Дом у перекрёстка

Рассказ первый. Печь

Старая часть города, сплошь застроенная низкими домами конца девятнадцатого века, нарядным платком улеглась на холмах высокого берега реки. Здешние тротуары давным-давно покрылись сетью трещин и лопнули под натиском мощных корней старинных тополей и лип.

Здесь зародился и обособился ото всего остального города, мир путаных адресов, перекошенных деревянных лестниц, дверей, покрытых такырами облупляющейся краски, печных труб всякого калибра, и крыш всех оттенков ржавчины, сочной палитры свежей краски, или ничем не прикрытой, сверкающей на солнце, жестяной наготы.

В нутро местных дворов манят витиеватые и узкие проулки, коронованные старинными арками, оставшимися от разобранных на кирпич флигелей. Стоит заглянуть в один из таких двориков, как тут же накатывает чувство, что ты без приглашения вторгся в чей-то дом. Жизнь, идущая своим чередом, безудержно выплёскивается через открытые кухонные форточки и двери подъездов вместе с бряцанием посуды и бормотанием телевизора, детскими голосами и велосипедными звонками, и оседает развешанным на верёвках бельём, решительно отмечая частную территорию.

Дом за номером двадцать стоял на пересечении сразу трёх улиц. Малая Слободская с разбегу ударялась в его угол и раскалывалась на левый Крутой переулок, уходивший с холма к реке, и правый Почтовый проезд, уже давно потерявший всякое присутствие одноименного казённого учреждения.

Даже для заповедного мира старой части города, дом этот был странным. В нём размещалось восемь квартир, хотя в домовой книге и по сей день их записано за числом девять. Пресловутая девятая квартира, упрямо числилась за домом, а нынешние жильцы беспечно пренебрегали поисками несуществующей жилплощади. Квартире этой даже был приписан собственный почтовый ящик, — выкрашенный многими слоями краски в цвет лестницы и стен, с кривой белой девяткой на жестяном мятом фасаде, висящий в одном ряду с такими же древними собратьями. Иногда в нём смутно белела корреспонденция, но чудесным образом, она каждый раз куда-то девалась. Жильцы грешили в том друг на друга, но спроси любого из них, и каждый отрицал бы свою причастность.

Другой странностью дома была нумерация квартир, в коей не просматривалось ни логики, ни закономерности. Так, на первом этаже были квартиры за номерами четыре, один, три и шесть. На втором — пять, восемь, два, девять и семь. Жильцы не придавали значения такой странности, чего нельзя сказать о всевозможных государственных службах. Каждый раз, когда появлялся человек незнакомый с домом, будь то врач, или почтальон, он то и дело норовил заблудиться, всё напутать, или того хуже, опустив руки, позорно бежать, так и не исполнив служебного долга.

Но поистине особой и чудной частью дома была старинная голландская печь. Одной своею стороной она выпирала в квартиру под номером два, в коей проживал гражданин Петров — холостой алкоголик по семейному положению, электромонтёр по профессии, и нетрудоустроенный философ по призванию, а второю стороною, в квартиру под номером семь, где обитала чета Мухиных.

Господин Мухин, солидный мужчина в полном расцвете сил и с внушительного размера плешью на голове, игриво прикрытой редкими прядками зачёсанных волос, давно порывался печь разобрать, и высвободить угол под новый холодильник. Мадам Мухина — дама комплекции борца среднего веса, в ореоле бигудей, с напомаженным розовым ртом и взглядом Медузы Горгоны, всячески его поддерживала. Петров же принял оппозиционную сторону по этому вопросу, и категорически отказывался давать своё согласие на «вандальное разрушение исторического памятника».

Но не только свободное место под новый белоснежный холодильный шкап волновало чету Мухиных. Дело состояло в том, что по вечерам, а порою и по ночам, из печи доносились, то приглушённая гитарная мелодия, то гвалт шумного веселья. Звук становился более отчётлив, если полностью открыть вьюшку и тогда из жерла печи слышались голоса, ведущие светские беседы, пение романсов под гитару, стрельба пробок игристого вина, шутки и тосты, начинавшиеся, как правило, чьим-нибудь возгласом: «Господа, господа!..», и завершавшиеся мощным аккордом дружного мужского хохота и заливистого женского смеха.

Как только Мухины не бились узнать, кто же шумит через печь! Но, ни соседи снизу — интеллигентная пара пенсионного возраста, ни пустующий чердак, не были тому причиной, по сему, все подозрения Мухиных пали на Петрова. Они стучали Петрову в стену, ругались в розетку, призывая к тишине, и как могли, спасались берушами и корвалолом.

Петров и сам не помнил, когда началось это безобразие с печью. Его сторона печи была обустроена топочным зёвом с чугунной дверцей, что повышало звукопроницаемость в разы. И вправду сказать — гомон стоял знатный. Создавалось впечатление, что в одной из квартир гуляли гусары со всеми вытекающими.

Бывало это не часто, но совершенно точно, завсегда по праздникам, и только по календарю старого стиля. В такие вечера Петров подсаживался к печи, отворял дверцу и на каждый дружный крик и звон бокалов, чокался с её фаянсовым фасадом.

«Печные» праздники Петров отмечал тихо — не хотел попасть в дурку. Тем не менее, соседи подозрительно и осуждающе зыркали на него. Петров же, по-барски кутаясь в вытертый полосатый халат, отвечал надменно вздёрнутым небритым подбородком и небрежно брошенным подслушанным в печи: "Тут ля ви э ля лют!«[1]

В один из зимних вечеров, в печи опять гуляли. Услышав гул голосов из-за чугунной дверцы, Петров довольно крякнул, вытряхнул в ладонь из погнутого подстаканника гранёный стакан, протёр его от высохших чаинок, и аккуратно водрузил на столешницу. Пошарив по закромам, достал заначенную чекушку, и открыл пошире дверцу голландки. В печи задушевно пели. Шёл второй час ночи. Петров чокался с печью, а за стеной уже просыпались Мухины.

Мухины романсов не любили, собственно, как и Петрова, потому как, если бы Петров съехал в дом для умалишённых, чему они были готовы всячески поспособствовать, комната его перекочевала бы к ним. Но Петров наотрез отказывался переселяться, раз за разом, стойко отстаивая в словесных баталиях, своё гражданское право на жилплощадь и мотивируя отказ крепким словцом и душевным здоровьем.

Окончание романса поглотил грохот пробок, вырвавшихся из бутылок игристого и радостные возгласы. Мадам Мухина вытолкала своего благоверного «сюсика» с супружеского ложа, и оба они направились колотить в дверь соседа-алкоголика. Около пяти минут они ломились к Петрову с требованием, литературно выражаясь, прекратить шумное застолье и неуёмное веселье, и немедля выпроводить друзей-алкашей.

Петров, не открывая двери, используя развороченную замочную скважину в двери как рупор, высокохудожественно и с чёткими инструкциями, объяснял соседям, куда им всенепременнейше, и тот же час, следует отправиться всею своею семьёю, включая ближайших родственников и домашних животных, дабы более не отрывать его, Петрова, от важнейших философских изысканий о смысле бытия. Мало того, сам, в ответ требовал от соседей, немедля прекратить ночной дебош под его дверьми, в противном случае он будет вынужден писать жалобу в вышестоящие органы. В какие именно органы Петров собирался писать жалобу, он не уточнял, но такое заявление из осаждённой крепости, лишь подливало масла в огонь и мадам Мухина уже вызывала наряд полиции.

Почуяв фееричное продолжение скандала, из квартиры за номером восемь появилась мадам Галушко. В просторном белом шёлковом халате, с неизменной стеклянной пепельницей в одной руке и «Беломорканалом» в другой, она вплыла в коридор, как трансатлантический пароход, и тут же принялась подпевать басом чете Мухиных. Из-за кормы парохода, истерично подвывала Клавдия, её дочь. Из пятой на минуту показалась взъерошенная и заспанная физиономия Лёхи Ковырдина, и тут же скрылась за дверью.

Печь не унималась. Апогеем гуляний стал, судя по шуму, цыганский хор, не меньше. Из печи неслось многоголосое «Ай-на-нэ, на-нэ!», гиканье, залихватский свист, гулкие удары каблуками по полу. Стакан на столе Петрова приплясывал, а сам Петров, охлопывая себя, танцевал «Барыню». В печи разливали игристое, в коридоре – валерьяну.

Не прошло и часа, как раздался пронзительный дверной звонок и в коммунальную квартиру прошествовал полицейский наряд составом из лейтенанта Хвостова и сержанта Бубенцова. Но ещё до того, как лейтенант Хвостов занёс руку над дверным звонком, в печи всё утихло, словно бы все разом вышли из комнаты, расселись по саням и укатили с песнями в снежную ночь. Потому единственным шумом, встретившим служителей закона, стали литавры упавшего таза, свёрнутого крепкой сержантской головой с хлипкого стенного гвоздя.

Под возмущённое кудахтанье соседок и заискивающий, с полупроглоченным матерком, бубнёж господина Мухина, поправляющего трико, наспех натянутое коленками назад, стражей правопорядка препроводили к двери Петрова. Как назло, из-за двери не раздавалось ни звука. В ответ на настойчивый стук, притаившийся у порога своей комнаты Петров, немедля распахнул дверь перед полицейскими. Дыша перегаром, он отступил на пару шагов, торжественно и широко разводя руками, и показывая, что, мол, у него, простого отставного пролетария, секретов от родных соседей и доблестной полиции не имеется. Сим жестом Петров приглашал осмотреть небольшое пространство своих жилых квадратных метров и убедиться, что сидит он, между прочим, один, тихо, и барагоза не устраивает.

Полицейские с любопытством оглядывали апартаменты Петрова, увешанные книжными полками, заваленными всевозможными вещицами и коробками. Соседи заходить не решались, но самоотверженно облепили дверной проём, дабы пресечь Петрову попытку к бегству.

Лейтенант Хвостов первым делом выглянул в окно, дабы убедиться, что виновники разгуляя не скрылись с места преступления дворами. В палисаднике лежала снежная целина сугробов, и только цепочка котячьих следов вдоль заборчика нарушала её медитативную безупречность.

Петров принялся приводить доказательства своего уединённого, практически отшельнического, пребывания в комнате, и наряд приступил к экспериментам над имеющимися у него артефактами технического прогресса человечества. Сержант Бубенцов пытался включить запылённый ламповый телевизор с экраном «рыбий глаз», а лейтенант Хвостов предпринимал попытки завести ещё более древний граммофон, а также подстроить склеенный на синей изоленте радиоприёмник, дабы выяснить источник шума.

Телевизор абсолютно не подавал признаков жизни. Граммофон позволил лейтенанту Хвостову с натугой провернуть свою ручку, страшно и неоднозначно заскрипел, чем привёл Хвостова в натуральнейший конфуз. Иных звуков от граммофона добиться не удалось, так как у него напрочь отсутствовала труба, а у самого Петрова — граммофонные пластинки.

Оставался радиоприёмник. Он был стар, сипл и у него были сколоты ручки настройки и громкости. Сержант Бубенцов, цапнув ворчливо бубнящий радиоприёмник толстыми пальцами, повертел его в руке и так и сяк, и с сомнением оглянулся на коллегу, в смущении отступившего от граммофона. В ответ на немой вопрос в глазах сержанта, Хвостов лишь недоумённо пожал плечами.

Не найдя переключателя, Бубенцов, сдвинул шапку с блестящей кокардой набекрень и приставил приёмник к уху. Тот тихо потрескивал в руке сержанта и приглушённо переговаривался мужскими голосами какой-то полуночной аналитической радиопрограммы.

— А громче как? — уточнил сержант.

— А никак, тварищ сержант, — развёл руками Петров, — Сломато оно!

Петров стоял у окна с высунутой в форточку рукой с тлеющей папиросой и заговорщицки подмигивал Мухиным, повиснувшим в дверном проёме.

Не обнаружив явных доказательств дебоша в комнате Петрова, сержант Бубенцов для профилактики, вынес предупреждение сначала ухмыляющемуся Петрову, а потом и начавшим возмущаться Мухиным — за ложный вызов. Глубоко оскорблённые Мухины скрылись за своею дверью и шёпотом скандалили друг с другом. Петров лично проводил наряд полиции до дверей коммуналки, а затем понуро вернулся к себе в комнату.

Праздник был испорчен. Петров, сопя, погрозил кулаком в стену Мухиным, погладил печь по белому боку, выключил свет и уселся в полуразвалившееся кресло. Он слушал бормочущий шелест радио и смотрел в окно. В свете фонаря, на ветру плясали ветви деревьев, раскидывая по стенам комнаты шевелящуюся сеть теней. С той ночи печь замолчала, — ни романсов, ни застолий, лишь отчётливый ежечасный бой настенных часов гулким эхом расходился по её нутру и играл на нервах Мухиных.

Терпение многострадальны жильцов из комнаты за номер семь таяло, как мартовский снег, и мироздание, сжалившись над ними, в один из дней позвонило и голосом сестры госпожи Мухиной сообщило прискорбную весть о скоропостижной кончине дорогой тётушки. В тот же вечер на семейном совете четы Мухиных было решено вселиться в тёткину квартиру, не дожидаясь оформления наследства.

В день отъезда Мухиных, соседи наблюдали из окон истеричную погрузку вещей в грузовики, словно в город должна была вступить армия захватчиков, и всё дивились, откуда столько добра с пятнадцати метров? Съезжая, Мухины, сняли с полов линолеум, отсоединили и увязали плинтуса и карнизы под гардины, и даже открутили почтовый ящик, и теперь в парадной пустым прямоугольником светлело не закрашенное пятно. Квартира за номером семь осталась пуста и необитаема.

Петров отмечал миграцию Мухиных три дня и всё ждал, когда печь заговорит. Но чертовка молчала и даже ежечасным боем старинных часов не подавала признаков жизни. Порой Петрова посещали сомнения, уж не сломалась ли? Запоёт ли? Вдруг Мухины со своей стороны стены в ней чего-то выломали? Вон сколько всего увезли. Но гнал, как мог, от себя сии мрачные мысли.

На четвёртую ночь Петров решил лампы не зажигать. Свет от уличных фонарей прокрадывался через прямоугольник окна и рассеивался по комнате, делая её незнакомой. В гулкой тишине спящего города, падал крупными хлопьями снег. Радио на столе прошамкало голосом далёкого диктора, что-то о надвигающейся оттепели и пропикало полночь.

Петров сидел на кортах возле открытой топки, задумчиво курил, стряхивая в неё пепел, когда из печи приглушённо донёсся мягкий струнный перебор и приятный мужской голос, начал красиво выводить:

«Ясны очи, чёрны очи,

Мне вас боле не видать...»

Петров со счастливой улыбкой упёрся лбом в стенку печи, прикрыл глаза, и хриплым полушёпотом подхватил:

«Мне в приятном мраке ночи

Огневых не целовать»...

[1] «Toute la vie est la lutte» — Вся жизнь — борьба.

Рассказ второй. Несостоявшийся адюльтер

Петров, который день, пил исключительно зелёный чай. Он проснулся аккурат в восемь часов вечера и некоторое время лежал, рассматривая комнату, тонувшую в синих вечерних сумерках. День отступал, и на смену ему двигалась ночь, зажигая в морозном небе первые крохотные звезды. Апрель в этом году выдался по-зимнему холодный. Снег стаивал медленно и повсюду под окнами лежали осунувшиеся на весенних ветрах сугробы.

Закурив, Петров решительно поднялся с продавленного дивана и встал перед окном в тадасану — позу горы. Он стоял с папиросой в зубах и прищуренным от табачного дыма глазом, подобный космонавту с советских мозаик — руки вдоль туловища, ноги вместе, и тянулся своей сахасрарой к Вселенной. Открыв себя миру, и смяв окурок в пепельнице в гармошку, Петров накинул поверх майки-алкашки свой видавший виды полосатый банный халат. На ходу вдевая ноги в шлепки, он направился в сортир совершать моцион. Пока справлял нужду, какая-то зараза выключила свет.

— Жора, бабай, ты, ёкарный, — пробормотал себе под нос Петров, и уже громче: — Я лампочку тут вворачивал! Завязывай со своим бытовым терроризмом!

— Дармоеды! — басовито раздалось из-за двери, — Я вас научу экономить...

В потёмках, чудом не убившись о высокий порог, Петров выбрался из туалета. В общем коридоре и на кухне тоже было темно. Он на ощупь добрался до включателя и зажёг свет, но террорист Жора уже скрылся. Петров в сердцах чертыхнулся и зашагал до своей комнаты. Там он смахнул в просторный карман халата жестянку зелёного чая и бережно взяв в ладони антикварного вида гайвань, направился на кухню.

В коридоре стояла тишина. Из-за соседских дверей не раздавалось ни звука — ни бормочущих телевизоров, ни разговоров, ни даже шагов. Петров прошествовал на коммунальную кухню, где в этот час хозяйничали только тараканы. Щёлкнув включателем и притопнув рваным шлёпанцем на распоясавшихся кукарач, он поставил чайник на плиту, и распахнул форточку. Морозный весенний воздух носил под темнеющими небесами ощущение чего-то грядущего и волнительного. Весной Петров всегда себя чувствовал молодым и безбашенным, просыпались потаённые чувства, сокровенные желания, и самое важное, — вера в собственные силы.

Он игриво подмигнул красивой женщине, что расчёсывала длинные, тёмные волосы на одной из журнальных вырезок, коими была оклеена кухонная стена с потёками ежегодного снеготаяния. Женщина одарила Петрова загадочной полуулыбкой и волнующим взглядом карих глаз, продолжая заниматься своим туалетом. Польщённый Петров смело схватил рукавом халата пыхтящий на плите чайник и поставил его на подоконник остывать до нужной температуры. Познавший дао зелёного чая, никогда не позволит себе обдать крутым кипятком драгоценные листья!

Прогрев гайвань, он выплеснул кипяток в форточку и благоговейно насыпал чай в парящий на сквозняке фарфор. Затем осторожно залил водой скрученные в катышки чайные листья, давая им немного ожить, и тут же её слил. И, наконец, заполнив гайвань водой до краёв, накрыл его фарфоровой крышечкой ровно на минуту, держа в руке раритетный секундомер.

Исполнив положенный ритуал, Петров, приступил к чаепитию. Сделав несколько глотков, он вновь добавил горячей воды и с упоением продолжил смаковать цвет, аромат и терпкий вкус чая. В эти мгновения все мысли покидали его голову. Он уносился к изумрудным холмам Китая, пролетал весенним ветром над Чанчен и растворялся в красно-розовых облаках цветущих яблоневых садов...

Из медитации Петрова выключил звук дребезжащего дверного звонка. Звонили в пятую, где в одной комнате проживал Лёха Ковырдин, сварщик и спортсмен в одном лице, а во второй устроили логово два горе-студента – Шура Невструев и Павлуша Коробейников, а попросту Шуруп и Короб. На долгие трели никто не вышел, ибо Ковырдин ещё не вернулся из парка, где почти каждый вечер наматывал на лыжах круги, а студенты как уползли грызть гранит науки, так пока и не явились домой. Звонок умолк.

Петров пожал плечами, закурил вторую папиросу и намерился отхлебнуть чаю, как заголосил захлёбывающийся соловей из восьмой квартиры, в коей проживали мать и дочь Галушко. Но и их этим вечером не оказалось дома. Петров развернулся к подоконнику и аккуратно поставил гайвань, собираясь пойти открыть дверь, но пронзительное «тюить-тюить-тюить» замолкло. Он сунул руки в карманы халата, прищурил один глаз и прожевав папиросу из одного угла рта в другой, с вызовом посмотрел в коридор в ожидании новых звонков, но их не последовало.

— Ага, — кивнул он сам себе и потянулся за гайванем.

Неожиданно завыл звонок в пустующей седьмой, отчего он чуть не выронил из рук фарфоровую драгоценность.

— Чтоб тебя! — в сердцах ругнулся Петров и, оставив почти остывший чай, зашагал по коридору, на ходу запахивая полы халата.

Он повернул вертушок замка и толкнул дверь. На площадке, поигрывая связкой ключей, стоял коротко стриженный мужик.

— О! — почти радостно воскликнул он, завидя Петрова, — Нормуль, чо! А то уж я думал, все вымерли!

— Пардоньте? — не разделил его радости Петров, выпуская клубы табачного дыма.

— Чо?

— Не понял, — уточнил Петров, вынимая изо рта папиросу.

— А! Это, короче, внизу там две тётки. Надо бы их выгрузить.

— Откуда выгрузить?

— Ну, это, из такси как бы.

— Я тёток не заказывал, — отрезал Петров и собрался захлопнуть дверь, но таксист придержал её крепкой рукой и просунул в коридор массивный фасад лица.

— Слушай, мужик, я реально их не выгружу один. Они в сопли аще, — таксист скосил глаза, показывая степень опьянения пассажирок. — Помоги, а? С меня полпачки нормальных сигарет!

— Сигареты это гут. Айн момент, я токма штиблеты обую, — ответил он и ещё раз попробовал закрыть дверь, но мужик предусмотрительно повис в дверном проёме.

Петров обречённо вздохнул и, зажав папиросу в зубах, сунул ноги в зимние ботинки. Накинув пальто поверх халата, он спустился на улицу следом за таксистом.

У входа стояло авто с шашечками, из приоткрытых окон которого гремел шлягер о двух кружочках колбасы. Петров бочком подкрался к двери такси и заглянул в салон. На заднем сиденье, раскинув меха норковых шубеек в обнимку сидели Марфа Макаровна и Клавдия Георгиевна Галушко. Обе две в кудрях и в боевой раскраске амазонок, вышедших на охоту. Из салона тянуло амбре из смеси сигаретного дыма, духов и коньяка. Дамы, прикрыв глаза, с самозабвенностью мартовских кошек, старались перекричать исполнительниц песни и друг друга.

Петров разогнулся и, вздёрнув брови, констатировал:

— Тяжёлый случай.

— Так, а я о чём?! Я их грузил, знаю.

— У меня к вам вопрос, уважаемый.

Таксист подозрительно сморщился, но кивнул, мол, давай свой вопрос. Петров, пожёвывая потухшую папиросу и заложив руки за спину, осведомился:

— Имел ли место харрасмент?

Мужик продолжительно моргнул. Он сейчас напоминал автомат пинбола, в котором шарик услышанной фразы хаотично метался, задевая нервные центры. Целое мгновение Петров имел счастье лицезреть смену настроений на его лице. Из доброжелательного оно стало изумлённо-агрессивным – нижняя челюсть выдвинулась вперёд, дёрнулись уши, мощные брови полезли на лоб и остановились недалеко от русого ёжика, собрав гармошку складок.

— Че-е-го-о-о?!

— Спокойствие! Только спокойствие! - примирительно выкинул вперёд руки Петров, и повысив голос, словно разговаривал со слабослышащим, повторил, - Я грю, Клавдия проявляла к вашей персоне интерес интимного характера?

Таксист сморгнул и воинственное выражение лица сменилось на растерянное, а затем на радостное:

— А, это. Это, да, было! Ну, ты пойми, — заговорщицки продолжил почти на ухо Петрову таксист, по-приятельски закинув ему на шею лапу. — Я ж чего? Ну я, типа, готов того самого, только ж она, типа жениться и всё такое!

— Ну?

— Чо, ну? — непонимающе смотрел таксист.

— Жениться, спрашиваю, будем?

— Да ты чо, мужик! Я ж женат!

Петров покосился на такси, пожевал папиросу и с сомнением покачал головой.

— Будем извлекать, — резюмировал он. — Полтос, и я беру обеих фурий на себя. Пять секунд, не больше, на то, чтобы прыгнуть в екипаж и умчаться на ... — Петров выдержал мхатовскую паузу, покачал зубами папиросу и ленинским жестом указал в темнеющую даль Почтового проезда, — на все четыре стороны.

— Согласен, — не торгуясь выпалил таксист и, порывшись в карманах, протянул полтинник и полпачки сигарет.

Они пожали друг другу руки, и Петров, выплюнув папиросу, шагнул к такси. Он распахнул дверь и с криком: «Марфа свет Макаарна! Как я рад-с лицезреть вас!» нырнул в салон. Послышался икающий смех Клавдии и басовитый взвизг Марфы Макаровны. Таксисту показалось, что Петров уже не вынырнет, но спустя пару минут, он уже стоял у автомобиля и прислонял к нему для устойчивости старшую Галушко. Следом за маман, руками вперёд выползла и Клавдия. Она подняла на таксиста глаза, хихикнула, и как была на четырёх мослах, так с плотоядной улыбкой и попёрла на него.

— Пять секунд! Время пошло! — крикнул Петров, подтаскивая Марфу Макаровну к подъезду, и выводя из транса мужика.

Тот в два прыжка очутился у машины, захлопнул заднюю дверцу, прыгнул за руль и дал газу.

Клавдия нечленораздельно зарычала ему в след. Петров подпёр Марфой Макаровной дом и кинулся поднимать её дщерь. Взвалив на себя двух пьяных нимф, Петров, кряхтя, потащил их по крутой лестнице на второй этаж.

— Сыгзмунд Архистрахович, — пророкотала Марфа Макаровна, выдыхая коньяком и табаком, — вы нстаящщий дженпельмен, вы знайте это?

— Смею надеяться, звезда моя, — задыхаясь проговорил Петров.

— А вы знайте, шо моя Клавчка виходит замж?

— Да вы што! Кто сей счастливец?

— Аммм, — закусила губу Марфа Макаровна и загадочно прикрыла глаза, — Мущщина!

— Кто бы мог подумать!

Они добрались до площадки и Петров остановился передохнуть. До восьмой квартиры предстоял длинный путь по узкому коридору, заставленному старыми шкапами и увешанному древними велосипедами и тазами.

— Маман! — подала голос Клавдия, — Ты номера запомнила?

Марфа Макаровна непонимающе уставилась на дочь. Клава свела брови, сложила губы трубочкой и с досадой махнула рукой на сбежавшего жениха так, что чуть не потеряла равновесие, благо, Петров успел её подхватить. Она первой ввалилась в коридор и чудом минуя коварные шкапы с велосипедами, процокала до родной восьмой.

— Где ж это вы так погуляли, Марфа свет Макаровна? — спросил Петров, раскуривая беломорину.

Большая рука с алыми ногтями протянулась к нему, вынула изо рта папиросу и поднесла к ярко напомаженным губам. Глубоко затянувшись, и выпустив облако дыма, Марфа Макаровна низким, хорошо поставленным голосом школьного завуча, проговорила:

— На убилэе. Эт можжет пказаться страаным, но! — она подняла к потолку указательный и средний палец с зажатой меж них папиросой, — Панимайете, Сигизмуд Арихтрахович, у мня есть з-золовка.

Петров сочувственно покивал, чем вызвал широкую улыбку умиления на лице Марфы Макаровны.

— И у неё был убилэй! — игриво хихикнула она, а потом, вспомнив что-то важное, выпучила глаза, открыла рот и повиснув на Петрове вполголоса проговорила, — В седьму-у-йю скорро въе-дут жиль-цы!

Петров напрягся.

— Откуда разведданные?

— Ну, как откуда? — возмутилась Марфа Макаровна и выпустила еще клуб дыма. — Золовка, она ведь что?

— Что?

— Она ведь у ЖЭКе служит!

— Вон они откуда ноги-то растут, — задумчиво проговорил Петров.

— А вы интерэсный мущщина, Сизизмун Ахистрахивич! И пчему я этого раньше не змечала?

— Верую, душа моя, верую! Пойдёмте же скорее до ваших апартаментов!

Марфа Макаровна, вцепившись в воротник пальто Петрова, на нетвёрдых ногах прошествовала в коридор. Задевая дверцы шкафов и чуть не навернув со стены корыто из нержавейки, они кое-как добрались до двери восьмой квартиры. Марфа Макаровна, без объявления войны, рывком развернула к себе Петрова. Пышною грудью она прижала его спиной к стене, и принялась лобызать его по щекам. Тот, как мог пытался выкрутиться из удушающего плена, но от поцелуев увернуться не удавалось.

— Жора... Жора! — сдавленно причитал Петров.

— Жорик, супрух мой, царсвие ему нбесное, понимающий был мущщина, — жарко прошептала мадам Галушко.

— Душа моя, Марфа Макаарна! — принялся увещевать соседку Петров, — Георгий Иваныч мой добрейший приятель, и я с памятью его так поступить никак не смею. И потом, я ж человек сердечно нездоровый. Я ж философ!

— Прриятель, — фыркнула Марфа Макаровна, — Собутыльник!

— На адюльтер не согласен! — возопил Петров.

— Адю...что? — грозно посмотрела на него Марфа Макаровна.

В этот момент в коридоре, на кухне и в туалете погас свет. Петров соскользнул на пол из обмякшей хватки соседки и пополз наощупь прочь. Позади он услышал, как вдова Галушко неуклюже ввалилась в свою квартиру и громко прошептала в коридор:

— До завтра, Сисизмугд Арисахарович.

Петров полз к своей двери и всё бормотал под нос:

— Спасибо, Жора! С меня пол-литра за упокой души!

Рассказ третий. Будильник

Из утреннего неверного сна Петрова вырвала тишина. Он привык просыпаться под пронзительное верещание соседского будильника, которого отчего-то нынче не последовало. За окном ещё было темно. Он включил свет и глянул на ходики. Ну точно! Пять утра. Перевёл взгляд на календарь — четверг. Петров рывком поднялся, облачился в халат, вышел в коридор и тихонько постучал в пятую комнату, где проживал хозяин будильника.

Лёха Ковырдин трудился сварщиком на промбазе и в будни поднимался рано, чтобы успеть на перекладных добраться до работы. Жилье хотя и располагалось далековато от места свершения трудовых подвигов, но стоило приемлемо, а к неудобствам коммуналки он привык. С некоторых пор с Лёхой соседствовали Павлуша «Короб» Коробейников и Шура «Шуруп» Невструев, коих выставили из студенческой общаги за систематические попойки и скандального рода выходки.

Лёха не признавал будильника на смартфоне, утверждая, что он не способен его разбудить, потому он пользовал старенький хронофор. Павлушу и Шуру, мягко говоря, расстраивала «шайтан рында», которая ни свет, ни заря, могла поднять мёртвого из могилы, поэтому в Лёхино отсутствие это периодически приводило к поломке будильника. Ковырдин попросту не замечал злорадных взглядов и заговорщицких смешков Шурупа и Короба, и таскал будильник на лечение к Петрову. С полчаса тот колдовал над безмолвной тушкой шайтан-рынды и возвращал её реанимированной. Петров подозревал, что и сегодняшнее молчание хронофора связано со «скудентами».

На его стук никто не ответил. Из-за двери раздавался приглушённый лёхин храп. Петров постучал громче, с опаской поглядывая на дверь восьмой квартиры, — не хватало ещё, чтобы восстала похмельная Марфа Макаровна с неизменно дурным настроением по утрам.

Храп запнулся на высокой и продолжительной ноте и за дверью воцарилась тишина, будто Лёха во сне прислушивался. Но спустя пару секунд он вновь запустил мотор, на сей раз пристыженно и робко, вполголоса. Петров ещё раз стукнул в дверь и громко зашептал в замочную скважину, делая драматичные паузы:

— Московское время... пять часов... утра.

Петров успел отпрянуть от двери, услышав шаги, как она распахнулась и в проёме показался всклокоченный Лёха. Он посмотрел сквозь Петрова и, протягивая в руке старенький будильник, вымолвил:

— Опять чо ли... сломался?

Петров подхватил шайтан-рынду, сунул его в карман халата и посторонился, пропуская Ковырдина в коридор.

— Ога. Опять, — с иронией согласился Петров и направился в свою комнату за чаем и гайванем, напевая под нос:

«Нас утро встречает прохладой,

Нас ветром встречает река.

Кудрявая, что ж ты не рада

Весёлому пенью гудка?»

Через пятнадцать минут следом за ним на кухню, зевая, прошаркал Лёха. Петров ждал, когда раскроются в горячей воде чайные листья, и стоя у окна курил, в задумчивости глядя на светлеющие в утренней темноте сугробы. Когда ж нормальная весна придет? Апрель, а снегу по пояс.

— Медитируешь? — осведомился Лёха, заглядывая в холодильник.

— Натурально, — ответил Петров и выпустил из ноздрей дым.

— М-м-м, — уважительно промычал Лёха. — В седьмую жильцы не заехали?

— Ждем-с. Со дня на день.

— Откуда знаешь? — покосился Лёха на Петрова, разжигая конфорку.

— Марфа Макаарна на хвосте принесла, — ухмыльнулся Петров.

Ковырдин вопросительно изогнул бровь.

— У ейной золовки давеча юбилей был, — начал объяснять Петров. — Праздновали, как водится в лучших домах Ландана, с размахом. Марфу Макаарну с ейною дщерью Клавдией извозчик привёз и никак не мог изъять с екипажу. Проявив мужскую солидарность, спустился. Помог выгрузить тела. В благодарность получил полтос и полпачки табаку.

— Выпросил, небось, — ухмыльнулся Лёха.

— Обижа-а-а-ешь! — возмутился Петров. — Шантажом взял!

Лёха одобрительно хмыкнул.

— Так вот, пока я дам до их восьмой тащил, Марфа свет Макаарна в порыве чувств на ухо-то мне и шепнула, мол, ждите, дорогой Сигизмунд Аристархович, в скором времени соседей за стенку.

— А при чём тут юбилей? — уточнил Лёха.

— У Марфы — золовка, — принялся терпеливо объяснять Петров, — у золовки — юбилей. Золовка-юбилярша в ЖЭКе служит. Вот оттуда-то, ноги-то, и растут, mon amie.

— Матрёшка какая-то, получается, — посетовал Лёха под шкворчание яичницы.

— Не то слово, друг мой! Не то слово! Кругом кумовство, да мздоимство! — распалялся Петров. — Подсиживают, по головам идут! Кляузничают, стукачат! Воруют, спекулируют, собой торгуют! Так и Родину недолго продать!

Лёха заворожёно смотрел на него. Переходя на полушёпот и страшно выпучив глаза, Петров подытожил:

— Я вообще не исключаю, что Марфа наша Макаарна — сексот!

— Да ну?! — глупо ухмыльнулся Лёха, — Она ж старая уже!

— Не о том думаете, вьюноша! — строго погрозил пальцем Петров. — А ты, Ковырдин, берегись! Клавдия на охоту вышла! Я это в еёных глазах вчерась углядал! Шофер сбёх? Сбёх! А ты куда денешься?

Лёха, подозрительно прищурившись, складывал в голове доводы Петрова.

— Горят, — просипело от двери.

Петров и Лёха обернулись на голос. В дверях стояла Клавдия. У Петрова дёрнулась рука с папиросой перекреститься, но он вовремя себя остановил. «В гроб краше кладут!» — подумал он.

Хвост из смятых кудряшек цвета вишни, капризно надутые губы и поплывший с ночи макияж на припухшем лице усиливали эффект от угрюмого взгляда Клавы.

— Ч-чо? — тихо вякнул Лёха.

— Трубы горят? — рискнул уточнить Петров.

Клавдия медленно, аки Вий, вытянула руку с поднятым указательным пальцем, указывая за спину Лёхе, и просипела:

— Яйца горят!

— Жёваный крот! Щука, брат! — заплясал над дымящей яичницей Ковырдин.

Клавдия перевела тяжёлый взгляд на Петрова и даже сделала в его сторону пару шагов, но остановилась, рассеянно шаря глазами по столам. Петров шагнул на кусок потёртого линолеума, независимым островом лежащего на дощатом кухонном полу, и встал в центр круга его геометрического узора. Не делая резких движений, и не сходя с места, он дотянулся до полки и выставил на стол рюмку и чекушку, чем полностью занял мыслительный фокус Клавдии. Плеснув в рюмку водки, он молвил:

— Ни пьянки ради, а здоровья для.

Клава кивнула, резко выдохнула и опрокинула в себя лекарство. Тут же она вся скукожилась, зажмурилась, скривилась и тоненько запищала, махая на Петрова рукой:

— Давай...

Он плеснул ещё пятьдесят грамм. Вторая пошла легче, и когда Клава открыла глаза, в них плясали бесовские искры. Она подмигнула Петрову и развернулась к Лёхе, пытающемуся соскрести в тарелку подгоревшую яичницу.

Дальнейшее Петров наблюдал, как Хома Брут, не смея шагнуть за круг на линолеуме.

Ноздри Клавдии хищно вздыбились, на лице расползлась плотоядная и вместе с тем игривая улыбка. Она стянула с волос резинку, от чего те вмиг упруго завились, распушила их руками, и походкой от бедра зашелестела шлёпанцами к Лёхе. Выставив перед собою руки с алым маникюром, она, сверкая глазами, приближалась к ничего не подозревающему Ковырдину. Петров только и успел подумать: «Не отобьётся ведь...», но из круга шагнуть не решился.

Когда Клавдия уже была готова ухватить Лёху за ягодичную мышцу, одновременно произошло сразу два события: с громким хлопком перегорела единственная лампочка на кухне, погрузив её в слепой полумрак, и в кармане петровского халата пронзительно зазвенел ковырдинский будильник.

Клавдия резко развернулась на звук и метнула на Петрова негодующий взгляд. Глаза её по-кошачьи светились в темноте, а по взъерошенной шевелюре пробегали мелкие искорки электричества.

— Что за чертовщина? — от неожиданности Лёха грохнул сковородой о плиту и вслепую, выставив перед собой руки, начал красться вдоль стены к полкам, где должен был лежать фонарик.

Будильник внезапно оборвал свою трель, а Клавдия, казалось, стала выше ростом. Но Петров видел, что сейчас она приподнялась и зависла посреди кухни, и её шлёпанцы не достают до пола. Часть сковород и кастрюль поднялась в воздух вместе с нею и теперь парила, вращаясь вокруг Клавы, как в невесомости. Она шагнула в воздухе к Петрову, покрыв за один шаг метра два.

Петров вжался в подоконник и погрозил разбушевавшейся Клавдии пальцем, и тут шайтан-рында заголосил опять, заставив её отпрянуть. Но надолго его опять не хватило. Будильник захлебнулся, и Клава опустилась на пол. В руке её появилась увесистая сковорода. Она неотрывно смотрела на карман петровского халата и готовилась прицельным ударом вывести из строя проклятый хронофор.

Позади загремела посыпавшаяся с полок кухонная утварь — Лёха, наконец, добрался до полок и свёз с них посуду в попытках на ощупь найти фонарик. Клава, шипя, как раскалённый уголь, на который плеснули воды, оглянулась, и тут будильник заголосил в третий раз. Глаза её ошарашенно и обиженно округлились. Она выронила сковороду и, подвывая, метнулась задом-наперёд прочь с кухни. В глубине коридора хлопнула дверь восьмой квартиры и Петров с облегчением выдохнул.

Лёха, наконец, нашёл фонарь и кухню осветил призрачный белёсый свет. Кругом валялись кастрюли, крышки и сковороды.

— Ох, ё-о-о-о... — протянул он, и принялся убирать последствия локального катаклизма, причиной которому, как Ковырдин считал, был он сам.

— М-да... Чертовщина... — протянул Петров. Он достал из кармана «шайтан-рынду» и подумал: «Не петух, конечно, но сработал. А Клавке замуж надобно. С кажным разом всё круче берёт. Так и дом спалит...».

Он шагнул из круга, прикурил потухшую папиросу и выглянул в окно. В синей утренней дымке по сугробам робко пробирались первые лучи солнца.

Рассказ четвёртый. Четверг

Соседи Лёхе Ковырдину попались неспокойные. То ли по жизни Лёхе так не везло, то ли полоса такая пошла, да только вот уже пару месяцев ему приходилось делить квартиру с Коробом и Шурупом.

Вылетев из студенческой общаги за «аморалочку» и пьянство, Шура Невструев и Павлуша Коробейников, быстренько нашли объявление о сдаче жилплощади в коммунальной квартире и, собрав свой скудный хабар, перебрались во вторую комнату пятой квартиры. Поначалу Ковырдин даже обрадовался — не придётся платить за обе комнаты одному, но Короб и Шуруп за первую неделю своего пребывания в коммуналке успели достать до печёнок не только его, но и остальных соседей.

Во-первых, следуя принципу «всё вокруг народное, всё вокруг моё», вечно голодные студенты беззастенчиво могли отъесть супу, доходившего на плите без присмотру, отпить чужого чаю или кофе, откурить сигарет и закатить за трон пару рулонов туалетной бумаги.

Во-вторых, оба они вели ночной образ жизни. С рассветом окно в их комнате занавешивалось плотными шторами, но к ночи оба упыря, как их именовал Лёха, выползали из своего прокуренного склепа и, в лучшем случае, сваливали на тусовку. Возвращались только под утро, топоча по коридору, как стадо диких бизонов. Бывало, что пропадали на вписках по нескольку дней. Хуже, если оставались дома и всю ночь рубились в компьютерные игры, ржали, постоянно дымили сигаретами, и будили Лёху, чтобы стрельнуть денег, когда эти самые сигареты кончались. Как при этом они умудрялись не вылететь из института, для всех оставалось загадкой. Даже для деканата.

Именно по причине ночных бдений, ранние утренние побудки оба горе-студента страсть, как невзлюбили. После кухонного инцидента с Клавдией, деталей и обстоятельств которого Лёха так толком и не узнал, будильник стал подвергаться диверсиям Шурупа и Короба, едва ли не каждый день. Они так на него ополчились, что Петров стал задаваться вопросом, — а не в преступном ли сговоре эти двое с вышеупомянутой Клавдией?

Вот и сегодня, в четверг девятого апреля, утреннюю побудку шайтан-рында не отбила. Надо сказать, что к четвергам, особенно тем, на которые выпадало девятое число месяца, Петров относился весьма подозрительно, ибо именно на эти дни у него выпадало множество крутых жизненных виражей, и он предпочитал тихонько отсиживаться у себя. Взглянув на календарь, он всё-таки собрал волю в кулак, и отправился будить Лёху вручную.

Получив вместо благодарностей вновь онемевший будильник, Петров проследовал за соседом, держащим курс на сортир.

— Товарищ Ковырдин, рекомендую тебе проявить бдительность по отношению к соседствующим с тобой скуденческим элементам!

Дверь в клозет захлопнулась перед Петровым и далее он вещал через неё, облокотившись на казённо-зелёную стену.

— Мне, каэшна, абсолютно не жалко. Я могу чинить хронофоры бесконечно. Но ты сам подумай, Ковырдин. Вещь старая, можно сказать раритетная, требующая бережного с собою обращения, и не терпящая вмешательства в своё тонкое нутро.

Заронив в лёхину душу зерно сомнения, Петров сунул будильник в карман, отклеился от стены и направился к своей комнате. Прошло аж целых десять минут, за которые Лёха успел покинуть туалет и поставить чайник на плиту, прежде чем до него стало доходить, что причина поломки будильника в действительности проживает с ним на одной жилплощади. А точнее две причины. Шура Невструев — генератор злокозненных идей, и Павлуша Коробейников — их материализатор. Слово и дело.

Ковырдин с озарением на лице и со словами: «Ща я им устрою членовредительство с занесением в личное тело!», зашагал с кухни к пятой. Он подлетел к двери и дёрнул одну её створку на себя, но она не поддалась. С тем же результатом дёрнув ещё раз, Лёха громко зашипел в дверную щель:

— Шуруп, зараза! А ну открывай! Я щас за будильник каляпы ваши немощные узлом вязать буду!

В ответ из-за двери раздался приглушенный голос Шурупа:

— Ага, щаз-з-з! Шнурки только поглажу!

Яростно шепча угрозы причинения тяжких телесных с последующей хронической контузией, Лёха потянул дверь сильнее. По ту сторону что-то натужно выгнулось, позволяя на пару сантиметров увеличить прореху меж дверей, и жалобно заскрипело.

— Ковырдин! — позвали из-за двери. — Ковырдин, а угадай, чо мы с Коробом в дверные ручки вложили? — и мерзко захихикали.

Лёха застыл. Лицо его сначала побледнело от озарившей его мысли, но затем пошло красными пятнами.

— Лыжи... — выдохнул он поражённо.

Из-за дверей опять раздались сдавленные смешки.

— Пра-а-авильна! Будешь ломиться — кабзда твоим лыжам! — пробубнил в дверь Шуруп.

— Адназначна! — поддакнул Короб и зашёлся ослиным икающим смехом.

Получив доказательства того с какими хмырями и диверсантами, он проживает под одной крышей, предупреждению Лёха внял, но к ультиматуму о капитуляции добавил нечленораздельные угрозы по поводу лыж.

Пока он метался с коридора на кухню и обратно в поисках способа проникнуть в пятую, не поломав при этом спортинвентарь, Короб и Шуруп вынули лыжи из дверных ручек, и дождавшись, когда Лёха убежал на кухню выключать свистящий чайник, ломанулись прочь. Они вихрем пронеслись мимо Петрова, меланхолично наблюдающего за хаосом и лыжевертением из распахнутых дверей своей комнаты. Террористы успели шмыгнуть к входной двери, когда Лёха с закипевшим чайником выскочил в коридор. Перекидывая из руки в руку его раскалённую ручку, он пытался связать хоть пару слов вдогонку глумящимся упырям.

Пока Шуруп колдовал над заедающим замком входной двери, который, как на зло не поддавался, а Короб путался в шнурках берцев, Лёха, видя, что пути отступления вредителям отрезаны, приглушённо матерясь, рванул к ним. Короб поднял глаза и тут же пожалел об этом. Раскрасневшийся Лёха в этот момент сам мало, чем отличался от раскалённого чайника.

Так Павлуша Коробейников и запечатлелся в это утро в памяти Петрова — и без того вечно приоткрытый рот, принял теперь очертания идеального «О», а в вытаращенных голубых глазах, уже мелькало отражение Немезиды, принявшей вид сварщика четвёртого разряда и по совместительству лыжника-любителя, Алексея Ковырдина.

Лёха, стараясь не расплескать кипяток, пробирался сквозь тернии общего коридора. Когда он был уже на середине дистанции, Шуруп умудрился открыть замок и выпорхнул на лестничную площадку. В чём никак нельзя было отказать Невструеву, так это в скорости реакции, с которой он находил выход из хитровывернутой ситуации. Занеся руку над гроздью дверных звонков, он громким шёпотом скомандовал:

— Стоять! А то ща в восьмую позвоню!

Лёха, впрочем, и так остановился, пытаясь вдеть ногу в потерянный тапок, да так и застыл, с опаской косясь на дверь Марфы и Клавдии Галушко. Петров одною рукою схватился там, где ориентировочно у него должно было биться сердце, а вторую патетически протянул к Шурупу. Он, с немою мольбою в глазах, стоял, не в силах сложить в слова стон, рвавшийся из глубин души, и только отрицательно мотал головой.

Шуруп, не выпуская из поля зрения Петрова с Ковырдиным, легонько пнул кроссовкой под зад оцепеневшего Короба, и тот, наступая на шнурки, вывалился за порог.

— Давай! — скомандовал Шуруп.

Короб кивнул, и принялся и дальше вязать шнурки.

— Обалдел?! Ключи давай! Дверь запри!

— Ага!

Короб достал связку ключей, глумливо потряс ими перед собой, и вставил один в заедающий замок. Петров почуял неладное, как только глянул на Шурупа. У того в глазах плясали черти.

— Лёха, — слабым голосом позвал Петров, — Давай ко мне...

Ковырдин покосился на Петрова и сделал робкий шаг в сторону его комнаты.

— Ауф видерзейн! — раздалось с лестницы, а спустя мгновение прогремел гром захлопнувшейся входной двери, и в ней зашелестел ключ. Со стены посыпались пласты краски со штукатуркой, и душераздирающим набатом загрохотал по полу сорвавшийся таз.

Когда в пустом коридоре материализовались две фурии Галушко, дверь в квартиру Петрова уже была плотно закрыта. Петров и Лёха стояли по обе стороны двери и вслушивались в тайфун, бушевавший снаружи. Басовитый рёв сирены Марфы Макаровны угрожавшей всех засудить, перемежался Клавиными пулемётными очередями отборной брани.

— Всё, — потерянно глядя перед собой, прошептал Лёха.

— Чо, всё? — так же шёпотом спросил Петров.

— Улика там, — кивнул на дверь с несчастным видом Ковырдин.

— Какая такая улика?

Лёха опустил глаза на ноги и Петров проследил за его взглядом. Одного тапка не хватало.

— Ты это... Не дрейфь раньше времени... Глядишь не заметят...

— Может выйти?

— С ума сошёл?! Ща на тебя и замок поломатый повесят, и протекающий бачок, и загадочное исчезновение туалетной бумаги, и то, что в коридоре уже месяц не дежуришь!

— Это ты не дежуришь, — вздохнул Лёха.

— А... Ну да... Вот! А повесят на тебя! К тому же сегодня четверг! — многозначительно поднял вверх указательный палец Петров.

— А при чём тут четверг? — не понял Лёха.

— Вырастешь — узнаешь, — ушёл от ответа Петров, и перевёл тему, — Замок на двери надёжный, как в швейцарском банке.

При этих словах, Лёха с сомнением посмотрел на шпингалет и самодельный крючок с петлёй, но Петров сие проигнорировал и продолжил:

— Корнет, слушать мою команду! Однако, пока чайник не остыл, пьём чай, курим и ждём. На долго их всё одно не хватит. Ща пошумят и в гнездо уползут. Я, конечно же, готов идти на риск и совершить подвиг. Рискуя своим психическим здоровьем, первым выйду на разведку. Ежели всё будет тихо, я подам знак, что засадный полк может передислоцироваться в квартиру за нумером пять, а оттуда на выход, и так до самого места работы. Ферштейн?

Лёха на это лишь обречённо кивнул.

Спустя полкружки чаю и одну папиросу, снаружи всё стихло. Петров осторожно выглянул из дверей. В конце коридора из кухни также осторожно выглядывал Георгий Иваныч.

Петров вопросительно ему кивнул. Жора утвердительно кивнул в ответ, а для убедительности прикрыл глаза и показал кулак с поднятым вверх большим пальцем. Петров благодарно склонил голову и собрался унырнуть обратно в свою комнату, но Жора продолжил пантомиму. Отставив в сторону мизинец на конструкции из пальцев, он покачал кулачищем из стороны в сторону и вопросительно вздёрнул брови. Петров, приложив пятерню к груди, также молча заверил Жору, что усё будет. На том и разошлись.

— Путь свободен, — отрапортовал Петров.

— Опаздываю! — простонал Лёха и кинулся к себе в комнату. Петров последовал за ним.

— Это ещё чо! Вот если бы тебя в коридоре застукали, вот тогда б ты точно опоздал. Сколько тебе добираться?

— Часа полтора, — ответил Лёха, быстро одеваясь.

— Полтора часа. Ну это ещё по-божески... Это немного... Ты, это, не суетись. Езжай спокойно.

— Ага, — недовольно буркнул Лёха, — Вернусь, буду жизни учить этих двоих! Совсем обнаглели!

Он на удивление легко открыл заедающий замок и выскочил на лестницу. Петров, оставшись посреди пустого коридора, достал из кармана хронофор, отмерил стрелками полтора часа назад, и чуть встряхнув его, приложил к уху. Будильник ожил, тихонько зацокал шестерёнками, стрелки его пустились в ускоренный бег, и всё старались опередить сами себя, догоняя отмотанное назад время.

— Ну, Лёха, полтора часа не обещаю, но минут тридцать у тебя будет.

Шуруп и Короб заявились только после обеда, когда в квартире никого кроме Петрова не было. Клавдия ещё утром нарисовала глаза, нацепила каблуки и улетела в контору бухгалтерствовать. Марфа Макаровна отправилась в еженедельное паломничество по многочисленным подругам отрочества. Лёхи же не ожидалось часов до семи вечера, а сам Петров дремал под сенью журнала «Юность». Скуденты прогалопировали сначала до пятой квартиры, потом совершили набег на кухню, и затарившись сладким чаем и бутербродами, наконец угомонились, нацепив наушники и погрузившись в компьютерную игру.

Всё было тихо, пока в коридоре не зазвонил телефон. Чёрный, порядком запылившийся аппарат, давным-давно не работал, и висел на стене скорее, как экспонат ушедшей эпохи, или, как голова трофейного зверя.

Звонкая трель заставила Петрова распахнуть глаза, и тут же в испуге стряхнуть с лица журнал, потому как первое, что он увидел — стоящие в ряд дети в строительных касках, держащие плакат с надписью «Даёшь, Уренгой!». На душе стало отчего-то тревожно. Повторная телефонная трель заставила Петрова вскочить с дивана и выглянуть в коридор. Никого. Только упрямо продолжал трезвонить телефон.

Запахнув халат, Петров вышел в коридор и снял трубку:

— Алло, — прошамкал он с зажатой в зубах папиросой, шаркая при этом спичкой по облезлому чиркашу, в попытках её зажечь и прикурить, — Петров у аппарата.

Сера на спичке полыхнула неожиданно ярко и Петров вполголоса помянул чёрта.

— Петро-о-ов, — проскрипело из трубки. Волосы у Петрова встали дыбом по всему телу, а спичка тут же погасла, словно в коридоре кончился весь кислород махом. — Не в службу, а в дружбу, пригласи к аппарату Невструева с Коробейниковым.

На лбу у Петрова выступил пот. «Четверг, шоб его...» Он сглотнул и, стараясь не дать петуха, просипел:

— Эйн момент.

— Жду-у-у...

Он осторожно опустил трубку, оставив её болтаться на проводе, а сам на негнущихся ногах пошагал к пятой квартире. Ничего не подозревающие Короб и Шуруп увлечённо рубились в какой-то сетевой шутер. Он подошёл к Невструеву и оттянул наушник:

— Шурик, там вас с Павликом к телефону вызывают.

— Кто? — не отрываясь от игры, бросил Шуруп.

— Никак не могу знать.

— Ну... Пусть это... Перезвонят... Или это... Телефон запиши... Мы потом... перезвоним...

— Шурик, там дело серьёзное. Может хозяин жилплощади вашей, или вы в лотерею выиграли, — не отставал Петров, но видя, что все его усилия тщетны, дал финальный аккорд, — Может быть даже звонят из де-ка-на-та.

Фраза про деканат подействовала на Шурупа волшебным образом. Он в миг побледнел, и забыв про игру, уставился на Петрова.

— Из деканата? — голос его дрогнул.

Петров кивнул, а из-за его спины раздалась ругань Короба, который был крайне недоволен, что миссия была провалена из-за бросившего игру Шурупа.

— Ну ты чо-о?! Бой слил! Чо застыл-то?!

— Да завали ты! — зашипел на друга Шуруп, — Из деканата звонят!

Подтверждая, Петров покивал с сочувствующим видом.

— Попадос... — севшим голосом пролепетал Короб, — Точняк, Марфа нажаловалась. Чо делать-то?

— Заставлять ждать точно не стоит, — заметил Петров.

Переглянувшись, Шуруп и Короб бросились к телефону. Петров тихонечко подошёл к двери и выглянул в коридор. Судя по выпученным глазам и открытым ртам скудентов, их доводов слушать на том конце провода просто не стали. Все их попытки оправдаться начинались невнятными междометиями и тут же обрывались отрывистыми фразами звонившего.

«И чего бы Марфе Макарне в деканат жалобиться?» — думал Петров, наблюдая за студентами.

В очередной раз, когда Шуруп и Короб попытались высказаться в свою защиту, с той стороны зарычало. Невидимая сила стиснула и прижала к трубке их головы, обоих выгнуло так, будто они схватились не за пластик, а за оголённый провод под напряжением. Последовала недолгая отповедь. По её окончании бледные приятели одновременно молча закивали. Петрову показалось, что тому, кто звонил на отключённый телефон не обязательно было слышать или видеть согласие, которое сейчас выражали Невструев и Коробейников, — он и так знал какого эффекта добился.

Шуруп и Короб как-то разом и с огромным облегчением отклеились от трубки, и развернулись к Петрову:

— Сигизмунд Аристархович, с вами поговорить хотят, — протянул трубку Шуруп с мольбой в глазах.

От такого внимания к своей персоне Петров испытал желание выскочить в окно и отсидеться где-нибудь в сквере над откосом, но выражение лиц скудентов вызывало жалость. Он крадучись подошёл, принял трубку из потных пальцев Невструева и попытался придать голосу важности, но внутри всё дрожало.

— Петров у аппарата.

— Петро-о-ов, будь любезен, окажи услугу.

— Какого характера?

В ответ из трубки послышался скрежещущий смешок, как будто кто-то провёл когтями по стеклу.

— С тебя не убудет.

— Слушаю.

— Ты, Сигизмунд Аристархович, придумай, чем эти олухи отработать могут за свои пакости. Да не жалей их! Чтоб пахали в хвост и в гриву! А я-то в долгу не останусь. А ежели опять егозить начнут в доме, ты мне звони, не стесняйся, — и дребезжащий голос продиктовал чересчур короткий номер, который и запоминать не пришлось.

— А с кем имею честь держать беседу? — немного успокоившись, рискнул проявить инициативу Петров.

— Я не представился? Антип Казимирович звать меня, — и опять из трубки послышался смех, от которого Шурупа и Короба перекосило, но уйти они не решались.

— Понял вас, Антип Казимирович. Что-нибудь придумаю.

— Вот и славненько. Пары недель на первый раз хватит. Всего хорошего, Сигизмунд Аристархович.

— И вам не хворать.

Связь отключилась. Ни гудков, ни помех. Всего лишь лёгкий щелчок и, последовавшая за ним тишина. Петров повесил трубку и развернулся к двум шалопаям.

— Н-да-а...Ситуасьён, однако.

Шура и Павлуша с подозрением взирали на него, а он думал, какую бы работу им дать, да чтобы в итоге не получить ещё большего ущербу.

— Ну, что, граждане тунеядцы и хулиганы? Кто хочет поработать? Значица так. Две недели вы дежурите каждый день — подметаете, моете полы, а в субботу вымоете окна на кухне. Как раз потепление передают.

— А как же этот, как его, шаббат? — на полном серьёзе спросил Короб. Шуруп закатил глаза.

— К вам это не относится. Вот ещё что. Как вы будильник Ковырдинский ломали? Сколько раз его разбирал — ничего ж не тронуто.

— Это Короб, — кивнул на друга Шуруп, — У него бывает — дотронется до техники и всё, перестаёт работать. Ну, так получается, если он на нервах.

Короб покивал с самым честным и сокрушённым видом:

— Да, как эта зараза звенеть начинает, я только в руку успеваю взять, и он вырубается.

— Коробейников, забудь во веки вечные будильник лапать. И лыжи тоже, чтоб не трогали. Если чего из этого внезапно поломается, придётся звонить Антипу Казимировичу. Ферштейн?

Поникшие студенты промямли, мол, уяснили, намотали на ус и зарубили на носу. Под руководством Петрова они зашпатлевали выбоины в стене, вымели грязь с коридора и надраили полы. Пару раз они пытались нахалтурить, но бдительный Петров безустанно их мотивировал:

— Труд сделал из обезьяны человека, и из вас сделает. Вы у меня весь срок дежурства отмотаете, от звонка до звонка!

Студенты тускнели оком и скорбели ликом, но огрызаться не решались. Когда полы в коридоре и на кухне от чистоты скрипели и сверкали так, что тараканы с непривычки поскальзывались и валились на спину, беспомощно суча ногами, Петров смилостивился и отпустил каторжан на гульки, а сам передислоцировался к себе.

Он уселся в кресло и задумчиво смотрел, как за окном догорает закат. Его мысли всё ещё не оставлял звонок Антипа Казимировича. А что, если и он, Петров, может взять и позвонить кому-нибудь? Если бы это было возможно, то кому бы он позвонил?

Петров покопался в письменном столе и достал на свет потрёпанную телефонную книжку и принялся её листать. Он смотрел на цифры и имена, и видел за ними лица — молодые, беззаботные лица, слышал их голоса, смех, и улыбался сам. Вот, бери любой номер и звони!

Но где-то на середине книжки ностальгия сменилась печалью. Половина адресатов, как пить дать, сменила место жительства, а кого-то уже нет в живых. Другая половина выкинула его, Петрова, из своей жизни, как выкидывают старомодный шкаф — громоздкий, неудобный своим присутствием, набитый старыми вещами и воспоминаниями, не вписывающийся в новый интерьер успешной и благополучной жизни.

Он переворачивал потёртые исписанные листочки уже больше по инерции, когда наткнулся на написанные крупным каллиграфическим почерком, явно не его рукой, телефон и имя «Санька». Синяя паста вылиняла в бледно-фиолетовую, но номер ещё читался. Тут же на душе посветлело, словно кто-то пустил озорного солнечного зайчика и Петров подумал: «Ну, конечно! Санька! Вот ей и позвоню! Прямо сейчас!»

Он сорвался в коридор, подлетел, развевая полами халата к телефону, снял трубку, и вслушался, но она молчала. Его чуть не накрыло с головой разочарование, но он вспомнил про то, чем окончился разговор с Антипом Казимировичем и решил попробовать.

Петров подёргал за рычаг и к своей радости услышал лёгкий щелчок. Он старательно пригладил взъерошенные волосы, поморщился от прикосновения к небритой щеке и плотно запахнул халат. Сверяясь с записной книжкой, он принялся с усердием крутить диск. Паническая мысль о том, что он вообще собирается сказать Саньке, с которой они уже лет десять не виделись, его посетила внезапно, вместе с первыми долгими гудками соединения.

Петров замер, вслушиваясь в гудки. Два. Три гудка. После четвёртого он был готов повесить трубку, но внезапно на том конце ответили таким знакомым, почти не изменившимся санькиным голосом:

— Да?

— Санька? — просипел Петров, не веря, что у него получилось дозвониться.

— Да. Зигмунд, ты что ли? — почти прошептала она.

— Ну!

— Зигмунд, ёкарный, ты, бабай! — завопила от радости Санька, — Вот только о тебе вспоминала, и ты звонишь! Слушай, мне столько всего тебе надо рассказать, — уже тише добавила она, — Только я тут, как бы сказать, на чемоданах... И по номеру этому меня скоро не будет.

— А мобильный? — всё больше волнуясь спросил Петров.

— Ой, да нету у меня мобильного, — засмеялась Санька, — Я их теряю постоянно, поэтому уже второй год без мобильника живу. И, ты знаешь, ничего так! Мне нравится!

— А как же тогда мы...- начал Петров, но она не дала ему договорить:

— Зигмунд, ни о чём не беспокойся. Жди, — как-то странно сказала Санька. — Раз ты позвонил, значит уже скоро. Ну всё, мне пора бежать. Целую!

В трубке оглушительно щёлкнуло. Петров дёрнулся и распахнул глаза. В комнате плавали вечерние сумерки. С кухни доносились голоса Марфы Макаровны и героев сериала, с которыми она вела односторонний диалог.

Петров сидел в кресле и с тоской вспоминал сон. Он просидел бы так ещё долго, но жутко затекла спина. Он опёрся руками в подлокотники, чтобы подняться, и понял, что в правой руке у него до сих пор телефонная книжка. Большой палец был зажат страницами. Включив настольную лампу, Петров раскрыл книжку и уставился на страницу с полинявшей записью санькиного телефонного номера. Под ним каллиграфическим крупным почерком красным маркером было выведено одно единственное слово:

«Жди».

Петров посмотрел на своё отражение в оконном стекле и только сейчас заметил, что улыбается.

Рассказ пятый. Жора

Петров в обнимку с альманахом «Дружба народов» удобно раскорячился в старом кресле возле окна и сам не заметил, как задремал. Разбудил его грохот отстыковавшейся от крыши глыбы льда. На улице стемнело, и комната погрузилась в уютный полумрак, рассеянный фиолетово-электрическим небом. Из коробочки «Альпиниста 417» лился, набирая силу, второй концерт Рахманинова.

Предусмотрительно сощурившись, Петров включил настольную лампу и, хрустя суставами, поднялся из кресла. Выглянув в окно, он в недоумении замер и продолжительно сморгнул. В сумерках на синих подтаявших сугробах палисадника лежало подряд два прямоугольника тёплого света. Его окно было крайним, и правая стена комнаты выходила на улицу, откуда же взяться второму световому пятну?

Откинув затвор расшатанного шпингалета, Петров распахнул дребезжащие створки и высунулся на морозный весенний воздух. Справа чернел угол дома и никаких окон там и в помине не было. Он перевёл взгляд вниз. Два! Матово жёлтое с его тенью и второе, справа от него, приглушённо оранжевое, затенённое шторами.

Петров сгрёб с отлива остатки подмороженного снега, подтаял его в ладони, зажмурился и растёр им небритую личину. Открыв глаза, он успел заметить, как гаснет на сугробе оранжевый фантом несуществующего окна. Ещё раз высунувшись, Петров в очередной раз убедился, что его окно крайнее и, отфыркиваясь, полез обратно в комнату.

— Мистика, — прошептал он. Накинув халат и погрозив зачем-то пальцем старой голландской печи, Петров отправился за кипятком.

На кухне вся из себя загадочная Клавдия мечтательно напевала под нос что-то про Лёху и то, что без него так плохо, и колдовала над сковородой шкворчащей котлетками. Рядом шипел холодными водяными каплями на газу большой эмалированный чайник.

Присутствовал тут и сам Лёха. По возвращению с работы Ковырдин был коварно подкараулен Клавдией в коридоре, цепко ухвачен под локоть и усажен за стол, где теперь дохлёбывал наваристый борщ из глубокой эмалированной миски и глупо ухмылялся на игривые взгляды Клавдии.

— Вечера, шабры, — поприветствовал их Петров. Лёха с набитым ртом что-то промычал и коротко кивнул. Клавдия же развернулась к Петрову всем корпусом, как танковая башня, готовая к бою — в одной руке мокрая тряпка, в другой масляная лопатка.

— Н-ну? — осведомилась она, упирая руки в боки и недовольно буравя вторженца зелёными глазюками.

— Кипяточком бы угоститься. – Под пристальным взглядом Клавдии Петров осторожно начал подбираться к чайнику, но как на зло тот был еле тёплым. Зато лопнувшая котлетка на Клавиной сковороде зашипела и метко плюнула раскалённым соком Петрову на руку. Петров зашипел в унисон с котлеткой.

— Ещё? — нехорошо блеснула глазами Клавдия.

— Ухожу, ухожу, — попятился Петров.

— Стоять, — скомандовала Клава. Не отрывая злобного взгляда от Петрова и бросив тряпку на стол, она ухватилась за ручку чайника. В считанные секунды он закипел.

Прямо на глазах злость уходила из Клавдии и Петров подивился тому, как хитрая бабёнка приспособилась кипятить воду вместо того, чтобы наводить порчу. Клава, криво, но уже как-то совершенно не злобно усмехнувшись, набухала полную ему кружку кипятку и Петров быстренько ретировался в свои апартаменты, подальше от ведьмовских брачных игрищ.

А в апартаментах Петрова уже подкарауливал гость. В жёлтом ореоле света настольной лампы, бесстыдно просвечивая скудную меблировку комнаты, за столом восседал Жора.

При жизни Георгий Иваныч Галушко, а по-простому, Жора, выделялся внушительными габаритами и басом, которому позавидовал бы оперный певец. Поступь его и громогласные изречения вроде: «А за свет в коридоре Пушкин платить будет?!» слышали даже соседи первого этажа, и все знали — вот идёт он, рачительный хозяин! Он-то наведёт порядок!

И всё-то у него в руках спорилось, всё-то горело. Сливной бачок в санузле чинился сам собою, стоило только Жоре приблизиться к нему с инструментом. Выпадающие плашки паркета водворялись им на место с жизнеутверждающим матерком и более не смели покидать его. Петли на дверях лоснились от масла и никогда не скрипели. Тапочки в общем коридоре стояли строго по нумерации квартир, а соседи были обложены макулатурной данью, которую ежемесячно обязаны были складывать в специально отведённую для того коробку.

А ещё Жора систематически объявлял войну тараканам. Он очерчивал углы и плинтуса тактическим мелком, выставлял на стратегических направлениях пластмассовые ловушки и устраивал внезапные ночные химические атаки, от которых, к слову сказать, страдали больше жильцы, нежели тараканы. Чего уж говорить про тапки Жоры, коими до состояния мокрого пятна были изничтожены самые наглые особи. Вывести тараканов ему так и не удалось, но закошмарить и выдрессировать — вполне. Вибрация его тяжёлой поступи освобождала территорию кухни от партизанящих кукарач ещё до того, как он появлялся в дверях.

С тех пор, как Жора сменил жизнь земную на бытие потустороннее, вести он себя стал тише, конспиративнее, хотя от старых привычек не отказался. Подпольный комендант, коим Жора отныне себя именовал, следил за экономией коммунальных ресурсов — то свет в местах общего пользования вырубит, то вентиль на воду прикрутит, то свежую почту в коробку с макулатурой снесёт, а то и на «чёрный день» деньги прятать начнёт со словами: «Вы мне ещё потом спасибо скажете!»

Марфа Макаровна, Жорина вдова, уже привыкла искать часть своей пенсии по банкам с крупами, чего никак нельзя сказать о Лёхе Ковырдине. Однажды он еле отыскал свой аванс в старой жестяной банке с пуговицами, и то только после того, как Петров выкупил сей секрет у Жоры за чекушку, а Лёхе наплёл, что тот сам туда деньги припрятал.

Петров шагнул в комнату и заперся, накинув хлипкий крючок на петлю. Тяжело вздохнув, он прошёл к столу, подальше отставил кружку с кипятком и полез на полку за початой поллитрой. Доставая её, он неуверенно глянул на Жору:

— Я ж уже месяц ни-ни...

Жора страшно и протяжно скрипнул хлипким табуретом и возмущённо вскинул кустистые брови:

— Месяц он ни-ни! Я так вона с годины своей почитай не прикасался! Да и что там Марфа налила? Тю! Стопочка одна! Курам на смех! При жизни пить не давала, так и теперь в правах ужимает! И, вообще, Сигизмунд, долг-то он чо? Платежом красен. У нас с тобой уговор. Так что давай, наливай!

Петров махнул рукой, — была не была! выставил бутылку, два стакана и вытряхнул из пакета кусок заветренного ржаного хлеба. Глянув на полупрозрачного Жору, сквозь голову которого со стены просвечивал суровый лик Льва Николаевича Толстого, он опустил плафон настольной лампы к самой столешнице. Свет отхлынул из углов комнаты, сконцентрировавшись на столе, и Жора приобрёл более приличные чёткие очертания.

Разлив по стаканам, Петров накрыл один ржанушкой, а второй торжественно поднял, собираясь выдать тост.

— Ну, будем, — нетерпеливо пробасил Жора и уставился на свой стакан. Уровень налитого стремился к донышку прямо на глазах. Когда стакан опустел, Жора крякнул от удовольствия и, соблюдая ритуал, склонился занюхать хлебом.

Петров отхлебнул из своего стакана, занюхал рукавом халата, отставляя посуду, а когда поднял глаза на Жору, тот уже выжидательно и многозначительно смотрел на него. Он разлил по второй. Выпили. Петров закурил, а Жору потянуло на разговор:

— Вот ты говоришь, бачок течёт.

Петров досадливо крякнул — опять про бачок!

— А при мне такого не было. Это ж сколько воды утекает в час? Уму не постижимо!

— И не сосчитать! — попробовал отшутиться Петров, но это ещё больше задело Жору.

— Совсем вы дом распустили. Совсем он у вас распоясался! То трубами вздумает гудеть, то паркетом скрипит, замки дверные опять же от рук отбились! Мышь ходит...

— А ты взял бы да починил, — перебил его Петров.

— Как это, «взял бы, да починил»?

— Руками!

— Этими что ли?! — возопил Жора и, размахнувшись, повёл десницею по столу. Сердце у Петрова ухнуло куда-то к желудку, но всё больше по привычке, ибо лапа Жоры, на мгновение добавив помех радиоприёмнику, беспрепятственно прошла сквозь стекло бутылки и стаканов, миновала настольную лампу, и лишь еле пошевелила сигаретный дым да пар над чайной кружкой.

— А как же ты тогда свет вырубаешь? — ехидно спросил Петров, на всякий случай отодвигая бутылку от Жоры.

— Задом об косяк! Материализацией воли, как.

— А ты и бачок того самого! — выразительно выпучил глаза Петров, — Материализацией!

— Не умничай! — грохнул Жора кулаком по столу. Вполне себе материально так грохнул. Подпрыгнули и звякнули стаканы, плеснуло кипятком из кружки, а Петров схватил зашатавшуюся бутылку и сунул подмышку.

— Не видишь, что ли? Привид я, — и Жора, обиженно насупившись, ссутулился на табурете.

— Значит, как деструкцию прикладывать к мебелям, раритетным, за между прочим, — постучал пальцем по столу Петров, — или там злокозненно свет в клозете отключать, на это у вас, Георгий Иваныч, материализации воли хватает. А как, значится, сливной бачок починить — так сразу и привид?

— Эвана как ты заговорил, Сигизмунд Аристархович! — взвился Жора, — Да где это видано, чтобы покойники дома ремонтировали? Мы на то и покойники, что нам покой полагается!

— Вы, Георгий Иваныч, коли авторитетными органами сюда откомандированы, так будьте любезны!

— А я, Сигизмунд Аристархович, за между прочим, — передразнил Жора, — приставлен сюда не за бачками сливными присматривать, а за жильцами!

Петров хотел было что-то сказать, да только вопросительно изогнул бровь. Жора помялся, но утвердительно кивнул и Петров быстро наплескал водки в стаканы. Выпили. Помолчали.

— Вон оно как... — протянул Петров.

— Ну... Только ты это... никому! — шёпотом пробасил Жора.

— Обижаешь, Иваныч! — деланно оскорбился Петров и приложил руку к сердцу. Потом поморщился и спросил, — А чего ты там про мышей начал говорить?

— Ну как чего? Ходит. Мышь. Вот ты думаешь, кто это землю с цветочных горшков по подоконникам швыряет?

Петрову было невдомёк, где это у них расставлены цветы в горшках, но на всякий случай спросил:

— Кто?

— Так эта заразина и копает! Только вот не спрашивай, чего она в горшках ищет. Загадка природы. Или вот, чего это на кухне промеж шкафов рисом чёрным насыпано?

«Действительно! — подумал Петров, — Недешёвое ведь удовольствие! В древнем Китае чёрный рис только императорской семье полагалось вкушать, а у нас по полу сыпят!»

— Ну?

— А того, что не рис это, а навоз! Мышиный. А вообще мышь — зверь наглый! Меня вообще не боится. Я уж её, паскуду такую, как только не отваживал! Я ж даже котом перед нею выплясывал, да только ей, что в лоб, что по лбу! Наскачется по полкам, рису своего чёрного наложит кругом, сядет посреди кухни, морду ручонками умывает, глазом на меня косит...

— Так ты и в кота могёшь? — перебил Жору Петров. Тот возмущённо на него посмотрел и недовольно выдохнул:

— Проболтался, старый хрыч... Срамота-то какая...

Петров смутился и открыл рот, чтобы успокоить гостя, но в этот момент откуда-то из-под потолка раздался приглушённый бой настенных часов. Насторожившийся поначалу Жора, вдруг засуетился — порывисто потянулся к недопитой бутылке, хапнул, но та и не подумала остаться в его руке.

Тогда он вылупился на кусок ржанушки. «Материализует волю» — догадался Петров. От усердия Жора даже привстал с табурета, а точнее, приподнялся в воздух. На восьмом ударе часов кусок хлеба с лёгким хлопком исчез со стакана и телепортировался аккурат на бутылочное горлышко. Петров был готов зааплодировать — так ювелирно Жора изловчился пристроить её ровнёхонько по центру, но тот предупреждающе поднял вверх указательный палец и Петров замер. Фокусы продолжались. Не отрывая взгляда от содержимого бутылки, Жора за считанные секунды выхлестал четверть бутылки, просипел: «Я тебе ничего не говорил!», и растаял в воздухе. Последний удар часов отбил полночь.

Петров снял с бутылки хлеб, заглянул в её сухое нутро и пробормотал:

— Работа на молекулярном уровне.

Он припрятал со стола второй стакан, поставил за кресло пустую бутылку и потрогал кружку. Вода остыла. «А не испить ли мне чаю? На кухне уж поди и нет никого» — подумал он, и тут что-то мягкое с усилием ткнулось ему в ногу.

Пока заторможенная алкоголем нервная система Петрова выбирала: дать команду истошно заорать и свалиться в обморок, или сразу позволить параличу массированно шарахнуть по нервным центрам, тело на обезьяньих инстинктах молча взлетело на подоконник и резво подтянуло к себе ноги. Сердце бешено колотилось. Только сейчас он заметил, что ни на минуту не замолкающее радио, молчит.

Петров с опаской покосился с подоконника на пол и отшатнулся, вжавшись в звякнувшие хлипкие створки окна. Из тьмы под столом светились два глаза. Вот они исчезли, на миг появились ближе, а спустя мгновение на подоконнике рядом с Петровым материализовался крупный, пушистый, серый в полоску кот. Петров выдохнул, а кот, выгнув спину, сложился в гармошку, ткнулся лбом в ногу Петрова и крутанулся вокруг себя, обтираясь боком.

— Жора? — прошептал Петров и осторожно дотронулся пальцами до котячьей макушки. Ладонь тут же боднула крепкая голова. Петров деликатно заглянул животине под хвост, и убедившись, что это точно не Жоржетта, погладил кота смелее. Тот крутился под рукой, красовался, оглаживался, оглушительно мурчал и щурил янтарные глаза, выпускал мощные когти, сколупливая с подоконника краску.

Кот поражал размерами. «Килограммов двенадцать, не меньше» — прикинул Петров, когда тот нагладившись, взобрался Петрову на плечо, а оттуда вспрыгнул в открытую форточку и вальяжно опустился на отлив по ту сторону окна. Он осторожно свесился передними лапами вниз и постепенно исчезал за краем отлива.

Кот перетёк на плоскость стены, а Петров, боясь спугнуть его, осторожно слез с подоконника, отворил створку окна и выглянул вниз. Кот, как в ни в чём не бывало, вышагивал по вертикали дома, игнорируя все законы физики. На сугробе справа от светового пятна петровского окна появился оранжевый прямоугольник. Кот обогнул тёмное окно первого этажа и изготовился к прыжку.

Петров, не глядя вытряхнул из пачки папиросу, сунул её в зубы, но так и не прикурил. Он, не отрываясь, следил за котом. А тот, потоптавшись на месте, напружинился и выбросил массивное тело в воздух. Вытянувшись длинным тёмным мазком, он в мгновение ока исчез среди геометрии городских теней, располосовавших сугробы.

Петров вглядывался в темноту до рези в глазах пока не заметил движение на сугробе: на фоне второго прямоугольника света появился кошачий силуэт. Нереальная двумерная картинка притягивала взгляд и Петров забыл, что надо моргать. Тень кота вынырнула ниоткуда, аккуратно прошлась вдоль окна, одним прыжком вскочила в форточку и исчезла за оранжевыми шторами. А через минуту свет в таинственном окне погас и Петров остался наедине с ночью, световым отпечатком оконного проёма и своей тенью в нём.

Он смотрел в ночь и боялся пошевелиться, чтобы не спугнуть странное, но приятное чувство чего-то потустороннего, чего-то, что не таится от него и всё чаще кажется. Постепенно это чувство истаивало в мерцающих огнях ночного города, в его редких голосах и хриплом дыхании отдалённых, но никогда не засыпающих проспектов.

Петров стоял так пока не почувствовал, что холод уже пробирается под халат, а пальцы рук уже холодны как лёд. Из радиоприёмника еле слышно доносилось бормотание полуночной программы. Он закурил и выключил настольную лампу.

— Мистика, — прошептал он, и зачем-то подмигнул старой голландской печи.