляя за собой желтый инверсионный след, устремилась на юго-восток, к Святой Земле, унося последних защитников свободы воли в безумную гонку со временем. Дементий радостно пыхтел, осваивая панель управления.

Глава 11. Развязка

Тинькофф-мобиль после жёсткой посадки в роще цитрусовых садов больше похожий на искорёженного стального жука (аромат раздавленных апельсинов смешивался с пороховой гарью), выплюнул героев у циклопических гранитных врат, вмурованных в склон холма над рекой Яркон. Петах-Тиква встретила их запахом апельсиновых цветов и пыли. Роща из столетних деревьев скрывала проход к склону. На мшистом камне – барельеф: три бочки, сложенные в пирамиду. Место было выбрано символично – именно здесь в 1878 году первые поселенцы во главе с Иегудой Раабом провели первую борозду, преодолевая малярийные болота. Теперь же под холмом, в бывших османских водохранилищах и римских катакомбах, смешавшимися с вкраплениями хай-тека, располагалась штаб-квартира Ордена.

Удивительно, но чудо-аппарат не сплоховал и довёз всю компанию до Петах-Тиквы чуть меньше, чем за 15 минут. Во время полёта Роберт успел по подсказкам, озвученным беднягой Грунтовским перед смертью, прикинуть примерное местоположение штаб-квартиры, и только нехватка опыта в пилотировании сверхзвуковых летательных аппаратов у Дементия не дала им приземлиться прямо у входа. Остаток пути по роще герои проделали на рывке, словно мчались наперегонки со смертью. Впрочем, Роберт, даже едва не теряя сознание от спринта, всё равно успел сорвать с ветки душистый апельсин с мыслью порадовать им Баллерину когда дело будет закончено. Он испытывал странный подъем духа и ощущение, что всё будет хорошо. Возможно, это было влияние одесского модуля, оказавшегося рядом с эпицентром своего возникновения, а возможно какое-то сильное чувство, начавшееся пробуждаться где-то в душе профессора.

Разгадав (опять же усилиями Роберта) зашифрованную на древнефиникийском карту-лабиринт у входа, герои что есть сил рванули по белоснежным, мерцающим неоном многочисленных трубок и экранов коридорам, в Святилище Сиона – гигантский зал, напоминающий футуристический собор, где и должна была с минуты на минуту состояться церемония активации.

Своды из чёрного базальта, подсвеченные снизу, создавали иллюзию парящего в темноте нефа. В центре, на подиуме из отполированного ливанского кедра, пульсировал чан с жидким янтарём, излучая теплое, почти живое сияние. Вокруг, в капюшонах риз из золотой нити, стояли адепты Ордена, их лица скрыты тенями, шепот молитв на смеси иврита и арамейского наполнял пространство гулким эхом. Над чаном, на механизированной платформе, возвышался Верховный Биндюжник – Бен бен-Бенум. Молодой, лет тридцати пяти, с острым, аскетичным лицом, обрамленным короткой черной бородкой, и глазами невероятной интенсивности – холодными, как сталь, но горевшими фанатичной убежденностью. Он был облачен не в ритуальные одежды, а в простой, идеально сидящий серый костюм – наследие его прошлого в «Моссаде», где он был звездой киберразведки. Глава Ордена сразу увидел ворвавшихся на полном ходу в зал героев, но как будто не сильно удивился их появлению и не стал предпринимать резких движений:

— Стойте, глупцы! – его голос, усиленный акустикой зала, не гремел, а резал тишину, как лезвие. Он даже не смотрел на ворвавшихся, его взгляд был прикован к янтарю. – Когда вы смотрите на мир, в котором мы живем, вы видите лишь верхушку айсберга хаоса! Войны, голод, климатический коллапс, цифровое рабство – симптомы болезни разобщенного, слепого человечества! Орден веками хранил Протокол не для власти, а для спасения. Это не диктатура – это хирургическая операция на сознании вида! Матрица стабильности, выкованная из мудрости веков, активируемая синтезом ДНК Шлёмы и жидкого янтаря, даст нам рычаги, чтобы остановить сползание в пропасть! Жертва одного кота – ничто перед спасением миллиардов! Грунтовский был слепым фанатиком тайны, боящимся ответственности! Я беру ее на себя! – в его голосе не было надменности, лишь леденящая душу готовность стать необходимым злом ради высшего блага.

— Порядок, купленный ценой свободы воли и жизни невинного существа? – закричал Лэмпард, его «одесский модуль» скрежетал от ярости и отчаяния. – Это таки не спасение, а изощренное рабство! Грунтовский отдал жизнь, защищая право на незнание! Дим Юрич! Клим Саныч! Баллерина! Огоньку по энергоблокам!

Тра-та-та-та-та! Залп из минигана Дементия (того самого, из одесского контейнера) слился с точными выстрелами Баллерины по силовым кабелям, шедшим вдоль базальтовых колонн, и рывком Дим Юрича с Климом Санычем вперед с рёвом «За Сталина!» Полетели искры, откуда-то повалил дым, раздавался треск ломающейся техники. Освещение погасло, сменившись аварийным красным светом. Роберт нырнул за ближайшую колонну пытаясь сориентироваться в окружавшем его хаосе: мимо пролетали разряды из шофаров членов Ордена, пули, выпущенные его соратниками, осколки камня и металла. Чан с янтарем, оставшийся без присмотра, возвышался в середине зала. Воспользовавшись прикрытием световой гранаты, брошенной Клим Санычем, Баллерина, ринувшись сквозь хаос и крики орденцев, выхватила ошалевшего, но целого Шлёму из рук оцепеневшего от неожиданности техника в белом халате.

— Роберт, держи! – она швырнула теплый пушистый комок профессору.

Вдруг янтарь из чана брызнул во все стороны от попадания гранаты из подствольника пучковского М-16, попадая на сгрудившихся у чана адептов Ордена. Лэмпард в прыжке схватил кота и прокатился с ним под сгустком янтаря, который едва не накрыл их. Шлёма жалобно мяукнул.

Встав с котом в руках, Роберт с удивлением заметил, что стрельба прекратилась. Оглядевшись по сторонам, он понял причину – все члены Ордена во главе с Верховным Биндюжником неподвижно застыли, покрытые янтарной пленкой. Дим Юрич подошел к бен-Бенуму и отвесил ему подсрачник:

— И так будет с каждым врагом советской власти! – ухмыляясь процедил он. Камрад-профессор, передай-ка мне кота – щас мы его, не отходя от кассы, расколдуем. Заодно и тебя спасем, и важные вещи узнаем и передадим куда надо по инстанции, – Дим Юрич стал присматриваться к панели янтарного секвенсора. – Этот вот еврейский дурачок был неправ только в одном – думал, что возглавить всё должен аполитичный Орден, а не конкретная страна. А я-то знаю, что Россия во главе с Олегом Юрьичем, да еще и при поддержке Протокола встанет с колен и всех остальных поднимет. Мы русские - с нами Бог. Кому как не нам вести народы мира к счастью, добру и торжеству коммунизма?!

От странно-убедительной во всей своей противоречивости логики Дим Юрича в голове Роберта что-то щелкнуло – «одесский модуль» отключился. Он вдруг понял суровый смысл слов Великого Биндюжника – возможно единственный шанс мира на спасение в расшифровке Протокола и передачи знаний достойным людям, тем, которые не будут бояться сделать, что должно, и принять на себя последствия. Понял и отверг его.

— Нет. – профессор посмотрел на испуганного кота, на яростную решимость на застывшем лице Бена, на своих израненных, заляпанных сажей и кровью друзей. – Никто – ни Орден, ни Тиньков, ни мы с вами, – не должен обладать этой абсолютной силой. Безопаснее, если Шлёма так и останется просто котом. А его тайна… – он нежно погладил рыжий бок, чувствуя быстрое биение маленького сердца, – пусть умрет вместе с ним, во сне от старости – Баллерина проследите за этим. И со мной. Мир должен искать свой путь сам, даже если это путь ошибок.

Он передал Шлёму потрясенной Баллерине. Лицо профессора стало пепельно-серым. Он пошатнулся, схватившись за висок. Невыносимая боль от «одесского модуля», лишенного шанса на деактивирующий код в ДНК Шлёмы, разрывала его мозг изнутри, как раскаленный клинок. Он знал, это конец. Три дня истекли. Механизм убивал своего носителя.

— Баллерина… – прохрипел он, глядя на нее сквозь наступающую тьму и боль. В его глазах была нежность, смешанная с агонией и горьким осознанием тщетности его чувств. – Я… я люблю… Хотел сказать… – слова давались с невероятным трудом, каждый слог – пытка.

Женщина смотрела на него с огромной жалостью и грустью. Она сделала шаг вперед, ее губы дрогнули. Клим Саныч, стоявший рядом, с окровавленным плечом, инстинктивно положил свою огромную ладонь ей на спину – жест защиты и… привязанности. Этот жест, эту немую поддержку она ощущала с того момента, когда он прикрыл её своим телом от пуль в порту Усть-Луги.

— Роберт… – её голос был нежен, но тверд. – Ты храбрый, благородный человек. Но… моё сердце… оно отдано другому. Здесь. Сейчас. – Она посмотрела на Клима Саныча, и в ее взгляде было нечто большее, чем благодарность – глубокая, молчаливая связь, возникшая в огне испытаний, в тени контейнеров Усть-Луги, в хаосе «Бристоля». – Когда всё рушилось… он был моей скалой, – Клим Саныч покраснел до корней отсутствующих волос, но его ладонь не дрогнула на ее спине.

Роберт замер. Его мир рухнул окончательно. Боль, невыносимая физическая и теперь душевная, сдавила горло. Он открыл рот, чтобы что-то сказать – мольбу, проклятие, банальное «почему?».

Тыыык! Деревянная рукоять нагана Дим Юрича со всей дури опустилась на затылок Лэмпарда - профессор рухнул как подкошенный. Последнее, что он увидел перед темнотой – это ухмыляющееся лицо Дим Юрича, шепчущего: «А на сегодня всё, профессура. Негоже такую дивчину мучить на прощанье. Поспи чуток».

Эпилог

Роберт очнулся в своей кровати. Голова гудела, как улей, но убийственной боли, которую он испытывал до насильного погружения в анабиоз при помощи грубой физической силы, не было. Солнечный свет летнего утра резал глаза. Он с трудом сориентировался. Дом. Его дом в Гарварде. Тишина. Порядок. Книги, модели додекаэдров, банка Monster Mango Loco на прикроватной тумбе – пустая. Как?! Он помнил только удар, темноту и... истекающий срок «одесского модуля». Три дня прошли давно. Он жив? Значит... модуль был мистификацией? Гипнотической программой? Или деактивировался сам после провала миссии? Пустота и недоумение были оглушительнее любой боли.

С лихорадочной дрожью он включил огромный плазменный телевизор. Шел экстренный выпуск мировых новостей CNN. Ведущий говорил с непривычным энтузиазмом:

...невероятная политическая трансформация! После гениальной многоходовой операции, детали которой засекречены, к власти в России пришел Олег Юрьевич Тиньков! На фоне народного ликования он объявил о начале масштабных люстраций и реформ под лозунгом «Технократия и Правосудие»! Его первыми указами стали...На экране промелькнули кадры: Тиньков в строгом темно-синем деловом костюме подписывает указы у стен Кремля; Дим Юрич в мундире с нашивкой "МВД" и золотым «Дезерт Иглом» на поясе грозно инструктирует отряды люстраторов в спецназовской униформе с нашивками, изображавшими кошачью голову и метлу; Клим Саныч в звании Генерал-инспектора Вооруженных сил принимает парад на Красной площади; Баллерина Каппучина в элегантном костюме главы СВР докладывает Тинькову по спутниковой связи из открытого в Усть-Луге огромного здания с вывеской «Центр Космической Безопасности», рядом с ней стоит рыжий мужчина семитской наружности с удивительно голубыми и умными глазами.

...символом новой эры надежды стал неожиданный союз! – голос ведущего вдруг зазвучал сентиментально. Камера показала Клима Саныча и Баллерину на балконе над ликующей толпой на Манежной площади. Клим Саныч что-то шептал ей на ухо, она смеялась, сияя, счастливая и уверенная, какой Роберт ее никогда не видел. Потом он взял ее лицо в свои огромные, теперь ухоженные, но все еще могучие ладони и поцеловал со страстью, достойной оперного героя. Заголовок: "СИМВОЛ НАДЕЖДЫ ДЛЯ РУССКОГО МИРА: ГЕНЕРАЛ И ШПИОНКА."Роберт выключил телевизор. Звук щелкнул громче, чем выстрел. Он сидел на краю кровати, подавленный, опустошенный. Его друзья... его почти любовь... Они были там. Они творили историю. Они были счастливы. А он... Он был здесь. Один. С провалом в памяти, необъяснимым спасением от «модуля» и чувством полной ненужности. Его жертва, его готовность умереть – все оказалось ненужным фарсом. Его даже не было в их новом мире. Он был сбит с ног, вычеркнут из истории, которую помогал писать.

Вдруг, знакомое жужжание, низкое, навязчивое, как рой ос, заполнило его череп изнутри. Не боль, пока нет. Но звук. «Одесский модуль» включился сам по себе, не от опасности, а от глубочайшей тоски, нелепости бытия и краха всех надежд. Роберт Лэмпард, профессор Гарварда, последний хранитель бессмысленной тайны, тихо начал напевать себе под нос, глядя в пустоту за окном на слишком яркую, слишком обыденную американскую лужайку:

"Жи-и-ивёт на Брай-то-оне… биндюж-ник Соломо-он… Живёт на Брайтоне давно, не зная горя… Но только сердце, точно выжатый лимон… Все время тянет его к городу у моря…"

Голос его дрожал, срывался на шепоте. В комнате пахло пылью забвения, одиночеством и едва уловимым, призрачным запахом апельсинов и волн.