Феромон для чайников

Глава 1. Идеальный дипломат

Устав Галактической Дипломатической Службы насчитывал четыре тысячи двести страниц. Элиан Ворн был одним из трёх человек, прочитавших его целиком. Двое других участвовали в написании и с тех пор не разговаривали друг с другом — из-за расхождений по вопросу о запятой в статье о мирном сосуществовании.

Правило номер один гласило: сохраняйте спокойствие несмотря ни на что. Правило номер один-а, добавленное после Инцидента на Тритоне, уточняло: сохранять спокойствие следует особенно активно, если непонятно, что вообще происходит. Больше об Инциденте Устав не упоминал нигде, и это молчание длиной в четыре тысячи страниц было самым выразительным местом документа.

Оба правила рухнули без четверти девять утра в переговорной номер три. И обрушил их не кристаллоид, не многоножка с Тау Кита и даже не горджанин, а стажёр Рин — обычный человек двадцати двух лет, вооружённый обыкновенным насморком.

Элиан узнал о случившемся за одиннадцать секунд до того, как узнала вся станция. Браслет на его запястье теплел на два деления, если в переговорной начиналось что-то межвидовое; переходил на вибрацию, если это «что-то» происходило одновременно с чем-то похуже; а по инструкции принимался негромко декламировать стихи, если ситуацию классифицировали как «конец света, но не по нашей вине». Для конца света по нашей вине сигнала не существовало: разработчики исходили из того, что все и так будут в курсе.

Сегодня браслет вибрировал так старательно, будто насморк был и у него.

Элиан отставил чай — недопитый, как всегда, — и вышел в коридор. Бежать он не мог: бег по станции «Вавилон-404» официально приравнивался к сигналу тревоги четвёртой категории. Однажды сюда прибежал опаздывающий на обед метеоролог, и эвакуацию трёх секторов потом ставили в пример на курсах повышения квалификации. Правда, никто так и не решил, в пример чего именно.

Поэтому он шёл — быстро, ровно, привычно отмечая мелочи. У столовой сектора Б висело объявление: «Просьба не аплодировать во время трапезы горджанам — они принимают это на свой счёт». Ниже кто-то приписал: «И не сочувствовать. Это хуже». В очереди за завтраком плечом к плечу стояли представители двух видов, которые триста лет воевали, а последние сто обменивались нотами протеста по любому поводу. Ноты составлялись так изысканно, что обе стороны подписались на них как на литературный журнал.

В переговорной номер три посол Квирта весь состоял из трещин света.

Кристаллоиды в спокойном состоянии светятся ровным голубым. Сейчас под полупрозрачными пластинами посла металось рваное рыжее мерцание — оттенок сорок семь, «токсичное возмущение». До формального объявления войны оставалось два деления. Правда, объявление требовало формы Т-12 в трёх экземплярах, один из которых по традиции терялся, так что объявлять войну приходилось дважды, и второй раз — уже без прежнего энтузиазма.

— Я извинилась, — сказала Рин, когда Элиан вошёл. — Три раза. По протоколу. Я всё сделала по протоколу.

— Протокол извинений за чих начинается с пункта девятого. Пункты с первого по восьмой посвящены установлению того, был ли это чих. Вы, полагаю, начали с первого.

— Он стоял ближе!

— Классическая ошибка. Пункт первый в присутствии пострадавшей стороны звучит как попытка оспорить сам факт. Для кристаллоида это равносильно заявлению, что он всё выдумал.

— Я не...

— Разумеется, нет. Так и запишем.

Элиан поднял планшет, вывел на экран белый прямоугольник — стандартный примирительный жест — и поднёс к Квирте. В этот момент экран мигнул уведомлением: «Удобрения для теплицы сектора Е прибудут сегодня с 14:00 до 22:00». Свечение Квирты скакнуло с сорок седьмого оттенка на сорок восьмой с половиной. Половинных оттенков в шкале не было, но Квирта изобретал новый.

Элиан убрал планшет. Штатный мерцающий фонарь дипломатической службы третий месяц числился в ремонте: заявка на ремонт имела статус «ожидает рассмотрения заявки о статусе заявки», и где-то в недрах административного отдела уже зрела третья, призванная выяснить судьбу второй.

Поэтому он снял со шкафа настольную лампу — свою собственную, принесённую из кабинета. Включил. На счёт «три» прикрыл ладонью, на счёт «семь» убрал, повторил дважды, встал на цыпочки и произнёс формулу на кристаллоидском. В точном переводе: «Чихание — не оскорбление, а особенность дыхательной системы низших приматов, к которым автор также относится». Дипломаты называли это «тройным поклоном».

Посол помолчал. Свечение опустилось до тридцать второго оттенка, затем до двенадцатого. К тому моменту, как Гольдштейн — отвечавший на станции за всё, что не попало в чужие инструкции, — внёс поднос с чаем, Квирта мерцал вежливым нейтральным светом.

— Мы ценим ваше... сияние, — перевёл голос-ассистент.

Элиан сделал вид, что не заметил заминки. В его работе умение не замечать заминок перевода ценилось выше знания самих языков: языков было несколько тысяч, а заминка, в сущности, одна и та же.

— С вами всё в порядке, — сказал он Рин. — Вы не первая. У меня был случай, когда посла оскорбило чужое чихание, случай, когда посла оскорбило собственное, и один кашель метеоролога, который вообще не участвовал в переговорах. Тот самый, который потом устроил эвакуацию.

Рин посмотрела на него с уважением.

— Как вы всё это помните?

— Я не помню. Я записываю.

Он тут же добавил новый пункт в файл, который вёл больше десяти лет и который назывался «Как не оскорбить случайным чихом. Том второй». Первый том закончился на пункте девяносто седьмом, когда файл упёрся в лимит сервера. Пункт сорок третий второго тома. Элиан перечитал формулировку, добавил ссылку — «см. также: кашель» — и позволил себе выдохнуть.

Выдох оказался преждевременным: утро только набирало разгон.

У лифта его поймал атташе по протокольным вопросам — молодой, серьёзный, всё ещё гордившийся пропуском в лифт для старших сотрудников.

— Простой вопрос. Воркхам можно дарить цветы?

— Нет.

— Совсем нельзя? Даже сухие? Даже одну?

— Воркхи воспринимают запах увядающего растения как заявление о территориальных притязаниях третьей степени. Одна лилия — примерно то же, что придвинуть свой стул к чужому столу и начать есть с чужой тарелки.

— А пластиковая?

— Притязания третьей степени плюс неуважение к их способности отличать пластик от растения.

— А рисунок?

— Формально не запрещён. Практически — они решат, что вы дарите им растение в состоянии, которое они называют «философской смертью».

Атташе завис над блокнотом.

— То есть безопасного варианта нет?

— Есть. Не дарить цветы.

Двери лифта закрылись прежде, чем атташе успел спросить про икебану. Элиан счёл это маленькой личной победой.

Следующие полчаса ушли на жалобу насекомоподобных: слишком яркое освещение. Приглушить на два люмена и извиниться так, будто это была намеренная любезность. Заодно он составил благодарственную ноту горджанской делегации, которая наконец перестала обижаться на слово «стол». Трёхнедельная история включала три извинения, пересмотр станционного словаря и переименование стола переговоров в «горизонтальную поверхность для документов», что обидело столяра, который эту поверхность делал.

На обратном пути он миновал ту же очередь у столовой: два враждующих вида теперь синхронно жаловались на станционный кофе. Элиан отметил это в разделе «неформальные каналы сближения». Кофе на «Вавилон-404» объединил больше цивилизаций, чем весь департамент культурных программ.

На экране планшета второй час мигал непрочитанный вызов с меткой «М.». Элиан скользнул по нему взглядом, мысленно отметил «после совещания» и убрал планшет.

У шестнадцатилетних дочерей, как выяснялось, есть собственный протокол. За десять лет Элиан выучил сто сорок восемь способов приветствия чужих цивилизаций — и ни одного пункта этого.

До кабинета он не дошёл.

— Ворн! — Гольдштейн выглядел так, будто сообщает человеку, что он либо выиграл в лотерею, либо попал под трибунал. — Тебя вызывает Директорат. Лично. Через десять минут. Просили «желательно без пятен на этот раз».

Элиан посмотрел на часы. Девять пятьдесят семь.

Слишком рано для лотереи.

Глава 2. Дома хуже, чем в космосе

То же утро, двумя часами раньше

У Миры тоже было правило номер один. Оно нигде не было записано — записывать правила было папиным делом, — но звучало примерно так: если отец с утра уже всё распланировал, день пойдёт наперекосяк.

Их отсек был стандартным жильём третьего ранга: две спальни, кухня-гостиная и вид на техническую палубу вместо звёзд. Виды на звёзды полагались с четвёртого ранга, и отец из принципа не подавал заявление на повышение статуса. «Свод рекомендаций по совместному быту» висел на дверце холодильника уже три года: девятнадцать пунктов, четырнадцатый кегль, обновление дважды в год. Мира однажды вписала туда пункт двадцатый: «Обнимать дочь не реже одного раза в сутки». Отец поправку не заметил. Через полгода, при очередном обновлении, пункт исчез.

Так Мира узнала, что она — несохранённое изменение.

Всё началось накануне вечером. Сквозь стену она услышала, как отец репетирует фразу — судя по ритму, приветственную. Он повторил её трижды, меняя интонацию. На «передай соль» за ужином у него не находилось и одной.

Часом позже она перекрасила волосы. Инструкция из ролика обещала «естественный результат за двадцать минут» и соврала на пятнадцать минут и на слово «естественный». Но результат того стоил: кислотно-зелёный, ровный, ничуть не похожий ни на что согласованное заранее.

Утром она вышла на кухню и встала в дверях.

Реакции не последовало. Элиан сидел за столом с планшетом в одной руке и чашкой в другой. Формально они завтракали вместе — в том же смысле, в каком станция и планета вращались вместе.

— Пап.

— М?

— Ты вообще на меня посмотришь?

Он поднял глаза. Задержал взгляд на секунду дольше, чем нужно для «посмотреть».

— У тебя изменился цвет волос.

— Гениально. Спасибо, что заметил.

— Это временное решение или...

— Или. Определённо «или».

Он отложил планшет — но под тем выверенным углом, при котором экран остаётся в поле зрения. Мира знала этот угол лучше таблицы умножения.

— Зелёный в этом диапазоне у кристаллоидов означает нейтральное любопытство, — сказал он. — Если ты закладывала эту ассоциацию, она считывается верно.

— Пап. Это волосы. Не дипломатическая нота.

— Я в курсе.

— Ты только что сравнил меня со светящимся камнем.

— Я сравнил оттенок. У кристаллоидов зелёный считается...

— Если следующее слово будет «протокольным», я уйду в открытый космос. Пешком.

Повисла пауза. Элиан смотрел на неё так, будто листал оглавление в поисках раздела, которого там не было.

— Мне на смену через двадцать минут, — сказал он. — Но если хочешь, вечером расскажешь, почему именно зелёный.

Это было почти по-человечески — процентов на девяносто. Оставшиеся десять — «расскажешь почему» — звучали как запрос обоснования к служебной записке.

— Я вообще-то спросила тебя в понедельник, придёшь ли ты на показ проектов. Ты сказал «наверное». Сегодня среда.

— Я помню про показ.

— Ты его записал?

Пауза оказалась достаточно длинной, чтобы считаться ответом.

Мира услышала собственный голос со стороны — на полтона выше нормы.

— По пункту семь Свода повышение голоса не входит в конструктивный диалог. Или я путаю пункт?

Элиан моргнул. За весь разговор это был единственный момент, когда ей удалось застать его врасплох.

— Ты читала мой файл?

— Я живу внутри твоего файла, пап. Он приклеен к холодильнику. Я читаю его каждый раз, когда достаю молоко. У нас единственная семья на станции, где молоко хранится под законодательством.

— Это рекомендации. Не предписание.

— Ты говоришь как робот, у которого зависла программа.

Она развернулась к двери. У порога остановилась, не оборачиваясь, вытащила планшет и отправила одну строчку:

«Просто скажи, что заметил. Хотя бы это».

Отправлено. Прочитано: нет.

Она убрала планшет и вышла.

До капсулы транзита она добралась с четырьмя минутами запаса — не из отцовской точности, а потому что всегда выходила заранее, на всякий случай. В чём состоял случай, она не знала, и это, если вдуматься, отличало её от отца сильнее всего: он страховался от конкретных катастроф по списку, она — от жизни в целом.

За стеклом капсулы плыл вид: серп планеты и звёзды. Первые сто раз это красиво. Потом — просто дорога в школу.

Учебный модуль начинался с переклички. Голосовой ассистент, не обновлявшийся три года, путал её имя с именем давно выпустившейся ученицы. Мира откликалась на оба варианта — проще, чем добиваться апгрейда.

Первым уроком стояла История Контактов. Вела её женщина по фамилии Бертон, убеждённая, что любой конфликт укладывается в диаграмму из трёх кругов: интересы, страхи, недопонимание. Круги всегда были одинакового размера, потому что так выглядело объективнее.

На середине лекции Мира проверила планшет под партой. Прочитано: нет.

Она убрала планшет и стала смотреть на диаграмму. Три круга. Для её семьи, казалось, не хватало четвёртого — подписанного просто: «то, что никто не пытался понять».

И он, скорее всего, оказался бы самым большим.

Глава 3. Задание века

По дороге к Директорату Элиан трижды проверил китель на пятна. Пятен не было, что выглядело подозрительно: по его опыту, вселенная не упускала таких возможностей без причины. Значит, приберегала что-то получше.

Приёмная встретила табличкой «Ожидайте» — без уточнения, чего именно. Он прождал четыре минуты, разглядывая голограмму галактики на стене. Нужная система не была отмечена на карте. Элиан вывел закономерность: чем меньше точка на карте, тем больше бумаг она порождает. Система, не отмеченная вовсе, обещала рекорд.

Директор Сарто была из тех руководителей, что производят впечатление человека, однажды вычислившего оптимальное количество слов для любой ситуации. По станции ходил слух, будто в её личном деле есть графа «чувство юмора: имеется, применяется по расписанию». Проверить не брались — расписание не публиковалось.

Она не поздоровалась. Молча кивнула на кресло и развернула планшет с грифом, которого он не видел семь лет: «Первый контакт».

— Раса называется воркхи. Газообразные, коллективно-разумные, общаются феромонами и перепадами температуры. Предварительный контакт установлен три недели назад, разведзондом.

Снимок. Существо представляло собой облако плотностью между туманом и медузой, пульсирующее тёплыми и холодными областями. Чёткой границы не было. Элиан подумал, что у существ с такой анатомией понятие «личное пространство» должно быть либо очень сложным, либо очень болезненным.

— С тех пор нашу сторону представляет атташе Ковальски. За три недели он трижды назвал их «облаком» в лицо, а на четвёртый раз, пытаясь исправиться, назвал «выдающимся облаком». Сейчас он переведён на должность консультанта по вопросам того, чего не следует говорить. Штатное расписание пришлось расширить.

— Как было бы правильно?

— Никто не знает. В этом и состоит работа. Каталога нет. Прецедента нет. Ваших ста сорока восьми способов поздороваться тоже нет, потому что вид ещё не описан.

Элиан почувствовал знакомое напряжение — то самое, с которого у него начинались лучшие задачи. На этот раз оно не погасло, а разгорелось.

— Зачем нам договариваться с «Объектом-семь»? — спросил он, кивнув на служебный индекс в углу файла.

Сарто развернула планшет со схемами.

— Их атмосфера естественным образом производит стабилизированный субпространственный конденсат. Синтетический аналог стоит в двенадцать раз дороже и живёт вдесятеро меньше. Без их тумана три пограничных сектора за полгода останутся без связи. Это не конец света. Это дорогое молчание, о котором придётся отчитываться.

— А если переговоры сорвутся?

— Тогда вы узнаете об этом одним из первых — примерно за секунду до объявления войны. Или санкций. Комитет ещё не определился, что страшнее для протокола: война требует формы Т-12, санкции — сорока двух форм. — Сарто помолчала. — Последний раз, когда контакт в этом секторе пошёл не так, был Тритон. Второго Тритона я не хочу.

— Почему я?

— Сегодня утром вы отговорили кристаллоида от объявления войны с помощью настольной лампы. Рапорта ещё нет, но мне уже пересказали. Дважды. Если вы способны на такое с лампой, мне любопытно, что вы сделаете с бюджетом.

— Сколько времени?

— Двенадцать дней. Дата привязана к фазе атмосферной активности воркхов. Спорить с атмосферой пока не научился даже юридический отдел.

Она подвинула планшет для подписи. Форма Т-9, приём миссии особой категории, в трёх экземплярах.

Двенадцать дней. Первый контакт. Ни одного протокола.

— Мне нужен полный доступ к данным зонда, включая необработанные термограммы.

— Ожидаемо. — Сарто почти улыбнулась. — Идите, Ворн. И постарайтесь обойтись без настольных ламп. Бюджет предполагает нормальное оборудование.

— Лампа тоже была нормальным оборудованием. Просто не по своей специальности.

Сарто посмотрела на него три секунды.

— По расписанию, Ворн. Смешно будет в пятницу.

Он вышел из кабинета с ощущением, которого не испытывал года три. Задача наконец была достаточно велика для всех ста сорока восьми способов приветствия сразу — и их всё равно могло не хватить. Список дел выстраивался в голове сам собой: ксенобиологи, химический состав атмосферы, термограммы, перевод температуры в интонацию.

Ему это нравилось. Заметно больше, чем следовало бы. Больше, чем что-либо, ожидавшее его дома, — но эту мысль Элиан не сформулировал, потому что был специалистом по коммуникации и, как всякий специалист, лучше всего умел не слышать самого себя.

На экране планшета, там же, где утром, мигал непрочитанный вызов с меткой «М.». Он посмотрел на него ровно столько же, сколько утром, — меньше секунды, — и убрал планшет в карман, уже сочиняя первую строчку доклада: «Предварительный протокол первого контакта, воркхи. Черновик первый».

В одном он не ошибся: черновиков будет много.

Ошибся он в том, каких именно.

Глава 4. Станция «Вавилон-404»

Станцию «Вавилон-404» проектировали как символ межвидового единства, поэтому в ней всё было компромиссом. Гравитация — ноль девяносто три g: среднее арифметическое пожеланий одиннадцати рас, ни одна из которых не просила именно столько. Освещение — спектр, при котором люди выглядели простуженными, кристаллоиды — тусклыми, а насекомоподобные видели то, о чём отказывались рассказывать. Температура — девятнадцать и четыре десятых градуса, официально именуемая «универсально комфортной», то есть такая, при которой каждому виду было слегка неудобно, но ровно настолько же, насколько остальным. Именно это, объяснял вводный буклет, и называется дипломатией.

Почему станцию назвали «Вавилон-404», не знал никто. Старожилы уверяли, что традиция тянется через века — с тех пор как некая станция «Вавилон» под номером пять стала образцом межвидовой дипломатии и чем-то прославилась. Чем именно и когда, никто уже не помнил, но традиция закрепилась не хуже, чем пункт 42.7 Устава о форме одежды на приёмах: пункт, которого никто никогда не читал, но который исправно переписывали в каждое новое издание, потому что его удаление требовало отдельного протокола заседания, а протокол заседания по удалению пункта сам содержал пункт, запрещающий это удаление.

Ещё на станции жил кот.

Кота звали Прецедент, и это была не кличка, а юридический статус. Он появился неизвестно откуда во время инспекции комиссии по биобезопасности, прошёл по столу председателя, сел на протокол заседания и уснул. По регламенту неучтённая биологическая единица подлежала немедленному удалению со станции; по факту в радиусе двенадцати парсеков не нашлось никого, кто готов был бы взять на себя формулировку «удалить кота». Комиссия заседала шесть недель — на две дольше, чем по годовому бюджету, — и в итоге внесла его в инвентарную ведомость как «автономное средство эмоциональной поддержки, инв. № 8842-К», создав тем самым прецедент, в честь которого он и был назван. С тех пор Прецедент числился оборудованием, проходил плановое техобслуживание у ветеринара и игнорировал сотрудников строго пропорционально их рангу. Сарто он игнорировал так, что это граничило с признанием в любви.

Утром второго дня миссии Элиан собрал команду в лаборатории четырнадцать — единственном помещении станции с автономной вентиляцией, что при работе с феромонами было не роскошью, а способом сохранить с соседями дипломатические отношения.

Команда выглядела так. Доктор Оканве, ксенохимик, — женщина, которая разговаривала с молекулами ласковее, чем с людьми, и не скрывала, что считает это правильной расстановкой приоритетов. Стажёр Рин — переведена в проект лично Элианом, с формулировкой «продемонстрировала способность вызывать межвидовой кризис минимальными средствами; такой талант должен работать на нас». Гольдштейн — снабжение, чай и всё, что не влезло в чужие инструкции. И консультант Ковальски — человек с лицом ветерана, повидавшего вещи, о которых нельзя говорить, в основном потому, что он сам их и сказал.

Ковальски принёс документ. Документ назывался «Перечень формулировок, не рекомендуемых при контакте с воркхами», содержал триста двенадцать пунктов, и все начинались со слова «не». Пункт первый гласил: «Не называть облаком». Пункты со второго по четырнадцатый перечисляли синонимы слова «облако», включая три поэтических. Пункт пятнадцатый — «Не пытаться исправить пункты 1—14 при помощи прилагательных» — был вписан от руки и заметно дрожащим почерком.

— Это всё из личного опыта? — спросила Рин с уважением.

— Пункты с первого по двадцать девятый, — сказал Ковальски голосом человека, читающего собственный некролог. — Дальше — экстраполяция.

Первое совещание Элиан начал с плана из девяти этапов, спроецированного на стену. План был красив той особой красотой, которой обладают только планы до начала их выполнения.

— Этап первый: расшифровка базовой грамматики. Этап второй: синтез словаря из сорока сигналов. Этап третий...

На этом месте в лабораторию через вентиляцию проник Прецедент, прошёл по клавиатуре терминала и добавил в конец плана строку «ъъъъъъъъ». Элиан посмотрел на неё, подумал и оставил.

— Методологическая честность, — пояснил он. — На данный момент это единственный вклад существа, не читавшего Устав. Возможно, самый объективный.

Проблемы начались с этапа снабжения. Заказанный синтезатор молекулярных композиций прибыл вовремя, но по накладной сектора Е, и полдня простоял в теплице, где его успели полить. Соответственно, в лабораторию четырнадцать доставили два ящика удобрений, и теперь помещение пахло так, что анализатор при каждом включении вежливо интересовался, не желает ли персонал эвакуироваться.

— Составлю рекламацию, — сказал Гольдштейн. — В трёх экземплярах.

— Мы оба знаем, что будет с третьим, — сказал Элиан.

— Я всегда пишу третий с особой любовью, — согласился Гольдштейн. — Как письмо в бутылке.

К вечеру теплица сектора Е прислала официальную благодарность: после суток рядом с невключённым синтезатором феромонов огурцы пошли в рост с опережением графика на одиннадцать процентов. Агроном просил «оставить прибор ещё на недельку» и интересовался, нельзя ли поставить такой же на постоянной основе. Элиан подшил письмо в раздел «Побочные эффекты, подлежащие осмыслению», который он завёл час назад и который, судя по динамике, обещал стать самым толстым в деле.

Ночью, оставшись в лаборатории один, он вывел на экран всё, что у Федерации было по воркхам: три недели термограмм, семь миллионов показаний химических датчиков и одну-единственную фразу, которую зонд-переводчик передал с уверенной пометкой «расшифровано, достоверность высокая».

Фраза гласила: «Мы ждём обмена внутренними погодами».

Элиан перечитал её одиннадцать раз. С каждым разом она нравилась ему всё больше и пугала всё сильнее — сочетание, которое он до сих пор встречал только в одном месте, но там оно было приклеено к холодильнику.

Глава 5. Первая формула

К четвёртому дню Элиан знал о языке воркхов достаточно, чтобы понять главное: это был не язык. Это была погода, притворяющаяся языком, или язык, доросший до погоды, в зависимости от того, с какой стороны атмосферы смотреть.

Смысл сообщения задавали феромоны, но грамматику — температура. Одно и то же соединение, произнесённое с нагревом, означало приветствие, с охлаждением — соболезнование, а при стабильной температуре — прогноз, причём неблагоприятный. У воркхов нельзя отделить «что сказано» от «как сказано»: сарказм у них — не интонация, а химическое соединение, у него есть формула, молекулярная масса и температура кипения. Ниже он приписал: «В некотором смысле честнее, чем у нас», подумал и снабдил фразу грифом «не для отчёта».

Падежей в человеческом смысле не было — были фронты. Смысловые фронты, тёплые и холодные, и значение слова зависело от того, каким фронтом оно приходило. Доктор Оканве, третьи сутки жившая на кофе и энтузиазме, называла это «синоптическим склонением» и утверждала, что красивее системы не встречала.

— Вы понимаете, — говорила она, размахивая распечаткой, — у них нельзя соврать, не изменив собственную температуру! Ложь — это буквально усилие! Она согревает!

— У нас тоже, — сказал Гольдштейн, разливая чай. — Просто мы называем это совестью и считаем багом.

К шестому дню была готова формула номер один: «дружественный интерес». Одиннадцать компонентов, градиент плюс ноль целых четыре десятых градуса в секунду, продолжительность семь секунд. На бумаге она выглядела безупречно. Оставалось проверить её на ком-то, чьё обоняние не было испорчено ни образованием, ни должностными инструкциями.

Кандидат на станции был один, и он как раз спал на тёплом корпусе анализатора.

Тест организовали по всем правилам: Оканве за пультом, Рин с журналом наблюдений, Элиан с распылителем на дистанции два метра от объекта. Объект открыл один глаз, что по коту соответствует полной боевой готовности.

Элиан нажал кнопку. Лаборатория наполнилась запахом, который люди описали позже тремя разными способами: «тёплый хлеб» (Рин), «озон после грозы» (Оканве) и «командировка, из которой вернулся другим человеком» (Гольдштейн, из коридора).

Прецедент описал его четвёртым способом. Он развернулся в воздухе с грацией, недоступной оборудованию, оставил на предплечье Элиана четыре красные линии, идеально параллельные, как строки в таблице, и ушёл в вентиляцию, не оглядываясь.

Некоторое время все молчали.

— Фиксирую, — сказала наконец Рин, занося ручку над журналом. — «Объект воспринял дружественный интерес как...»

— «...экзистенциальную угрозу», — продиктовала Оканве.

— Может, он просто кот? — предположила Рин. — В смысле — коты так делают. Бесплатно. Без феромонов.

— Рин, — сказал Элиан, глядя на свои четыре параллельные строки, — в нашем положении роскошь «просто кота» нам недоступна. Каждый отклик — данные. — Он помолчал. — Хотя ваш вариант я тоже зафиксирую.

Формулу переработали. Вторая версия пахла, по общему мнению, значительно дружелюбнее; Прецедент с этого дня начал покидать любое помещение за тридцать секунд до прихода Элиана, что поставило перед наукой отдельный вопрос — откуда он знал. Оканве предполагала сквозняки. Рин — репутацию.

Работали ночами. Элиан перевёз в лабораторию сменный китель, запасной планшет и складную койку, которой не пользовался, потому что койка стояла дальше от анализатора, чем кресло. На седьмой день он поймал себя на том, что мысленно поблагодарил вентиляцию — вслух, на кристаллоидском, с положенным самоуничижением, — и записал в журнал: «Возможны первые признаки профессиональной деформации. Продолжаю наблюдение. Продолжаю деформацию».

В ту же ночь, в две минуты четвёртого, он открыл на планшете диалог с меткой «М.».

Непрочитанное сообщение висело сверху. Открывать его сейчас, среди ночи, было бы неправильно; Элиан отчётливо понимал, что довод слабый, и так же отчётливо им воспользовался.

Вместо этого он начал печатать сам.

«Зелёный тебе идёт»

«Я помню про показ»

«Прости, что...»

«Поговорим позже»

Папка черновиков приняла все четыре с той же безотказностью, с какой принимала предыдущие. У Элиана Ворна, лучшего специалиста Службы по коммуникации с чужими цивилизациями, была самая большая на станции папка неотправленных сообщений, и адресат у неё был один.

Черновиков действительно оказалось много. Просто не тех.

Глава 6. Друг, который не анализирует мимику

Восьмой день миссии. Среда

Андроида звали Тэо, и он был единственным существом на станции, которое никогда не анализировало Мирину мимику. Не из деликатности — из-за бюджета.

Тэо был техническим андроидом серии ТОР-6, и в базовой комплектации ему полагался модуль эмоционального распознавания. Модуль работал по подписке. Три года назад станция сократила расходы, подписку не продлили, и с тех пор Тэо видел лица людей так же, как видел переборки: поверхности, требующие ухода. Мира считала это лучшим, что бюджетная политика Федерации сделала для человечества.

— Ты сегодня разговариваешь на четырнадцать процентов быстрее обычного, — сказал Тэо вместо приветствия. Он полировал панель в техническом коридоре 4-Б, где они встречались после её занятий: формально Мире здесь находиться не полагалось, но запрет был вывешен на высоте, рассчитанной на взрослых, а она принципиально не смотрела вверх.

— Это плохо?

— Это данные. Плохими их делает интерпретация. Интерпретация — не моя компетенция с момента окончания подписки.

— Поэтому ты мой лучший друг.

— Это тоже интерпретация, — сказал Тэо. — Но я сохранил её в постоянную память.

В этом был весь Тэо. Отец анализировал каждое её слово и не слышал ни одного; Тэо не анализировал ничего — и помнил всё. Где-то между этими двумя способами обращаться с людьми, подозревала Мира, находился правильный, но на станции его пока не завезли.

Она села на ящик с маркировкой «Не сидеть», который за годы их дружбы стал её официальным местом, и достала планшет.

— Мне нужна твоя помощь. Я делаю таблицу.

— Наследственное, — сказал Тэо.

— Это научная таблица. — Мира развернула к нему экран. — «Степени папиной паники». Шкала от одного до семи. Смотри: уровень один — задумчиво трёт переносицу. Уровень два — выравнивает предметы на столе по невидимой сетке. Уровень три — цитирует Устав, хотя никто не спрашивал.

— Как отличить третий уровень от его же спокойного состояния?

— На третьем уровне он цитирует с номерами страниц.

Тэо обработал это.

— Логично. Продолжай.

— Уровень четыре — переспрашивает «в каком смысле?» на простые фразы. Уровень пять — начинает готовить чай и забывает про него до полного остывания; по температуре чая можно вычислять длительность паники, я думаю добавить формулу. Уровень шесть — извиняется перед мебелью, если задел.

— А седьмой?

Мира помедлила. Седьмой уровень она видела дважды в жизни и оба раза предпочла бы не видеть.

— Уровень семь — перекладывает бумажки в обратном порядке. Из правой стопки в левую. Молча. Это значит, что случилось что-то, для чего у него нет таблицы.

— Что происходит после седьмого уровня?

— Не знаю. После седьмого уровня он обычно составляет новую таблицу.

Тэо попросил доступ к файлу и через две секунды вернул его с правками: добавил столбец погрешности, сноску о недостаточной выборке и предложение ввести уровень ноль — «состояние, в котором объект не паникует», — отметив, что за время наблюдений уровень ноль не зафиксирован ни разу и, возможно, является теоретическим, как абсолютный нуль, к которому можно приближаться, но нельзя достичь.

Мира посмотрела на сноску и почувствовала то сложное чувство, когда шутка получается правдой раньше, чем успевает побыть шуткой.

— Тэо. Можно грустный вопрос?

— У меня нет настроек грусти. Спрашивай.

— Сколько времени папа провёл дома за последнюю неделю? В состоянии бодрствования. Ты же видишь логи переборок.

Тэо не имел права отвечать на такие вопросы, о чём честно сообщал каждый раз — после того как отвечал.

— Сорок одна минута, — сказал он. — Разглашение данных о перемещениях персонала запрещено регламентом семь-два.

— Сорок одна минута. За неделю.

— Из них шесть минут — поиск запонки. Я оцениваю это время как непродуктивное: запонка лежала в видимой зоне.

Мира засмеялась. Смех получился нормальный, настоящий — секунды на полторы, а потом внутри у него кончилась подписка.

В пятницу был показ проектов. Её проект стоял в программе четвёртым, и это был, если честно, лучший проект в её жизни: неофициальный патч для школьного голосового ассистента. Три месяца она по крупицам собирала фонетические логи, ловила ошибки, переписывала модуль имён — и теперь ассистент впервые за три года правильно произносил всех, включая мальчика с Проциона, чьё имя предыдущая версия воспроизводила как звук рвущегося брезента. Комиссию по апгрейдам, не собиравшуюся из-за отсутствия кворума и повестки, Мира обошла элегантно: оформила патч как домашнее задание. Домашние задания не требовали кворума. В этом, часами объясняла она Тэо, и заключалась главная уязвимость любой бюрократии: она не считала детей угрозой.

Но в этот раз, уже рассказывая Тэо про патч, она вдруг поймала себя на странной параллели. Она переписывала модуль имён — исправляла ошибки распознавания, настраивала алгоритм на правильное произношение. Отец делал то же самое: переводил феромоны и градиенты, настраивал алгоритм общения с чужим видом. Они занимались одним и тем же — переводом с непонятного на понятное. Только её проект работал, а его — она не знала.

Эта мысль застряла в голове и не уходила.

— Твой патч установят? — спросил Тэо.

— Если показ пройдёт хорошо. Директор модуля обещал «рассмотреть в рабочем порядке», но я записала его на видео в момент обещания, так что шансы есть.

— Ты дочь своего отца.

— Возьми свои слова назад.

— Не могу. Постоянная память.

Мира вздохнула, вытащила планшет и открыла диалог с меткой «Папа». Сверху висело её сообщение недельной давности — «Просто скажи, что заметил. Хотя бы это». Прочитано: нет. Ниже она напечатала новое:

«Показ в пятницу, 15:00, актовый модуль. Я выступаю четвёртой. Если придёшь — сядь так, чтобы я видела».

Палец завис над кнопкой. Потом она дописала:

«Это не проверка».

Посмотрела на последнюю строчку, стёрла её — потому что это была проверка, а врать письменно она не умела, вся в отца, — и нажала «отправить».

— Тэо. Какова вероятность, что он придёт?

Тэо просчитывал ответ дольше обычного — целых четыре секунды, за которые успел дважды мигнуть диодом, что у него означало высшую степень вычислительной деликатности.

— По совокупности данных — от сорока девяти до пятидесяти одного процента.

— То есть «наверное».

— То есть «наверное», — подтвердил Тэо. — Технически это самый честный из его ответов.

Мира убрала планшет, посидела ещё немного на ящике, на котором нельзя сидеть, и подумала, что в пятницу, в три часа дня, одно из двух чисел — сорок девять или пятьдесят один — станет её новым способом описывать отца. И что она уже знает, какое именно, — знает тем самым знанием, от которого не спасает даже лучший в жизни проект.

Но до пятницы оставалось два дня, и она позволила себе округлить в пользу папы.

Глава 7. Пропущенный момент

Десятый день миссии. Пятница

Актовый модуль был единственным помещением станции, спроектированным с расчётом на торжественность, поэтому торжественность в нём получалась казённая, как букет из инвентарной ведомости. Свет — тот самый, универсально компромиссный — делал всех выступающих слегка простуженными, что, по мнению Миры, честно отражало их внутреннее состояние.

Показ открывал проект «Действующая модель вулкана». Вулкан не менялся столетиями — менялись только планеты, на которых он никого не удивлял. Вторым шёл проект по гидропонике: мальчик из сектора Е докладывал о рекордном росте огурцов и честно признавался, что не понимает причин. Мира, знавшая от Тэо про заблудившийся синтезатор, могла бы подсказать, но у неё было железное правило: не отнимать у людей научные открытия за неделю до каникул.

Третьей выступала девочка с проектом «Диаграмма конфликтов из трёх кругов» — Бертон в жюри сияла так, что её можно было использовать вместо дипломатического фонаря.

Четвёртой была Мира.

Она вышла на сцену и первым делом посмотрела в четвёртый ряд. Она выбрала его заранее — не по акустике, а по суеверию: четвёртый проект, четвёртый ряд, симметрия, которую оценил бы отец. В четвёртом ряду сидели завуч, две мамы с одинаково гордыми лицами, инженер в парадном комбинезоне и одно пустое кресло, державшееся с достоинством, как будто его тоже предупредили заранее.

— Начинайте, — сказала Бертон.

Мира начала.

— Три года наш голосовой ассистент коверкает имена, — сказала она. — Мы привыкли. Привычка — это когда ошибку повышают до нормы за выслугу лет. Я решила её уволить.

Она вызвала ассистента и попросила зачитать список присутствующих. Старая версия честно начала: завуча она назвала завучем — с именами должностей у неё проблем не было никогда, только с именами людей, — а на мальчике с Проциона выдала звук, который сама когда-то, в лучшие годы, классифицировала бы как рвущийся брезент. Зал привычно захихикал. Мальчик с Проциона привычно вжал голову.

— А теперь, — сказала Мира и запустила патч.

Ассистент помолчал — впервые за три года в его паузе было что-то похожее на смущение — и прочитал список заново. Все двадцать шесть имён. Правильно. Имя мальчика с Проциона он произнёс так, что мальчик сначала не отозвался, потому что не узнал: он ни разу не слышал собственное имя от машины без того, чтобы зал смеялся.

Мальчик с Проциона встал и захлопал первым.

Дальше хлопали все, и это была та овация, ради которой стоило три месяца собирать фонетические логи. Директор учебного модуля поднялся со словами «рассмотрим в рабочем порядке», Мира ответила, что у неё есть видеозапись его прошлого «рабочего порядка», и директор, поразмыслив, произвёл рабочий порядок в понедельник — редчайший случай, когда абстрактное понятие получило конкретную дату.

Всё это время пустое кресло в четвёртом ряду сохраняло безупречную осанку.

После показа пришло сообщение от Тэо — он не мог присутствовать лично, поскольку его маршрут «не предусматривал аплодисментов», но смотрел через камеру наблюдения, что формально являлось нарушением, о котором он честно сообщил сразу после того, как совершил:

«Твои аплодисменты длились на двадцать два процента дольше средних по мероприятию. Интерпретация — не моя компетенция. Но если бы подписку продлили, я бы, вероятно, гордился».

Мира перечитала это трижды. Из всех поздравлений за день оно было единственным, где кто-то признался, что чувствовал бы, если бы мог. Большинство людей, подумала она, устроены наоборот: могут, но не признаются.

Вечером, в двадцать один сорок семь, её планшет коротко звякнул.

Сначала она увидела главное: сообщение девятидневной давности — «Просто скажи, что заметил. Хотя бы это» — сменило статус. Прочитано: да. Девять дней и тринадцать часов. Она успела почувствовать что-то тёплое и глупое, размером примерно с четвёртое кресло.

Потом пришёл ответ:

«Поздравляю с выступлением. Папа.»

Мира долго смотрела на точку после слова «Папа». Только её отец мог подписать сообщение родной дочери так, будто скреплял дипломатическую ноту, — с точкой на конце, как с печатью. И только он мог написать «с выступлением» — словом из школьной рассылки, которая вышла в шесть вечера; она узнала цитату, как узнают чужой почерк.

Она напечатала ответ: «Ты даже не спросил, как прошло». Стёрла.

Напечатала: «Кресло передавало привет». Стёрла.

Напечатала: «Спасибо». Стёрла и это — за неправду.

Потом убрала планшет и легла, глядя на техническую палубу за окном третьего ранга, где никогда ничего не происходило, потому что всё важное на этой станции происходило где-то в другом месте.

Три черновика за вечер. Наследственное.

Глава 8. Признание в любви начальнику

Одиннадцатый день миссии. Суббота

Справедливости ради — а Элиан всегда настаивал на справедливости, особенно когда она была против него, — в пятницу, в четырнадцать пятьдесят две, у него имелась уважительная причина. Она пришла по каналу дальней связи с пометкой «внеочередное» и оказалась нотой воркхов: их атмосферный фронт проходил через зону приёма, и окно для ответа составляло сорок минут. Через сорок минут фронт уходил, и молчание Федерации автоматически приобретало температуру. У воркхов не бывало неотвеченных сообщений — бывали ответы холодом.

Нота гласила: «Мы уточняем: обмен внутренними погодами предполагает обе стороны». Сорок минут команда составляла ответ из шести молекул и одного градиента; в пятнадцать тридцать две его отправили; в пятнадцать тридцать восемь Элиан посмотрел на часы, и часы посмотрели на него.

До актового модуля он добрался походкой, из-за которой два встречных патруля потянулись к рации, но так и не смогли классифицировать увиденное: бегом это не было, но и ходьбой это назвать не поворачивался язык. В шестнадцать двадцать он стоял в дверях зала, где уборщик на присосках складывал кресла, а со стенда смотрела программа: «4. Мира Ворн. Проект „Имена"».

Элиан прочитал программу до конца. Потом ещё раз. Потом сделал то, чего не делал девять дней, — открыл её сообщение. «Просто скажи, что заметил. Хотя бы это».

Ответ он писал одиннадцать минут. Черновиков было шесть. Первые пять содержали слова «прости», «окно», «фронт» и «я должен был» в разных сочетаниях, и каждое сочетание при перечитывании оказывалось либо оправданием, либо отчётом. Шестой вариант не содержал ничего — и потому был единственным без ошибок. В переговорах с чужими цивилизациями Элиан умел рисковать. В переговорах с дочерью он делал только гарантированные ходы. Поэтому и проигрывал.

В лабораторию он ушёл, так ничего и не отправив, — туда, где всё ещё оставался лучшим в своём деле, что с каждым днём звучало всё больше как диагноз и всё меньше как похвала. Седьмой вариант нашёлся сам — вечером, в двадцать один сорок семь, когда школьная рассылка подсказала безопасную, официально заверенную формулировку:

«Поздравляю с выступлением. Папа.»

На следующий день была демонстрация для Директората.

К воскресенью словарь насчитывал сорок сигналов, разложенных по пронумерованным картриджам. Синтезировали весь спектр, включая неупотребимые: на этом настояла Оканве, заявившая, что нельзя выучить язык, зная только вежливые слова, — так учат не язык, а меню. Картридж номер семь содержал состав, который в словаре значился как «предложение о слиянии атмосфер»: высшая форма близости у воркхов, аналог предложения руки, сердца и всех остальных внутренних органов сразу, поскольку при слиянии двух облаков раздельных органов не остаётся.

Накануне вечером кейс с картриджами протирали после того, как в нём — вопреки тройному запрету — выспался Прецедент. Рин расставила картриджи обратно по памяти. Память у Рин была хорошая. Но у Прецедента, как выяснилось, — своя нумерация.

Демонстрацию принимали трое: Сарто и два представителя комитета — по войне и по санкциям. Держались они как конкурирующие фирмы: каждый надеялся, что кризис, если случится, достанется его отделу.

— Сигнал первый, — объявил Элиан. — «Дружественный интерес». Базовое приветствие.

Он поднял распылитель и нажал.

По лаборатории поплыл запах — тёплый, глубокий, с какой-то незапланированной бархатной нотой. Анализатор моргнул, обработал пробу и голосом, поставленным на максимальную разборчивость для протокола, произнёс:

— Перевод: «Я предлагаю вам слияние наших внешних границ и совместное владение внутренними погодами. Предложение бессрочно».

Наступила тишина той особой плотности, которую можно резать на порции и подавать к чаю.

Вектор распыления был направлен на директора Сарто. Она стояла ближе всех.

— Она стояла ближе, — тихо сказал Элиан, и Рин вздрогнула, узнав фразу, как узнают собственный почерк на чужом приговоре.

Сарто выдержала паузу ровно той длины, какая требовалась, чтобы оба представителя комитета вспотели.

— Занесите в протокол, — сказала она. — Предложение рассмотрено и отклонено в рабочем порядке. Без ущерба для двусторонних отношений.

А потом она улыбнулась. Не почти, как в прошлый раз, — а по-настоящему, вне всякого расписания, и это произвело на присутствующих эффект сильнее самого признания. Расписание предусматривало смешное на пятницу; субботняя улыбка стала первым за семь лет отступлением директора Сарто от собственного графика — и, как всё на этой станции, прецедентом.

— Продолжайте, Ворн, — сказала Сарто. — Насколько я понимаю, ваша система только что доказала главное: сигналы доходят. Даже те, которые не собирались отправлять. Особенно те.

Разбор занял четыре минуты. Слоты семь и один, кейс, кот, человеческий фактор и фактор, который на станции уже привычно называли «фактором Прецедента». Ковальски молча вписал в свой перечень пункт триста тринадцатый: «Не стоять ближе всех к распылителю». Подумал и добавил триста четырнадцатый: «Пункт 313 распространяется на начальство в первую очередь».

— С этого момента, — объявил Элиан команде, — картриджи проверяются трижды: по номеру, по спектру и по независимой описи. Распылитель калибруется утром в день контакта и после этого не покидает моих рук. Я исключаю саму возможность случайности.

Он произнёс это с уверенностью человека, который почти две недели строил систему без единого зазора, и система действительно не имела зазоров — в той части вселенной, которую он учёл. Вселенная выслушала заявление с интересом.

— Дата подтверждена, — сказала Сарто, сворачивая планшет. — Завтра, десять ноль-ноль. Комитеты, у вас есть сутки, чтобы доспорить, чья катастрофа. — И уже от двери, не оборачиваясь: — Идите домой, Ворн. Выспавшийся дипломат — тоже оборудование. Проследите, чтобы завтра всё ваше оборудование было в исправности. Всё, Ворн.

Элиан ещё долго думал, что она имела в виду. У него было три версии, и самая простая нравилась ему меньше всех, потому что была верной.

Глава 9. Ночь перед

Домой Элиан пришёл в девятнадцать сорок — по данным Тэо, о которых он не подозревал, поставив тем самым личный рекорд миссии.

Мира сидела на кухне и делала уроки с видом человека, который давно их сделал. На отца она посмотрела ровно один раз — взглядом, каким сверяют документ с оригиналом: без интереса, для порядка.

— Добрый вечер, — сказала она. — Согласно пункту одиннадцатому Свода, совместный ужин считается желательным при совпадении графиков. Мой график совпал. Твой?

Элиан узнал интонацию. Это была его интонация — выверенная, нейтральная, безупречно вежливая, — и слышать её со стороны оказалось всё равно что впервые услышать свой голос в записи: незнакомо и почему-то стыдно.

— Мира. Про пятницу. В четырнадцать пятьдесят две пришла нота, окно ответа составляло сорок минут, фронт...

— Я знаю, — сказала она. — Ты всегда успеваешь туда, где окно короче.

Он открыл рот, чтобы объяснить про фронт подробнее, и закрыл: впервые в жизни он заметил, что собирается выиграть спор, который важнее проиграть. Заметил — но не знал, что делают после такого наблюдения. В Уставе этой главы не было.

— Я читал про твой проект, — попробовал он снова. — Поздравляю. Это серьёзная работа.

— Рассылка вышла в восемнадцать ноль-ноль, — сказала Мира, не поднимая головы. — Твоё сообщение — в двадцать один сорок семь. Слово «выступление» — из рассылки. Ты процитировал источник, папа. Ты всегда цитируешь источники. Это твой способ быть честным вместо того, чтобы быть рядом.

Элиан молча потёр переносицу.

— Один, — сказала Мира непонятно.

— В каком смысле?

— Четыре, — сказала Мира и собрала учебники.

Она ушла к себе, а он остался стоять посреди кухни с ощущением, что только что провёл переговоры на языке, которого не знает, по протоколу, которого не видел, и проиграл со счётом, которого не понимает. С воркхами было проще: те хотя бы прислали грамматику.

Он вымыл две чашки. Вторая — её — была полной и совершенно холодной: чай, приготовленный и забытый до полного остывания. Элиан отметил это машинально, как отмечал всё, и на секунду ему показалось, что в этом наблюдении содержится что-то важное, какая-то симметрия, до которой он не дотягивается. Он был прав. Не дотянулся.

Он мог бы постучать. Мог бы открыть дверь и сказать, что не умеет быть отцом без подсказок, но готов учиться. Вместо этого он сел за стол и начал составлять ещё один протокол — для воркхов, для завтрашнего дня, для всего, кроме самого важного.

Ночью он сделал две вещи.

Сначала — служебную: проверил распылитель. По номеру, по спектру, по независимой описи. Картридж «дружественный интерес» стоял в слоте один, и это подтверждали три подписи, включая, после долгих споров о юридическом статусе, отпечаток лапы.

Потом — вторую. Он заполнил форму гостевого пропуска на галерею переговорного зала, а на обороте написал от руки несколько строк. Почерк был чудовищный: рука, двадцать лет ставившая только подписи, разучилась ставить слова.

«Это не вместо извинения. Извинение я ещё составляю — черновиков больше, чем ты думаешь. Завтра в 10:00 первый контакт. Приходить не обязательно. Но я оставил тебе место в четвёртом ряду».

Он подсунул пропуск под её дверь, поднял руку, чтобы постучать, — и держал её так секунды четыре, что по любой шкале, включая Мирину, тянуло на уровень пять, — а потом опустил и ушёл к себе.

По ту сторону двери Мира сидела на кровати и держала пропуск в руках. Она слышала паузу перед несостоявшимся стуком — у пауз в этой семье была отличная слышимость, лучше, чем у слов. Дверь она не открыла.

Она хотела, чтобы он постучал. Хотела сказать ему прямо сейчас, что не сердится на пропущенное выступление так сильно, как на то, что он даже не попытался объяснить — не протоколом, а просто словами. Но он не постучал. И она не открыла.

Это были самые короткие переговоры в истории станции «Вавилон-404»: ни одна из сторон не вышла из-за стола, потому что ни одна за него не села.

Распылитель стоял в лаборатории, проверенный трижды. Формулы были безупречны, словарь полон, протокол отрепетирован до секунды.

Проверено было всё.

Непроверенным осталось только завтра.

Глава 10. Воркхи прибывают

Пропуск всю ночь пролежал на тумбочке у кровати — она подняла его с пола почти сразу, но решить, что с ним делать дальше, не смогла до самого утра. К утру решение приняло себя само: она просто оказалась одетой, с пропуском в кармане, за семнадцать минут до начала, хотя ещё накануне была абсолютно уверена, что не пойдёт.

— Ты идёшь смотреть на исторический момент или на отца? — спросил Тэо, когда она забежала попрощаться в технический коридор.

— Это обязательно разное?

— Статистически — да. Но у вас в семье, по моим наблюдениям, погрешность стабильно превышает выборку.

На входе в галерею наблюдения дежурил охранник, для которого рукописный пропуск с одной подписью оказался серьёзной методологической проблемой. Он одиннадцать минут советовался с инструкцией, нашёл в ней пункт о «форс-мажорных приглашениях первого лица», решил, что дочь и есть форс-мажор, и пропустил.

Галерея была непривычно тихой: обычно места у смотрового стекла занимали те, кому важно быть на виду, а сегодня — те, кому важно было видеть. Голографический корреспондент Федерации сидел с блокнотом наготове, отрепетировав вопрос «что вы почувствовали в момент контакта» на трёх языках, ни один из которых не подходил случаю. Инженер связи в третьем ряду проверял термометр каждые двадцать секунд.

Она разглядела внизу и остальных: Сарто у края платформы, неподвижную, как всегда; Гольдштейна с подносом, который в такой момент выглядел то ли трогательно, то ли нелепо; доктора Оканве, вцепившуюся в планшет с показаниями так, будто от него зависела не станция, а лично её диссертация.

Воркхов не ввели — их впустили. В дальней стене чуть выше пола разошлась мембрана шлюза, и за ней открылось не существо, а погода: медленно наплывающий фронт плотного, чуть смещённого к охре тумана, вплывший в камеру так, как наплывает вечер, — незаметно для того, кто следит за часами, и внезапно для того, кто поднял голову.

Первым Мира почувствовала не вид, а температуру: тёплая волна прошла по галерее за полторы секунды до того, как туман показался целиком. Вторым был запах: не резкий и не приятный, просто незнакомый до самого основания, запах, для которого мозг ещё не завёл полку. Она вдохнула и с удивлением поняла, что ей хочется плакать — без причины, чисто химически, — и что половина галереи, судя по звукам, испытывает примерно то же самое.

— Побочный эффект приветственного диапазона, — прошептал кто-то сзади. — К нему нельзя привыкнуть. Можно только пережить.

Границы у тумана не было нигде: он не начинался и не заканчивался в привычном смысле, просто в какой-то момент воздух галереи становился гуще, а ещё через метр — уже точно ими. В глубине плотной части медленно расходились пятна более тёплого, будто там, внутри, кто-то думал вслух светом, которого не было, но который читался кожей. Мира так и не поняла, сколько их было. Может, трое. Может, один. Вопрос, судя по всему, был некорректен по самой своей структуре — как спрашивать, сколько облаков в тумане.

Внизу, у самой границы шлюза, она увидела отца. Он стоял неподвижно — не по стойке, а по расчёту, будто сам был частью измерительного прибора, — с распылителем в опущенной руке и лицом, которое она видела редко: полностью, без остатка, здесь. Не в файле. Не в отчёте. Здесь.

Она поняла — с той же ясностью, с какой утром поняла, что идёт, — что за все эти двенадцать дней ни разу не видела его настолько присутствующим. Обидно было не то, что это внимание доставалось не ей. Обидно было, что оно вообще существовало — где-то, для кого-то, — а значит, дело было не в неспособности. Дело было в выборе.

Внизу прозвучал сигнал готовности. Переговоры начинались.

Глава 11. Нанесение состава

Церемония первого контакта состояла из семи фаз, и Элиан знал все семь настолько твёрдо, что мог бы, в теории, провести их во сне. Практика доказала иное: в фазе третьей у него взмокли ладони — событие, не случавшееся с академии, — и он мысленно занёс это в раздел «данные, не подлежащие включению в официальный отчёт», который потихоньку становился объёмнее самого отчёта.

Фаза первая — установление температурного контура: помещение медленно нагрели на градус и восемь десятых, что на человеческий слух означало «здравствуйте».

Фаза вторая — предъявление сигнала «дружественного интереса»: формулы номер один в новом словаре и, если понадобится общий счёт, сто сорок девятой в его личной картотеке приветствий за всю карьеру. Состав не распыляли — на этой фазе его просто выпускали в контур вентиляции, тонко, на пределе восприятия, пробным шаром. Воркхи ответили встречным градиентом. Анализатор перевёл ответ одним словом: «Замечено».

Фазы третья и четвёртая прошли гладко.

К фазе пятой градиенты выровнялись настолько, что переводчик начал выдавать не отдельные слова, а нечто похожее на фразы — рваные, неуверенные, но фразы. Стажёр Рин, которой доверили вести протокол, застыла с ручкой на середине предложения. Воркхи, помолчав химически, выдали:

«Замечен малый источник тепла, обеспокоенный. В верхнем ярусе. Не участник контакта. Правильно ли это?»

В зале возникла пауза того сорта, что случается, когда сложнейшая дипломатическая машина упирается в вопрос, на который нет протокола.

Элиан поднял взгляд на галерею — и увидел Миру.

Всё, чему его учили, требовало ответить формулой: есть стандартная фраза для «зритель не участвует в контакте, беспокойство неуместно», номер сто двенадцать в перечне Ковальски. Элиан открыл рот, чтобы произнести именно её.

— Пригласите её вниз, — сказал он вместо этого, кивнув дежурному. — На галерею второго уровня. Ближе.

Сарто не шевельнулась, но одна бровь у неё поднялась на высоту, которую при других обстоятельствах можно было бы принять за аплодисменты.

Воркхи откликнулись градиентом, который анализатор перевёл коротко: «Хорошо». Одно слово, в котором не было ни осторожности, ни протокола — просто одобрение, ровное, как комнатная температура. Шестая фаза заняла ровно ту минуту, что потребовалась Мире, чтобы спуститься, — и Элиан впервые в жизни отсчитал протокольное время не по делу, а по шагам за стеклом.

Она встала за прозрачным барьером в шести метрах от него: достаточно близко, чтобы он различал, что она всё ещё сердится, и достаточно далеко, чтобы это не входило ни в один отчёт. Он позволил себе кивнуть ей — один раз, коротко, безо всякой формулы, потому что для этого формулы и не требовалось. Она не кивнула в ответ. Но и не отвернулась.

Фаза седьмая, финальная, требовала личного нанесения состава напрямую, с дистанции в два метра: высшая форма серьёзности, какую воркхи вообще признавали, потому что предполагала снятие защитных мембран с обеих сторон разом.

Элиан поднял распылитель — тот самый, трижды проверенный: по номеру, по спектру, по независимой описи, с отпечатком лапы вместо четвёртой подписи. Картридж стоял в гнезде номер один. Он лично удостоверился в этом сегодня в семь ноль-ноль и ещё раз в девять пятьдесят пять.

Он вдохнул. По его расчётам, дальше могло произойти только одно из двух: либо величайший успех карьеры, либо повод для новой главы в перечне Ковальски.

Воркхи ждали, ровно и терпеливо, как ждёт погода.

Элиан положил палец на распылитель.

Он был уверен в системе. Он был уверен в себе. Он не был уверен только в том, что будет делать, если контакт сорвётся не по технической, а по личной причине — по причине, которую он сам привёл сюда.

И в этот момент, в шести метрах от него, за прозрачным барьером, Мира глубоко, судорожно вдохнула — воздух в галерее второго уровня был суше, чем в остальном зале; кто-то потом скажет, что виновата новая система вентиляции сектора Е, кто-то — что виноват сам конденсат, — и чихнула.

Элиан знал этот звук. Он слышал его двенадцать дней назад, когда Рин едва не развязала войну. Тогда он справился. У него был план, лампа, протокол.

Сейчас у него было только одно — дочь, стоящая за стеклом с округлившимися глазами, и понимание, что он не может применить к ней ни один из ста сорока восьми способов приветствия. Потому что она не была чужой цивилизацией. Она была его.

Анализатор за спиной выдал: «Зафиксирован выброс воздуха. Неферомонный. Тип: чихательный рефлекс». Технически система классифицировала это как неугрозу. Технически.

Но в ту же секунду на другом конце зала сработал датчик тревоги — старый, давно не калиброванный, из тех, что ставили на всякий случай и забывали обслуживать. Он принял резкое изменение давления в зоне контакта за попытку атаки и выдал ложный сигнал. Воркхи, чьи анализаторы были тоньше любых приборов, мгновенно считали панику в воздухе — панику Элиана, панику зала, замешательство всех присутствующих.

Туман, минуту назад разложенный по комнате мирными тёплыми пятнами, стянулся внутрь себя.

Элиан не успел понять, что произошло. Он только видел, как багровое, тяжёлое нутро воркха пошло на него.

Всё, чему его учили, говорило: объясни. Всё, что он чувствовал, говорило: уже поздно.

Глава 12. Чих

Устройство работало по системе, которую сам Элиан спроектировал как максимально защищённую от случайности: чтобы выстрелить, требовалось одновременно удерживать выбранный слот три секунды и держать интенсивность на делении, выставленном заранее. Рефлекс, вызванный резким звуком за спиной, эту защиту не обошёл — он её исполнил. Рука дёрнулась, соскочила со слота один на слот два, и та же судорога довела интенсивность до предела шкалы.

Дело было не в неправильном слоте. Дело было в самом чихе: резкий, неконтролируемый выброс воздуха — спазм чужой границы там, где у существа из тумана собственных границ нет вовсе. Для воркха это, вероятно, читалось не как оплошность этикета, а как насилие в самом буквальном, физическом смысле слова. Элиан понял это слишком поздно и сразу понял, что объяснять воркхам иронию собственной анатомии времени уже не осталось.

Слот два назывался «утверждение внешней границы» — сигнал, который команда закладывала как самый безобидный после «дружественного интереса»: буквально «вот где заканчиваюсь я и начинаешься ты», базовая вежливость между существами без кожи. На минимальной интенсивности это было представление. На максимальной — это было объявлением поединка, который у воркхов заканчивается не примирением, а полным рассеиванием одной из сторон в открытую атмосферу.

Первыми это почувствовали кристаллы термометра на поясе Гольдштейна — раньше, чем это увидели глаза: скачок в четыре градуса за долю секунды. Туман, минуту назад разложенный по комнате мирными тёплыми пятнами, стянулся внутрь себя, потемнел до глубокого, почти кровяного багрового и качнулся — весь разом, как один организм, — на полшага к Элиану.

Рин, не переставая писать, вывела в графе «примечания» одно слово: «плохо».

— Компенсировать нечем, — сказала Оканве, глядя на свой планшет так, будто он лично её предал. — Молекула уже в воздухе. У феромонов, в отличие от слов, нет черновика.

Элиан рефлекторно потянулся к слоту один — поздно; слот один существовал теперь только в теории.

Элиан ещё держал распылитель, всё такой же безупречно откалиброванный, и на долю секунды успел подумать с той ясностью, что приходит только в катастрофах: система не подвела. Подвела ровно та её часть, которую невозможно внести ни в один регламент, — потому что называлась она не системой, а человеком.

Туман взревел температурой, для которой в человеческом переводе пока не придумали слова помягче, чем «война».

Глава 13. «Вызов на смертельный поединок»

Мира поняла, что натворила, раньше, чем поняла, что чихнула. Тело иногда работает именно в таком порядке: сперва осознаёшь катастрофу, потом — её причину, а между ними помещается ровно одна секунда, за которую всё уже произошло.

Туман, который девять минут назад вплывал в зал, как наплывает вечер, теперь утекал обратно — но не так, как наступает ночь, а так, как отдёргивают руку от огня: рывком, всем весом сразу, не разбирая дороги. Мембрана шлюза распахнулась на всю ширину, и багровое, тяжёлое, кипящее нутро тумана прошло мимо неё — мимо барьера, мимо стекла — так близко, что она почувствовала жар на щеках, как от открытой печи.

Где-то на поясе случайного дежурного завибрировал персональный браслет оповещения — тот самый, что Элиан когда-то демонстрировал новичкам как курьёз: три ступени вибрации, а для конца света по нашей вине сигнала не предусмотрено, потому что разработчики решили, что в этом случае все и так будут в курсе. Разработчики, как выяснилось, не ошиблись.

Голос станционного оповещения — тот самый, что каждое утро желал всем безопасной смены, — объявил тревогу категории, которую Мира прежде не слышала, и, судя по тому, как дрогнул металлический тембр на середине слова, диктор тоже.

«Внимание. Первый контакт признан прерванным в одностороннем порядке. Категория тревоги: выше четвёртой. Дальнейшие категории в стандартном перечне отсутствуют».

Кто-то, видимо, полгода назад решил, что перечень из четырёх категорий покрывает любую катастрофу, какую только можно вообразить. Воображение подвело первым.

На запястье у неё коротко дрогнул планшет — сообщение от Тэо: «Фиксирую скачок станционной тревоги. Твой пульс, судя по походке на записи, тоже. Разглашение данных о состоянии здоровья запрещено регламентом семь-два. Всё равно фиксирую».

По коридору уже бежали люди в форме, которых Мира прежде видела только на инструктажах по эвакуации. Гольдштейн, зачем-то всё ещё держа поднос, объявил ближайшему офицеру, что «чай, по крайней мере, готов», и это до странности успокоило двоих находившихся рядом.

Сквозь толпу дежурных, сквозь запах гари, которого не было, но которым, казалось, теперь пропахло всё, Мира искала одно лицо. Нашла быстро: он стоял там же, где стоял всю церемонию, — только распылитель в его руке теперь казался не инструментом, а уликой, а лицо было таким, каким она никогда его не видела. Не профессионально нейтральным. Не сдержанно недовольным. Просто разбитым, без единой готовой формулировки.

Он поднял на неё глаза, и она поняла — за секунду до того, как он открыл рот, — что сейчас услышит что-то, чего он не думает всерьёз, но всё равно скажет.

Глава 14. Кто виноват

Зал ещё гудел эвакуационными огнями, когда они наконец оказались друг напротив друга — не потому что искали этой встречи, а потому что деться было решительно некуда: коридоры перекрыли, лифты встали на карантинную паузу.

Элиан всё ещё держал распылитель.

— Зачем... — начал он, и голос вышел не своим, каким-то бракованным экземпляром собственного голоса, — зачем ты вообще была так близко?

Он услышал свои слова на долю секунды позже, чем их услышала она, и этой доли секунды хватило, чтобы понять: это была не правда. Это была паника, укравшая у правды голос.

— Ты сам меня позвал, — сказала Мира. Она не кричала. Ей, кажется, было не под силу кричать: весь голос ушёл на то, чтобы эти четыре слова прозвучали ровно. — Ты. Позвал. Меня.

— Я не это имел в виду.

— Ты никогда не имеешь в виду то, что говоришь. В этом и проблема, пап. У тебя сто сорок восемь формул для всех остальных и ни одной — для меня. И вот, впервые в жизни, ты сказал что-то без формулы. И это оказалось вот это.

— Я не хотел тебя винить, — сказал он тихо. — Я хотел, чтобы ты знала: я не знаю, что делать. Впервые за двенадцать дней. И это страшнее, чем любая война с воркхами.

Мира молчала. Она не ожидала такого признания. Не здесь, не сейчас, не после всех формул, которые она слышала от него за последние годы.

— Прости, — сказал он. Слово вышло куцым, не того размера, что требовался для всего случившегося, — но другого у него в тот момент не нашлось.

— Пап. — Она шагнула к нему, не вставая вплотную, но достаточно близко, чтобы он перестал видеть в ней источник катастрофы. — Ты сам говорил: лучший этикет — не выучить все правила. Лучший этикет — оставаться собой достаточно узнаваемо, чтобы другой мог понять, с кем имеет дело. Ты не был собой последние две недели. Будь. Пожалуйста. Просто будь.

Она не сказала вторую половину того, что чувствовала, — что чих был её, что кто-то в тёмном углу протокола наверняка спросит, зачем на объекте особой важности вообще позволили присутствовать постороннему ребёнку, что этот вопрос по справедливости достанется отцу, а не ей, и что где-то под злостью, слишком глубоко, чтобы сейчас в этом признаваться, ей было так стыдно, что хотелось не то исчезнуть, не то самой рассеяться в атмосферу, как воркх.

— Ворн. — Голос Сарто прорезал зал прежде, чем кто-либо из них нашёл, что сказать дальше. — Вы нужны на мостике. Немедленно.

Элиан посмотрел на дочь. Хотел сказать одно из тех коротких, честных слов, которые за всю жизнь так и не научился произносить вовремя. Не успел.

— Мы договорим, — сказал он вместо этого.

— Договорим, — согласилась Мира тоном, каким соглашаются на вежливую ложь, лишь бы разговор наконец закончился.

Он ушёл на мостик. Она осталась там, где стояла, — на том самом месте, откуда чихнула на всю галактику, — и подумала, что из всех формул, которым её научил отец, ни одна не годится для того, что нужно было сказать сейчас.

Придётся, кажется, изобретать свою.

Глава 15. 48 часов

Мостик станции «Вавилон-404» в обычные дни выглядел как большая диспетчерская: мониторы, дежурные смены, кто-то неизменно доедающий обед прямо за пультом вопреки одиннадцати инструкциям. Сегодня на нём стояло восемь голографических силуэтов Совета Федерации.

Совет состоял из представителей одиннадцати секторов, и, судя по вступительной части совещания, они успели обсудить вопрос юрисдикции ещё до того, как кто-либо спросил про воркхов.

Наконец слово взяла Сарто.

— Воркхи прервали контакт. Последний зафиксированный сигнал: температурный эквивалент затянувшегося, нарастающего гнева. Не война. Ещё не война. Но и не тишина, которую можно принять за раздумье.

Один из силуэтов откашлялся с той характерной звучностью, с какой откашливаются перед тем, как сказать нечто, давно решённое заранее.

— У Дипломатической Службы есть сорок восемь часов на мирное разрешение ситуации. По истечении срока Комитет считает уместным перебросить в сектор демонстрационную эскадру.

— Демонстрационную, — повторил Элиан.

— Формулировка согласована с юридическим отделом. Слово «военную» вызывает нежелательные ассоциации в прессе.

— А действия эскадры будут отличаться от военных?

— Формулировкой, — сказал силуэт, и в этом ответе не было ни капли иронии.

Сорок восемь часов не были расчётом угрозы или запасом терпения воркхов. Это было максимальное время, на которое можно отложить переброску флота без дополнительного согласования на уровне троих подписантов, — а один из троих находился в отпуске и подписывать что-либо категорически отказывался.

— Мы направим Ворна с планом действий, — сказала Сарто, когда представители начали сворачивать голограммы. — У него получилось однажды с кристаллоидом при помощи настольной лампы. Дайте ему сорок восемь часов и нормальное освещение.

Когда голограммы погасли, она задержалась.

— Ворн. В рапорте я написала: «непреднамеренная техническая накладка вследствие внешнего раздражителя». Юридически это защитит вас от отстранения. Фактически — я хочу, чтобы вы понимали: я в это не верю.

— Я тоже, — сказал Элиан.

— Хорошо, — сказала Сарто. — Тогда идите и почините то, во что мы оба не верим. Это, по моему опыту, единственное, что вообще когда-либо получается починить.

Элиан остался на мостике с ощущением, что сорок восемь часов — это очень длинный срок для человека, который не может сформулировать простое извинение, и очень короткий для того, кто должен объяснить целой цивилизации, что чих — не то же самое, что объявление войны.

Глава 16. Логика не работает (попытка первая)

План номер один был по-своему элегантен уже потому, что укладывался в существующий протокол, не требуя ничего нового: составить формальное объяснение, перевести его в феромонный эквивалент, отправить. Ошибку — признать. Причину — указать. Термин «техническая накладка» команда обсуждала два часа, прежде чем Оканве заметила, что в языке, где нет разницы между сказанным и имевшимся в виду, перевести словосочетание «непреднамеренная случайность» будет примерно так же просто, как перевести на кристаллоидский смущение.

Сообщение отправили в пять часов вечера: короткий, тщательно откалиброванный градиент, означающий «то, что произошло, не отражает истинного намерения». Ответ пришёл через сорок минут молчания, которое Элиану показалось наоборот.

Ответ анализатор перевёл одной фразой:

«Возмущение либо есть, либо его нет. Между ними нет тумана».

Оканве нашла это красивым — стилистически. Элиан нашёл это катастрофическим.

— Они в буквальном смысле не понимают категорию «случайно», — сказал он на срочном совещании, которое созвал сам, у себя же в лаборатории, для аудитории из четырёх уставших человек и одного кота, спавшего на самом тёплом углу консоли — впервые за неделю не покинув помещение при появлении Элиана. — Для них сигнал не может разойтись с состоянием, потому что сигнал и есть состояние. Химия не ошибается сама по себе — она либо такая, либо не такая. Мы просим их поверить, что тело сказало одно, а мы имели в виду другое. Это то же самое, что просить их поверить в раздвоение личности у вида, у которого личность и так распределена на несколько тел одновременно. Концептуально невозможно.

— Значит, что? — спросила Рин. — Мы не можем сказать им, что это была ошибка, потому что у них нет слова для ошибки?

— Хуже, — сказал Элиан. — У них нет слова для разрыва между тем, что ты делаешь, и тем, что ты есть. У нас, если подумать, тоже не должно быть такого слова — просто мы давно научились врать в этом зазоре и называть это вежливостью.

Ковальски, до этого молчавший в углу, поднял руку.

— А если им наврать красиво? Так, чтобы...

— Их анализаторы улавливают температуру с точностью до сотой доли градуса, — сказал Элиан. — «Красиво наврать» на их языке технически означает «наврать с более ровным градиентом», что почему-то не звучит убедительнее, а звучит как более качественная ложь. Это не решает проблему. Это её улучшает.

Он посмотрел на часы. Оставался сорок один час. Первая попытка исчерпала семь. Арифметика была неутешительной.

Глава 17. Логика не работает (попытка вторая)

Идея номер два принадлежала юридическому отделу и заключалась в следующем: если нельзя объяснить воркхам разницу между намерением и случайностью, можно попробовать объяснить её так, чтобы никто впоследствии не смог предъявить претензию ни к одной из версий сразу. Получившийся документ команда окрестила между собой «Меморандумом о теоретической возможности непреднамеренности» — семь абзацев, каждый из которых начинался словом «предположительно» и заканчивался словом «однако».

Перевести семь абзацев юридических оговорок в градиент оказалось возможно чисто технически: Оканве честно закодировала каждое «предположительно» и «однако» отдельным температурным сдвигом. Результат, по её собственному признанию, больше всего напоминал не сообщение, а погоду в помещении, где кто-то одновременно топит камин и открывает окно.

Ответ воркхов пришёл быстрее обычного и короче обычного:

«Ваш внутренний климат нестабилен. Мы подождём, пока вы определитесь, что чувствуете».

Юрист, составлявший меморандум, услышав перевод, попросил копию «для методических целей». Что именно он собирался с ней методически делать, вслух не уточнил, и Элиан решил, что лучше и не знать.

В техническом коридоре 4-Б в это время происходило кое-что менее протокольное.

— Тэо. Вопрос с подвохом.

— Мои настройки не предусматривают распознавания подвохов. Спрашивай прямо.

— Если нельзя соврать, не изменив температуру, — значит, нельзя и притвориться, что всё нормально, когда не нормально. Так?

— Логически верно.

— Тогда, — сказала Мира, покачивая ногой над ящиком с надписью «Не сидеть», — почему все на этой станции только этим и занимаются? Изображают ровный климат, пока внутри буря?

Тэо обрабатывал вопрос дольше обычного.

— Потому что вы не воркхи, — сказал он наконец. — У вас разрыв между тем, что вы чувствуете, и тем, что показываете, — не баг, а базовая функция вида. Вы называете это вежливостью и взрослостью и учите ей детей примерно с пяти лет.

— Круто.

— Это не было комплиментом.

Мира долго молчала.

— А если... — сказала она медленно, — если им предложить не сигнал. А просто правду. Без перевода. Без делений шкалы. Прямо как есть, с самим разрывом, если он всё равно виден?

— Я не понимаю вопроса на достаточном уровне детализации.

— Я тоже пока, — призналась Мира. — Это ещё не идея. Это пока только форма, в которую идея могла бы поместиться.

Глава 18. Дно

К исходу вторых суток Элиан не спал сорок часов, если не считать четырёх минут в кресле, которые Оканве классифицировала как сон, а он сам — как обморок с элементами отдыха. Сорок восемь часов сократились до десяти.

Идея номер три принадлежала уже не команде и не юридическому отделу — её спустил сам Комитет, что само по себе было дурным знаком: идеи, спущенные сверху, имели свойство приземляться на голову исполнителю. Суть заключалась в следующем: если Федерация не в состоянии объяснить воркхам разницу между намерением и случайностью, пусть это сделает нейтральный вид-посредник. У посредничества имелся номер пункта в протоколе — впервые за два дня Элиану предложили решение, за которое можно было держаться, как за поручень.

Нейтральным видом согласились стать кристаллоиды.

Точнее, согласился посол Квирта — после того, как ему намекнули, что посредничество войдёт в анналы. Квирта, как успел понять Элиан, был неравнодушен к анналам. Осталось уведомить вторую сторону. Уведомление заняло одиннадцать минут.

Ответ воркхов анализатор перевёл без единой помарки:

«Мы не принимаем погоду от камня».

Разбор занял втрое больше времени, чем сама попытка. Оканве подняла архив. Двести двенадцать лет назад, при первом контакте, кристаллоиды — вид, у которого понятие «разум» исторически привязано к наличию твёрдой структуры, — честно занесли воркхов не в дипломатический, а в метеорологический реестр. Семь лет воркхи числились атмосферным явлением. Их приветственные градиенты регистрировались как сезонные потепления, ноты протеста — как климатические аномалии, а единственная попытка объясниться была классифицирована как «устойчивый циклон с признаками периодичности» и передана в ведение синоптиков.

Когда ошибка вскрылась, кристаллоиды извинились по всей форме: трижды, с осветительным прибором, с положенным самоуничижением. Воркхи извинение приняли. И с тех пор не разговаривали — потому что для вида, чей язык есть его состояние, семь лет быть погодой означало не досадное недоразумение, а семь лет, в течение которых тебя не существовало.

— Они держат обиду двести лет? — спросила Рин.

— Они не держат обиду, — сказал Элиан. — Они ею являются. Обиду нельзя положить в ящик стола, если ты сам — это твои чувства. У них обида не проходит. Она становится исторической.

Он помолчал, глядя на строку перевода. «Мы не принимаем погоду от камня». Воркхи, сами того не ведая, только что сформулировали его собственную ошибку точнее, чем он сумел бы сам: двенадцать дней он предлагал собственной дочери погоду от камня. Температуру без тепла. Форму без присутствия.

— Запишите в протокол, — сказал он. — Попытка третья. Посредничество невозможно: единственный нейтральный вид сам нуждается в посреднике.

В два часа ночи по станционному времени Элиан обнаружил, что стоит в техническом коридоре 4-Б. Он не помнил, как здесь оказался. Ноги, судя по всему, знали о его дочери больше, чем знал он сам, и решили исправить это без консультации с головой.

— Ты не по маршруту, — сказал Тэо вместо приветствия. — Обычно здесь бывает только Мира.

— Я знаю. Я… — Элиан не закончил фразу.

Тэо навёл на него оптический сенсор.

— У меня нет модуля для определения, стоит ли тебе это показывать, — сказал он. — Модуль отключён за неуплату три года назад. Поэтому я исхожу из технической целесообразности: у тебя проблема с пониманием собственного состояния. У меня есть данные о твоём состоянии за последние две недели.

Он развернул планшет. На экране была таблица — аккуратная, с семью уровнями, столбцом погрешности и сноской о недостаточной выборке. Заголовок гласил: «Степени папиной паники».

Элиан читал её долго. Уровень первый. Уровень третий — цитирует Устав с номерами страниц. Уровень пятый — ставит чай и забывает о нём. Он посмотрел на свои руки. В правой он всё ещё держал чашку, которую налил три часа назад и с тех пор ни разу не поднёс к губам.

Уровень седьмой: перекладывает бумажки в обратном порядке. Молча. Значит, случилось что-то, для чего у него нет таблицы.

На столе перед лабораторией лежала стопка отчётов, которую он час назад зачем-то переложил справа налево. Он не заметил, как это сделал. Заметила, судя по всему, только дочь.

В самом низу отдельной строкой стояло: «Уровень ноль. Состояние, при котором объект не паникует. Не зафиксирован ни разу за время наблюдений. Возможно, теоретический — как абсолютный нуль, к которому можно приближаться, но нельзя достичь».

Элиан долго смотрел на эту строчку.

— Она не злится, — сказал он тихо. — Она вела учёт.

— Учёт и есть форма внимания, — сказал Тэо. — Я в этом разбираюсь на профессиональном уровне, хоть у меня и нет модуля для того, чтобы называть это как-то ещё.

Элиан сел на ящик с надписью «Не сидеть» — Мирино место, понял он только сейчас, — и, кажется, впервые за двенадцать дней ничего не делал. Не составлял план. Не искал формулу. Просто сидел с чашкой холодного чая в застывшей руке и знанием, которое оказалось хуже любой воркхской угрозы: что дно, до которого он наконец добрался, было выстроено не воркхами, не Советом и не расписанием, а им самим.

Глава 19. Мирино предложение

Мира нашла отца там, где рано или поздно находят всех, кто окончательно сдался: на её собственном месте, на ящике с надписью «Не сидеть», с чашкой холодного чая в руке и лицом человека, только что прочитавшего что-то, к чему не был готов.

Тэо стоял рядом с видом устройства, полностью уверенного в своей правоте.

— Я показал ему таблицу, — сообщил он прежде, чем она успела спросить. — И разбудил тебя. Хочешь наорать на меня за оба пункта сейчас или после того, как разберёшься с ним?

— После, — сказала Мира. Злости, как ни странно, почти не было.

Элиан поднял на неё глаза.

— Я нашёл твою таблицу, — сказал он.

— Я знаю. Тэо доложил с точностью до секунды.

— Уровень семь. Ты была права. Я даже не заметил, как переложил бумаги.

— Это не соревнование, пап.

— Знаю. Просто... — Он покрутил в руках холодную чашку. — Две недели я пытался объяснить целой цивилизации, что такое случайность, честность, разница между тем, что говоришь, и тем, что имеешь в виду. А оказалось, что не могу объяснить это одному человеку. Тебе.

Мира долго молчала. Потом села рядом.

— Пап. У меня есть идея. Она плохая с точки зрения протокола и, кажется, хорошая со всех остальных точек зрения — так что выбирай сам, как к ней относиться.

— Говори.

— Хватит переводить. Хватит подбирать градиент, интенсивность, слот. Просто запиши видео. Скажи, что случилось, своими словами, без единой молекулы. Ты сам говорил — они не могут соврать, не изменив температуру. Может, дело в этом: может, они просто никогда не видели существо, которое не пытается казаться спокойным, когда оно не спокойно. Может, для них это будет не оскорблением, а первой честной вещью, которую они вообще получат от нас за всю историю контакта.

Элиан открыл рот, чтобы возразить. Остановился.

— Ты знаешь, что я сейчас скажу? — спросил он.

— Что это нарушает все нормы, — сказала Мира. — Что протокол требует посредничества. Что у тебя нет прецедента. Ты это скажешь. А я скажу: «И что?» Ты два дня искал решение в протоколе. Протокол молчит. Может, он молчит не потому, что ответа нет, а потому, что ответ должен быть не в нём?

Элиан молчал.

— Ты боишься, — сказала она тихо. — Не воркхов. Не войны. Ты боишься, что скажешь что-то неправильное, и это будет твоя последняя ошибка. Но пап... мы уже на дне. Хуже не будет. А если будет — хотя бы мы попробовали что-то настоящее.

Он посмотрел на неё. Посмотрел на чашку в своей руке. Поставил её на пол.

— Я не обещаю, что у меня получится, — сказал он.

— Я тоже не обещала, что у меня получится с проектом, — сказала Мира. — Получилось.

— Это другое.

— Это то же самое, пап. Ты просто не видишь.

Повисла тишина, в которой Тэо не издал ни звука, а где-то в вентиляции завершил обход Прецедент.

Элиан смотрел на дочь так, как смотрел на воркхов в первый день: как на нечто, для чего в его каталоге пока не находится подходящей графы.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Я попробую.

Мира не улыбнулась. Она просто кивнула.

— Я останусь, — сказала она. — Кто-то должен напомнить тебе, что ты говоришь с дочерью, а не с Советом.

Глава 20. «Это нарушение всех норм!»

— Это нарушение всех норм переговоров, — сказал Элиан, и на этот раз не автоматически: он успел подумать, и мысль лишь укрепила первое побуждение. — Протокол первого контакта требует посредничества специалиста. Требует калиброванного сигнала. Требует...

— Требует, чтобы у тебя было что калибровать, — сказала Мира. — А у тебя сейчас есть только вот это.

Она обвела рукой воздух между ними: небритого, невыспавшегося человека с холодной чашкой чая и репутацией, которая трещала быстрее любого кристаллоида.

Он привел три довода подряд, каждый безупречно логичный. Мира выслушала все.

— Пап. — Она села рядом, хотя технически уже сидела. — Ты помнишь, что сам мне однажды сказал? Я была маленькая, ты вернулся с какой-то миссии. Ты сказал: лучший этикет — не выучить все правила. Лучший этикет — оставаться собой достаточно узнаваемо, чтобы другой мог понять, с кем имеет дело. Я тогда не поняла ни слова. Мне было восемь.

— Я не помню, чтобы говорил это.

— Ты записал это. Пункт первый какого-то раннего тома. Я нашла случайно, когда рылась у тебя в архиве.

Он молчал.

— Воркхи не понимают наши формулы, — сказала она тише. — Но они, кажется, единственные во всей известной вселенной, кто может почувствовать, когда мы врём. У них в буквальном смысле есть орган для этого — собственная температура. Так дай им, наконец, что-то, что не нужно проверять градусником. Дай им правду.

Элиан долго молчал.

— Если я ошибусь, — сказал он наконец, — это будет ошибка без единого прецедента, без единой цитаты, на которую можно сослаться. Меня некому будет прикрыть.

— Меня тоже никто не прикрывал, когда я чихнула, — сказала Мира. — Как видишь, выжила. Не всё во вселенной строится на прецедентах, пап. Некоторые вещи просто нужно сделать в первый раз, чтобы они вообще стали прецедентом для кого-то другого.

Он посмотрел на неё и кивнул. Один раз. Коротко.

Глава 21. Без протокола

Мира настояла на том, чтобы остаться в комнате — не ради контроля, а потому что, по её словам, кто-то должен был напомнить ему, что нормальные люди не начинают личные признания с обращения «уважаемые представители».

Она села в углу, где её не было видно камере, но откуда она могла видеть его лицо. И молчала.

Записывающее устройство включилось на первом дубле и продолжало работать все следующие шесть.

Первый дубль начинался словами «Уважаемые представители вида воркхи» — и Элиан сам остановил запись.

Второй начинался с извинения настолько длинного и тщательно выстроенного, что на середине третьего абзаца он поймал себя на мысли, что снова конструирует протокол. Он остановил и этот.

Третий, четвёртый и шестой не пережили первого предложения по разным причинам, включая один случай, когда за спиной прошёл Прецедент.

После шестого дубля Мира сказала:

— Ты снова строишь фразы, пап. Как на переговорах.

— А как ещё?

— Как человек. Который боится. Который ошибается. Который не знает, что сказать. Они увидят разницу. Я вижу.

На седьмой раз он не стал садиться прямо, не поправил воротник, не откашлялся заранее — просто сел так, как сидел последние два часа, помятый и настоящий, и заговорил, не готовясь.

— Меня зовут Элиан Ворн, — сказал он камере. — Я не буду переводить это в градиент, потому что не знаю, как перевести в градиент то, что собираюсь сказать, а врать вам через химию мне надоело быстрее, чем я думал. Сигнал, который вы получили позавчера, был ошибкой — не в смысле неправильно откалиброванного слота, а в смысле человеческой ошибки, той самой, которую вы, кажется, вообще не умеете отличать от намерения. Я вас понимаю. Я сам не всегда её отличаю.

Он помолчал.

— Со мной рядом стояла моя дочь. Она чихнула. Это случается с людьми — непроизвольно, без всякого смысла и сигнала: тело иногда делает что-то раньше, чем мы успеваем этого захотеть. Я знаю, что для вас это звучит как противоречие. Для нас это тоже противоречие. Мы живём с ним всю жизнь и в основном делаем вид, что не замечаем.

Он снова замолчал, дольше, чем в первый раз.

— Я боюсь, что провалил самое важное задание в карьере. Это правда, и я не буду её калибровать. Но если честно — а раз уж я всё равно нарушаю все нормы, то честно, — я больше боюсь, что уже провалил кое-что важнее карьеры, и это кое-что стоит сейчас в трёх метрах от меня и делает вид, что не слушает. Ей я тоже не сумел вовремя сказать правду. Может, вам повезёт больше. Вот она, без перевода: мне жаль. Я хочу, чтобы вы это поняли — не потому что мне нужен ваш туман, а потому что человеку должно быть жаль, когда он ранит кого-то, независимо от того, получит он взамен хоть что-нибудь.

Он остановил запись. В комнате было очень тихо.

— Три метра, — сказала наконец Мира, и голос её был не совсем ровным. — Ты явно завышаешь. Я стояла в двух с половиной. И ты знаешь, что было правильно в этой записи?

— Что? — спросил он.

— Ты не извинился за чих. Ты извинился за то, что боишься. Это другое. Это правильное. Они поймут.

Элиан посмотрел на неё, и впервые за сорок часов ему показалось, что он дышит не только ради того, чтобы оставаться в сознании.

Глава 22. Дрон-переводчик

Дрон-переводчик — маленький, размером с чайник, — не был спроектирован для передачи необработанных видеозаписей. По документации ему полагалось нести исключительно откалиброванные сигналы: температуру, градиент, состав.

— Тогда закодируем его как приложение, — сказала Оканве. — Основное сообщение — пустой градиент, нейтральная температура. Приложение — видеофайл. Пусть хоть раз самое важное будет в примечании, а не в теле письма.

Формальное разрешение требовало подписи директора. Сарто прочитала текст один раз, вслух, и подписала форму, не поднимая глаз.

— В рапорте это будет значиться как «модифицированный протокол культурного обмена», — сказала она. — Юридический отдел это не одобрит, но юридический отдел не одобрил бы и восход солнца, если бы от него требовалась подпись. — Она подняла глаза на Элиана. — Это либо сработает, либо станет самым коротким основанием для вашего увольнения в истории Службы. Лично мне, для разнообразия, всё равно, что из двух. Отправляйте.

Дрон вылетел в семь сорок три утра. До истечения срока оставалось чуть больше четырёх часов.

Дальше — только ждать. По расчётам, от сорока минут до трёх часов. Никто не расходился.

Элиан и Мира сидели в лаборатории четырнадцать на разных стульях, но достаточно близко, чтобы это можно было бы назвать «рядом». Гольдштейн трижды за час предложил чай и трижды получил отказ.

Ответ пришёл через час и семь минут — настороженно быстро, как возвращается мяч, поданный прямо в сетку.

Оканве прочитала перевод, и лицо у неё стало таким, каким оно бывало только в присутствии неопубликованных данных.

«Ваше внутреннее состояние получено. Оно нестабильно. Нестабильный климат не является посланием. Это симптом. Мы не поняли, зачем вы прислали нам вашу болезнь».

— Они вскрыли приложение, — сказала Оканве тихо. — Они всё посмотрели. И поняли ровно наоборот.

— Может, они ответили на тело письма, — сказала Оканве. — На пустой градиент. А видео ещё не…

— Они ответили на видео. «Симптом» — это про меня. Про то, как я выгляжу. — Элиан потёр переносицу, и Мира про себя отметила: один. — Для них неподготовленное обращение — не жест. Это как если бы нам вместо ноты прислали рентген лёгких.

Из Комитета по внешней политике запросили — вежливо, по форме, но уже второй раз за час, — «статус готовности демонстрационной эскадры». Сарто ответила, что статус готовности у неё спрашивают после истечения срока, и попросила не мешать дипломатам проигрывать в их собственном темпе.

— Отправим второй дрон, — сказал Гольдштейн. — Снабженец я или не снабженец. С пояснением. Коротким.

— Нет, — сказал Элиан.

— Почему?

— Потому что пояснение к правде — это уже протокол. Мы два дня посылали им объяснения. Сейчас у них есть единственная честная вещь, которую мы произвели. Если мы начнём её объяснять, мы её испортим.

— А если они не переспросят? — спросила Мира.

Элиан посмотрел на часы. До истечения срока оставалось два часа сорок минут.

— Тогда мы узнаем цену честности. Она, кстати, всегда была примерно такой: платишь вперёд, не зная, примут ли.

Ждать пришлось почти до конца.

Ответ пришёл за тридцать две минуты до истечения срока, и первое, что сделала Оканве, — проверила, не сбой ли это анализатора: слишком длинным был перевод.

«Мы посовещались. Нам потребовалось больше времени, чем когда-либо прежде, потому что мы впервые в своей истории не пришли к единому климату. Часть нас считала ваше сообщение оскорблением: вы прислали страх туда, где полагался сигнал. Часть считала, что вы прислали первую честную вещь, которую ваш вид произвёл за всё время контакта. Спор между нами был самым горячим за двести лет. Мы сообщаем вам это не для симметрии вашим оправданиям, а потому, что считаем вас вправе знать: это не было лёгким решением».

Оканве перевела дыхание и продолжила:

«Мы получили ваше внутреннее состояние без перевода. Оно было нестабильным, честным и пахло гниющими водорослями. Мы не знаем этого слова на вашем языке, но у нас это высшая форма похвалы: гниющие водоросли — единственное природное вещество, которое пахнет ровно тем, чем является, ни граммом меньше. Мы согласны, что чих — не объявление войны. Мы также признаём, что наш собственный протокол не предусматривал уточняющего вопроса на этот счёт, и находим это упущением, которое обязуемся исправить».

В лаборатории воцарилась тишина другого сорта, чем прежде: не тишина катастрофы, а тишина, в которой никто не решается заговорить первым, чтобы не спугнуть хорошую новость.

«Условие одно, — читала дальше Оканве. — В вашем официальном отчёте о произошедшем должно быть записано то же, что вы сказали нам без перевода: ошибку совершил человек. Мы умеем отличать документ, в котором правда, от документа, в котором калибровка. Мы не подпишем соглашение с видом, который честен в одних бумагах и осторожен в других».

— Они прочитали мой рапорт, — сказала Сарто. В её голосе не было вопроса.

— Они почувствовали его, — поправил Элиан. — «Непреднамеренная техническая накладка вследствие внешнего раздражителя». Для них это звучит так, как для нас звучит… — Он поискал сравнение и не стал его искать. — Плохо звучит.

— Ворн. — Сарто смотрела на него внимательно, как смотрят на прибор, который только что показал невозможное. — Вы понимаете, что они требуют? Заменить формулировку, которая защищает вас от отстранения, на формулировку «ошибка дипломата первого класса при исполнении особой миссии». Это взыскание. Это запись в личном деле. Возможно, это конец вашего восхождения, о котором вы никогда не думали, но которое тем не менее было.

— Понимаю.

— И?

— И мне придётся впервые за двадцать лет написать в официальном документе правду. — Элиан взял планшет. — Продиктуйте форму, директор. Я хорош в формах.

Сарто диктовала медленно, дважды останавливаясь, — не потому что подбирала слова, а потому что, кажется, впервые за много лет слышала, как они звучат. Элиан подписал, не перечитывая, и это было единственное, что он сделал за всю миссию, не проверив трижды.

Элиан не смеялся вместе со всеми. Он смотрел на дочь.

— Сработало, — сказал он, и в этом слове было куда больше вопроса, чем утверждения.

— Сработало, — подтвердила Мира. — Не идеально. Не по протоколу. Но сработало.

— Твоё предложение чуть не провалилось, — сказал он. — Половина из них считала его оскорблением.

— А вторая половина?

— Вторая впервые за двести лет поспорила с первой. — Элиан помолчал. — Знаешь, чем обычно кончаются такие споры у людей?

— Чем?

— Тем, что спорящие начинают слышать друг друга. Иногда.

Сарто вышла из лаборатории на две минуты и вернулась уже без планшета: уведомление Совету ушло на исходе срока. Ответ Комитета по внешней политике пришёл почти мгновенно и состоял из плохо скрытого разочарования.

— Гниющие водоросли, — повторил Гольдштейн. — Это, безусловно, войдёт в анналы.

— Это войдёт в перечень, — сказал Ковальски, уже открывая документ.

Дальше в сообщении шёл пункт, от которого у Элиана дрогнула рука: воркхи предлагали возобновить переговоры — не в переговорной номер три, а «в форме, которую вы называете чаем», через шесть часов, без делегаций и формальной повестки. Приглашение адресовалось двоим — Элиану и «маленькому тёплому источнику, чьё дыхание запустило самый честный контакт в истории нашего вида», — с припиской, что состав остальной компании стороны вольны определить по собственной внутренней погоде.

Глава 23. Чай и договор

Как трактовать буквально фразу «в форме, которую вы называете чаем» применительно к существам без пищеварительной системы в человеческом смысле, Оканве провозилась два часа и в итоге выдала гипотезу, которая всех устроила своей одновременной научностью и абсурдностью: воркхам не нужно было пить чай. Достаточно было, чтобы он присутствовал — тёплый, ароматный, медленно остывающий, — потому что для существа, чей язык состоит из температуры и запаха, чашка чая на столе, по сути, тоже что-то говорит. Не человеку. Собеседнику из тумана.

Встреча состоялась не в переговорной номер три, а в маленьком зале для приёмов, который обычно использовали для дней рождения персонала и который отродясь не видел ничего важнее торта. Стол накрыли на пятерых: Элиан, Мира, Сарто, посол Квирта, неожиданно приглашённый «для симметрии между нашими собственными провалами», и представитель воркхов.

Квирта, увидев Гостя, немедленно вспыхнул оттенком, которого не было ни в одной официальной шкале и который Элиан для себя классифицировал как «неловкое узнавание коллеги по профессиональным катастрофам».

Имя представителя воркхов анализатор при всём старании не мог перевести короче целого абзаца, и абзац этот, по частному мнению Оканве, скорее описывал погоду, чем называл существо. Когда делегаты в третий раз споткнулись об очередное сокращение, Мира — до этого молчавшая, как и положено маленькому тёплому источнику, — подала голос:

— Спросите его, как он сам хочет называться.

— Это допустимо? — спросила Сарто.

— С машинами работает, — сказала Мира. — Я три месяца переписывала школьному ассистенту модуль имён. Он три года угадывал — и ошибался. Научила его сверяться с людьми, а не с догадками. Ни одной ошибки с тех пор.

Гостя спросили. Гость ответил коротким тёплым градиентом, и анализатор перевёл его одним словом: «Гость».

— Видите, — сказала Мира. — Он давно ждал, что его спросят.

Так все и стали называть его — просто Гость, с заглавной буквы, из уважения.

Рин вела протокол встречи, хотя её никто не назначал, — просто пришла с блокнотом, потому что, по её собственным словам, «за такое стоит держать записи, даже если их никто потом не спросит». В графе «примечания» в тот день появилось только одно слово, ровно противоположное тому, что она писала двумя днями раньше: «хорошо».

Договор — о поставках стабилизированного субпространственного конденсата для трёх пограничных секторов, тех самых, что иначе за полгода остались бы без связи, — подписали за чаем в самом буквальном смысле слова: Сарто поставила подпись, придерживая чашку второй рукой; Гость выразил согласие ровным повышением температуры на четверть градуса, что по протоколу воркхов считалось эквивалентом рукопожатия; а станционный синтезатор впервые за всю миссию синтезировал что-то не по заказу лаборатории, а просто потому, что кто-то забыл его выключить, — и получившийся запах, тёплый, растительный, с лёгкой нотой чего-то среднего между хлебом и озоном, Гость определил как «пахнет как разговор, а не как отчёт». Это, кажется, стало лучшим отзывом за всю карьеру Элиана.

Чай, впервые за всю миссию, был выпит горячим. Гольдштейн занёс это в личный журнал, в графу «достижения», — выше строки о бесперебойном снабжении станции и чуть ниже строки о том, как однажды он налил чай самому директору Сарто и она сказала «спасибо» без расписания.

Прежде чем церемония закончилась, Гость обратился — через анализатор, но неожиданно тепло, на четверть градуса выше нейтрального, — напрямую к Мире:

«Мы чувствуем, что ваш внутренний климат изменился с момента первого контакта. Теперь в нём меньше холода. Нам это нравится. Ваше дыхание было неконтролируемым. Наше первое впечатление о вашем виде — тоже. Мы находим это честным совпадением».

Мира не совсем поняла, комплимент это или диагноз, и решила, за неимением лучшего протокола, просто сказать спасибо.

— Что писать в графе «итог»? — спросила Рин, когда всё было подписано.

— Правду, — сказал Элиан. — Привыкаем.

У выхода, когда делегаты расходились, Миру догнала Рин — с блокнотом, в котором ещё не высохло слово «хорошо».

— Так это ты чихнула на посла Квирту? — спросила Мира.

— А это ты — на первый контакт? — спросила Рин.

Они посмотрели друг на друга с уважением, какое бывает только между специалистами одного редкого профиля.

— Таких, как мы, на станции двое, — сказала Рин. — Надо держаться вместе.

Они обменялись контактами. Без протокола.

Когда всё закончилось и Гость медленно, без спешки, утёк обратно в шлюз — на этот раз не рывком, а действительно так, как наступает вечер, — Элиан понял, что впервые за две недели у него нет следующего пункта в расписании. Ощущение было почти физическим: как будто он долго нёс что-то тяжёлое и наконец мог поставить это на пол, не зная толком, куда девать освободившиеся руки.

Глава 24. Без таблиц

Дома, тем же вечером, Элиан открыл файл «Свод рекомендаций по совместному быту» — все девятнадцать пунктов, четырнадцатый кегль, обновляемый дважды в год, — и долго на него смотрел. Потом открыл историю версий.

Пункт двадцатый нашёлся на третьей странице журнала изменений. «Обнимать дочь не реже одного раза в сутки». Внесено три года назад, с её планшета. Удалено полгода спустя, при плановом обновлении, — автоматически, вместе с прочими несохранёнными изменениями. Элиан перечитал строку «несохранённые изменения» столько раз, сколько потребовалось, чтобы понять: он читает приговор, вынесенный им самим, собственной системой, в четырнадцатом кегле. Потом удалил файл.

Не архивировал. Не перенёс в черновики. Просто удалил — как удаляют то, что было хорошей идеей ровно до того момента, пока не перестало ею быть.

Мира застала его за этим.

— Ты серьёзно?

— Девятнадцать пунктов, — сказал он. — Двадцатый был единственным, в котором имелся смысл, и именно его моя система стёрла как несохранённое изменение. Остальные не помогли мне ни разу за две недели, когда было по-настоящему важно. Возможно, дело было не в пунктах. Возможно, дело было в самой идее, что можно заранее выучить, как быть твоим отцом, вместо того чтобы каждый раз спрашивать заново.

Мира помолчала. Потом села напротив и посмотрела в стол.

— Пап. Мы так и не поговорили про чих.

— Мне казалось, поговорили, — осторожно сказал Элиан.

— Нет. Ты извинился за то, что боишься. Воркхи простили станцию. Сарто подписала договор. А про чих — не поговорили. — Она подняла глаза. — Это была я. Я знаю, что ты знаешь. Но я хочу сказать это вслух, потому что вслух это было сказано только в видео для воркхов, а адресовано оно мне больше, чем им.

Элиан долго молчал.

— В рапорте, который я подписал сегодня, — сказал он наконец, — записано, что я пригласил тебя на галерею по собственной инициативе, в нарушение протокола доступа. Это правда. Чихнула ты — это тоже правда. Но систему, в которой чих шестнадцатилетнего человека превращается в объявление войны, строил я. Так что в графе «виноват» стоит моё имя, и это самая честная графа за всю мою карьеру.

— И что тебе за это будет?

— Взыскание. Запись в личном деле: «ошибка при исполнении». Первая за двадцать лет. — Он усмехнулся. — Знаешь, что странно? От неё не стало труднее дышать.

— Потому что это не приговор, пап. Это прецедент. Теперь у какого-нибудь дипломата через сто лет будет пункт, на который можно сослаться: «Ворн. Ошибся. Выжил». Как у Ковальски, только с хорошим концом.

— Пункт первый, — сказал Элиан. — «Не стоять ближе всех к собственной дочери, если не готов к тому, что она чихнёт».

— Нет, — сказала Мира. — Пункт первый: «Стоять ближе всех. Всегда».

Он помолчал.

— А если я снова ошибусь? — спросил он тихо. — Я не собираюсь становиться другим человеком, Мира. Я, вероятно, снова забуду важную дату. Снова отвечу цитатой, когда нужно было просто помолчать и обнять. У меня, скорее всего, никогда не будет уровня ноль — ты сама это написала в своей таблице. Но я могу спрашивать. Каждый раз заново, если понадобится. Так что… — Он развёл руками. — Как ты хочешь, чтобы я тебя понимал?

Мира посмотрела на пустой экран, потом на него.

— Для начала, — сказала она, — перестань называть это «пониманием». Называй это «быть рядом». Это проще. Слово короче. И в нём нет таблиц.

— Принято, — сказал Элиан.

— Ещё, — сказала Мира, — у нас, кажется, будет длинный список. Но, в отличие от того, — она кивнула на пустой экран, — этот я не собираюсь приклеивать к холодильнику. Некоторые вещи, папа, лучше просто помнить. А не записывать.

Разговор занял сорок одну минуту — Элиан машинально засёк время по старой привычке и тут же устыдился этого. Сорок одна минута ушла не на решение всех вопросов сразу, а на самое начало списка, который предстояло дописывать десятилетиями. Он решил, что это, пожалуй, тоже неплохой показатель.

Мира встала, подошла к нему и обняла — не по расписанию, не по пункту двадцатому, а просто так.

— Считай это уровнем ноль, — сказала она.

— Но ты же писала, что его не существует, — сказал он.

— Я переписала таблицу, — сказала Мира. — Пару часов назад. Добавила уровень ноль. И комментарий: «Теоретический. Достижим при условии, что обе стороны согласны не проверять друг друга градусником».

Элиан усмехнулся — впервые за две недели, кажется, по-настоящему.

— Это хорошее условие.

— Я знаю. Я у тебя умная. Вся в папу.

— Ты в меня? — удивился он.

— Нет, — сказала Мира. — Я в себя. Просто у тебя тоже иногда бывает правильно.

Эпилог. Новый протокол

Три недели спустя браслет Элиана потеплел на два деления в семь сорок утра — обычная межвидовая мелочь: горджане жаловались на новое расписание уборки. Он ответил, что расписание будет пересмотрено, и отложил планшет.

На кухне Мира красила часть волос — не все, в этот раз только одну прядь, в новый оттенок, нечто среднее между бирюзовым и вызовом.

— Бирюзовый, — констатировал Элиан.

Мира замерла.

— Мне нравится, — сказал он. — Хотя я всё ещё не знаю, значит ли это что-то, или это просто цвет. Можешь сказать, а можешь не говорить. Я спрашиваю не для отчёта.

— Это просто цвет, пап.

— Хорошо. Тогда просто передай мне соль.

Взыскание пришло через неделю, по всей форме: приказ, подпись, запись в личном деле — «ошибка дипломата первого класса при исполнении особой миссии». Первое пятно за двадцать лет безупречной службы. Элиан перечитал приказ дважды и подшил в личное дело, не оспорив ни одного пункта, — впервые документ, порочащий его, был написан честно, и это делало его, в некотором смысле, лучшим документом в деле. Вместе со взысканием на год откладывалось повышение до четвёртого ранга — того самого, с которого полагался вид на звёзды. Мира, узнав, сказала: «Значит, звёзды подождут». И это прозвучало как утешение, потому что им и было.

В техническом коридоре 4-Б Тэо получил официальный апгрейд модуля эмоционального распознавания. Делегация воркхов, впечатлённая историей контакта, пожертвовала станции сумму, вписанную в документы как «благодарность за честность», и Директорат решил, что более уместного адресата для этих денег, чем андроид, ни разу за всю историю контакта не совравший, не найти. Тэо утверждал, что апгрейд не изменил его отношения к Мире — только сделал его окончательным.

Тэо попросил Миру проверить новый модуль.

— Как я выгляжу? — спросил он.

— Как андроид, — сказала Мира. — С хорошей полировкой.

— Ты выглядишь как человек, который перестал ждать, что её заметят по расписанию, — сказал Тэо. — Если бы подписку продлили, я бы, вероятно, сказал, что это хорошо.

Статью доктора Оканве «Синоптическое склонение: грамматика погоды» принял к публикации межвидовой ксенолингвистический журнал; по станции пополз слух, что Оканве улыбнулась при людях, но документально подтвердить это не удалось. А Ковальски вписал в свой перечень пункт триста пятнадцатый: «Гниющие водоросли — не оскорбление. Проверено». Почерк, по свидетельству очевидцев, не дрожал.

На третьей неделе в папку входящих Элиана упало сообщение без темы, помеченное грифом, которого он не видел ни разу за всю службу: внутренний справочник уверял, что гриф официально выведен из употребления двести лет назад — сразу после Инцидента на Тритоне. Отправитель значился как «архив». В письме были одна строка и один вложенный файл. Строка гласила: «Вы доказали, что метод работает. Теперь он нужен там, где протокол молчит дольше, чем вы живёте». Файл открываться отказался — запрашивал вторую подпись. Вторую подпись система спрашивала не у Сарто и не у Директората: она спрашивала её у Миры.

Вложенный файл имел служебный индекс, который Элиан за всю службу видел один-единственный раз — в ссылке-сноске к правилу номер один-а, добавленному после Инцидента на Тритоне. Индекс гласил: Т-0.

Он долго смотрел на эти два знака. Устав молчал о Тритоне четыре тысячи двести страниц и двести лет, и Элиан всегда считал это молчание бюрократической привычкой, как пункт 42.7 о форме одежды. Теперь он знал о молчании другое: иногда протокол молчит не потому, что ответа нет, а потому, что ему ни разу не сказали правды. «Там, где протокол молчит дольше, чем вы живёте». Такое место было одно. Всегда было одно.

Элиан посмотрел на планшет и подумал о том, что их приключения, кажется, только начинаются. И что на этот раз у него есть кто-то, с кем можно разделить это начало.

Он зашёл к Мире без стука — впервые за много лет.

— У меня есть вопрос, — сказал он.

— Один? — уточнила она, не отрываясь от планшета.

— Один. Прямо сейчас. Остальные подождут.

— Ты учишься, — сказала она, и в голосе её прозвучало что-то похожее на одобрение.

В лаборатории четырнадцать на самом тёплом углу нового анализатора спал кот по имени Прецедент — по-прежнему оборудование, по-прежнему инвентарный номер 8842-К, по-прежнему единственное существо на станции, чьё мнение о людях оставалось неизменным независимо от произошедшего. Правда, с некоторых пор он перестал покидать помещение при появлении Элиана. Научный отдел воздерживался от интерпретаций. Гольдштейн — нет: «Кот признал его исправным оборудованием».

Иногда по вечерам Элиан всё ещё доставал планшет и начинал печатать сообщение дочери, вымеряя каждое слово. А иногда — реже, чем ему хотелось бы, но чаще, чем когда-либо прежде, — он просто заходил к ней в комнату без единой заготовленной фразы и говорил первое, что было правдой.

Формулы у него по-прежнему получались лучше. Но он, кажется, наконец понял разницу между тем, чтобы сказать всё правильно, и тем, чтобы быть услышанным, — и для человека, потратившего жизнь на сто сорок восемь способов первого, это само по себе было неплохим началом сто пятидесятого: номер сто сорок девять уже принадлежал воркхам.

Устав по-прежнему не содержал ни строчки про Инцидент на Тритоне. Но кто-то — впервые за двести лет — попросил, чтобы содержал. И попросил об этом не его одного.

Но у Элиана Ворна теперь была своя версия правила номер один, и она не была записана ни в одном файле: если не знаешь, что сказать, — зайди без стука и скажи как есть. И дай собеседнику самому решить, что с этим делать.

Работало, впрочем, не всегда.

Но работало чаще, чем что-либо из ста сорока восьми предыдущих.