Эффект Экельса и другие эксцессы

Эффект Экельса

Иванов придумал машину времени.

То есть он не концепцию придумал, конечно, это сделали задолго до него. Иванов вообще в теориях был не силён, хотя с детства любил читать научно-популярные журналы. Он в институтах не обучался, окончил только техникум по специальности «наладчик механических вычислительных устройств». Иванов был сугубый практик и настоящий мастер на все руки. Он придумал, как машину времени построить.

Для экспертной оценки Иванов обратился к соседу Головину. Сосед был кандидат наук, работал в НИИ. В общем, настоящий учёный, сам не умел гвоздь забить. Непременно или погнёт, или молотком по пальцу жмакнет. Но зато эмоции выражал в самых забористых словах, с привлечением терминов из теоретической физики. То метрику Минковского упомянет, а то и бозон Хиггса. За могучий интеллект и широкую эрудицию Иванов соседа крепко уважал.

Головин к придумке Иванова отнёсся критически.

– Дилетантизм, – сказал он. – Современное состояние науки не допускает создание машины времени в бытовых условиях.

– Так я же не дома, – сказал Иванов. – В квартире жена не разрешает. Да и места мало. Я в гараже.

– Всё равно, – сказал Головин. – Это, во-первых, невозможно, потому что потребует огромного количества энергии. Во-вторых, крайне опасно. Может привести к перегрузке в электрических сетях или даже к концу света.

– Не, энергии надо немного, – возразил Иванов. – Я на пальцах прикинул, генератор «Жигуля» потянет. А насчет конца света я сомневаюсь. Я же не адронный коллайдер строю.

– Не дай то бог, – ужаснулся Головин.

Иванов мялся, не уходил.

– Что ещё? – спросил Головин.

– Жидкий азот нужен, – просительно сказал Иванов. – Для системы охлаждения.

Головин обещал посодействовать. Он чувствовал себя обязанным: Иванов его однажды спас от ужасного катаклизма, когда в квартире кандидата наук унитаз засорился.

Через месяц изобретатель позвал учёного на ходовые испытания прототипа. Головин пошёл, несмотря на дурные предчувствия.

– Какой-то вид у неё неказистый, – заметил Головин, разглядывая стоящую в гараже старую «Ладу». Задних дверей у машины не было, вместо заднего сиденья громоздился устрашающего вида агрегат, опутанный проводами и ребристыми шлангами. Дьюар с жидким азотом стоял в открытом багажнике.

– Собирал из того, что было под рукой, – сказал Иванов. – «Делориан» негде было взять.

– И как поедешь? – поинтересовался Головин. – Рассыплется же всё по дороге.

– Так ведь я не по дороге, – сказал Иванов. – Я по времени.

– Ну-ну, – сказал Головин с сомнением.

– Может вместе махнём? – предложил Иванов. – Для одного пассажира место есть.

– Нет, – сказал Головин. – Я буду наблюдать за ходом эксперимента снаружи.

Вышел в открытые ворота гаража и встал немного в стороне.

Иванов покрутил вентиль дьюара. Послышалось шипение газа, из-под машины повалили белые клубы конденсата.

Иванов включил зажигание, завел двигатель. Агрегат позади загудел, замигал огоньками индикаторов.

Головин видел, как Иванов улыбнулся и показал большой палец. Затем нажал на газ.

Машина исчезла.

И весь мир – тоже.

Эктов, Полуэктов и эпический эксцесс

У Поликарпа Полуэктова в подвале появился полтергейст. Полночи потихоньку постукивал, поскрипывал. Подрывал психический покой, перепугал попугая, поднадоел преизрядно. Потом приумолк.

Поутру помятый Полуэктов позвонил Эдику Эктову, пригласил проверить подозрительный подвал. Эктов отозвался с энтузиазмом; он был эксцентричный экспериментатор, эрудит и экстрасенс. Этакий экстравагантный эксперт.

Пришёл, притащил с собой причудливый прибор. Прототип на полупроводниках. Похвалился:

– Электронный экспресс-анализатор и экстрактор эктоплазмы. Эксклюзивный экземпляр.

– Потрясающе, – покивал Полуэктов. – Пойдём, покажу причину переживаний.

Проводил приятеля в пустой полутёмный подвал, где пол был припорошён пылью, а под потолком повисла паутина. Полуэктов помог Эктову подключить принесённый прибор.

– Эпический эксцесс! – воскликнул Эктов, восхищённо вперившись в экран экстрактора. – Экспансия эмпиреев!

– Поясни, – попросил Полуэктов. – Попроще, пожалуйста. Для полуграмотных профанов из профтехучилища.

– Э-э… – Эктов поскрёб эспаньолку. – Постараюсь. Паранормальные эффекты – просто последствия проникновения из полусферы параллельного пространства. Полагаю, эфемерный элемент э-э… проявляет повышенный интерес к подлунному миру. Присматривается. Эфирные эманации эгрегора пытаются преодолеть препоны. Показания экспресс-анализатора э-э… превышены. Предельно.

– Понятно. – Полуэктов помрачнел. – Подглядывают, паршивцы. Посторонних мы тут не привечаем. Пора приструнить подлых проходимцев, пора пресечь поползновения проклятых пришельцев. Полностью. Полумеры не приемлемы.

– Экий ты, однако, экстремист, – сказал Эктов.

– Прошу не провоцировать, – проворчал Полуэктов. – Я – простой парень с пилорамы, пацифизм противен моей природе.

– Errare humanum est, – сказал Эктов примирительно. – Ляпнул не подумав, прости. Продолжим?

Полуэктов пожал плечами.

– Приступай.

– Экстрагирую эктоплазму, – объявил Эктов.

Повернул переключатель; прибор принялся противно пищать. Полуэктов поморщился.

– Прогресс?

– Экспоненциальный. – Эктов, прищурившись, посматривал в эллиптический экран. – Это ж надо…

По подвалу потянуло палёной пластмассой. «Перегрузка по питанию, – подумал Полуэктов. – Похоже, плавится проводка». Прокричал, превозмогая пронзительный писк:

– Полундра!

Полыхнуло призрачное пурпурное пламя; Полуэктову показалось, пол покачнулся под ногами. Плафон на потолке погас. Полуэктов в помрачении повалился…

Полмесяца спустя Полуэктов повстречал Эктова в поликлинике, на процедурах. Промывания-переливания, пробы, прививки – по полной программе. Произошедшее в подвале помнилось плохо, память подводила. Пожарные приезжали, полиция опечатала помещение, почтальон принёс повестку…

И попугай помер. Печально.

Эктов поманил Полуэктова, показал пробирку с плесенью.

– Пакость, – покривился Полуэктов. – Пахнет противно.

– Эктоплазменная эссенция, – подмигнул Эктов. – Прихватил тогда, в подвале, по-быстрому. Для продолжения экспериментов.

Полуэктов побледнел и в панике пустился прочь.

Из Сибири с любовью

Выпрыгнув из поезда на полном ходу, Алек Смарт угодил прямиком в негостеприимные объятия колючей сибирской ёлки.

Bloody русский железнодорожный сервис! Bloody русские стюарды! Bloody русская тайга!

Безупречный костюм, сшитый по особому заказу на Савил-роу, превратился не пойми во что. К тому же Алек выронил из кармана стреляющую авторучку. Найти её в глубоком сугробе было просто немыслимо.

Однако снежная выдалась весна в Прибайкалье. Алек сделал шаг и провалился в сугроб почти по пояс. «Balls-up, – подумал Алек: А до цели еще тринадцать миль».

Ценой почти сверхчеловеческих усилий он выбрался на железнодорожные пути, проверил направление по компасу в часах и зашагал по шпалам вслед за ушедшим поездом. Пеший марш быстро превратился в пытку: Алек то и дело сбивался с шага, чёртовы шпалы лежали на разном расстоянии друг от друга. Вот всё-то в России так.

Стараясь не споткнуться, Алек перестал смотреть по сторонам, утратил бдительность и попал-таки в цепкие лапы патруля.

Четыре медведя преградили Смарту путь. Верхом на медведях сидели косматые и бородатые мужики, вооруженные автоматами Калашникова. Патруль выглядел крайне свирепо, особенно всадники. Алек поднял руки; в успехе миссии появились серьёзные сомнения.

Впрочем, на секретную базу он попал, пускай и не так, как рассчитывал…

– Вот, товарищ командир, – доложил один из патрульных, спихнув Смарта с широкой медвежьей спины, – шпиёна пымали.

– Я турист, – просипел Алек, повалившись к сверкающим сапогам молодцеватого полковника. Ноги совсем не держали. – Отстал от поезда.

– Разберёмся, – сказал полковник, равнодушно взирая сверху вниз. И распорядился своим подчинённым: – Возьмите туриста, отведите в наш отель и заприте в блоке К.

Два могучих солдата отволокли Смарта в мрачный бетонный бункер. Там пахло чем-то кислым, но было тепло. Грохнула железная дверь, проскрежетал ключ в замке.

Оставшись один, Алек долго прислушивался. Откуда-то издалека доносились звуки Седьмой симфонии Шостаковича, больше ничего подозрительного.

Алек снял правый ботинок, из тайника в каблуке достал отмычку. С замком он справился быстро, открыл дверь и вышел в коридор. Сверился с планом бункера, что висел на стене рядом с огнетушителем.

Цель была буквально в нескольких шагах.

– Алек? – воскликнула Катя. – Не верю своим глазам. Что ты здесь делаешь?

– Пришёл за тобой, как обещал в Стамбуле, – сказал Алек. – Говорил же, тебе нельзя возвращаться в Россию.

– Ты был прав, кругом прав. – В её глазах стояли слёзы.

– Я кое-что принёс. – Смарт снял левый ботинок, из тайника в каблуке достал кольцо с бриллиантом.

– О, Алек! – Катя была покорена.

– Теперь надо придумать, как отсюда выбраться, – сказал Алек. – Тут медведи в патруле вместе с казаками.

– Не страшно, – сказала Катя. – Я знаю, где взять снегоход.

– И ещё шубу, – попросил Алек.

Электрическая лампочка, окутанная сизыми облаками табачного дыма, была похожа на хмурое столичное солнце. Генерал Черномор постучал трубкой о край пепельницы, выбивая пепел.

– Первый этап операции прошёл по плану. Но вы уверены в дальнейшем успехе?

– Уверен, – твёрдо сказал полковник Казаков. – Майор Кошкина – опытный агент. Комсомолка, спортсменка. Она готова выполнить любое задание партии.

– Хорошо, – одобрительно кивнул Черномор. – Продолжайте действовать в соответствии с утверждённым планом.

– Слушаюсь, товарищ генерал.

– И не забудьте вернуть медведей обратно в цирк. А то Дуров уже в ЦК жаловался, у него международные гастроли под угрозой срыва…

– Будет исполнено. Разрешите идти?

– Идите.

Казаков вышел, деликатно притворив за собой дверь. Черномор снова раскурил трубку, посмотрел за окно.

За окном шёл снег и рота красноармейцев.

Мюльдер и Летучие Ублюдцы

Как-то раз увидал Мюльдер Летучих Ублюдцев.

«Летучие Ублюдцы», – подумал Мюльдер.

«Мюльдер», – подумали Летучие Ублюдцы.

«Ага! – подумал Мюльдер. – Уж теперь-то я вас сфотографирую».

«А вот хрен тебе!» – подумали Летучие Ублюдцы и звезданули Мюльдера своим ублюдским лучом – да так, что он едва не узрел свет в конце тоннеля.

Когда Мюльдер пришел в себя, то обнаружил, что у него засветилась фотопленка, остановились часы, выпали зубы и пропало желание.

Фотопленку Мюльдер отнес обратно в магазин, сказав, что она бракованная. Часы он переделал в компас. Зубы вставил новые за счет ФБР. А вот желание пропало безвозвратно, о чем очень горевала Скарли.

Аномалия

– Да такой вопрос вообще не стоит, – сказал Михалыч, разливая по пластмассовым стаканчикам мутную сизую жидкость. А запах у пойла был вообще непередаваемый…

– Смотреть на неё уже не могу, – сказал Артур. – С души воротит.

– С похмела всегда так, – покивал Вован со знанием дела. – Вот накатишь, и всё как рукой.

– Не помогает, – сказал Артур. – Только хуже становится. Как подумаю…

– Ты это брось, – строго оборвал Михалыч. – Знаешь, как Пушкин говорил? Как мысли, говорил, придут – так сразу открывай бутылку.

– Выпьем, дядя; где же кружка? – подхватил Вован, подмигивая. – Сердцу будет веселей.

– Вот! – согласно кивнул Михалыч. – Пушкин дело говорил. Великий был человек.

– Наше всё, – пробормотал Артур.

– Ну, вздрогнули, – сказал Михалыч, нежно поднимая стаканчик полный почти до краёв.

Артур задержал дыхание и разом опрокинул внутрь себя забористый местный совиньон. К горлу подкатило, но Артур сдержался, сглотнул. Сразу стало жарко, на лбу выступил пот.

– Хорошо пошла, – крякнул Вован.

– На вот, зажуй. – Михалыч протянул Артуру пирожок.

Артур взял, откусил. Пирожок был с луком, чёрствый. Сознание привычно поплыло, зато и впрямь стало легче.

– Ну вот, – одобрительно заметил Михалыч. – А то – не могу, не буду…

Артур привалился спиной к дереву, посмотрел наверх. Небо было омерзительного сивушного цвета, вместо солнца – мутное белёсое пятно. Снова накатила тошнота. Артур опустил взгляд.

Вован, сидя на поваленной сосне, деловито скрёб ложкой в банке тушёнки. Михалыч курил свой ядовитый «Дымок».

Из кустов на поляну вылез невесть откуда взявшийся грязно-рыжий пёс и встал в отдалении, глядя грустными карими глазами.

– Что, жрать хочешь? – спросил Артур. – Лови.

И бросил половину недоеденного пирожка. Пес поймал подачку на лету, заглотил и снова сделал стойку.

– А ну пошёл прочь! – вдруг рявкнул Михалыч и замахнулся на пса кулаком. Пёс, поджав хвост, юркнул обратно в кусты. Михалыч покачал головой. – Ну ты даёшь, студент.

– А что? – сказал Артур. – Собака голодная, жалко.

– Да это, может, и не собака, а из этих. Собакой только прикидывается, а сама высматривает, что тут да как.

Михалыч бросил окурок, поднялся.

– Ладно, молодёжь, пошли. Пора снова землю рыть – от обеда и до забора…

– Петрович хвалился, будто они вчера три куба вынули, – сказал Михалыч, стоя на краю ямы, где начинался подкоп.

– Врёт как сивый мерин, – отмахнулся Вован. – Три куба втроём? Брехня.

– А не сломал бы ты экскаватор, мы бы уже до Америки дорыли.

– Не я его сломал, он сам сломался. Будто не знаешь, как тут бывает.

– Да знаю…

Артур, опираясь на тачку, смотрел вперёд, в сторону стены. За деревьями стены видно не было, но чувствовалось, что она близко. Это ощущение ни с чем не спутаешь. А трезвым сюда лучше и не соваться…

С чего Вован вдруг завёлся, Артур так и не понял. Ну, проехал нечаянно ему тачкой по ноге, подумаешь. Извинился же. А Вован резко обернулся, глаза белые, бешеные. Двинул с размаху в торец, так, что в голове помутилось, и что было дальше, Артур не запомнил…

Он пришёл в себя оттого, что в глотку лилась жгучая отрава – Михалыч любезно отпаивал его из своей фляжки. Артур заперхал, и Михалыч фляжку убрал.

– Что… случилось? – просипел Артур.

– Эх, молодёжь, – укорил Михалыч. – Никакой силы духа. Чуть прижало вас – и сразу мозги набекрень, едва не поубивали друг друга.

– Вован где? – приподнялся Артур. В глазах поплыло; саднило скулу.

– Вона лежит, – махнул рукой Михалыч. – Пришлось его лопатой по башке двинуть, не то бы он тебя точно зашиб.

Михалыч отхлебнул из фляжки, покачал головой. Заговорил, глядя куда-то в сторону:

– Это всё ихняя треклятая тарелка. Говорят, будто мы её подбили. Ну, может, и мы, хрен знает. Американцы, вон, ни одной не подбили. «Фантомы» все свои угробили, а не подбили. А наши ПВО только пальнули разок – и всё, вечная слава героям... Не, я думаю, эти жабьи рыла сами здесь наковырнулись. Поломалось у них над нами что-то. Аномалия же, мать её ети. У нас тут всё ломается – и трактора, и даже кувалды… А стена ихняя, ну что нам стена? Ну, поставили, ну, стоит. Всё одно долго не простоит. Или яму под ней прокопаем, или сама повалится. И против излучения ихнего у нас верное средство есть, от него дух крепнет. – Михалыч снова отхлебнул из фляжки и прибавил: – Но тело слабеет, правда.

И, подняв кулак, зло погрозил мутным небесам.

– Накоси! Мы тут ко всякому привычные. С нашей аномалией хрен сладишь. Так-то!

Поколение геймеров и ролевиков

– Максим! – крикнула мать из кухни. – Если не шибко занят, мусор вынеси. Ведро с верхом уже. И осторожно там, на лестнице опять чёрт знает что творится.

Макс был занят, но не шибко. Он скопил койнов, теперь решал, какой ещё снаряги прикупить. Дело не срочное, могло подождать.

Он отложил планшет, пошёл на кухню. Ведро и впрямь было полное. А мешок, зараза, был тонкий, расползался. Придётся так всё в ведре и тащить до мусорки.

Выйдя в тамбур, Макс посмотрел в дверной глазок. Чисто, двинули.

Люк мусоропровода был на площадке между этажами. Открыв его, Макс отпрянул, – внутри пузырилась вонючая зелёная жижа. Не иначе очередной неудачный эксперимент безумного учёного из квартиры напротив. Вздохнув, Макс захлопнул люк, зашагал вниз.

Тут свет не горел; со стороны мусоропровода доносились сладострастные стоны, чмоканье и возня. «И приспичило же им! – подумал Макс. – Лучше места не нашли».

Вызвал лифт, спустился на шестой этаж.

Площадку возле мусоропровода облюбовала компания трёх пьяных ботов. Пили из горла, передавая бутылку по кругу. Громко ржали.

– Эй, щегол! – окликнул бот-1. – Курить есть?

– Нет, – сказал Макс.

– Спортсмен, да? – осведомился бот-2. – Бегаешь быстро?

Макс перехватил бутылку у бота-3, расколол её о голову бота-2. Бот-1 получил ногой в пах, скорчился. Бот-3 заскулил и обмочился.

Мерзость какая. Прочь отсюда.

Этажом ниже было тихо, но люк мусоропровода, на котором было нацарапано одно короткое слово, не открывался. Дальше. Спецназ штурмовал квартиру, где гнали самогон и варили мет. Едва Макс запрыгнул в лифт, началась стрельба. Да ну нафиг! Он поехал сразу на первый этаж. Решил сбегать во двор, к соседней хрущёвке, там стоял мусорный контейнер.

По двору ковыляли зомби, на звук хлопнувшей двери повернулись разом. Макс рванул со всех ног. Добежал до контейнера, вытряхнул содержимое ведра, оглянулся. Путь к дому был отрезан, мертвецы надвигались цепью.

– Дуй сюда!

Макс обернулся на крик. Со старой голубятни махал руками Герка, фан меча и магии из соседнего дома.

– Мусоропровод засорился? – спросил Герка, когда Макс влез на голубятню.

– Да ваще атас, – пропыхтел Макс. – Давно здесь?

– Минут пять.

– И долго ещё планируешь сидеть?

Герка глянул на часы.

– Ещё минут двадцать. В шесть мусоровоз приедет, мусорщики сразу всё зачистят.

– Ладно. – Макс перевернул ведро вверх дном, сел.

Зомби понуро бродили вокруг. Взобраться на голубятню у них не хватало соображения.

Послышался топот копыт. Мимо, верхом на белом единороге, проскакала голая девица.

– Ого! – сказал Герка, проводив диву взглядом.

– Она же чёрная!

– Ты что, расист?

– И глаза жёлтые.

– Точно – расист.

Наверху зависла летающая тарелка. Мелкая, с корейский минивэн. Конус яркого света упал на приятелей. Герка, не глядя вверх, поднял левый кулак, оттопырил средний палец. Свет погас; НЛО растаяло в воздухе.

– А ты – ксенофоб, – сказал Макс.

– Боюсь анального зондирования, – сказал Герка.

– Знаешь, а я всё думаю об этом вот бардаке. Раньше ведь такого не было. Ну, бегали с деревянными мечами по кустам…

– Вот и добегались. Говорила мне мама, что ролевые игры до добра не доведут…

Скрежеща мотором, во двор вкатился броневик Святой инквизиции «Генрих Инститорис».

Бедный Макар

Боль…

Хорошо. Значит, живой…

Я помню наших девочек, спящих на заднем сиденье. Помню застывшее лицо жены, её расширившиеся глаза, судорожно вцепившиеся в руль пальцы. И уродливое рыло грузовика, летящего навстречу.

Ближе, ближе. Огромный, как айсберг. Неодолимая тупая мощь.

Столкновения не избежать. Но вместо визга рвущегося металла я слышу слабый треск, словно у меня над ухом кто-то переломил спичку…

Помню день, когда это случилось впервые. Мой брательник, Никита, грохнулся с велика. Жёстко, на асфальт. Штаны на коленках в клочья, коленки – в кровь, ладошки тоже. Как он ревел, жуть просто. Семь лет ему было, а мне – девять. И вот он воет, а я злюсь: это же мой «орлёнок», он у меня выклянчил покататься, а теперь я вроде как виноват. Ещё и цепь соскочила… Злюсь на него и жалею. Знаю, как ему больно. Сам не раз с велика падал. Думаю, пусть бы лучше я опять упал, а не он…

Очень сильно я этого захотел, даже глаза зажмурил. И что-то случилось. Словно спичку рядом с ухом сломали.

Открыл глаза и вижу, что это я на велике еду. Точнее, падаю. Прямо на асфальт, да.

– Больно? – спросил Никита, когда меня мама зелёнкой мазала.

– Ни чуточки, – сказал я.

Мама только головой покачала.

– Что ты улыбаешься, горе луковое? Посмотри, на кого похож. И штаны теперь только в помойку выкинуть.

Я им ничего не рассказал. Был уверен, что это надо держать в секрете, иначе не сработает. Да и не поверили бы всё равно…

Потом Никита прыгал с качелей. А я оказался в больнице со сломанной ногой. Мама снимала кипящий чайник с плиты, и ручка отломилась. Меня увезли на скорой с ожогами. А порезов, ушибов и ссадин было не счесть. Мама вздыхала: надо было тебя Мироном назвать. Или Петром, как деда.

Да, конечно, Петром. Хорошее такое имя. Крепкое.

Но мне не годится.

Больничный запах не спутать ни с чем. Я могу определить любой из ароматов, составляющих этот букет. Ни один парфюмер со мной не сравнится, у них нет моего опыта.

В голове туман от влитых в кровь лекарств. Ядрёный, однако, коктейль. Видать, крепко мне досталось.

Рядом разговаривают люди. Их голоса звучат странно, будто у актёров в театре.

– Я просто оцепенела, рукой не могла двинуть. А он успел за руль схватиться и повернуть. Иначе – всё, никто бы не выжил.

Да, так оно и было. Было бы…

– Кто он у вас? Гонщик? Трюкач?

– Что вы! Обычный страховой агент.

– Страховщик? Что, правда?

Ага. Только вот у самого страховки от несчастных случаев нет. Все страховые компании мне отказывают, стоит им проверить мою медкарту. Боятся разориться.

– Может, экстремальным спортом увлекается? Я видел его рентгеновские снимки, кошмар.

Вся моя жизнь экстремальный спорт.

– Нет, никогда.

– А несчастные случаи с ним бывали?

– Постоянно. То головой о полку ударится, то палец в притворе прищемит. Прямо как маленький. Зимой пошёл с дочерью на каток, упал, сломал ключицу.

Верушка тогда первый раз на коньки встала. Что мне для неё, ключицы жалко?

– Его за глаза ходячей катастрофой зовут. И бедным Макаром.

Я знаю. Но не обижаюсь. Они же не знают.

А я им не расскажу.

В далёком созвездии Тау Кита

Космический корабль «Стрела» летел на запредельной скорости по направлению к звезде Тау Кита. В командирском кресле сидел космонавт Василий Алексеев и меланхолически смотрел в иллюминатор. Вокруг была пустота и мрак.

И тишина.

Тишина действовала Василию на нервы. Время от времени, он принимался напевать старую песню звездолётчиков «Мой папа был известный капитан космического корабля». Но, во-первых, сильно фальшивил, а во-вторых, кроме первого куплета, других слов не помнил, поэтому заканчивал пение очень скоро. Поговорить было не с кем: ни других членов экипажа, ни пассажиров. Алексеев был на борту «Стрелы» совершенно один.

Время тянулось утомительно медленно; Василий давно потерял счёт дням. Корабельный хронометр вышел из строя после вспышки сверхновой в созвездии Лебедя, в наручных часах «Полёт» сломалась пружина.

Когда на пульте замигала красная лампа, и по всему кораблю прозвучал сигнал тревоги, Василий оживился. Он придвинулся к пульту главной ЭВМ и нажал несколько клавиш на консоли. На экране высветилось сообщение, из которого следовало, что корабль сильно отклонился от намеченного курса. Василий ввёл несколько команд, пытаясь откорректировать направление полёта. Двигатели боковой тяги дали полный импульс. Компенсаторы кресла не смогли полностью погасить перегрузку, в глазах у Василия потемнело…

Очнувшись, он обнаружил, что корабль, управляемый автопилотом, совершил посадку на неведомой планете. В тёмном небе над тёмной равниной переливались бледные сполохи, похожие на полярное сияние. Рядом с кораблём громоздились плохоразличимые силуэты не то сооружений, не то механизмов, а в отдалении – исполинская пирамида. И там мерцал яркий огонёк.

Алексеев спустился в шлюз, надел скафандр. Выбрался наружу.

Космодром. Точнее, посадочная площадка. Дюжина кораблей различных конструкций. Здесь были остроносые ракеты с оплавленными дюзами и матово блестящие дисколёты. «Стрела» стояла крайней в этом ряду.

У подножия пирамиды Алексеева ожидал человек в красном скафандре с большим фонарем в руке. Приветственно помахав Алексееву, встречающий указал на вход.

За маленькой дверцей был привычный шлюз. Едва давление уравнялось, встречающий снял шлем и спросил:

– Топливо не всё сжёг?

– Не всё, – сказал Алексеев, рассматривая собеседника. Типичный звездолётчик, скафандр только странный. – Хватит, чтобы выйти на орбиту. Покинуть систему – вряд ли, здесь мощный источник гравитации.

– Коллапсар. – Звездолётчик вздохнул. – Кстати, меня Борисом зовут.

– Василий.

Они обменялись крепким рукопожатием.

– Пойдём, познакомлю с остальными, – сказал Борис.

– Много вас тут?

– Увидишь.

Их оказалось даже больше, чем предполагал Алексеев, вспоминая о кораблях снаружи. Все собрались в огромном зале, свод которого терялся в полумраке, а вдоль стен выстроилась череда причудливых машин и целая армия роботов. Кроме звездолетчиков, попавших в гравитационную ловушку, здесь были два пионера, тайком проникшие на борт звездолёта. А также испытатели подземохода, что забурились в земные недра и достигли ядра, но не остановились, а продолжили бурить всё дальше и дальше – и выбрались на поверхность вот прямо тут. А ещё экспедиция, исследовавшая таинственную пещеру, из которой вылетали огненные шары; из-за обвала спелеологам пришлось спускаться глубже, они долго блуждали во тьме, но в конце концов нашли выход – здесь. И учёный, построивший кабину телепортации, самолично испытал её – и оказался в этом загадочном месте. И другой, придумавший свою модель машины времени. Изобретатель, опробовавший самоходные ботинки собственной конструкции…

– И давно вы здесь? – спросил Алексеев.

– Кто как, – сказал Борис. – Иногда кто-то появляется. Прилетает, как вот ты. Или из пирамиды выходит; там, знаешь, целый лабиринт. Но вообще – сложно сказать, со временем здесь что-то непонятное творится.

Особняком держался человек в очках, полосатом халате и шлепанцах на босу ногу. В одной руке он держал маленький блокнот, в другой – карандаш.

– А это кто? – спросил Алексеев.

– Писатель, – сказал Борис. – Задремал дома за письменным столом, ну и вот. Но он думает, что всё ещё спит, и мы ему снимся. Но всё записывает. Чокнутый, похоже.

– Ладно, – сказал Алексеев. – Что делать-то? Идеи есть?

– Есть теория, что коллапсар – это выход в другое измерение, – авторитетно заявил один из ученых, профессор Розмыслов.

– Мы не можем улететь прочь от него, – добавил другой, Думев. – Но можем направиться навстречу ему. И, так сказать, пролететь коллапсар насквозь.

– В теории, – сказал изобретатель Халтурин.

Немедленно разгорелась дискуссия о предполагаемом устройстве коллапсара, искривлении пространства и о принципах общей теории относительности. Писатель стоял в стороне и делал пометки в блокноте.

– Ну, короче, ты понял, – сказал Борис. Звездолётчики, плечом к плечу стоявшие рядом, переглянулись.

– Ага, – сказал Алексеев. – Пошли грузиться.

Разгон сжег остатки топлива. Когда «Стрела» стала падать на коллапсар, управлять кораблём стало невозможно. Алексеев невозмутимо откинулся на спинку кресла и сложил руки на груди.

– Как думаете, куда мы попадём? – спросил Борис.

– Кто знает, – отозвался один из звездолётчиков.

– Посмотрим, – сказал другой.

– В неизведанное, – сказал Розмыслов.

– В ненаписанное, – прошептал писатель. Но очень тихо. Никто его не услышал.

Сферический шедевр в вакууме

Прежде, до космоса, Василий Алексеев творческой натурой не был. Рисовать не умел, стихов отродясь не сочинял, даже в юном романтическом возрасте. В семнадцать лет он поступил в лётное, какие уж там стихи.

Зато Алексеев обладал отменным здоровьем, телесным и душевным. Поэтому его и отобрали в отряд космонавтов. А впоследствии – пилотом на «Пионер-1». Задание было ответственное: пролететь всю Галактику сверху донизу и вокруг, рассеять в назначенных местах наноботов, строящих гиперпространственные порталы, и, вдобавок, установить сигнальные буи.

Полёт предстоял долгий, на досветовой скорости. Перед включением маршевых двигателей Алексеев лёг в анабиоз и тысячу лет проспал не видя снов, пока его релятивистский ковчег летел через мрачные беззвёздные пространства. В системе Лакайля автопилот вывел Алексеева из анабиоза, чтобы тот проконтролировал сброс наноботов и настроил космобуй. Василий проснулся со странным ощущением. Что-то было не так. То ли чужой на борту, то ли почудилось спросонья.

– Эй… – только и выжал из сухой глотки.

Электромедик сообщил, что жизненные показатели в норме.

Хорошо, сказал голос в голове.

Василий задумчиво кивнул, потом натянул новенький, только что сфабрикованный комбинезон и пошёл в рубку. Там он запросил у автопилота судовой журнал.

Происшествий за долгую вахту было много, но все незначительные, с ними автопилот справился самостоятельно. Самое критическое случилось совсем недавно, меньше года назад по абсолютному времени корабль столкнулся с энергетическим импульсом неизвестной природы. Защитная обшивка поглотила избыток излучения, все системы корабля продолжали фунционировать штатно.

Алексеев пожал плечами, закрыл журнал и отправился проверять буй. Настроение улучшилось, он даже начал насвистывать в такт музыке, что звучала в голове. Удивительная мелодия. Кажется, она ему приснилась.

А вот монотонный сигнал космобуя Алексееву категорически не понравился. Он был правильной мощности, но какой-то не такой. Некрасивый, негармоничный.

Диссонанс, сказал голос.

– Да, – согласился Алексеев, – даже стыдно оставлять тут этакое безобразие. Галактика не простит. А ну-ка мы это поправим.

И, продолжая насвистывать, слегка подкорректировал настройки, чтобы изменилась тональность и оттенок сигнала. Теперь он был созвучен. И замечательно гармонировал с излучением местного светила.

Превосходно, сказал голос.

«Пионер-1» сбросил капсулу с наноботами и буй на внешнем краю планетной системы, за сто микропарсек от звезды. Пройдут ещё месяцы, прежде чем наноботы соберут из пространства достаточно вещества и сконфигурируют портал. Алексееву было не суждено увидеть, как откроется портал, как из него выйдут люди. Он не жалел, впереди его ждала другая звезда. Много других звёзд.

Пора, сказал голос.

Алексеев вернулся в каюту, снял комбинезон, улёгся в анабиозную постель. Погружаясь в новый тысячелетний сон, Алексеев воображал, каким будет звучание следующего космобуя. И того, что будет за ним. И того, что будет после. Где-то в особой точке пространства отдельные секвенции встретятся, сольются воедино и породят новую мелодию. А он будет лететь – дальше и дальше. И когда-нибудь заполнит звуками всю Галактику. Вот это будет симфония!

Наша необыкновенная семья

У нас непростая семья. Я бы даже сказала, необыкновенная. Нас трое: бабушка, мама и я. А вот отца нет. Лучше не спрашивайте.

Бабушка считает, что мы не должны показывать виду, должны вести себя как все. Ну, чтобы никто не догадался, какие мы необыкновенные. И мама с ней согласна. Поэтому мне приходится посещать школу. Глупость какая. Чему я могу научиться в этой вашей школе? Хотя, признаться, иногда бывает забавно. А иногда даже интересно.

Ну, вот как в этот раз.

Мама, как часто бывает, оказалась занята, и за мной пришла бабушка. Конечно, я и сама могу добраться из школы домой, никаких проблем. Но ведь нам надо быть как все, ага.

Тут всё и случилось. Как бы проблемы. Когда мы с бабушкой вышли на улицу, нас там поджидал минивэн, сверху донизу облепленный рекламой службы доставки. И три крепких типа угрожающей наружности. Колоритная команда: один конопатый, другой узкоглазый, а третий и вовсе мулат. В чёрных очках, стрижены почти под ноль, пиджаки топорщатся. Сноровисто и без лишних слов затолкали нас внутрь и помчали, только покрышки на повороте взвизгнули. Ну вот, а я-то думала, будет ещё один скучный день.

Пока ехали, ни я, ни бабушка не проронили ни слова. Конопатый расценил наше молчание по-своему.

– Что примолкли, страшно? Это правильно. Сидите тихо, и всё будет хорошо.

Ну да, как же.

Конопатый повернулся к мулату.

– Давай, звони ейной мамке. Скажи, куда ей надо ехать, и чтобы без фокусов.

Разговор вышел совсем короткий и мулата крепко озадачил.

– Она говорит, ей некогда, – сообщил он подельнику.

Тот несказанно удивился, явно не ожидал такого ответа.

– Чего?

– Говорит, у неё перестрелка.

– Стрелка, – машинально поправил конопатый.

– Она сказала «перестрелка», – сказал мулат.

– Ты бы вынул бананы из ушей.

– Что ты сказал, Адольф?

– Что слышал, Лумумба.

– Э, только не начинайте опять, – сказал сидевший за рулём азиат.

– На дорогу смотри, Мамай, – огрызнулся конопатый.

Дельный совет, мы только что проскочили перекрёсток на жёлтый.

– Набери-ка снова эту Анку-пулемётчицу, – велел мулату конопатый. – И включи видео. Пусть видит, что мы не шутки шутим.

Мулат снова достал телефон, а конопатый слазил в карман за выкидным ножом. Выскочившее лезвие было длиной в ладонь. И острое. Бабушка вздохнула, укоризненно покачала головой.

– Зря вы это, – сказала я.

Конопатый злобно ощерился.

– Мамочке своей скажи. Завалила не тех парней, ещё и крутую из себя корчит. Ну, тут у неё промашка вышла.

Но у моей мамы промашек не бывает. Никогда…

С гнусной улыбочкой садиста конопатый потянулся ко мне, и в тот же миг его голова разлетелась на куски, как перезрелая тыква. По лобовому стеклу разбежалась сетка трещин с дыркой в центре. Бабушка подхватила выпавший нож на лету. И явила истинный облик. Длинная фигура в чёрном, даже странно, как она помещается в салоне. А в руках – сверкающая коса.

– Уй, б!.. – только и успел сказать мулат. Выронил взведённый пистолет и захлебнулся кровью.

– Аш-шайтан! – завопил шофёр. Должно быть, с перепугу. При чём тут шайтан, он нам даже не родня.

Пора было и мне кое-что сделать.

– Слева.

– А? – оглянулся шофёр. Зря, надо было смотреть на дорогу.

– Грузовик, – сказала я.

Удар выбросил шофёра сквозь лобовое стекло. Когда минивэн перестало крутить по дороге, я отпустила сиденье, за которое держалась обеими руками, толкнула дверцу. Её заклинило намертво, пришлось сломать замок, чтобы открыть.

Я подошла к шофёру. Склонилась над изломанным телом, прикоснулась на мгновение.

Готов. Трое на троих, равная жатва.

Такая, знаете, у меня специализация – аварии, несчастные случаи и травмы, несовместимые с жизнью. Мама предпочитает работать с огнестрелом. А бабушка жнёт по старинке, своей верной, всегда острой косой.

Происшествие в Столярном переулке

Нет, это же невыносимо, думал Д. Всё стучит и стучит. Каждый божий день, по три часа кряду. Потом небольшой перерыв, и начинает стучать опять. От этого и с ума сойти недолго. А хозяйка говорит, шум незначительный, что вы капризничаете, как институтка, за комнату заплатите лучше, у вас третий месяц не плачено ни за комнату, ни за прислугу. Вот Елизавета Ивановна с Алёной Ивановной аккуратно платят… Конечно, платят, нынче услуги ремингтонщицы нарасхват, в заказах нет перебоя. И он бы заплатил, только где денег взять, коли обещанная в «Вестник» повесть до сих пор не окончена, и как её окончить в этаком бедламе?

Д. с отчаянием посмотрел на потолок, который, ему казалось, вздрагивает, словно там, наверху, сплясывают беспутные цыгане.

Дьявольская машина этот «Ремингтон», а ремингтонщица – исчадие ада.

На прошлой неделе он ходил к ней сам, намеревался поговорить. С собою взял рукопись – повесть, которую мучительно писал последние полгода. Пусть не окончена, ему нужен был предлог.

– Что у вас? – спросила Елизавета Ивановна, глядя на него без особого интереса. Для неё он был просто посетитель, один из многих

– Рукопись. – Д. подал ей ворох плотно исписанных листов. – В журнале говорят, что у меня скверный почерк. Говорят, едва можно прочесть.

Она взяла, взглянула мельком.

– Отчего же, почерк достаточно разборчив…

Тут старшая сестра громко потребовала её из соседней комнаты. Старшая явно была глуховата, и голос у неё был как иерихонская труба. Д. знал, что она ссужает под проценты, но пока крепился, хотя испытывал уже значительную нужду в средствах. Елизавета Ивановна, извинившись, вышла, оставив его одного. Рукопись она положила на конторку, почти всю занятую разными бумагами.

Только теперь Д. огляделся. Комната была большая, разгороженная надвое ширмой; машина «ремингтон», верно, стояла за ней. Он быстро прошёл в другую половину. И точно – механическое чудовище замерло подле окна наготове: чистый лист был заправлен, круглые, отмеченные буквами клавиши ждали прикосновения. На латунной табличке, прикреплённой спереди лакированной тумбы, значилось: E. Remington & Sons.

Соблазн был неодолим. Он робко протянул руку, нажал одну из клавиш. Механизм жутко лязгнул, как если бы кто-то передёрнул затвор карабина. Промелькнул молоточек, ударил по бумаге. Д. вздрогнул. С бумажного листа, прямо ему в переносицу уставилась круглая чёрная «О», словно ружейное дуло…

Он бежал прочь из комнаты, не дожидаясь возвращения хозяйки.

Впрочем, проступок его остался без каких-либо последствий, хотя всё же Д. стеснялся сам вернуться к Елизавете Ивановне за рукописью. Три дня спустя бумаги ему принесла Настасья, работавшая в доме кухаркой и прислугой.

Д. взялся просматривать отремингтоненные страницы и, видимо, напрасно. Он читал и не узнавал своей повести. Слова, его слова, которые он подбирал и выстраивал с таким болезненным старанием, сделались похожи на старые грязные истёртые монеты, что кидают нищим. Было омерзительно даже держать эти листы в руках. Он сжёг всё в печке – и машинный отпечаток, а заодно и осквернённую рукопись.

Она убила мою повесть, думал Д. Теперь убивает меня этим треском. А я, тварь дрожащая, униженная, оскорблённая – что я могу поделать?..

Обхватив руками голову, он зажимал уши. И всё равно продолжал слышать проклятый стук.

Нет, так больше продолжаться не может! Этому необходимо положить конец!

Как безумный, он кинулся вон. Сначала вниз, в дворницкую, затем тут же обратно. Вверх по лестнице, мимо своей комнаты – на третий этаж, в квартиру ремингтонщицы. Плечом вышиб двери; тут стояла старуха, схватившись за стену. Рот ее был раскрыт, кажется, она кричала, но Д. не слышал крика, грохот «ремингтона» бился у него в ушах. Опрокинув ширму, он рванулся дальше — к ненавистной машине, занося над головой топор.

Елизавета Ивановна обернулась, вскрикнула. Он обрушил удар…

Позже, когда Д. сидел в околотке, совсем обессиленный, опустошённый, его о чём-то спрашивали, но он лишь угрюмо молчал.

– Фёдор Михайлович, как же так? – укорял пристав. – Вроде образованный человек, писатель, а за топор схватились, ровно варнак какой. Женщин испугали до полусмерти, комнату разгромили, дорогую машину порушили. Таких машин на весь Петербург дюжина, не более. Чем вам «ремингтон»-то не угодил, а?

Д. поднял взгляд, полный тоски, и молвил наконец:

– Лучше бы их не было вовсе…

Крайняя осень

Среди соседей баба Паня слыла ведьмой. Не то чтоб сглазила кого, а за свой нелицеприятный характер. И голос у неё тоже был под стать – пронзительный и скрипучий, как дверь в подъезде. Если что не по ней, как начнёт чехвостить – на весь двор слыхать. Сталина, мол, на вас нет. А потом ещё и пришёптывает вдогонку что-то непонятное, да жутко так. Впрочем, пошипит себе, а реального худа не сделает. Но молва всё равно шла. Может, родня её тому была причиной.

Хотя какая родня, седьмая вода на киселе. Жила семейка этажом выше: Ксения, бабкина племянница, муж её Гоша, да сын Федя, студент. Втроём ужимались в двушке. А баба Паня – одна в трёхкомнатных хоромах, что достались ей от горкома в прежние времена за трудовые заслуги. Своих детей у неё не было, но на уговоры о размене баба Паня никак не поддавалась. Отчего Ксения таила в душе обиду.

Каждый ноябрь баба Паня ходила в парк на митинг, постоять с другими пенсионерами под красным флагом, спеть старый гимн СССР, всё такое. Жаль запевал становилось всё меньше год от года.

А этой осенью баба Паня и сама слегла, застудилась. Да и не встала уже…

Похороны да поминки легли на Ксению, другой родни не нашлось. Квартиру, как выяснилось, баба Паня отписала внуку Феденьке, так что можно было постараться напоследок, в благодарность. Народу на поминки набилось изрядно – и соседи пришли, и престарелые товарищи по партии. У тех после кладбища зуб на зуб не попадал, озябли на ноябрьском ветру. Но в квартире водочкой отогрелись, после третьей стопки разговоры пошли, воспоминания. Потом и песни начали петь. А что, как говорится, поминки тоже праздник…

У Ксении от хлопот и переживаний разболелась голова. Ушла из-за стола искать анальгин. В другую комнату, там бабкин сервант стоял, доверху всякими аптечными пузырьками набитый.

Странные были пузырьки, с цветными стикерами поверх этикеток. Подписаны загадочно: цифрами, а после где «язва», где «хворь», где «немочь», где ещё что… Но притом как будто пустые все. Ксения наугад открыла один – и точно, пустой.

Тут за стеной вдруг заголосили: ой, беда, скорую вызывайте, у Степаныча с сердцем плохо…

Ксения пузырёк бросила, побежала звонить.

Так поминки и кончились.

Ночью ей привиделась баба Паня. Сидит у окна, поглядывает, кто в подъезд идёт. Иногда берёт в руку пустой пузырёк, пошепчет в него и крышечкой завернёт. Вдруг оглянулась на Ксению и молвила:

– Худое в себе держать вредно. Надо высказать, закрыть да припрятать.

И вчерашний пузырёк показала. А на стикере – «23-ЖАБА».

Ох, дурной сон, не к добру.

Утром Ксения была сама не своя, на кухне вызверилась на мужа, который из вчерашних остатков стопочку себе нацедил:

– Похмеляешься, алкоголик?

– Степаныча поминаю, – буркнул Гоша. – Не довезли до больницы, помер.

Ксения так и села.

– Как?

– Да вот так. Инфарк микарда.

Она вспомнила сон, пузырёк с наклейкой.

– У него же двадцать третья?

– Ну да, вроде. На шестом.

Ксения кинулась в прихожую.

– Ключи от бабкиной квартиры где?

– Так Федька взял, – ответил Гоша. – Типа новый хозяин. С утра из бабкиной квартиры всякий хлам выносит, все контейнеры забил. Мусорщики его матом крыли.

– А пузырьки бабкины из серванта?

– Их, поди, тоже выкинул. А что?

Ксения схватилась за сердце. Она буквально увидела, как где-то там, на улице, закрутились шнеки мусоровоза, давя пластик, круша стекло, выпуская на волю старые запертые проклятия.

И весь дом содрогнулся от стона.

Чужакам тут не место

Октябрь в дачном посёлке – тихая пора. Потому что глубокая осень, урожай давно собран, рассортирован и законсервирован, аборигенам тут делать, по большому счёту, нечего. И если некто бродит по улице, то, скорее всего, какой-то подозрительный тип.

Как вот этот.

– Эй, хозяева, есть кто дома?

Явно не из добрых соседей, пришлый. Мнётся с ноги на ногу, заглядывает во двор через штакетник, а у самого глазки так и бегают. Меня ему, конечно, не видно. Я на веранде, за занавеской. Замер на месте, не двигаюсь. И даже не дышу.

В принципе, его выбор, как и мой, вполне понятен: дом удобный, последний на улице, совсем недалеко от леса. Только я первый пришёл и с другой стороны. Хотя цели у нас отчасти сходные…

– Есть тут кто живой?

Кроме меня ответить некому, а я, разумеется, молчу. Может, всё-таки мимо пройдёт, в дом не полезет? Вон, держится за калитку и отчего-то медлит. То ли осторожничает, то ли чует неладное.

Я жду. Выжидать я умею как никто.

Подозрительный тип, похоже, решился, ещё раз огляделся по сторонам, быстро отворил калитку и двинулся к дому. Я, проворно перебирая ногами, отбежал с веранды назад, в тёмный коридор, поближе к чердачной лестнице. Опять замер. Прислушался.

Под тяжёлыми шагами заскрипели ступеньки крыльца. Я поднырнул под паутинный занавес, вспорхнул вверх по лестнице, затаился на чердаке.

Взвизгнула, открываясь, входная дверь и сразу же захлопнулась. Подозрительный тип остановился на веранде, дальше не пошёл. Опасливый.

– Есть тут кто?

И снова я не ответил. Не хотелось бы его спугнуть, он слишком близко к выходу. Я, хоть и быстрый, могу не успеть. А выбегать на улицу при свете дня слишком рискованно.

Жду. Даже глаза прикрыл, а то вдруг он посмотрит наверх – вдруг заметит отблеск…

– Блин, чёта я очкую, – бормочет подозрительный тип. Очевидно, сам себе. – Ну, ладно…

Он делает шаг, другой. Идёт практически на ощупь, вытянув вперёд руку. На следующем шаге его пальцы касаются паутины.

– Ч-чёрт.

Он резко отдёргивает руку. Паутина тянется следом. Она тонкая, но очень прочная, не рвётся. А ещё она очень липкая. Подозрительный тип отмахивается другой рукой, и она прилипает тоже.

– Да чё за нахрен?

Он пыхтит, судорожно машет руками, крутится на месте, пытаясь освободиться, но только запутывается всё больше. Он в панике.

Я прыгаю из чердачного люка и опрокидываю подозрительного типа на пол. Увидев меня, он отчаянно вопит. Изо всех сил он рвётся из опутавшей его паутины, от него резко и неприятно пахнет. Он в небывалом ужасе. Не знаю, что нагоняет на него больше страху – россыпь моих глаз, горящих красным, или мои огромные и острые хелицеры.

Я кусаю его за лицо. Не сильно, но крик обрывается в то же мгновение. Нейротоксин действует очень быстро, абориген цепенеет. Неплохая добыча. Я пеленаю его в паутину, заношу кокон на чердак, подвешиваю к стропилам. Затем впрыскиваю в кровь пленённой добычи фермент, размягчающий ткани. Научен суровым опытом: первого из аборигенов я употребил практически сырым, едва сумел его переварить. Лучше подождать пару лишних часов, пока фермент не доведёт местную грубую органику до более привычной консистенции, тогда можно будет угоститься экзотическим деликатесом. И питательно, и полезно, но самое главное – информативно: в цепочках ДНК зашифровано много всего интересного о местной фауне. А недоеденные остатки я отнесу в лес – потом, когда стемнеет. Расщепитель моей капсулы может переработать даже камни, правда от камней мало проку. Для регенерации оболочки лучше всего подходит органика биологического происхождения.

К сожалению не всякое оборудование моей капсулы способно на регенерацию. Связи с материнским кораблём, который ждёт в кометном облаке на окраине планетной системы, я полностью лишён. Иначе послал бы сигнал бедствия сразу после своей крайне неудачной посадки. Но спасательная капсула не прилетит, рассчитывать мне приходится только на себя. Моя экспедиция чересчур затянулась, стала смертельно опасной. С каждым новым днём тут становится всё холоднее, и я совсем не уверен, что регенерация капсулы завершится прежде, чем выпадет снег. И тогда я останусь тут навсегда; здешнюю зиму мне не пережить.

Жаль. Мне хотелось бы вернуться обратно.

Ночью, когда совсем темно и безопасно, я выхожу из дома. Смотрю на чужое небо и ощущаю то, что никогда не испытывал раньше. Нечто необъяснимое, странное. Этому даже нет названия в моём родном языке. Не знаю, откуда оно взялось во мне. Должно быть, впитал от местных…

Одна из самых ярких звёзд багрово-красная, она похожа на глаз моего сородича, взирающий с небес. Её местное название – Антарес.

Мой настоящий дом – там.

Обоснованная ксенофобия

Проснувшись поутру, фру Хельга Зубофф обнаружила на своём одеяле паука. Большого, размером с кулак, и с тринадцатью мохнатыми ногами. Просто жуть. На отчаянные вопли сбежался весь персонал гостиницы: три человека и шесть андроидов. Успокаивали Хельгу как могли, рассыпались в извинениях. Напрасно старались. Она была непреклонна: ни за что не останусь в этом клоповнике, немедленно подайте кэб до космопорта, ноги моей больше не будет на вашей вшивой Пандоре.

Сказать по чести, расстались с ней не без облегчения. После недели пребывания в гостинице фру Зубофф уже у всех сидела в печёнках. То ночью слишком светло из-за орбитальных колец, то днём невыносимо жарко, когда восходит второе, белое солнце. Цветы приторно пахнут, бабочки чересчур яркие. И вдобавок жужжат хуже чем осы-цеце.

В общем, как только кэб, увозящий фру Зубофф, скрылся из виду, персонал гостиницы откупорил пару бутылок шампанского. Ещё и других постояльцев угостили.

В то же самое время Хельга донимала администрацию космопорта, требуя посадить её на ближайший лайнер до Земли. «Да вы знаете, кто я такая?» Администратор Монтеро не знал и предпочёл бы не знать никогда. Лайнеров в ближайшие дни не ожидалось, но зато на орбите висел транспортник, почти готовый к отлёту. Монтеро, который собаку съел на теневых схемах, сумел уговорить капитана взять на борт пассажирку, а фру Зубофф убедил, что лучшего варианта ей ждать не стоит.

Ах, если б только она знала, какой неказистой посудиной окажется эта «Фиданца»! Ни солярия, ни ресторана, вообще никаких порядочных удобств. На весь корабль имелся лишь один сервис-андроид, да и тот был предназначен исключительно для обслуживания гиперпривода. Пришлось самой застилать себе постель. Кошмар.

От переживаний у Хельги разболелась голова. Она приняла анальгетик, стала готовиться ко сну. В ванной, поглядевшись в зеркало, заметила на щеке красную точку. Неужели прыщик? Час отчасу не легче.

К здоровью Хельга относилась крайне бережно. Она запустила терминал внутренней инфосети и затребовала к себе в каюту врача. Немедленно.

Минут через десять явился заспанный дядька в мятом комбинезоне. На нашивке значилась фамилия: Гигер. Флегматично изучив щёку Хельги, он буркнул:

– Пустула. Иначе говоря – прыщик.

– А вы точно врач? – усомнилась Хельга.

– Медик. Врач на «Фиданце» не положен по штату.

– Что же мне делать? – спросила Хельга скорее саму себя.

Гигер пожал плечами.

– Да само пройдёт. Наверное.

– А если нет? Если хуже станет?

– Ну, если что, у нас есть автоматизированный медотсек. Недавно всё оборудование обновили, – и, заметив, огорчение Хельги, медик прибавил: – Да не расстраивайтесь вы так. Помажьте чем-нибудь, завтра и следа не останется.

В общем, тот ещё специалист…

Спала Хельга плохо. Всю ночь мерещились мелкие твари, что копошатся под кожей, точат плоть острыми зубками. К утру зуд сделался совершенно нестерпим. Она с трудом сползла с койки, шатаясь, добрела до ванной, посмотрела на себя в зеркало. И зарыдала в голос.

Щека безобразно распухла, зацвела пунцовым цветом. Страшно было хотя бы притронуться.

Она вызвала Гигера. Он даже присвистнул, как увидел её неземную красоту.

– Пойду, пожалуй, подготовлю медотсек к операции. Не волнуйтесь, я быстро.

– Поторопитесь, – процедила Хельга сквозь зубы.

Она едва сдерживалась. Отчаянно хотелось впиться в щёку ногтями, разодрать до крови, лишь бы избавиться от невыносимого зуда.

Гигер опрометью выскочил за дверь. Хельга подумала, что если намочить холодной водой полотенце и приложить к щеке, это хоть немного ослабит терзания. Ей казалось, что абсцесс пульсирует, словно внутри бьётся нечто живое.

А в следующий миг оно прорвалось. С ручьём крови и гноя наружу выплеснулась орава мелких паучков. У Хельги уже не осталось сил закричать. Беззвучно разевая рот, она рухнула на пол. Корчась в агонии, фру Хельга Зубофф видела гаснущим взором, как омерзительные инопланетные твари стремительно разбегаются в стороны, прячутся во все отверстия и щели.

Это был уже не просто кошмар. Это был настоящий космический ужас.

О тварях бессовестных и бессловесных

Баба Шура была известная на весь двор кошатница. Жила в старом общежитии, в угловой комнате на первом этаже. Держала кота Василия – чёрного, с белой манишкой, элегантного, что твой оперный певец. Но мало того, ещё и всех уличных кошек привечала. Тратила на них почти всю пенсию, сама молоком да вермишелькой обходилась. Не было у ней никого ближе её любимцев: мужа лет шесть как господь прибрал, а дочка уехала в Москву. Вот она и тратила всю заботу на кошек. Один плотник сколотил из обрезков кошкин дом, прямо у неё под окном, на газоне. Бродяжки приходили в домик столоваться, баба Шура выносила им из комнаты мисочки. Кошки вокруг неё так и увивались, а она каждую звала по имени.

Вот с соседями не ладила, те кошек терпеть не могли. Жалобы писали, что баба Шура устроила на придомовой территории антисанитарию. Власти мер не приняли. Тогда как-то ночью кто-то разломал домик на части.

Баба Шура видела, кто это был, но ругаться не стала. Злых людей не усовестишь, только хуже будет. Снова плотника попросила, и он сбил другой домик, уже не во дворе – на пустыре за дорогой, где теплотрасса.

Соседи же озлились, словно им под дверь нагадили. Стали судачить, что баба Шура из ума выжила, к кошкам лучше чем к людям относится, перловку с тушёнкой им варит, а полтину взаймы – так нет… Соседские мальчишки прямо вслед кричали: «Шурочка-дурочка». Она обиду в сердце не пускала. Дети же, глупые, от старших набрались.

Не ждала она беды…

Однажды пропал кот Василий. Ушёл гулять, как обычно, через форточку – и не вернулся. Баба Шура дотемна вокруг дома ходила, звала Васеньку. Не дозвалась.

Утром пришла на пустырь с кастрюлькой перловки, а кошек нет ни одной. Только Васенька в домике. Избитый весь, истерзанный. Шёрстка от крови слиплась, совсем уже закоченел.

Баба Шура кастрюльку выронила, заплакала.

Что же это, господи? Как можно? За что, ироды? Он же доверчивый такой, ко всем ластился…

Сняла с себя кофту, завернула кота и побрела с ним в церковь. Так с горестной ношей и зашла, поставила у алтаря свечку. Потом робко подобралась к священнику, попросила:

– Васеньку моего помяните в литии.

– Кто таков? – вопросил священник. – Сын?

– Котик мой, – всхлипнула баба Шура. – Безвинная душа. Умучили его.

И развернула кофту.

У священника от неожиданности такие слова вырвались, что гул пошёл по всей церкви.

– Да ты, старая, ума лишилась что ли? – загремел он, багровый от конфуза. – Или поглумиться вздумала? Поди прочь со своей дохлятиной!

И даже кадилом замахнулся.

Тут и чёрные, как вороны, богомольные старухи налетели. Загалдели сердито, закаркали. Стали пихать бабу Шуру в бока и спину, гнать тычками.

– Вон! Иди вон!

Вытолкали её за двери.

И пошла она прочь. Брела по улице, кошки её узнавали, бежали следом, мяукали. Она в ответ приговаривала:

– Идёмте со мной, мои хорошие. Нельзя тут оставаться. Будем место искать, где уж никто нас не обидит…

Кошачья стая делалась всё больше: десятки кошек, сотни. Разных пород и расцветок. Все кошки города.

Так и ушли. Неведомо куда, насовсем.

А город заполонили крысы.

Иллюстрация: Марика Становой