Эксперимент на троих

Глава 1

Глава 1. Пари на Пахре

«На даче Рязанова шёл обычный творческий процесс: коньяк убывал быстрее, чем приходила муза». Три человека за столом пытались понять, где кончается Госкино и начинается творчество.

Эльдар Рязанов мрачно наливал. Наливал он с чувством человека, которому только что объяснили, что его «Ирония судьбы» — это аморально, потому что герой улетел в Ленинград без спецразрешения и со справкой о трезвости.

— Они спрашивают меня, почему Лукашин пьяный! — Рязанов грохнул графином. — А почему он должен быть трезвый?! Он же в Ленинград улетел! Трезвый человек из Москвы в Ленинград в новогоднюю ночь бесплатно не летает!

Леонид Гайдай быстро ходил вдоль веранды. Протирал очки. Очки блестели, глаза за ними — тем более.

— Эльдар, ты усложняешь, — отчеканил Гайдай. — У тебя герои сорок минут читают Ахмадулину. Зачем? Что делает зритель, когда ему сорок минут читают Ахмадулину? Зритель проверяет, не украли ли у него в гардеробе шапку. В кадре должен быть процесс! Погоня! Собака! Торт в лицо!

Георгий Данелия затянулся «Космосом». Посмотрел на них, как врач на больных, которые спорят, от чего лучше лечиться — от кашля или от сглаза.

— Лёня, не шуми, — тихо сказал Данелия. — Кино — это когда грустно. Человек идёт по улице, у него порвался ботинок, а в небе летит пепелац. И всё. И больше ничего не надо.

— Это не кино, Гия, это похороны с музыкальным сопровождением! — закричал Гайдай.

— Ах так? — Данелия прищурился. — А давайте поспорим. На ящик «Киндзмараули» и чистую плёнку «Кодак».

На веранде стало тихо. Не по-нейросетевому тихо, а по-настоящему: когда три умных человека понимают, что сейчас произойдёт глупость, но отказаться уже неудобно.

— Условия простые, — продолжил Данелия. — Менять стили. Гайдай снимает интеллигентские сопли. Рязанов снимает погоню с милицией и балаганом. А я посмотрю, как вы оба провалитесь, и заберу коньяк.

Рязанов и Гайдай переглянулись.

— По рукам, — сказал Рязанов.

— По рукам, — отрезал Гайдай. — И чтобы никаких Никулиных. Работаем на чистом сценарном яде.

Глава 2. Три конверта и три катастрофы

Замкнули круг быстро и без фокусов. Схема простая: Рязанов пишет для Гайдая, Гайдай — для Данелии, а Данелия — для Рязанова.

Через три дня на даче в Пахре на стол легли три пухлые папки.

Первым папку открыл Гайдай. На обложке размашистым почерком Рязанова было выведено название: «Операция "Ы" и другие приключения унылого бухгалтера».

Гайдай пробежал глазами первую страницу, поперхнулся коньяком и вылупился на Рязанова.

— Эльдар! Ты написал сценарий про жулика, который украл из кассы три рубля и весь фильм сидит на скамейке, смотрит на дождь и поёт про неразделённую любовь?! Где трюки?! Где собака, которая несёт в зубах динамитную шашку?!

— Лёня, это психологический трюк! — отрезал Рязанов. — Человек крадёт три рубля и ломается как личность! В конце — стихи и романс. Читать надо сердцем!

Данелия тем временем открыл папку от Гайдая. На обложке горели красные буквы: «Кин-дза-дза на скорости 120 км/ч».

Данелия затянулся сигаретой, прочитал две строчки и медленно поднял брови.

— Лёня... — тихо сказал Данелия. — Ты обещал грустную притчу про другую планету.

— А там и есть притча! — закричал Гайдай. — Пепелац врезается в сарай, оттуда выбегает инопланетянин в кастрюле, за ним с криками летит милиционер на дрезине, а в конце всё взрывается манной кашей! Динамика! Народ в зале рыдает от восторга!

— Народ в зале сойдёт с ума, — вздохнул Данелия.

Рязанову досталась папка от Данелии. Название разило философским тупиком: «Осенний марафон в одних подштанниках».

Рязанов открыл тетрадь и зачитал вслух:

— «Главный герой, переводчик Бузыкин, бежит по осеннему городу. На нём нет брюк, потому что их унесла утка. За ним тихо поёт грузинский хор. Он останавливается, смотрит на туман и понимает, что жизнь прошла...»

— Гия! — Рязанов сжал виски. — А где тут лирическая комедия?! Это же чистый психоз с хоровым сопровождением!

— Зато красиво, — скромно сказал Данелия и налил себе ещё пятьдесят грамм.

Глава 3. Бунт на «Мосфильме»

Сдавать сценарии в директорский корпус отправились вместе. Выглядели они как заговорщики, которые несут в руках не папку с документами, а пару килограммов тротила с зажжённым фитилем.

Первым не выдержал директор объединения. Прочитав названия, он долго смотрел на триаду гениев советского кино через массивные ороговевшие очки.

— Товарищи... — директор тяжело перевёл дух. — Эльдар Александрович, я всё понимаю, «Ирония судьбы» дала кассу. Но объясните мне, как чиновнику: почему в сценарии Гайдая главный герой «бегает в подштанниках под грузинское пение»? Вы что, хотите, чтобы меня на партийном собрании сняли прямо с табуретки?!

— Это не у Гайдая, это у меня! — гордо поправил Рязанов. — То есть, снимает Гайдай, а написал Данелия. Это поэзия метаний!

— Чьих метаний?! — возопил директор. — И почему у Гайдая в сценарии пепелац врезается в сарай с манной кашей?! Леонид Иович, вы же заслуженный человек! Где ваши жулики?! Где Трус, Балбес и Бывалый?!

— Жулики устали! — отчеканил Гайдай, чеканя шаг по ковру. — Народ требует космического экшна! Зритель хочет видеть, как Никулин в кастрюле летит на Альфа Центавра!

— А Никулин в курсе?! — директор схватился за валидол.

Никулин в курсе не был. Никулин в этот момент сидел в буфете «Мосфильма», спокойно ел сосиску с капустой и запивал чаем из гранёного стакана.

Когда к его столику одновременно подошли Рязанов, Гайдай и Данелия, Юрий Владимирович осторожно отложил вилку.

— Юра, — пылко начал Гайдай. — Есть гениальная роль. Никаких погонь! Никаких брёвен! Ты играешь глубокого, трагического бухгалтера. Ты украл три рубля, сидишь на скамейке под дождём и тридцать минут плачешь.

Никулин медленно пожевал капусту, посмотрел на Гайдая, потом на Рязанова:

— Лёня... Ты опять запел? Или это Эльдар тебе что-то подмешал в коньяк?

— Это сценарий Рязанова! — отрезал Гайдай. — Но снимаю я!

— Так... — Никулин аккуратно подвинул тарелку. — А кто летает в кастрюле на Альфа Центавра?

— Леонов, — вздохнул Данелия. — Но он пока об этом не знает, потому что сейчас читает сценарий Гайдая и пытается понять, зачем ему бегать по Сахаре в мамином халате.

Никулин помолчал. Взял стакан чая, сделал глоток и тихо сказал:

— Ребята. Вы меня, конечно, извините... Но если вы это снимете, нас всех отправят не в Ленинград, а в Кащенко. Причём на одном «Запорожце».

Глава 4. Мотор! Камера! Валидол!

Съёмки начались одновременно на трёх площадках «Мосфильма». На съёмочной группе висела такая тяжёлая атмосфера, словно снимали не комедии, а «Преступление и наказание» в двух сериях с антрактом.

Первый микроинфаркт произошёл у Гайдая.

Леонид Иович стоял за камерой и пытался снять драму Рязанова «Операция "Ы" и другие приключения унылого бухгалтера». По сюжету Юрий Никулин должен был просто сидеть на скамейке, смотреть на мокрый асфальт и тихим, надломленным голосом читать Есенина.

— Стоп! — закричал Гайдай на третьей секунде. — Юра! Почему ты просто сидишь?! Где динамика?! Где экспрессия?!

Никулин, втиснутый в серый хрущёвский пиджак, печально поднял глаза:

— Лёня, я же бухгалтер. Я украл три рубля. У меня экзистенциальный кризис и промокшие ботинки.

— Какой кризис?! — Гайдай подскочил к Никулину. — Ты украл три рубля! За тобой должна гнаться милиция на мотоцикле с люлькой! Из люльки должен выпадать Демьяненко с сачком! А ты в этот момент пролетаешь над скамейкой на зонтике!

— Лёня, — вздохнул Никулин и вытащил из кармана валидол. — В сценарии Эльдара написано: «Тихо падал лист». Тут нет мотоцикла. Тут даже сачка нет.

— Я добавлю! — зарычал Гайдай. — Я не могу снимать, когда в кадре никто не падает! Это противоестественно! Это вредительство!

В это же время в павильоне № 3 Эльдар Рязанов снимал гениальный задум Данелии — «Осенний марафон в одних подштанниках».

В кадре стоял Олег Басилашвили. На нём были фланелевые кальсоны, пиджак и выражение глубочайшего человеческого достоинства. По задумке Данелии, герой должен был молча бежать по осеннему парку, а за кадром — петь грузинский хор.

— Олег, — ласково говорил Рязанов через рупор. — Забудь про подштанники. Забудь, что у тебя нет брюк. Ты бежишь от себя. Ты бежишь от эпохи! Добавь трагизма! Почувствуй, как в твоих кальсонах бьётся пульс интеллигенции 70-х годов!

Басилашвили остановился посреди искусственных листьев:

— Эльдар Александрович... А почему за мной бегут три человека в костюмах инопланетян и кричат «Ку»?

Рязанов схватился за виски:

— Какие инопланетяне?! Откуда?!

Из-за декорации высунулся Гайдай, который забежал на минутку «посмотреть, как дела»:

— Это я посоветовал! Чтобы оживить кадр! А то у тебя человек просто бежит. В чём юмор? Вот если инопланетяне дадут ему по голове надувной колбасой — будет аншлаг!

— Лёня, вон из павильона! — взвыл Рязанов. — Ты разрушаешь концепцию трагизма!

А что же Данелия?

Георгий Николаевич снимал гайдаевский «Кин-дза-дза на скорости 120 км/ч», но переименовал его прямо на площадке в «Печальный фаэтон».

По сценарию Гайдая, Евгений Леонов должен был на полном ходу выскочить из горящего «Запорожца», врезаться в сарай с манной кашей и побежать от милиции.

Данелия сидел в кресле, не спеша докуривал «Космос» и смотрел на бледного Леонова.

— Женя, — тихо сказал Данелия. — Зачем прыгать в кашу? Зачем зажигать «Запорожец»? Не надо каши.

— Гия... — прошептал Леонов, нервно поправляя старый плащ. — Но Гайдай напихал туда двадцать килограммов манки! Водное общество «Динамо» эту кашу три дня в котле варило!

— Забудь, — Данелия выпустил клуб дыма. — Мы сделаем глубже. Ты просто вылезаешь из старого трамвая. Смотришь на осеннюю лужу. Достаёшь из кармана ржавый гаечный ключ. Смотришь на него пять минут. Спрашиваешь: «Зачем?» И тихо поёшь: «Маленькой ёлочке холодно зимой».

— А взрыв?! — ахнул Леонов.

— Взрыв будет в душе у председателя Госкино, — философски заметил Данелия и налил себе из фляжки.

На шестой день съёмок в директорском корпусе «Мосфильма» закончился весь западногерманский валидол. На площадку ехала комиссия из Госкино.

Глава 5. Тёмная комната и светлое будущее

По обычаю, внеплановые инфаркты и мёртвые мечты рождались в малом просмотровом зале «Мосфильма».

На кожаных диванах восседало руководство Госкино. Впереди — зампред с лицом из серого гранита и партийным стажем длиной в Транссибирскую магистраль. Сзади — Рязанов, Гайдай и Данелия. В темноте светились три вещи: сигарета Данелии, роговая оправа Гайдая и холодный пот на лбу директора киностудии.

Первым крутили материал Рязанова — «Осенний марафон в одних подштанниках».

На экране Басилашвили в кальсонах три минуты молча смотрел на мокрую осину. За кадром мужской хор из пятидесяти человек с глубочайшей грузинской тоской пел «Во поле берёза стояла».

Зампред Госкино медленно повернулся в темноте:

— Эльдар Александрович... А почему герой без брюк? Это обнажённость советской науки перед лицом Запада?

— Это символизирует, что у него утка унесла брюки! — подал голос Гайдай с заднего ряда. — Там дальше должна быть погоня на велосипедах за этой уткой!

— Замолчи, Лёня, — прошипел Рязанов. — Это метафора! Человек сбросил груз мещанства! Кальсоны — это чистая совесть!

— Хор хороший, — сумрачно сказал зампред. — Но совесть могла бы быть и в штанах. Ладно. Показывайте Гайдая.

Застрекотал проектор. На экране выплыла «Операция "Ы" и другие приключения унылого бухгалтера».

Юрий Никулин час сидел на скамейке, смотрел в лужу и тихо, с надрывом читал Есенина. На шестидесятой минуте из кустов вылетел Демьяненко на мотороллере, врезался в скамейку, упал в грязь и крикнул: «Абстракционизм!».

Зампред Госкино протирал глаза носовым платком:

— Леонид Иович... Бухгалтер час плачет, потом его сбивает студент. Где смеяться?

— Смеяться надо было, когда студент упал! — горячился Гайдай. — Там же сработал закопчённый поднос! Физический юмор!

— Физический юмор у нас в цирке, — строго заметил зампред. — А тут у вас Есенин в луже.

Наконец включили Данелию — «Печальный фаэтон».

Евгений Леонов вылезал из ободранного трамвая, доставал из кармана огромный ржавый ключ, смотрел на него пять минут, вздыхал и тихо говорил в темноту: «Ну вот и всё, Вася...». И шёл по осеннему полю под одинокий свист флейты.

В зале наступила тишина. Пролетарская, безвоздушная тишина, когда сказать уже нечего, а не дышать дальше — вредно для здоровья.

Зампред Госкино встал. Прошёлся вдоль экрана. Посмотрел на триаду гениев.

— Знаете, товарищи... Я тридцать лет в кинематографе. Я видел всё: драмы про трактористов, комедии про поваров... Но такого глубокого, искалеченного авангарда не видел даже в Каннах!

Рязанов замер. Гайдай перестал протирать очки.

— Вы что же это, — продолжал зампред, и голос его задрожал, — вы решили перевернуть мировой кинематограф?! Это же чистый абстрактный реализм! Французы умрут от зависти! Феллини закроется в сарае и будет плакать!

— Мы... старались, — осторожно сказал Данелия, вынимая сигарету.

— Лицензию! — рявкнул зампред секретарю. — Первая категория! Назвать «Триптих советского экзистенциализма» — и на фестиваль в Карловы Вары! Пусть капиталисты поломают голову, почему у нас бухгалтер в луже Есенина читает!

Режиссёры вышли на крыльцо «Мосфильма». Воздух был свежим, вечерним и абсолютно бесплатным.

— Ну что, — тихо сказал Рязанов. — Мы получили первую категорию.

— И лицензию, — добавил Гайдай, ища сигареты. — На «экзистенциализм».

Данелия чиркнул спичкой об коробок и посмотрел на друзей с тонкой, мудрой улыбкой:

— Я же говорил... Главное — чтобы было немножко грустно. А ящик «Киндзмараули» мы всё равно выпьем вместе.

Эпилог

В Карловых Варах «Триптих советского экзистенциализма» взял Гран-при.

Западная пресса захлёбывалась от восторга. Газета Le Monde выходила с заголовком: «Русский авангард: почему бухгалтер в луже — это манифест одиночества XXI века». Жан-Люк Годар прислал Рязанову телеграмму, где признавался, что после «Осеннего марафона в одних подштанниках» больше не имеет права снимать кино.

В Пахре снова пахло коньяком.

Три человека сидели на веранде. На столе стоял хрустальный кубок, привезенный из Чехословакии, и полная пепельница.

— А я ведь говорил, — тихо сказал Данелия, выпустив сизый дым в осеннее небо. — Кино — это когда немножко грустно.

— Подумаешь, — буркнул Гайдай, протирая очки. — В следующий раз я напишу сценарий, где Никулин будет три часа молча смотреть на забор, а в конце забор упадет. Нас в Венецию пригласят.

Рязанов молча налил всем по пятьдесят грамм, поднял лафитник и посмотрел на друзей:

— Ребята... А ведь мы, кажется, случайно сняли шедевр.

— Не усложняй, Эльдар, — улыбнулся Данелия. — Мы просто вовремя отдали утке брюки.

И над Пахрой снова наступила тишина. Самая обычная советская тишина, в которой рождалось великое кино.