Доля ангелов

ГРАЦИОЗНИК

Когда Захар Васильевич Просветов в первый раз увидел грациозника, он подумал, что допился до чертиков.

Так и сказал сам себе, стоя на кухне и глядя на свою кружку — фаянсовую, с розочками — из которой с тихим хлюпаньем кто-то тянул сладкий чай.

— Допился, — сокрушенно сказал Захар Васильевич и покачал головой. — Допился ты, Захарка.

А потом пожал плечами и сам себя обругал беззлобно. Какое там «допился», что за ерунда? Пить водку Захар Просветов бросил еще лет двадцать назад, еще когда работал токарем-лекальщиком. Там нужен верный глаз, без этого никак. С тех пор, кроме чая разных сортов, он не брал в рот ничего жидкого. Даже к обычной воде Просветов относился с подозрением, предпочитая при любой возможности заварить в огромном пузатом чайнике английского фарфора крепчайший, черный как деготь настой ассама. «В воду рыбы гадят, а заварка без крепости — помои», — бормотал себе под нос Захар Васильевич, любовно ополаскивая чайник кипятком. Когда была жива жена, она, бывало, ворчала на Захара за его чудачество. Но теперь Просветов уже давно жил бобылем, а потому чай заваривал исключительно для себя. Так, чтобы в кружке не было видно дна.

И теперь этот самый чай, сдобренный тростниковым сахаром, кто-то выхлюпал до донышка. Прямо у хозяина на глазах.

— Да что ж это творится-то? — возмутился Просветов. Мужик он был не злой, хотя в случае чего даже в пожилые годы мог приложить уличного хулигана в ухо так, чтобы тот — брык, и с копыт. Но сейчас прикладывать вроде как бы и некого было.

Или все-таки...?

Захар Васильевич всмотрелся пристальнее. За тумбочкой, на которой стояла здоровенная литровая чашка, кто-то возился, тоненько пофыркивая. Затаив дыхание, Захар вытянул жилистую шею, прищурился и от неожиданности громко сглотнул, дернув щетинистым кадыком. За тумбочкой притихли, а потом оттуда несмело выглянуло... что-то.

Это была толстая зверушка, покрытая короткой пушистой шерстью бело-розового цвета. Настороженно торчащие вверх уши заканчивались кисточками, а длинные усы топорщились во все стороны. Зверушка, глядя на Просветова круглыми золотистыми глазами, вытянула длинный хоботок в розовой щетинке, и забулькала в чашке, допивая последние капли чая.

— Разъедрить твою в кочедык, — печально сказал старый токарь. — Настаивал для себя, настаивал... Сахарку не пожалел. А ты!

Зверушка, чуть осмелев, высунулась из-за тумбочки почти вся и почесала за ухом короткой толстой лапой с мягкими подушечками. Вся она была похожа на забавную помесь маленького бегемота с кошкой. Глядя на нее, Просветов вдруг почувствовал, что прострел, мучивший его третий день, прошел без следа. Не поверив сам себе, он осторожно наклонился и подобрал с пола упавшую газету, до которой вчера и дотянуться-то не мог — так скрутило.

Поясница не болела. Да и вообще — как-то стало радостно, будто в молодости, когда рабочая неделя позади, а впереди мотоцикл, удочки, быстрая езда по вечерним проселкам, а потом — ночное озерцо, рыбалка и костерок, около которого собрались старые захаровы друганы, чтобы потравить байки и распить чего бог послал.

Зверушка довольно фыркнула и потопала мимо Захара Васильевича в комнату, смешно повиливая нашлепкой короткого хвоста на толстой заднице. Просветов вдруг встревожился.

— Эй, ты там смотри, сторожко чтобы! У меня ж там Мурзик дрыхнет, он чужих не любит.

Сибирский кот Мурзик, безраздельно царивший в доме Просветова уже шестой год, был из породы котов бойцовых и неустрашимых. Гостей Мурзик почти не терпел, а соседских котов гонял так, что клочья летали по улице, точно тополиный пух в жару.

Старик еще не успел ничего сообразить, как Мурзик показался в дверях комнаты. Бесстрашная мохнатая зверушка потопала прямо к нему.

— Ой, японский бог, чего счас будет-то... — крякнул Просветов.

Но ничего не было.

Мурзик, гроза людей и котов, мирно обнюхал неведомого гостя, а потом потерся боком об бело-розовую шерсть и мяукнул — вполне дружелюбно.

— Так это что ж получается? — громко удивился Захар Васильевич. — Это ты его, значит, сам впустил?

Мурзик мяукнул с утвердительной интонацией, а потом завалился в прихожей, подставив хозяину брюхо и закрыл глаза, громко мурча.

— Чудеса, — констатировал Просветов, опять легко нагнулся, почесал теплое брюхо и пошел в комнату, шаркая войлочными тапками по линолеуму.

Зверушка сидела на подоконнике и разглядывала фикус в горшке. Старик зажмурился и потряс головой. Нет, точно не привиделось — фикус прямо на глазах тянулся вверх.

— Ты это... смотри только, чтобы он тут не разросся совсем! — шикнул хозяин, а потом вздохнул:

— Таня-то моя его любила шибко, пока жива была. Ухаживала. И я тоже стараюсь, хоть грабки-то у меня корявые, не женские, — и Захар Васильевич показал шерстистому созданию свои заскорузлые, разбитые работой ладони, с которых мозоли не сошли даже после пенсии.

Бело-розовый пискнул что-то радостное, и спрыгнул с подоконника, хлопнувшись четырьмя толстыми лапами. А потом — вот только Просветов моргнул — и зверушка исчезла. Была — и нету, как сдуло.

— Вот такая вот загогулина, — растерянно сказал старый токарь.

На душе было легко, весело и чисто, прямо как после короткого, но бурного дождя летом, который смывает всякое дрянное и оставляет после себя яркое небо. Просветов еще немного поразмыслил, стянул с поясницы пуховый платок козьей шерсти, которым подвязывался от прострела, и зашаркал к двери. Выйдя на лестничную клетку, он поднялся этажом выше и позвонил в дверь, обшитую деревянными планками, со щегольски начищенной медяшкой, на которой был вычеканен номер квартиры — 37. — Тимофеевна, вот ты мне скажи — спятил я, ли чо ли? — с таким вопросом, пожав плечами, он шагнул в прихожую к соседке. Дарья Тимофеевна Стахеева, бывший директор библиотеки поселка Красный Перегон, ответила не сразу. Сначала она опустила со лба на переносицу очки в тонкой металлической оправе, а потом придирчиво изучила лицо Просветова. — Да что ты меня изучаешь, как в музее? — буркнул он. — Сам же спросил — спятил или нет? Да вроде нет, все тот же, хоть и ума шибко тоже не прибавилось, — отозвалась Дарья Тимофеевна. — заходи уже, не стой столбом. — Тут такое дело...

* * *

— Значит, говоришь, сначала чай у тебя выдула эта животина, а потом еще и фикус вытянула? — Сам бы не поверил, если бы кто рассказал, Тимофеевна! Так ведь плохим зрением не страдаю, это ты у нас окуляры носишь... Да и белой горячки вроде тоже нету. И даже таблетки не пью, только чайком пробавляюсь. — Повезло тебе, Захар, — вздохнула Дарья Тимофеевна и подперла щеку кулаком, продолжая помешивать ложечкой в стакане. — Это ведь грациозник к тебе пришел. Теперь поселится, только не спугни смотри. — Граци... чего? — не понял Просветов. — Это кто еще такой-то? — Грациозник. Они редко кому дают себя увидеть. — Что за звери такие? Даже не читал про них. — Еще бы! — рассмеялась Стахеева. — О них в научных книжках не пишут, а ты, поди, такие только и читаешь. Захар Васильевич смутился. И правда, фантастику всякую он не уважал, потому что — чего зря придумывать? В жизни, вон, чудес хватает, одно только что чай выпило до дна, а потом исчезло. — Да ладно, тебе лишь бы позубоскалить! — рассердился он. — Смех продлевает жизнь, — наставительно заметила бывшая библиотекарша. — Не сердись, Васильич.

Оказалось, что грациозники — звери очень скрытные и таинственные. И живут только там, где всегда порядок, а еще у хозяев хорошее настроение, никто ни с кем не ссорится и не ругается. Если кто-то плачет от горя или обиды, грациозник болеет и даже может умереть, такой нежный зверь. — А с кем мне ругаться-то? — вздохнул Просветов. — Я и раньше-то со своей никогда не ругался. Так только, иногда цыкнем друг на друга. А сейчас — что мне, на Мурзика кулаком стучать? И плакать не с чего, отплакал я свое. Теперь каждый день радуюсь всякой мелочи. — Вот поэтому грациозник к тебе и пришел. Они чуть что — и сразу исчезают, если что не по ним. А еще кошек любят. — Да это я уже понял, — покивал головой Захар Васильевич, — и котейки, похоже, от них тоже балдеют. — Чуют, потому что. — И что, от них польза-то есть? Дарья Тимофеевна снова подняла очки на лоб и внимательно посмотрела в глаза Просветову. — Васильич, — проникновенно сказала она, — я иногда думаю: ты правда дурачок, или прикидываешься? Старый токарь хотел было снова рассердиться, но понял, что проще признать себя дураком. — Да чего уж там, — сокрушенно махнул он рукой. — Дурак, как в картах, только «погонов» на плечи не хватает. Знаешь, Тимофеевна, у меня ведь даже прострел прошел, когда я на этого... грациозника просто посмотрел. — И неудивительно. Пока он у тебя живет, болеть вообще не будешь. — Ну? Эх, вот бы мне такого зверя по молодости, чтобы с утра похмелья не было... — лукаво рассмеялся Просветов в ответ на возмущенный взгляд Дарьи Тимофеевны. — Да ладно, Даш, ну шучу я. Сам понимаю — зверушка нежная, всякого грубого не терпит. — Ты ей имбирное печенье покупай, — авторитетно посоветовала Стахеева, — вот такое, как у меня. Тогда вообще не оттащишь. — Разоренье сплошное для пенсии, — снова вздохнул Захар Васильевич. — Ну уж конечно! Как будто я не знаю, что ты своего Мурзика кормишь, как в ресторане. — Так это кот, я ж его вот таким мелким в кармане пальто домой притащил... Мы в ответе за тех, кого притащили! — Ишь, философ на пенсии, — хмыкнула Стахеева. — Вот и грациознику печенюшки не пожалей. — Да уж придется. Как говорится, солдат ребенка не обидит. А токарь-лекальщик — тем более. Захар Васильевич задумался и вдруг спросил: — Слушай, Тимофеевна... А ты откуда так много про них знаешь-то? Если в книгах такое не пишут? — Разные книги бывают, — задумчиво ответила Дарья Тимофеевна и опустила руку с печеньем под стол. Оттуда послышался негромкий хруст. Просветов приподнял скатерть и уставился на грациозника, аккуратно обгрызавшего имбирное печенье, не оставляя ни крошки. Тот был рыжий и синеглазый.

* * * Ночью, впервые за несколько лет, Захар Васильевич Просветов спал крепко и видел хороший сон. Он улыбался и дышал глубоко и ровно, выпростав из-под одеяла руку и положив ладонь на бок кота Мурзика, растянувшегося рядом на кровати. А на кухонной тумбочке медленно пустела оставленная на ночь чашка крепкого сладкого чая.

ВРЕМЯ УЛЕТАТЬ

В каждом крупном городе, где есть университет, его корпуса любят разговаривать друг с другом. А вы не знали?

Кто-то недоверчиво хмыкнет и скажет: «Корпуса? В смысле, здания? Вот ведь, выдумал!» Но найдутся и такие, кто понимающе кивнет головой — знаю, мол, слышал. В шелесте ночного осеннего ветра, в гудении проводов, пересекающих улицы, в блеске оконных стекол. Корпуса, воспитавшие бессчетное количество студентов, и в самом деле не молчат. Да отчего бы им и не поговорить?

Вот и этот город не был исключением.

Здания, на которых висели таблички самых разных факультетов, были разбросаны здесь от центра до самых дальних районов. Дальше всех стоял корпус биологического факультета, который прочие считали бирюком и ворчливым занудой, хотя ему всего лишь очень скучно было стоять на месте бывшего болота. Тут поневоле заворчишь.

Но больше всего корпусов было, конечно, в центре — целый квартал, который иногда так и называли «студенческим». Новые дома здесь были перемешаны со старыми, еще дореволюционной постройки, чугунные решетки оград сменялись каменными, и даже чудом сохранившийся старый парк под боком у Главного корпуса шелестел под ветром.

Главный корпус считал себя гуманитарием и большим интеллектуалом. Еще бы, филологический факультет, отделение иностранных языков... Когда Главный говорил с остальными, то ронял слова веско, зная им цену и чуть снисходительно поглядывая на соседей, крыши которых, выступающие тут и там в разных кварталах, внимательно, и даже с некоторой робостью к нему прислушивались. Даже Матфак, сухой педант и логик, превыше всего ценивший цифры, не спорил с Главным корпусом. На то он и главный.

Некоторые корпуса в жизни не видели друг друга — городские расстояния мешают это сделать даже самому зоркому зданию. Так что они порой с легким недоверием слушали голоса невидимых соседей.

— Биофак? Да есть ли он вообще? — хмыкал Математический, щурясь всеми окнами, которых уже загорались вечерние огни аудиторий. — Где доказательства? Да, я порой слышу этот брюзжащий и вечно всем недовольный голос, но что с того? Возможно, это всего лишь чья-то неумная шутка...

— Биофак есть, — как всегда веско ронял Главный корпус, авторитетно поблескивая стеклянным вестибюлем, — он же входит в число моих факультетов. А значит, существует.

— Толку-то от него, — морщился тонированным стеклянным фасадом Юрфак, — птички, рыбки... Неприспособлен к жизни этот ваш Биофак. Провинция какая-то.

— Сам ты, — помедлив, отзывался Биофак, — богатенький выскочка. И все твои студенты, просто пустышки в галстуках.

— Да ты... — Не ссорьтесь. Этот медленный, скрипучий голос заставлял все корпуса уважительно и чуть испуганно притихнуть. Еще бы. Когда в разговор вступал сам Административный, даже Главный примолкал и становился как-то меньше размером. Самый старый корпус, из красного кирпича двухвековой давности, раньше давал приют физикам, а совсем в незапамятные времена — веселым гимназистам. Но времена сменились, физический факультет переехал в другое здание. И корпус стал Административным, словно бы старый полковник получил генеральские эполеты и был отправлен на почетную пенсию. Все другие втихомолку называли его просто — Старик. Но он помнил многое. Помнил дробный веселый стук каблучков по вечной чугунной лестнице, которую десятилетия только отполировали до блеска, не стерев ни единой ступеньки. Помнил шумные споры «физиков и лириков», смелые эксперименты в аудиториях и студенческие бесшабашные гулянки. Помнил кровь и боль полевого госпиталя, который сделали в нем во время войны. После этого Старик перестал видеть сны, в которых веселились гимназисты и пели студенты. Все сны смыло страшное госпитальное время. С тех пор он посуровел, говорил очень редко и только по делу. Водил дружбу только со стоящей рядом Церковью, у каменной ограды которой двумя рядами вечно сидели нищие. Другие корпуса Церковь недолюбливали, потому что она очень любила назидательно учить их жизни и неодобрительно покачивала куполами в ответ на каждую, даже самую невинную шутку. — Вот пусть Старик с ней и водится, — как-то запальчиво пожал каменными плечами Юрфак, отчего одно из красивых стекол его фасада даже пошло трещинами. — Они уж точно два сапога пара, оба такие древние, да столько вообще не живут! Им-то есть о чем поговорить... Консерваторы. Ввернув умное слово, Юрфак нахохлился и замолчал. — Гордыня тебя обуяла, — тут же отозвалась Церковь. — Кто бы говорил, — пробормотал стоящий неподалеку, невоздержанный на язык Истфак. Этот корпус был совсем молодым, лет пятнадцати от роду, и как и положено самому скептическому и вольному из факультетов, порой позволял себе ляпнуть что-нибудь этакое. — Опиум для народа... — Не ссорьтесь, — привычно уронил Главный. Но какие бы споры не возникали, а каждый вечер все корпуса — кто степенно, кто нетерпеливо — желали друг другу доброй ночи. «Доброй ночи, коллеги», — суховато летело со стороны Матфака. «Счастливых снов! — радостно бросал Исторический, подмигивая островерхими крышами. — Эй ты там, бросай свою биологию и спи!» «Храни вас Господь», — отзывалась Церковь, поблескивая в сумерках крестами, ловящими последние закатные лучи. «Чао, братцы!» — легкомысленно вступал в разговор даже Физкультурный, который все прочие корпуса считали ужасно глупым и неотесанным, неспособным поддержать самую простую беседу. »Покойной ночи», — старомодно завершал обмен пожеланиями Старик. И все затихало. На минутку. Потому что была еще и Библиотека. Ох уж эта Библиотека...

Однажды, с десяток лет назад, Главный корпус проснулся ранним утром и очень удивился. Привычный остов полуразрушенного дома напротив, через улицу, оказался затянут паутиной строительных лесов. Там копошились рабочие, и слышалось звяканье инструментов. — Надо же, пробормотал Главный корпус. Его удивление разбудило совсем еще юный Истфак, который тут же принялся озираться по сторонам. — Ого! А это что такое? — звонко удивился тот. — Поживем — увидим, — глубокомысленно ответил Главный. Спрятанный за его спиной Административный насмешливо промолчал и только улыбнулся щербатой каменной ступенькой крыльца. Это было так необычно, что Главный, уже собиравшийся выдать какое-нибудь мудрое, подходящее к случаю изречение, недоуменно поперхнулся и замолчал. Впрочем, Старик тоже не сказал ни слова. А развалины постепенно преображались, росли, в них появились светлые окна, которые тут же принялись любопытно всматриваться в соседей. Потом, в один солнечный осенний день леса сняли — и все увидели Библиотеку. Это была совсем свежая Библиотека, похожая на ребенка, который жадно глотает книгу за книгой и изучает мир на ощупь. Тем более, что книг у ребенка предостаточно. Для Главного корпуса Библиотека стала сущей занозой. Она задавала сотни вопросов. Она тут же подружилась с истфаком, который стал опекать ее, как младшую сестренку, еще не умеющую заплетать косички. Она весело здоровалась с брюзгой Биофаком, который, на удивление, отвечал ей вполне добродушно. Она сумела расшевелить даже Старика, который — о чудо! — иногда отвечал на ее вопросы, ухмыляясь своей ступенькой. Только Матфак настороженно отмалчивался в ответ на все попытки Библиотеки поговорить. Ну, а Главный... Главный навсегда обиделся на Библиотеку за то, что она однажды весело поправила его, когда он неточно процитировал какого-то древнего философа. Впрочем, виду он не подавал, вот еще. Библиотека вечно о чем-то мечтала и поэтому частенько отвечала невпопад. Вот и вечерами, когда все корпуса уже пожелали друг другу доброй ночи и погружались в сонное молчание, внезапно начинали позванивать провода и чистый голосок громко желал: — Всем хороших снов, засони! — Тьфу ты! — вздрагивал Матфак, — да что за глупая шутка!

— Ну, ты и тормозишь, — хихикал Физкультурный. — Сестренка, у меня все голуби проснулись, — говорил Истфак, приоткрывая глаза окон. — Кхм, — укоризненно изрекал Главный, но это Библиотеку совершенно не смущало. — Вы такие скучные! — весело говорила она. — Не-ет, в самом деле, я от вас улечу! — Только не снова, — вздыхал Матфак и отворачивался. — Как же она надоела со своими выдумками...

Дело в том, что Библиотека мечтала улететь. Ну и что с того, что обычные городские здания не летают? По мнению юной Библиотеки, ничего невозможного для того, кто очень сильно хочет, нет. А она хотела очень сильно. Хотела улететь, и не куда-нибудь, а далеко-далеко, на Балканы. Когда она в самый первый раз сказала об этом вслух, наступило молчание. — На Балканы? — переспросил Главный. — Позволь, но почему? — Да потому что взбрела в голову блажь, — саркастически отозвался Математический корпус. — Балканы-ы, — протянул Юрфак. — Бюджетненько. Лучше уж на Мальдивы. Но Юрфак по-другому и не мог, это понятно. — Потому что у меня там прадедушка. Вот почему! — звонко объявила Библиотека. Поперхнулся даже обычно поддерживающий ее Истфак. — Прадедушка? — растерянно переспросил он. — В смысле, прадед-Библиотека? Или Библиотек, раз он... Да, — гордо отозвалась Библиотека, — я знаю, что он меня очень ждет, мне это приснилось! И однажды я просто улечу к нему и буду стоять на площади рядом. А на горизонте будут горы, потому что Балканы... — Все понятно, — презрительно подытожил Матфак, — ни о какой логике речи тут, разумеется, нет. Он замолчал, и на этом разговор прекратился. Только Церковь еще что-то прошептала о «во многих знаниях многие печали». Да стоящий чуть поодаль корпус Сельхозинститута попытался вступиться — мол, чего набросились все на одну? Но кто ж его будет слушать, чужака... Библиотека слушала, как засыпают другие корпуса и мечтала. Она твердо знала, что сон, который ей снился чуть ли не каждую ночь — чистая правда. В этом сне она видела город — чистый, открытый всем морским ветрам (да-да, город стоял на море!), со старинными улочками, где асфальт еще не сменил булыжную мостовую. В этом городе жили улыбчивые люди, вечерами в парках и на площадях загорались фонари в чугунных завитушках, и голуби ворковали на карнизе под старыми часами. И еще там жил ее прадедушка — городская Библиотека, кирпичные стены которой, потемневшие от времени, были затянуты виноградом и плющом. «Я прилечу», — каждый раз мысленно обещала юная Библиотека, перед тем как погрузиться в сон. Спать, кстати, было не очень удобно. Все дело в том, что ей очень мешали старые, ненужные книги, которые перекочевали в Библиотеку из здания Главного корпуса, где раньше было книгохранилище университета. Лишившись своих бумажных сокровищ, Главный корпус стал частенько ошибаться, цитируя мудрые афоризмы — вот за это он и обиделся, о чем уже говорилось выше. А Библиотека, наоборот, расстроилась, потому что вместе с полезными, веселыми, умными и интересными книгами получила еще целую кучу макулатуры, которую никто никогда не читал. Есть такие книги — с годами они все сильнее пахнут пылью, но на их страницах нет и следа от пальцев читателей. Эти скучные, невесть кем написанные тома мертвым грузом оседают на дальних полках, мрачно теснятся в шкафах, распространяют вокруг себя убийственную скуку. Они изо всех сил держатся за свое место, и избавиться от них порой так же трудно, как от колючек «собачья радость», вцепившихся в полы вашего пальто после прогулки по мокрому лесу.

Библиотеке очень мешали эти книги. Когда она ложилась спать, то чувствовала их, словно колючки или хлебные крошки на простыне, впивающиеся в кожу, царапающие бока и не дающие досмотреть сладкий сон. Эти «пустопорожние», как Библиотека называла такие книги, топорщились внутри нее, оставляли привкус бумажной пыли и тяжело тянули вниз, мешая взлететь. Мало того — каждую осень и весну все эти никому не нужные бумажные монстры начинали дружно болеть, жалуясь на сырость, и от этого у Библиотеки напрочь портилось настроение. Однажды она даже накричала на Истфак, совершенно ни в чем не повинный, который после этого не разговаривал с ней целую неделю, обиженно дуясь в стороне. Да, ненужные книги были проблемой. Библиотека растерянно пожаловалась на них Старику, который хмыкнул и долго молчал. Когда она уже подумала, что ответа не дождется, Старик вдруг ожил. — Когда совсем сильно надо будет — вытряхнешь, — сказал он, и щербатая ступенька на крыльце снова изогнулась в короткой, но доброй усмешке. Библиотека вздохнула и решила не переспрашивать. Так проходил день за днем, весна сменялась летом, когда все корпуса наслаждались тишиной и студенческими каникулами. Лето сменяла осень, и гвалт первокурсников заставлял Матфак ежиться и вздыхать. — Все. Скоро точно улечу, — твердо объявила Библиотека в октябре и состроила серьезное выражение лица. Да, ведь у корпусов тоже есть выражение лица, и тот, кто об этом не знает, просто никогда хорошенько не присматривался. У Библиотеки оно обычно было девчоночьи-лукавым, словно у студентки, задумавшей какую-нибудь каверзную проделку. — Лети-лети, — пробурчал Биофак издалека, — вместе с сезонной миграцией журавлей. Подальше, на юг. — На Балканы, ага, — усмехнулся Юрфак. Впрочем, он был очень занят и не удостоил своим вниманием какую-то мелочь. Старик тоже молчал — но вечером, когда все уже заснули, Церковь краем уха-звонницы услышала, как повидавший жизнь корпус о чем-то тихо шептался с Библиотекой. Так тихо, что нельзя было разобрать ни единого слова. Привычно помолившись, Церковь заснула тоже, и разговор так и остался тайной.

Эта осенняя ночь была самой обычной. Лил дождь, низкие тучи ползли, цепляясь брюхом за крыши домов, последние сорванные с веток желтые листья ветер мел по мокрому асфальту и лениво лепил на оконные стекла. Главный корпус ежился в полудреме, вспоминая теплые деньки. Внезапно за шумом дождя ему послышался какой-то грохот и треск. Главный лениво осмотрелся, но фонари в эту ночь не горели — где-то, наверно, случилось короткое замыкание, а может просто решили экономить электричество. Дождь скрывал даже Библиотеку напротив, и Главный снова задремал, лениво удивившись тому, что она, такая неугомонная обычно, ведет себя как-то слишком тихо. «Странная какая-то гроза... — думал он. — Молний нет... ну ладно». Утром, когда дождь закончился, Главный увидел, что брусчатка и асфальт вокруг Библиотеки разворочены и громоздятся кучами. За ночь вокруг здания словно выкопали небольшой крепостной ров. Хмыкнув, Главный спросил: — Это когда успели так быстро ремонт начать? Библиотека уклончиво пробурчала что-то неопределенное. В другое время Главный корпус насторожился бы, но сейчас ему было не до того — начинался День открытых дверей, надо было показать себя во всей красе, чтобы не скрипела ни одна дверь. Поэтому он ушел в себя и принялся прихорашиваться.

А следующей ночью никакого дождя не было. Но умаявшийся Главный спал так крепко, что ничего не слышал. Не проснулся и Истфак, который почему-то именно этой ночью видел особенно яркий и цветной сон про лето и археологические раскопки у моря. Даже чуткая Церковь не пошевелилась. Да и зачем было шевелиться — ведь стояла тишина, какая-то особенно осенняя, когда уже нет шелестящих листьев, и небо очистилось, и на лужах лежит первый ночной ледок. Наступило новое утро, и Главный, позевывая, открыл глаза-окна. И потрясенно замер, от неожиданности распахнув двери вестибюля так, что охранники внизу вздрогнули. Библиотеки не было. Вместо новенького здания была только квадратная яма от фундамента, на желтом глинистом дне которой стояла вода, а по краям грудами лежали те самые ненужные книги — в основном доклады и собрания сочинений забытых людей, да старые методички. Книги жалобно шелестели нечитаными страницами, но Главному корпусу было совершенно не до них. — Что за... — потрясенно прошептал он, как всегда, разбудив Истфак. А тот, едва продрав глаза, тут же восторженно завопил, да так, что проснулись все остальные. — Я же говорил, что у нее получится! Я же говорил! — Да помолчи ты! — рыкнул на него Главный, в один момент утратив всю свою важность и превратившись просто в растерянное серое здание. — Это невозможно, — тускло сказал Матфак. — Это просто невозможно... Но его никто не слушал. Даже Биофак бормотал что-то одобрительное. Внезапно поверх всех разговоров прозвучал дребезжащий веселый смех. Это Географический, второй по старшинству после Старика, смеялся от души, как в молодости. Еще бы, ведь в его памяти не зря хранились планы всех корпусов. — Ты что? Это ты ей помог? — растерянно спросил у него Главный. Геофак досмеялся и ничего не ответил, иронично поведя рамой стрельчатого окна, как вздернутой бровью. Пустая яма подплывала водой, рядом толпились и что-то бурно обсуждали люди в галстуках, всплескивая руками и хватаясь за головы. Внезапно Главный почувствовал, что на душе у него стало пусто и зябко. — Но как же так, — впервые за много лет он, словно утопающий, который рад ухватиться за соломинку, отчаянно обернулся к Административному корпусу. — Что же мы теперь будем делать? А? Старик посмотрел на него, и Главный съежился под этим взглядом — невыносимо тяжелым, мудрым, полным ледяного спокойствия и одновременно — теплого веселья. Все корпуса притихли и напряженно ждали ответа. — Что делать будем... — медленно повторил Старик. — Что делать будем... Он помолчал еще немного. — Завидовать будем! — вдруг расхохотался он, и застывшая вокруг осень взорвалась яркими красками.

* * * А через месяц всем корпусам приснился один и тот же сон. Они увидели город у моря, и старинные улочки, и фонари, и булыжную мостовую там, где еще нет асфальта. Кофейни с улыбчивыми людьми, где звучала непривычная для слуха речь. Увидели старинные черепичные крыши на холмах. И платаны на аллеях, и кошек, спящих на столбиках каменных заборов.

Они увидели потемневшее от времени здание, увитое плющом и виноградом. И рядом с ним, на площади, весело подмигивая яркими окнами, стояла их Библиотека, на ступенях которой теперь было полным-полно веселых студентов. Стояла, и, похоже, была совершенно счастлива. Ну, еще бы. Ведь теперь в ней не было ни одной ненужной книги.

АЛАЯ КНИГА КОШЕК

Предисловие от исследователей

Как известно, Алая Книга Западного Крома — ценнейший документ Третьей Эпохи, несколько экземпляров которого по сей день ценятся гораздо дороже золота. Дошедшая до нас со времен великого правителя Элессара Телконтара, книга была начата легендарным хоббитом Бильбо Бэггинсом, продолжена его племянником Фродо Хранителем Кольца, завершена Сэмуайзом Гамджи и бережно скопирована Финдегилем, писцом короля Элессара, по просьбе Перегрина Тука. Эта копия известна как «Книга Тана».

Впрочем, нет смысла подробно пересказывать историю Алой Книги, которая и без того преподается еще в самых первых классах любой школы. Гораздо важнее то, что совсем недавно неустанные труды ученых, старающихся восполнить пробелы в нашей древней истории, увенчались еще одним успехом.

Сенсационная находка в пещерах Железных Гор, где несколько лет работала археологическая экспедиция под руководством профессора Ори Фреринула, стала настоящим открытием. В древней гробнице была обнаружена неизвестная копия Алой Книги, в которой исследователи обнаружили доселе неизученные вставки, существенно расширяющие наши сведения об этом уникальном документе ушедших эпох. К сожалению, «Алая Книга Железных Гор» (как ее назвали исследователи) оказалась в очень плохом состоянии, но бережная реставрация ведется с применением самых передовых технологий. И сейчас мы имеем уникальную возможность опубликовать уже расшифрованные и воссозданные тексты, принадлежащие, судя по всему, перу самого достославного Сэмуайза Гамджи.

О КОШКАХ, ПРОЖИВАЮЩИХ РЯДОМ С НАРОДАМИ, ЗАСЕЛЯЮЩИМИ СРЕДИЗЕМЬЕ

Предисловие от автора

Собирая в этой книге воедино все, что может быть интересно дотошному читателю, возжелавшему узнать о той грозной и полной потрясений Эпохе, что уже ушла безвозвратно, я, памятуя наказ своего любезного друга Фродо, не обхожу вниманием и незначительные, казалось бы, подробности. Иногда, утомившись от описаний деяний правителей и легендарных героев (многие из которых еще ходят рядом с нами, как бы не отрицал сие мой скромный, но овеянный заслуженной славой товарищ Мериадок), я откладываю эти листы в сторону и начинаю новые.

В них, скорее забавы и собственного удовольствия ради, нежели чем для пользы, я описываю услышанное и собранное мной за долгие годы. Например, различные травы с их свойствами, или диковинных животных (о, эти элефанты, которые по сей день снятся мне в чудесных снах!). Записываю побасенки и застольные разговоры с путешественниками, навестившими наши тихие места. Все это, в конечном итоге, уже превратилось в изрядную кипу разрозненных страниц, которую я намереваюсь привести в порядок. Потому и стиль этих заметок весьма растрепан, некоторые из них более напоминают трактирные анекдоты. Но они и не предназначены для высокой публики, подобной Эльфам.

Это было отступление, простительное летописцу. А сейчас речь пойдет не более, но и не менее чем о кошках. Да, о тех самых добродушных зверях, которые испокон веков проживают рядом с нами. Однако, как оказалось, даже кошки не все «одинаково серы». Накопив по крупицам эти сведения, я спешу описать кошек разных племен и народов, о которых мы порой имеем лишь самое смутное представление, поелику никакие более существенные сведения до нас не дошли.

О кошках Хоббитании

Начну с самых привычных нам зверей. Кошки хоббитов весьма походят на своих хозяев (я надеюсь, никто из моих соплеменников не будет обижен сравнением). Они столь же добродушны, отличаясь порой неимоверной толщиной и округлостью. По природе своей все наши кошки — домоседы, которые редко расширяют свои владения дальше хозяйской усадьбы. Больше всего наши кошки любят вкусно поесть и сладко поспать на солнышке. Так что порой даже дерзко прошмыгнувшая под самым носом мышь не в силах потревожить блаженный покой четвероногого засони. Даже когтеточки у наших вальяжных питомцев всегда располагаются на полу, ибо им порой лень встать на задние лапы, дабы поточить когти об стену. Я своими глазами видел, как один почтенный кот, отец целого сонмища столь же серых и полосатых потомков, нос к носу столкнулся на кухне с мышью, волочившей изрядных размеров кусок сыра. Опешив от такой дерзости, кот долго смотрел на замершую, но не выпускающую сыра мышь, потом тяжело вздохнул и лапой подтолкнул ее к норе, прогрызенной в углу.

Привычное местообитание наших кошек — поближе к молочным крынкам и кругам колбасы. Впрочем, толщина и природная леность надежно спасают висящие в наших подвалах окорока от прожорливости мохнатых любимцев. Иначе горе и опустошение пришло бы на наши кухни. Многие искренне верят, что у хоббичьих кошек не один, а несколько желудков, насытить которые невозможно. Порой, глядя на своего кота, я и сам верю в это безраздельно. Кошки хоббитов — страстные курильщики. С самых младых ногтей они уже стремятся на запах хорошего табака, подобного «Листу Долгой Долины», будто пчелы на мед. Умельцы из Западной Чети мастерят специальные кошачьи трубочки, удобные для зажимания в лапах, и многие коты даже сами изловчаются набивать в них табачок, ловко выхватывая когтем уголек из камина, дабы разжечь трубку. Впрочем, кому бы я ни рассказывал об этом, даже моему почтенному другу Гимли, никто мне так и не поверил. Но сие — истинная правда. Порой курить табак и блаженно пускать кольца дыма наши кошки любят больше, чем даже сытно поесть. Я подозреваю, что этой забаве кошек мог обучить не кто иной, как Гэндальф, большой любитель подобных шуток и розыгрышей. Однако, как мне кажется, великий волшебник и сам не подозревал, что из этого выйдет в итоге.

Есть и еще одна любопытная особенность, отмеченная не только мной. Кошки, издавна живущие рядом с поколениями Бэггинсов, отличаются великой любовью к блестящим золотым кольцам. Стоит нерасторопной девице уронить такое колечко на пол в присутствии кота — и будьте уверены, он тут же ухватит его и унесет в потайное место, откуда это кольцо потом нипочем не извлечь. Коты, в любое другое время готовые поделиться с любящими хозяевами даже последней рыбкой, ревностно охраняют свои кольца и грозно пушат шерсть и урчат, стоит только вознамериться разлучить их с золотым сокровищем.

Достигнув глубокой старости, некоторые особо почтенные коты и кошки внезапно исчезают. Совершенно неизвестно, куда лежит их последний путь. Но один из эльфов народа Трандуила рассказывал мне, что в Серебристой Гавани он своими глазами видел дряхлого, но исполненного достоинства серого кота, который неспешно восходил на эльфийский корабль, отплывающий на Заокраинный Запад, будучи почтительно приветствуем стоящими у сходней мореходами и самим Кирданом Корабелом. Кто знает?

О кошках Гондора

Гордые люди Гондора, где правят король Элессар Телконтар и его супруга, прекрасная Арвен Ундомиэль, помимо всего прочего, населили свои селения и города несметным числом кошек. Такая любовь к этим животным объясняется весьма просто: гондорцы, сами весьма своенравные, любят кошек за их независимый нрав и стремление к свободе. В отличие от хоббичьих кошек, эти весьма бодры и любят порой удалиться от дома на значительное расстояние. В Минас Тирите с его лабиринтами улиц и белокаменных ярусов, способен заблудиться даже самый искушенный путешественник, но кошки всегда уверенно шествуют по своим делам. Нрав у гондорских кошек, сколь это ни прискорбно, весьма неуживчивый. И порой в одном доме не способны ужиться даже две кошки из одного выводка. Каждая из них будет считать дом своим и только своим владением, где ее царство безгранично. Во дворце Наместников Гондора, как говорят, обитало множество черных и белых кошек, и лишь только им дозволялось сидеть и вести себя как заблагорассудится во время трапезы Наместника.

Кошки Гондора питают необъяснимую страсть к оружию и доспехам. Порой, и очень часто, они преспокойно спят в снятых доспехах, устраивают себе уютные обиталища в рыцарских шлемах и даже в оружейных, среди стали и запахов масла. Более того, нет лучших стражей для арсеналов и оружейных, которые столь же ревностно охраняли бы мечи, доспехи и щиты. Никакой злоумышленник не проберется через кордон этих вечно бодрствующих вполглаза, острозубых и зычно мяукающих сторожей. Мне также известно, что кошки, обитающие в цитадели Минас-Тирита на разных ярусах, весьма разнятся между собой не только окрасом шерсти, но и поведением. И ежели у самых городских ворот в караулках стражи обитают пестрые, закаленные в драках коты, грозным урчанием приветствующие каждого въезжающего в город гостя, то на самом верху — обиталище поистине царственного вида зверей, разделяющих владения с правителями Королевства. Серебряный ошейник и эльфийской работы бубенчик на шее — вот их отличие. Ни одна из этих кошек не ест ничего иного, кроме как отборные сливки из серебряной плошки. Такова их гордость. И после смерти им, потомкам нуменорских кошек, воздвигают каменные статуи рядом с мраморными бюстами Наместников.

Во время одной доброй беседы, когда я гостил у Бродяжника (да простят мне читатели старое дружеское прозвище короля Элессара, ибо я чаю, что все же имею на это некоторое право), король с улыбкой говорил, что в качестве приязненного подарка своим вассалам порой посылает им котенка из нового дворцового выводка. Мне думается, это хороший дар, ибо рядом с гордыми людьми высокой крови должны жить поистине гордые существа.

О кошках эльфов

Будучи созданиями настолько прекрасными и склонными к изяществу, насколько только может представить человек, эльфы окружают себя великолепием и самой совершенной красотой, которую их увядающий народ, уходящий за Море, довел до предела за многие тысячи лет и прошедшие эпохи. И в этом долгом пути эльфов сопровождают их кошки — прекраснейшие создания, не уступающие своим хозяевам в красоте. Впрочем, трудно сказать, хозяева ли для них эльфы, или лишь спутники, которым кошки снисходительно позволяют заботиться о себе. Шерсть эльфийских кошек отливает серебром, их глаза напоминают зеленые изумруды, а мурлыканье звучит незабываемо мелодично. Предпочитая уединение, эти создания (ибо у меня не поднимется рука написать про них «звери») скрываются в лесах Лориэна от взоров любопытствующих странников и гостей. Их пропитание неизвестно, хотя сами эльфы всерьез уверяли меня, что их кошкам достаточно лунного света, чтобы чувствовать себя превосходно, как и полагается созданиям, не ведающим смерти.

Первые эльфийские кошки ступили на берега Белерианда вместе с воинственными нолдор под предводительством Феанора, прибывшими из Валинора. Впереди их ждали грозные времена, но кошки сохранили свою красоту, а их глаза впитали мудрость бессчетных лет. Мне довелось краем глаза увидеть лишь одну из них, и я навсегда сохраню в памяти серебряную шерсть, струившуюся, подобно туману. Наш язык скуден, не позволяя описать увиденное. Но, будучи летописцем, я все же отмечу, что эльфийские кошки очень часто носят на лбу мифрильные украшения в виде тончайших диадем искуснейшей работы. Кроме того, кошки, обитающие среди народа Трандуила, с неописуемой легкостью передвигаются по деревьям, и порой одним прыжком преодолевают по воздуху огромные расстояния. Взор их необычайно остер, они видят на многие лиги окрест.

И все же в их сердцах тоже есть место ненависти, хотя, казалось бы, это способно лишь омрачить красоту этих созданий. Эльфийские кошки пламенно ненавидят кошек орочьих, неустанно преследуя тех из них, кто случайно или намеренно пересекал ранее границы владений Дивного Народа. Теперь это время позади, но кошки по-прежнему настороже. Увы, почти все они уже ушли, отправились вместе со своими спутниками на Заокраинный Запад, и мне поневоле становится горько от мысли о том, сколь много красоты утратил наш мир, потускневший с закатом Третьей Эпохи.

О кошках народа Рохана

Пусть извинит меня доблестный король Эомер, но я не могу удержаться от улыбки, вспоминая, как его собственный кот обогнал в беге его же любимого боевого скакуна, и сколь великое удивление при этом было на лице у короля. Пожалуй, одно это уже может сообщить пытливому читателю многое о кошках Рохана. Но я все же дополню далее, по мере скромных сил.

Итак, коты Рохана отличаются от всех прочих своей быстротой и неутомимостью в беге. Это крупные, поджарые и длиннолапые звери с холодным взглядом голубых глаз и гладкой светлой или рыжей шерстью. Сорвавшись в бег, роханский кот без труда догоняет скачущего галопом жеребца; особо же породистые кошки способны обогнать даже лучших коней из королевской конюшни. Что интересно, у роханских кошек есть грива, которую их хозяева с любовью расчесывают, заплетают и даже украшают лентами. В особый весенний праздник, День Ветра и Кошек, все они щеголяют золотыми и серебряными лентами, вплетенными в шерсть, и зрелище это поистине радует взор. Кошки эти весьма любят простор, а посему их невозможно удержать в тесных четырех стенах обычного дома. Для своего пребывания и сна они предпочитают просторные конюшни, где спокойно умываются рядом с боевыми жеребцами, ничуть не пугаясь грохота кованых копыт. Любимая постель для кошки — это конская попона, на которой они преспокойно спят в любой холод или жару. Более того, из достоверных источников, а если говорить без утайки — из уст самого короля Эомера Роханского и его супруги Лотириэль — я слышал о том, что один из его котов остановил взбесившегося коня, догнав того и вспрыгнув ему на холку, а потом когтями, грозным рыком и мяуканьем принудив того остановиться и присмиреть. Воистину, роханские кошки — грозные звери, до того, что в бою порой они сопровождают хозяев, бесстрашно бросаясь на врагов. Однако их очень берегут и любят, ибо считается, что ежели в конюшне роханца не обитает кот, то это не к добру и сулит всяческие беды хозяевам.

И все же, при всей своей боевитости, роханские коты изрядно привязаны к хозяевам, особенно к юным и совсем малым детям, ревностно охраняя их от всех опасностей и даже позволяя кататься на себе верхом. Лишь раз в год все коты Рохана уходят от хозяев и несколько дней проводят вместе, устраивая при лунном свете тайные состязания в беге на зеленых роханских полях, в отдалении от людских жилищ. Как я слышал, никому из людей не удалось там присутствовать, исключение было сделано лишь для короля Эомера, но и он молчит о том, что видел, не обмолвившись и словом. Окончивших свои земные дни кошек роханцы с любовью погребают в особых гробницах и невысоких курганах, которые, как правило, находятся рядом с усыпальницами хозяев. Великое множество таких курганов раскидано по бескрайним равнинам, и на них каждый год распускаются белые цветы.

О кошках Умбара

Весьма немного известно нам об этом народе в целом. Грозные корсары, опытные моряки, весьма опасные враги, сопротивление коих было сломлено войсками короля Элессара, заключившего мир с Харадом. Однако и по сей день лишь отрывочные сведения мы имеем о том, что творится в Гаванях Умбара. Чужаков они не жалуют, и редко кто из путешественников достигает наших краев, чтобы поведать здесь об увиденном. Все сведения об Умбаре хранятся в Королевской Библиотеке, и я сам проводил там долгие часы, склонившись над запыленными свитками и редкими инкунабулами. Однако я все же собрал по крупицам знания об умбарских кошках, которые живут там припеваючи.

Прежде всего, я могу с уверенностью сказать, что все умбарские кошки полосаты. Эти полоски могут быть разнообразной ширины, расположения и цвета шерсти, но у каждой умбарской кошки они непременно присутствуют на груди и передних лапах. Весьма забавно то, насколько это роднит их с самими умбарцами, предпочитающими, по слухам, вязаные нательные рубахи с синими полосками, которые они носят и в морских путешествиях, и в кратком пребывании на суше. Умбарские кошки в большинстве своем передвигаются характерной походкой враскачку и ставят лапы «колесом», поскольку вся жизнь их, за редким исключением, проходит на валких палубах кораблей и рыбацких судов. Рожденные в трюмах и канатных ящиках, эти коты не признают землю в качестве достойного обиталища, посвятив себя морю так же, как и их хозяева. Любимое времяпрепровождение этих животных в то время, когда они не ловят крыс во тьме трюмов — стоять у фальшборта и, опираясь передними лапами на планширь, глядеть в море. Впрочем, многие из них предпочитают для этого реи и бесстрашно, даже в самый яростный шторм, восседают там подобно впередсмотрящим, подавая громким мяуканьем знак тогда, когда видят землю впереди. Люто ненавидя крыс, кошки при этом изрядно дружат с любимой птицей корсаров — большими говорящими попугаями, и часто преспокойно спят в одном с ними углу трюма или кубрика.

Питаются кошки Умбара исключительно морской рыбой, презирая иное пропитание и не снисходя даже до отборной речной. Даже корсары имеют на борту своих боевых кораблей как минимум одну рыболовецкую сеть, дабы кормить своих котов, распределяя между ними добытую рыбу в строгом соответствии с неписаными, но свято чтимыми договорами о дележке добычи. Также эти кошки не знают иного молока кроме того, которое бесстрашные рыбаки Умбара добывают у огромных морских зверей, именуемых финвалами и левиафанами. Звери эти, как говорят, напоминают плавучие горы и весьма страшны в своей ярости, но ни умбарских моряков, ни их котов это ничуть не смущает. Порой коты даже прыгают за борт, дабы своеручно (уместнее было бы написать «своелапно») добыть густейшее молоко из сосцов этих чудовищ. Стоит особо отметить, что умбарские кошки бесстрашно идут на абордаж вместе с корсарами, первыми прыгая на палубу вражеского корабля. Особо храбрых и почтенных котов легко можно отличить, ибо они покрыты многочисленными шрамами, а также почти всегда отмечены нехваткой глаза или уха, а то и лапы. Для этих храбрецов умбарцы искусно мастерят кожаные повязки, украшенные перламутром, а также искусственные лапы из кости нарвалов, снабженные острейшими железными когтями.

Ни одна из умбарских кошек не согласится окончить свои дни на презренной суше. Даже самые дряхлые из них, неспособные уже подняться на борт корабля, — чувствуя приближение кончины, без колебаний бросаются в море и плывут к убегающему горизонту до тех пор, пока хватает на это кошачьих сил. Умбарцы верят, что духи морских кошек оберегают их корабли от штормов и рифов.

О кошках орков

Этот злобный, варварский народ, с которым мне довелось столкнуться в прошлом, ныне, если судить по утверждениям роханцев и народа Гондора, почти совсем исчез, будучи повержен и разгромлен в Войне Кольца. Ни малейшего сожаления по этому поводу я не испытываю, ибо слишком многие ужасные воспоминания до сих пор свежи в моей памяти. Но, как бы то ни было, хотя сами орки нынче рассеяны и ушли в небытие, их очень немногочисленные кошки все же остались и бродят дико и неприкаянно по каменистым пустошам. Изловить хотя бы одну из них не удавалось до сих пор никому, даже роханцам, привыкшим к молниеносным схваткам и погоням. Однако существует описание этих зверей, из которого я сумел извлечь скудные сведения.

Орочьи кошки — мускулистые приземистые звери с отталкивающе-свирепой наружностью, плоскомордые, почти лишенные шерсти, которая растет на них лишь жесткими пучками. Яростные и свирепые, они подчиняются лишь своим хозяевам и не упускают случая напасть на любое живое существо, которое повстречают. Лишь чудом в свое время мы избежали встречи с этими поистине ужасными зверями, не то, я уверен, исход мог бы стать неутешительным. Мертвенно-серая голая шкура в складках и ярко-желтые глаза с вертикальными полосками зрачков способны привести в трепет любого, кто столкнется с этой кошкой, более похожей на крадущийся кровожадный призрак. Говорят, что они были выведены Сауроном при его бесконечных попытках создания все более ужасных чудовищ, путем скрещивания похищенных кошек Рохана с неназываемыми тварями из глубоких подземелий Барад-Дура. Столь свирепы они, что ими матери издавна пугали маленьких орчат, рассказывая им, что ночью придет огромная кошка и унесет в свое логово. И страшные рассказы эти имели на то причину, ибо кошки эти порой похищали и младенцев из колыбелей. Только великим вождям и сильнейшим воинам орков удавалось приручить такого зверя, именно поэтому кошки столь редки, что многие даже не верят в их существование. Прирученные кошки становились верными спутниками и стражами, а их хозяева делали все по своему варварскому разумению, чтобы сделать облик зверей еще более устрашающим. Рассказывают, что все уцелевшие кошки до сих пор укрыты поржавевшими пластинами грубо кованой брони из черного железа, так же, как и все зубы у них заменены острыми железными клыками, способными прокусить крепчайшую кольчугу. Они увешаны многочисленными костяными и деревянными амулетами, покрыты грубыми татуировками и многочисленными шрамами. А чудовищное зловоние, исходящее от этих существ таково, что становится еще более понятно, почему лишь сильнейшие могли их приручить.

Поистине, нет более дикого зверя, словно в насмешку прозванного «кошка» и столь разительно отличающегося от наших добродушных питомцев. Странно, что при этом они любят молоко столь же страстно, как и наши кошки, и это позволяло эльфам охотиться на них с помощью немудреных ловушек, включающих в себя блюдце обычного молока.

О кошках гномов

О Подгорном Народе нам известно достаточно, и не в последнюю очередь благодаря трудам почтеннейшего Бильбо Бэггинса, а также из рассказов Гимли Друга Эльфов. Однако же, о том, что касается кошек, доселе было почти неизвестно — и не столько потому, что гномы по природе своей скрытны и весьма неохотно делятся сведениями о своем народе, сколько потому, что они попросту не считали это чем-то важным и достойным особого упоминания. Вот пиво или мифрил — другое дело, об этом гномы способны разглагольствовать бесконечно, если есть хотя бы один собеседник, готовый слушать. И все же, гномьи кошки заслуживают того, чтобы им была отведена своя страница в любой летописи, ибо это по-своему необычайные существа, сопутствующие Подгорному народу в его жизни и работе.

Прежде всего в облике кошек гномов бросается в глаза одна удивительная особенность. Все они бородаты, подобно их кряжистым и суровым хозяевам. Шерсть у каждой гномьей кошки со временем отрастает особенно густо на нижней челюсти и шее, достигая земли и даже мешая ходить, поелику кошка очень часто наступает на нее лапами. Тогда хозяева с особыми церемониями заплетают эту кошачью «бороду» в косу, вплетая в нее различные искусно выделанные золотые украшения и особым способом приплетая ее к шерсти на загривке, дабы борода не мешала ходить. Причем, таковая растительность одинаково имеется как у котов, так и у кошек.

Гномьи кошки имеют короткие лапы и приземистое тело, что позволяет им беспрепятственно пролазить в любые узкие ходы и горные трещины, недоступные порой даже опытным гномам-скалорубам. Эту особенность своих питомцев гномы используют для того, чтобы отыскивать рудные жилы, друзы и вкрапления драгоценных камней, а также самое главное, без чего не мыслят свою жизнь истинные рудознатцы, подобные Подгорному народу. Я говорю о мифриле, Настоящем Серебре. Нюх у кошек столь остер и приспособлен, что они могут почуять жилу мифрила даже за толщей камня, не говоря уже о жилах иных металлов, подобных серебру или золоту. Так случилось, что многие богатые мифрильные украшения и дивной работы изделия (включая, как я слышал, и ту кольчугу, что спасла жизнь Фродо в Мории) обязаны своим появлением острейшему нюху подгорных кошек. За это гномы очень ценят их и чрезвычайно гордятся своими питомцами. Говорят, будто богатство и знатность гномьего клана определяется не только драгоценностями и сундуками с золотом, но также и высеченным на каменной плите перечнем поколений кошек, проживающих в домах этого клана и все эти века приносящих хозяевам еще больше богатств.

Особую страсть, несвойственную иным животным, питают эти кошки и коты к золотым украшениям. Нередко они жалобным мяуканием выпрашивают у хозяина все новые и новые подвески, браслеты на лапы и гривны на шею, которые обычно скупые гномы куют им с охотой и не жалея. Старейшие патриархи кошачьего племени покрыты золотом с ног до головы, и даже зубы у них золотые в знак великих заслуг, долголетия и почтения. Говорят, также, и Гимли сам подтверждал мне это, что кошки гномов способны при остутствии иной пищи питаться драгоценными камнями и даже пустой породой. Впрочем, гномы, трясущиеся над каждым ценным камнем, редко позволяют им это, и кошкам приходится довольствоваться обыкновенной сытной пищей.

Привычное занятие их — скитаться в непроглядной тьме подземных галерей и заброшенных штолен, где ни зги не видно даже с фонарем. Но для глаз этих кошек там светло, поистине, как днем. В своих скитаниях они никогда не выходят на поверхность и не видят солнечного света, предпочитая углубляться все дальше в самые неизведанные земные пропасти и не страшась никаких опасностей. Среди гномов ходит предание, что однажды, объединившись, несколько таких кошек сумели одолеть даже Балрога, хотя я не поручусь за достоверность этой легенды.

О кошках Кханда

Сведения об этих кошках, пожалуй, наиболее скудны, равно как и о народах, населяющих Кханд, дальние южные пределы Средиземья. Хаканы Кханда любят кошек — вот, пожалуй, и все, что мне удалось прознать в своих исследованиях. Кошки Кханда обожают передвигаться, устроившись верхом на элефантах, в высоких паланкинах, которые крепятся на хребет этих гигантских зверей.

Все кошки Кханда — черные и обильно украшены золотом, вплоть до того, что даже в ушах и носу у них непременно присутствуют обручи из чистого золота. Местное население использует кошек для охоты на ядовитых змей, обильно населяющих пустыни Кханда; и кошки немало в этом преуспевают, не страшась ядовитых клыков. Кроме того, у кошек Кханда есть свой Владыка, Великий Хакан Котов, изображение которого можно видеть в Хранилище Гондора на полустертой каменной плите, попавшей в Минас-Тирит из Умбара после походов короля Элессара. Изображенный на этой песчаниковой плите кот украшен высоким гребнем из перьев, золотым нагрудником и восседает на каменном троне у подножия которого высится груда черепов, несомненно человеческих.

Как ни прискорбно это предполагать, но, со всей вероятностью, Великому Хакану Котов приносят человеческие жертвы. Также на этой плите присутствуют письмена на харадском наречии, из которых явствует, что Великий предводитель котов два раза в день безбоязненно вкушает густой, горячий и сладкий напиток из плодов особого кустарника, который для прочих котов является смертельным ядом.

О кошках Минас-Моргула

В довершение моего скромного трактата о кошках, населяющих или когда-либо населявших пределы обитаемого мира, я хотел бы поведать читателю смутные, полуправдивые слухи о самых таинственных и страшных созданиях, обитавших в Черной Крепости, именуемой некогда Минас Итилем, а позже, волей Врага, получившей мрачное название Минас Моргул. Цитадель, где таились ужаснейшие из слуг Саурона, Назгул, была местом, недоступным для людей, и лишь армия орков под предводительством Короля-Чародея получила там пристанище.

Однако, как рассказали подданным короля Элессара пленные орки, а также немногочисленные, измученные пытками, но выжившие рабы, освобожденные войсками короля — в Черной Крепости жили еще и моргульские кошки. Как бы ни звучало это невероятно, но они сопровождали своих хозяев, Девятерых Призраков Кольца, многие столетия. Кхамул, второй из Назгул, известный также как Кхамул Черный Истерлинг, иногда появлялся перед своими орками в сопровождении двух призрачных кошек, хотя предпочитал не делать это без нужды, но лишь в наказание нерадивым или ослушникам. Зрелище это было воистину ужасное, лишь немногие могли сохранить рассудок при виде трех силуэтов, одетых в призрачные рваные саваны и источающих смертоносный ужас. Ибо кошки Кхамула также носили на себе подобие назгульских плащей. Облик моргульских кошек остается тайной, поелику никто никогда не видел их воочию целиком. Лишь девятеро Назгул, да тот, кто владел Единым Кольцом, способны были лицезреть этих существ такими, какими они были когда-то. Для остальных это была лишь тень с горящими глазами, издающая леденящее кровь мяуканье, способное сломить волю даже закаленных воинов. Весьма интересно то, что у этих кошек, во всем остальном призрачных, видны были также кончики ушей, словно бы парящие в воздухе. Это, по мнению безвестного автора одной из старинных рукописей, явственно указывало на возможность моргульских кошек одинаково ясно видеть и в мире теней и в нашем, тогда как сами Назгул были лишены такой способности. Зубы и когти этих тварей наносили незаживающие раны, медленно убивающие того несчастного, кто столкнулся с хвостатым ужасом лицом к лицу. Еще говорят, что призрачные зубы этих кошек, располагавшиеся в пасти в несколько рядов, легко обламывались в ране и продвигались потом с током крови к сердцу, развоплощая человека и превращая его в Раба Девяти.

Когда Назгул погибли после уничтожения Кольца, их кошки также бесследно исчезли. Однако я слышал от эльфов, сопровождавших Владычицу Галадриэль в ее путешествии к руинам Минас Моргула, что иными, особо мрачными и безлунными ночами над безжизненными развалинами Черной Крепости разносится заунывное мяуканье, от которого даже эльфы мрачнеют и крепче сжимают свои луки. Происходит это исключительно осенью, и многоголосый призрачный мяв и вой ужасен.

О кошках Нуменора

Можно уверенно сказать, что кровь кошек Нуменора ныне течет в царственных котах Гондора и в буйных кошках Умбара, о коих я уже писал. Так, достаточно известна легенда о королеве Берутиэль и ее кошках, девяти белых и одной черной. Кошки же, обитавшие в самом Нуменоре, все утонули вместе с низвергнувшимся в пучину вод островом. Так что и говорить о них нет нужды, ибо на то была воля Валар...

* * * На этом восстановленные отрывки из «Алой Книги Железных Гор» подошли к завершению. Мы, однако же, надеемся, что труды ученых и реставраторов вскоре дадут новые плоды, и тогда нам откроются ранее неведомые тайны ушедших лет Средиземья.

БАШНЯ

— Ты, вообще, как? Готов был царствовать? — спросил дракон у рыцаря, удобно устроившегося в седле. Невозмутимый рыцарский конь на дракона никак не реагировал, продолжая с хрустом обгрызать кору с молодой березы. Глаза у коня были дикие и невыспавшиеся.

Рыцарь доел вареное мясо, завернутое в лепешку, облизал пальцы и только после этого посмотрел в глаза рептилии.

— Ну.

— Что — ну? — осведомился дракон, выпустив из ноздрей две струйки дыма, пахнущего угольной кочегаркой.

— Ну, да, — лаконично ответил рыцарь, позвякивая застежками латной перчатки. — Готов. Только что толку? Чтобы царствовать, нужно жениться. На принцессе. В наше время отыскать принцессу, готовую сразу же бежать замуж, не так просто. Для этого она должна как минимум оказаться в трудной жизненной ситуации. Например, ее должен похитить дракон.

Дракон опустил голову и неопределенно хмыкнул.

— Дальше, — наставительно продолжал рыцарь. Злость в его голосе становилась все более ощутимой, — этот дракон должен запереть принцессу в одинокой башне — или в пещере на худой конец — обвиться вокруг этой башни и сторожить. Денно и нощно. Не реагируя на плач принцессы, просьбы о горячей воде и мыле, и только иногда подкидывая ей немного еды. Принцессы любят диеты.

Дракон продолжал упорно изучать землю под своими лапами, внезапно страшно заинтересовавшись каким-то сухим корешком. Рыцарь застегнул перчатку и со скрежетом пошевелил закованным в латы плечом.

— Что мы имеем в итоге? Дракон похищает принцессу. Притаскивает ее в башню. И прячет внутри, плотно закупоривая вход, чтобы она не могла вырваться.

— Все по плану... — невнятно пробормотала огромная рептилия.

— Точно, — согласился рыцарь с придыханием, напоминающим шипение забытого на огне жестяного чайника. — Еще как по плану. За исключением одной маленькой детали...

Внезапно он взорвался и стукнул рукой по луке седла. Конь на мгновение перестал грызть кору и тупо уставился перед собой. Дернул ухом и принялся за старое.

— Одной! Маленькой! Детали!

Дракон закрыл желтые глаза и весь пошел какими-то пятнами.

— Я всего ожидал, — так же неожиданно успокоившись, тихим ровным голосом продолжал рыцарь. — Подготовил запас еды. Воды. Одеяло даже. Шерстяное. Но кто мог ожидать... нет, кто тебя вообще надоумил...

Он спрыгнул с коня и, звякая, обошел вокруг березы. Зачем-то провел металлическим пальцем по истекающему соком стволу.

— Открой глаза, образина, — проговорил рыцарь. — Открой, не доводи до греха. Хочу видеть твои бесстыжие буркалы. Твои зенки тупые. Твои отверстия в толстом черепе, где мозга не было ни единой минуты твоей долгой жизни.

— Ну ты это... не очень-то... — буркнул дракон и завозился на траве. Но глаза все-таки открыл. Рыцарь с минуту очень внимательно смотрел в них. Потом отвернулся.

— Я так и знал, — сокрушенно сказал он. — Ни проблеска мысли.

Он тяжело взобрался на перекосившегося коня и взял в руку копье, до этого воткнутое в землю.

— Кто тебя надоумил, что это должна быть водонапорная башня на самом краю королевства? — с отчаянием в голосе спросил он. — Кто?

Дракон выдохнул язычок пламени и промолчал, крутя головой так, будто на нем был жесткий воротник, который его душил.

— Я скакал день и ночь, — совсем тихо сказал рыцарь. — Но она все равно уже размокла. Знаешь ли, эти принцессы, они не приспособлены для проживания в огромном баке, до краев заполненном водой. Тем более, в сезон, когда крестьяне сеют хлеб и постоянно льют эту воду на поля. Ты бы хоть поинтересовался, почему она с самого начала ни разу не закричала, что ли. Хотя, вероятно, она булькала.

— Может, тебе русалку поискать? — после долгого молчания поинтересовался дракон. Рыцарь скрипнул зубами.

— Спасибо за чувство юмора, — отозвался он.

— Извини.

— Да уже ничего.

Всадник тронул коня, с неохотой оторвавшегося от березы.

— Куда собрался? — вяло поинтересовался дракон.

— Куда-нибудь. К отцу принцессы мне точно лучше не возвращаться. Думаю, ты понимаешь, что часть договора насчет оплаты я выполнить не смогу. По объективным причинам.

— Понимаю. Жаль, — дракон мучительно задумался. Потом, с трудом подобрав слова, сказал горестно:

— Я старался.

— Да уж. Прощай.

Дракон остался один. Спустя некоторое время он перевернулся на спину и остался лежать неподвижно, подставив живот солнечным лучам.

Водонапорная башня на пригорке булькала и гудела. Опять кто-то поливал свои поля.

ЧИСТЬ

«Бывают же такие городки, где совершенно ничего не происходит. Вообще ничего. Корова через реку перешла вброд — уже событие, да еще какое. Месяц говорить будут... А может, это и хорошо?»

Так лениво размышлял Сергей Иванович Луцких, молодой, подающий надежды зубной врач, глядя в окно плацкартного вагона, который мерно постукивал на стыках рельсов. «Подающим надежды» Сергея однажды назвал его научный руководитель, у которого Луцких собирался писать диссертацию. «Да-с, друг мой, — старомодно возгласил профессор Суходольский, поправляя очки, — да-с! Вы определенно подаете большие надежды. Если, конечно, не забросите свой труд, кхм, кхм».

Самому Сергею слова «подающий надежду» не нравились, потому что напоминали описание какого-то официанта, подающего дежурное блюдо. Но диссертацию писать было надо.

Сначала Луцких решил взять научную тему измором. Однако тема, которая звучала как «Влияние зубных протезов на неспецифическую флору полости рта в условиях Крайнего Севера и ограниченной освещенности» — о, эта тема оказалась крепким орешком. Целый год молодой зубопротезист мотался по буровым, исколесив снежную тундру вдоль и поперек. На некоторых «кустах» его принимали уже как родного.

Материал был собран, но дальше дело застопорилось. Все время отвлекали какие-то досадные мелочи — то домашние заботы, то настойчивые клиенты, от которых, как назло, не было отбоя перед летними отпусками. В конце концов Сергей плюнул и решил поступить проще — сменить обстановку. Тут очень кстати подвернулся один знакомый из провинциальной глуши, с которым Луцких познакомился на выездной конференции стоматологов. Знакомство, правда, частично тонуло во мраке, потому что водки было выпито очень много. Вспоминались только отдельные моменты — например, бронзовый памятник какому-то местному герою времен Салавата Юлаева и Емельки Пугачева, на который взбирались веселой компанией и отломили бронзовому коню хвост. Дальше, вроде бы, вспоминалось отделение полиции, но эти неприятные моменты Сергей постарался забыть накрепко.

А вот телефон провинциального коллеги — запомнил!

Уже набрав номер и слушая в трубке длинные звенящие гудки, Луцких вдруг понял, что совершенно не знает, как обращаться к собеседнику. Имя плавало где-то в подсознании, упорно отказываясь появляться. Когда Сергей услышал сиплое «аллё», то мысленно махнул рукой и бодро воскликнул:

— Привет, друг! Это тебя Сергей беспокоит... Помнишь, на конференции познакомились? Памятник еще...

Молчание затянулось почти на минуту, а потом вдруг резко прервалось.

— Серега? Оба-на! Ты, что ли? Помню, помню, хе-хе... Лихой ты казак, до сих пор тебя тут вспоминаем! Как ты ее охмурил-то, а? Прямо этот, как его, Козаностра!

— Казанова, — машинально поправил Сергей Иванович, с ужасом пытаясь вспомнить, о ком идет речь. Кажется, мелькало какое-то красное платье... кудри...

— Ну! Я и говорю — он! Ты чего звонишь-то, зачем тебе старик Петрович понадобился?

«О. Петрович», — мысленно поставил зарубку в памяти Сергей. Успех надо было развивать, и Луцких, торопясь, описал свою беду. На том конце беспроводной связи посопели, похмыкали и жизнерадостно заявили, что «плевое дело, чего бы не помочь, только надо малость подождать».

Через пять дней Петрович позвонил сам, прямо на работу и тоном императора Августа попросил коллег пригласить Сергея к телефону. Оказалось, что в небольшом райцентре совершенно зазря простаивает кабинет зубного врача, к которому прилагается еще и комната с мебелью.

— Езжай спокойно, — басил в трубку Петрович, — там все схвачено, кого надо я предупредил. Работай нормально, можешь принимать клиентов, а хошь — так никого не принимай, не помрут. Диссертация, понимаю. Эх... мне бы твои годы, Серега!

Горячо поблагодарив, Луцких уже собирался повесить трубку, но тут Петрович спохватился.

— Только это, Серега, — многозначительно сказал он, — там место такое... Ну... Вроде как нечистое.

— Грязно, что ли? — не понял Сергей, пожав плечами. — Ерунда, я помою.

— Не, — крякнул невидимый собеседник, — с этим нормально. Я, типа, говорю, что нечисто... Ну, всякое там такое... Ну... Вот ты в привидения веришь?

«Еще не хватало», — подумал подающий надежды и торопливо попрощался, заверив, что ко всему готов и все понимает.

— Ну смотри, — пробурчал Петрович, — я тебя предупредил.

Городок оказался маленьким и уютным, весь в сонной зелени дубовых аллей и парков. Сойдя из вагона на перрон и не успев еще поставить на брусчатку увесистый дорожный саквояж, Сергей Иванович тут же был подхвачен кряжистым дядькой, на лице которого двумя черными гусеницами топорщились «брежневские» брови. Дядька оказался армейским приятелем Петровича (от него Сергей наконец-то узнал, что имя Петровича — Иван, и что он «большая шишка в медицине нашего района»), посадил гостя в «УАЗ-Патриот» и домчал до места за десять минут.

— На отшибе, конечно, — извиняющимся тоном сказал Григорьич, как он сам попросил себя называть. Сергей начал подозревать, что в этих краях отчества рождаются прежде людей, когда Григорьич отдал ему связку ключей и большой полиэтиленовый пакет с логотипом какой-то сети заправок, добавив веско:

— Это тебе пирожки Матвевна передала, заведующая ФАПом нашим. Хорошая тетка. Чего, говорит, парня голодом морить, поди, с дороги соскучился по нормальной еде-то. Робких попыток отказаться от пакета Григорьич не принял наотрез, грозно зашевелив гусеницами бровей. Забравшись обратно в свой «патриот», он вдруг опустил стекло и высунул голову из окна. — Слышь, Иваныч («Вот и я в эту секту отчества попал», — подумал Сергей), ты тут посматривай... Дом-то хороший, крепкий, и кабинет отремонтирован недавно. Только если ночью вдруг что услышишь... — Что услышу-то? — недоуменно и уже слегка раздражаясь, переспросил Луцких. — Ай, да ладно, ерунда это! — резко сменил тему Григорьич. — Ну, звони если что! Дал по газам и умчался. — Тайны мадридского двора... — пробормотал молодой врач и решительно подхватил саквояж. Ключ щелкнул, дверь одноэтажного кирпичного дома распахнулась, и негромко забрякал под потолком китайский колокольчик. Кабинет и в самом деле оказался чистым, светлым и недавно отремонтированным. Кресло посреди кабинета — германского производства, бормашина — бельгийская, весь инструмент был новеньким, что называется «с иголочки», а кафель на полу определенно казался итальянским. Даже кондиционер работал. — Вот оно, торжество целевых программ... — пробормотал себе под нос Сергей и отправился обследовать соседнюю комнату. Там обнаружились антикварный платяной шкаф, здоровенный дубовый стол с лампой на нем, вертящееся на ножке кресло и широкий кожаный диван, на котором, уложенная чьей-то заботливой рукой, красовалась стопка чистого постельного белья. За неприметной дверью оказалась душевая кабина и унитаз — Ну вообще... Как в лучших домах Лондона и Жмеринки! Жить можно, — резюмировал постоялец и открыл саквояж. Вскоре ноутбук занял свое место на столе, одежда была упрятана в шкаф, а Луцких отправился на разведку местности, перед этим убедившись, что решетки на окнах выглядят вполне надежными. Вернулся молодой врач поздним вечером и яростно набросился на пирожки неведомой Матвевны. После того, как голод был побежден и повержен, ожидаемо захотелось спать. Луцких застелил диван, неспешно принял душ и с наслаждением завалился на свежие простыни.

Проснулся он среди ночи от громкого тоскливого воя. Некоторое время лежал неподвижно, прислушиваясь и пытаясь понять, не приснилось ли ему. И как только сон уже начал было одолевать снова — вой повторился. Звучал он надрывно, жалобно и одновременно зловеще. И тут, окончательно проснувшись, Сергей Иванович понял, что вой доносится из-за двери зубоврачебного кабинета. Почему-то именно это Сергея очень возмутило. Натянув тренировочные «домашние» штаны, он сунул ноги в сандалии и решительно распахнул дверь. Посреди кабинета мертвенным синеватым огнем светилось стоматологическое кресло фирмы «Сименс» («Или это все-таки «КаВо»? — задумался на секунду Сергей. — Не разглядел вчера толком».). Кресло поскрипывало и плавно опускалось-поднималось, почему-то напомнив сонному врачу нефтекачалку. В кресле сидело... нечто. Все ОНО было покрыто короткими шевелящимися щупальцами, над которыми раскачивались десятки больших шаров-глаз на длинных стебельках. Еще у НЕГО была широкая пасть, утыканная длинными кривыми зубами, напоминавшими железнодорожные костыли, которыми рельсы крепятся к шпалам. С зубов стекала какая-то вязкая жидкость, целая лужа которой уже скопилась на чисто вымытом кафеле. Увидев Луцких, ОНО завыло с новой силой и потянуло к нему щупальца, скрежеща зубами. Сергей Иванович ошеломленно замер на пороге. Леденящий вой нарастал, ввинчиваясь в уши как тонкое нестерпимое сверло, широкая пасть распахнулась, как крышка сундука. И тут... — Стоп, стоп, — опомнившись, сказал Сергей. — Это что? Кариес? Хм... пульпит? О, да тут у нас еще и периостит во всей красе, что ли? Кошмар. Вой резко оборвался. Шары глаз таращились на стоматолога, но пасть оставалась открытой. — И не закрывайте, — уверенным «профессиональным» голосом, каким он всегда разговаривал с особенно проблемными пациентами, сказал Луцких. — Я сейчас.

Он тщательно вымыл руки и натянул одноразовые перчатки. Халат, колпак, маска — привычная процедура. — Я, конечно, не генералист-универсал, — ворчливо объявил в пространство Сергей, — но кое-чего тоже могу. Сидеть смирно, сейчас обезболивать буду! — это уже было сказано пациенту, суетливо замахавшему щупальцами и попытавшемуся сползти с кресла. В ярком свете спецлампы зрелище было особенно отталкивающим, но Сергей Иванович на буровых привык и не к такому. — Я гляжу, сплошной детрит с перфухой тут у нас, к гадалке не ходи, — мычал он себе под нос, копаясь в раззявленной пасти. — Хорошо хоть, что наркоз не по Кальтенбруннеру прошел, нормально лег. Ути-пути, какие пеньки! Не-е, это даже не транспозиция, это вообще караул... и до кучи кругом экзостозы.

За окном уже светало, когда Луцких наконец-то оторвался от вяло подрагивающего в кресле пациента, глаза которого закатились в разные стороны и свисали, как пучки теннисных мячиков. — Да, брат, — сказал он устало, стянув на шею маску и снимая пропотевший колпак, — ты точно нечисть. И не просто нечисть. Ты — Зубонечисть Вульгарис! То есть, обыкновенная. Это ж надо было умудриться до такого довести полость паст... кхм, рта! Я даже не знаю, сколько лет для этого понадобилось... — Сто три... — хрипло прошепелявило ОНО. — Солидно, — резюмировал стоматолог. — Выть больше не будем? — Неть... — по-детски хлюпнуло чем-то (Сергею очень хотелось верить, что носом) НЕЧТО и сползло с кресла, шлепнувшись на кафель, точно резиновый мешок, в котором что-то булькало. Опираясь на дрожащие щупальца, пациент пополз к стене. — Э! Э! Дверь же... — подающий надежды врач не успел договорить, потому что комок щупальцев, не останавливаясь, прошел сквозь стену и исчез. Напоследок странный пациент хрюкнул что-то вроде «я приведу». В комнате запиликал будильник телефона. — Ну елки же палки, — обреченно вздохнул Луцких, — поспал, называется. Он стащил халат и побрел искать швабру.

Часов в десять утра в дверь забарабанили, а потом принялись ковыряться в замочной скважине ключом. С третьей попытки оторвав всклокоченную голову от подушки и тихо матерясь, Сергей побрел к двери и распахнул ее, щурясь от солнечных лучей. На пороге замерли двое: бледный Григорьич, неловко прятавший за спину огромную клеенчатую сумку (с такими испокон веку ездят «челноки») и незнакомая тетка монументальных размеров. Оба, не скрывая испуга, уставились на заспанного Луцких. — Чтоб меня... — пробасил Григорьич. — Я так понимаю, — язвительно-вежливо осведомился Сергей, культурно зевая в ладонь, — вы Матвевна? А вы, Григорьич, никак за моими бренными останками пришли? Тогда поспешу вас разочаровать — тут, конечно, нечисто, но, в общем, вполне поправимо на бытовом и медицинском уровне. — Э.... ну... — Григорьич издал несколько невнятных звуков и снова замолчал. — Вижу, у вас здесь обычаи и традиции налажены. И много врачей сменилось? То-то я смотрю, кабинет чистенький слишком, подозрительно это... — Зря вы так, — скорбно сказала Матвевна и утерла слезу платком, — мы ж даже не знали, как предупредить. — Точно, Иваныч, — поддакнул трубно чернобровый, — я вчера тоже того... хотел предупредить! — Ага. На уровне телепатии, наверно. Ладно, чего уж там. Прощаю. — А мы вчера слышим — воет! — Матвевна прижала к щекам пухлые ладони. — Ужас! И воет, и воет, не замолкая. Нечисть! — Нечисть, — флегматично согласился Луцких. — Была. А теперь, значит, будет Чисть. Зубочисть, если точнее. Правда, режим дня мне придется пересмотреть, это точно. Научусь днем спать... — Ох, батюшки, да как же...! — опять охнула Матвевна. — Да что ж там — нечисти много? — Мне кажется — да, — кивнул головой Сергей Иванович, — и в сильно запущенном состоянии, знаете ли, если у них все такие, как сегодняшний ночной. А я отступать не привык. Я даже в Ямбурге не отступал, а уж там-то контингент был, я вам скажу, совсем не сахар. Правда, без щупалец, зато с ног до головы в синих картинках. Тут, знаете, даже непонятно, что лучше.

Он прищурился, мечтательно глядя вдаль и добавил: — Материала здесь — на десять кандидатских. Или даже докторских. И чтобы я просто так уехал? Черта с два!

ХОРОШАЯ СДЕЛКА

Дьявол заметно нервничал.

— Душу будем продавать? — грубо спросил он, пытаясь скрыть смущение и неуверенность в голосе. В этот момент он был очень похож на продавца в старом, советских времен, гастрономе. Поглядишь — и сразу в голову лезут мысли о маленькой зарплате, бытовом алкоголизме, неустроенности и хамстве.

— А ты не торопись! — в тон ему ответил Иван Николаевич. — Не торопись!

И, вспомнив давно прочитанную книжку, добавил:

— Вы не в церкви, вас не обманут.

— Шагай отсюда, дядя! — озверев при слове «церковь», прошипел дьявол. Он почесал грудь, обтянутую линялой майкой с надписью «Angels Fall First» и стал демонстративно глядеть в потолок, насвистывая что-то не особенно мелодичное. На рукаве майки, криво прицепленный булавкой, болтался значок с фамилией продавца — «С. Лукавый». Дьяволу фамилия очень шла.

— Ишь ты, — насмешливо отозвался Иван Николаевич, — а как же маркетинг? Привлечение покупателя?

— Вас таких — за пучок пятачок нынче! — парировал Лукавый. — Предложение опережает спрос!

Продать душу буровой мастер на пенсии Иван Николаевич Редько собирался давно. Первый раз эта мысль пришла к нему в голову и намертво застряла в большом шишковатом черепе после того, как он посмотрел по телевизору какой-то фильм ужасов. Жена давно уснула и тихо посапывала в постели рядом, а Редько лежал без сна и крепко думал.

«Вон оно, как получается! Продал мужик душу — и ни забот ему, ни хлопот. А что прожил после этого всего лет двадцать, так я больше и не потяну, Севера поизносили, укатали сивку. Не-е, точно, надо продавать, пока не поздно».

После этого Иван Николаевич нашарил у кровати очки и пошлепал босыми ногами на кухню, где до утра сидел и производил расчеты, стараясь прикинуть — сколько же будет стоить пожилая, но еще крепкая душа. Выходило, что прилично.

— Так... Пил, значит... Конечно, пил. Но в меру, — шевелил губами Редько, поделив тетрадную страницу на две половины и аккуратно вписывая достоинства души в графу «Приход», а недостатки — в «Расход». Оказалось, что недостатков не так уж и много. Ну да, выпить буровой мастер был не дурак, и крепкого словца не чурался — так нынче кто без этого? Курил Иван Николаевич редко и мало, с женщинами был вежлив, в обычной жизни не хамил. А если и гаркнет на буровой — так с этими охламонами по-другому никак. Чужого не брал, врать старался поменьше, да и то начальству. А это, как известно, не грех.

— В церковь не ходил, — укорила проснувшаяся жена, которая долго не могла понять, что делает супруг на кухне, в три часа ночи.

— Экая беда! — пожал плечами Редько. — Оно и к лучшему, а то пришлось бы каяться за то, что душу вздумал продать. А так — атеист и все тут. И ваших нет!

К утру душа была расписана и разложена по полочкам. И тут Иван Николаевич здорово растерялся, потому что понял, что не знает, куда с этим добром идти. Полистал газеты с бесплатными объявлениями, но нигде не было ни слова про куплю-продажу души. Попробовал позвонить в справочное, но сонная девушка на другом конце провода только хихикнула удивленно, а потом официальным голосом сообщила, что «сведениями не располагает».

Окончательно расстроившись, Редько вышел покурить на лестничную площадку. Затягиваясь «Явой», он понимал, что этим подрывает рыночную стоимость души, но курить очень хотелось. Звякнула цепочка двери напротив, и в подъезд вывалился сосед Борька, молодой парень-шофер, весь опухший с субботнего похмелья.

— Николаич... — прохрипел он, — пятьдесят тугриков не одолжишь? Трубы горят, пивка надо.

Порывшись в карманах домашнего спортивного костюма, Иван Николаевич протянул ему сто рублей. Борька, хоть и был разгильдяем, но долги отдавал аккуратно, да и мужиком был неплохим.

— Вот спасибо, Николаич, — дрожащей рукой принял бумажку сосед и тут же спросил:

— А ты чего здесь в такую рань?

Редько подумал, вздохнул и не стал ничего скрывать.

— Да понимаешь... — и дальше он рассказал Борьке про свои сомнения и поиски.

— Да ты что? Прямо так и продать? — изумился тот. — А не страшно?

— А чего тут страшного-то? — в свою очередь, удивился бывший буровой мастер. — Это ж не машину на толкучке впаривать неизвестно кому. Фирма солидная, вон сколько лет уже существует. А без души, Боря, мне, старику, даже сподручней. На эти деньги хоть жену отвезу в Крым. Все думают, что мы, нефтяники, деньги лопатой гребем. А я, вишь ты, всю жизнь на буровой мантулил, а выслужил пенсию да квартирку. Видать, кто-то лопату до меня прибрал, — пошутил Редько.

— Правильно говоришь, — хмыкнул Борька, — о себе надо думать. Кстати, если не передумаешь, то покупатель найдется. На Нижнем Извозе, на рынке, в углу за ларьком с шаурмой столик стоит, вот там и спроси.

— На Нижнем Извозе? Ну спасибо! — обрадовался Редько. — А ты откуда знаешь?

— Всякое бывало, — пожал плечами Борька, — я ж одно время наемным дальнобойщиком подрабатывал. Знаешь, Николаич, каково полный контейнер душ перегонять откуда-нибудь из Нового Уренгоя в Тверь? Особенно зимой, да в мороз за пятьдесят... Идешь по трассе на хорошей скорости, а за стеклами пурга, эти самые души скребутся в железо, подвывают на разные голоса, тоска страшная. И только думаешь про себя — хоть бы в этой пурге мотор не заглох, или на встречку такой же дальнобой не выскочил. А то будет, как у моего кореша под Сусуманом — две тонны мятого железа, а над этим всем — хоровод душ, которые не знают, куда податься, потому как в одном месте уже сдали, а во втором еще не купили. Вот такая петрушка вышла. Но платили, конечно, хорошо! — Так ты поди и сам... — спросил было Иван Николаевич, но замялся. Однако, Борька понял. — Сам продал? Не-е, Николаич. Хотел, конечно. Да у нашего брата, у шоферни, души не в кондиции. Дырок много. Особенно у тех, кто сам такие же души возил. Одни лохмотья остаются годам к тридцати, если и продать, то по бросовой цене, на лом. Вот ведь удивительно: вроде бы, душа — пар, а оказывается, ее тоже можно износить, как майку-алкоголичку. Редько еще раз поблагодарил Борьку, зашел в квартиру и начал одеваться. — Нашелся покупатель? — сдвинула очки на кончик носа жена, вязавшая свитер. — Вроде как, — осторожно и туманно отозвался Редько. — Ты по дереву постучи, а то сглазишь. Жена старательно постучала, а потом даже плюнула троекратно через левое плечо.

На Нижнем Извозе и правда нашелся покупатель. Был он кривобок, жилист, с золотыми зубами, одет в засаленные шоферские штаны из «чертовой кожи» и линялую майку. Из кармана у него торчала чекушка со скрученной пробкой. Вроде бы, обычный водила-забулдыга, но отчего-то при одном только взгляде на него у Ивана Николаевича похолодело в груди и пересохло во рту. Было ясно — сам Дьявол. И Дьявол с одного вгляда опознал в Редько продавца души: как-то собрался, построжел лицом, перестал кривиться вбок. — Что, никак, работников не хватает? Сам хозяин торгует? — начал разговор с шутки Редько, про себя решив, что старого буровика никакими чертовыми штучками не испугать, и надо держаться независимо. Дьявол, а точнее, «С. Лукавый» зыркнул на него исподлобья, осклабился приветливо. — Помаленьку, дядя, помаленьку. Горбатимся, времена такие. И вот сейчас они торговались уже полчаса, а Дьявол нервничал все больше. — Ну что, дядя? — спросил он, отхлебывая из чекушки. — Решился? — Дело такое... — осторожничал Редько. — Цена твоя уж больно маленькая. — Маленькая? — возмутился Лукавый в стотысячный, казалось, раз. — Да ты сюда посмотри! Во, во, разуй глаза! В этом месте душа поношена, вся потерлась. Здесь — дырка. А здесь что вообще? Нет, больше трех миллионов ну никак не могу дать. Конечно, признаю, душа крепкая, выносливая, востребованная. Но дядя, сам подумай, а за амортизацию вычет? А за капремонт? Мне же ее еще в божес... тьфу, в приличный вид привести надо будет! Соглашайся уже! Три лимона на книжку, и завтра мотаешь с женой на юга, а? — Давай три восемьсот, и по рукам, — не уступал Редько. Сзади кто-то осторожно кашлянул. Дьявол оглянулся, и яростно оскалился. — Что, доторговался, жлоб?! — рыкнул он, сбросив на миг маску проходимца-шоферюги. — Во, гляди, приперлись... конкуренты! Редько недоуменно уставился на нового человека. Был тот человек одет в белый костюм из чистого хлопка, овеян ароматом дорогого одеколона, хорошо подстрижен и гладко выбрит. Над головой у него дрожало еле заметное сияние. — Иван Николаевич, — мягко начал он, — мне хотелось бы предупредить Вас о том, что Вы совершаете ошибку. Видите ли, если не вдаваться в детали, то процесс купли-продажи души в данном случае сопряжен с некими последствиями вполне определенного характера. — Ну? — хмыкнул буровой мастер, а Дьявол тихонько застонал в бессильной ярости. — Выражаясь обобщенно, перед Вами встает дилемма, выбор некоей парадигмы дальнейшего существования. Ведь душа — это не просто эвфемизм, казуистическое определение сознания индивидуума. Это нечто большее, определяющее бытие и, я не побоюсь этого слова, гармонию... — Хорош, — прервал его Редько, и, повернувшись к унылому Дьяволу, твердо сказал: — Три триста — и по рукам! — Идет! — завопил тот, и хлопнул заскорузлой ладонью с черными ногтями по руке Ивана Николаевича. — Сейчас, сразу, наличными, будь спокоен, дядя! — Что Вы делаете, Иван Николаевич?! — голос человека в белом сорвался на жалкий писк, сияние над головой дернулось несколько раз и затухло. — Слушай, мил человек, — поглядел на него Редько, — ты вот мне скажи — многих отговорил? Только честно! Ссутулившись, тот покачал головой.

— То-то. А все почему? — Иван Николаевич принял из рук С. Лукавого увесистый пакет с пачками денег и взвесил его на руке. Довольно улыбнулся и закончил: — Интеллигентный слишком, потому что. До хрена интеллигентов развелось.

ДЕНЬ СТРАШНОГО СТЫДА

Решение сделать пермского столяра Ивана Петровича Корытова — Пятым Всадником Апокалипсиса, далось на небесах нелегко. Было много шума, споров и даже дошло до руко — и крыльеприкладства, когда некоторые Власти и Силы не сошлись во мнениях. И в самом деле, где ж это видано, чтобы простой столяр — и вдруг облечен такими полномочиями, да еще в таких экстремальных условиях?

Однако же, пошумели-пошумели и постепенно успокоились. Тем более, что «сверху» пришло четкое указание: столяра взять и сделать все как надо, а то времени уже совсем нет и даже никакого запаса не осталось, утекает как песок. А судить надо, и воздавать по делам тоже придется. Но так уж вышло, что расплодившееся не в меру человечество оказалось четверке Всадников немного не по силам.

Первым на небеса явился Война и устроил в приемной страшный скандал.

— У меня конь! — заорал Война трубным голосом, грохнув створкой врат. Привычные ко всему архангелы даже не поморщились, продолжая играть в нарды. Только Михаил вяло поинтересовался:

— Что — конь? У всех кони.

— У тебя тоже? Кавалерист хренов! — злобно проревел Война, бухнув по секретарскому столу, вырезанному из куска Ковчега, своим двуручным мечом. Святая щепка отскочила и впилась в локоть Гавриилу.

— Уй, ммма...! — тот еле сдержался от неподобающего возгласа, подскочил и сгреб Войну за грудки. — Ты что тут учинил, недобиток? Иди вон... куда послали! И добивай там!

— Куда послали... — передразнил Война, горько скривившись. — Ты видел, сколько их там?! Пашем в четыре смены, а они плодятся, как чертовы кролики! Особенно в Китае! Мы что, стахановцы? Балканы, Африка... в рот им всем кило печенья!

При слове «чертовы» стены в приемной колыхнулись и заметно задрожали. Война, распалившись от собственных слов, отодрав цепкие пальцы Гавриила от кольчуги, продолжал яростно:

— Да! Плодятся! А у меня — конь! Не жравши! Того и гляди, откажется скакать! И так вон, весь в крови уже! Даже сахар с ладони брать перестал!

— Так он у тебя с самого начала кровавый, — удивился Рафаил.

— С самого начала — дело другое! Это же и-ми-дж, деревня крылатая! А тут... Э-эх! — Война ссутулился и с лязгом забросил меч за спину.

— Сидите тут... — бормотал он, бесцельно выхаживая среди облачного пола, — сидите... Пиявки... А мы там... Везде...

— Ладно, ладно, — успокоил всадника Михаил, — твоя заявка принята к рассмотрению.

— Самим? — с надеждой осведомился Война, глядя на архангела исподлобья.

— Ага, щаз. Спешит и падает прямо. Других дел у Него нет, можно подумать. То есть, конечно, если бы вы там вовремя закончили, других бы у Него и не было. А сейчас — есть. Все, все, не мешай.

Война, матерясь, ушел, но спокойствие длилось недолго. Вскоре, едва не вышибив небесные врата, заявился Чума, непрерывно чесавшийся и сморкавшийся на пол. Громко и непочтительно он высказал все, что думает о зажравшихся бюрократах. Потом зловонно харкнул на сафьяновый сапог Уриилу и удалился, предупреждая, что уходит в отпуск и «горе вам, посмевшим меня из отпуска этого вызвать без нужды». Не успели успокоить Чуму — шатаясь от переутомления и оглашая все вокруг жалобными проклятьями, приполз Голод, осыпая все вокруг колючими хлебными крошками из вывернутых карманов. Разговор с ним вышел такой, что озверевший Михаил не выдержал. Архангелы едва успели собрать нарды и выскочить из приемной.

— Да провалитесь вы все! — орал Михаил, вытрясая крошки из сапога, и пространство вокруг него закручивалось в черные дыры, которые в испуге разбегались окрест. — Сколько можно?! Каждая тварь дрожащая! Право имеет! Да я сам!

Он схватил свой меч и ринулся на Землю.

Вернулся Михаил тихим, закопченным и задумчивым. Стараясь не глядеть никому в глаза, он пробрался к себе и долго что-то писал и переписывал. Когда архангел вышел, он держал в руках свиток, перевитый золотым шнуром и запертый пламенной печатью.

— Значит, так, — мрачно сказал он дожидавшимся коллегам. — Упорные, значит. Нужен Пятый. Точно.

Тогда-то и был созван Совет. И решение оказалось таким — нужен столяр Иван Петрович Корытов.

Столяр Иван Петрович Корытов стоял, неловко переминаясь с ноги на ногу, и бубнил под нос, нервно пощипывая кустистую бороденку:

— Ну я прямо не знаю... Это что же получается? Мне бросай все и беги теперь с этими оглоедами, болтайся туда-сюда?

— А то ты занят! — ехидно заметил Гавриил, развалившийся на резном троне и вертевший в руках тюремного вида финский нож.

— А как же! — оживился Корытов и стал загибать мозолистые пальцы, — Этому построй дворец из единого куска Мирового Дуба. Ладно. Построил. Тому — жезл из ветви этого ясеня... да чтоб его, из головы вылетело... во едрить... а! Иггдрочиля, кажись! Тоже вынь да положь! Вынул, всю душу вымотал. Третий приходит и сразу молниями сверкать, пятый, десятый... Одна девчонка нормальная надысь была — деревянные башмаки попросила.

— Петрович, — проникновенно сказал Уриил, положив столяру на острое плечо могучую ладонь и сверкая алмазными зубами. — Надо, Петрович. Человек ты основательный. Был. Каждую мелочь учитываешь, въедливый по-хорошему. Ты ж посмотри на этих Четверых... Это же мутанты какие-то! С ними не то что общего языка не найдешь — у пары из них вообще языка не найдешь никакого! — Живые души губить не буду, — уперся столяр, стряхивая опилки с фартука. — Да они, души эти, уже и не живые, в общем-то, — процедил Михаил, внимательно разглядывая живую карту, расстеленную на бескрайнем столе приемной. Карта подрагивала, шевелилась и шумела. — Ну, смотри сам, Петрович. Видишь, вот тут Война свирепствует. И тут. И еще вот тут... многостаночник, чтоб его. Тут — Голод. Этот вообще с перевыполнением плана, но все равно не справляется. Тут, значит, Чума... был. Диссидент штопаный, курортник. А тут Смерть, но этот ни шатко, ни валко, потому что ему, во-первых, на все наплевать вообще, а во-вторых, он после всех зачищает, ему аккуратно работать надо. Вот такая загогулина, понимаешь. Если во времена Иоанна Богослова, который эту ахинею написал... — Какую? — спросил столяр. — Ну, «Апокалипсис» этот, который до сих пор так любят расшифровывать на сто рядов. Хотя никакого шифра нет — солнце на Патмосе бедному голову напекло, вот и пошла писать губерния, померещилось старичку невесть что. Говорил я ему — ты, конечно, Ваня, на воды целебные езжай, но не в такую же глушь... Так вот. Если в его времена народу на Земле насчитывалось не очень много, и Всадникам особо напрягаться было не надо, то сейчас ситуация несколько изменилась. Одних индусов сколько — во, погляди на карту! Корытов послушно поглядел. Судя по карте, в Индии было страшное перенаселение, антисанитария и вообще — все плохо. Архангел брезгливо потрогал копошащуюся Индию мизинцем и продолжал: — А Китай! Нет, если мы так дальше будем медлить, то Сам встанет и пойдет разбираться, точно говорю. После этого вообще ничего не останется. И никого. Нигде. И нас тоже. А я, между прочим, всего ничего пожить успел! — Ничего себе ничего, — проворчал Корытов. Будучи человеком мягким и покладистым, он уже готов был согласиться. «Ну а что? И верно ведь, испаскудился народишко. Бомбы клепают, друг друга за глотки рвут, ни дня спокойно прожить не могут. Чисто мой сосед Митрич со своей бабой...» Ударившись в воспоминания, столяр не сразу услышал, что к нему обращаются. — Петрович! Петрович! — А?! — встрепенулся Корытов. — Так что? Возьмешься? — Да я ж того... На лошади не шибко... — попытался было взбрыкнуть в последний раз Корытов, но вздохнул и махнул рукой. — А, ну вас. Ешьте меня, мухи с комарами. — Научим! — заметно повеселел Гавриил и подмигнул Корытову всеми своими непарными глазами. Выглядело жутковато даже для архангела. — Только это, — внезапно твердо сказал Иван Петрович, и в голосе его прорезалась незнакомая прежде жесткая нотка, — мне там, вроде, костюм полагается? Ну, чтоб узнавали? — Ага, — задумчиво согласился Михаил. — И оружие? — Да уж, всенепременно. — Тогда это... Я себе сам костюм сварганю, ладно? Раз уж втравили меня в смертоубийство, так хоть здесь дайте душу отвести. — Как скажешь, — покладисто кивнул архангел. — Пойду я. Собираться. Корытов побрел к вратам, провожаемый взглядами нечеловеческих глаз.

Он пришел через три дня и три ночи и постучал в створку врат. — Войдите, — официально отозвался Рафаил, аккуратно передвигая костяшку нардов и победно взирая на ссутулившегося над доской Уриила. Корытов вошел. — У вас там это, петля на вратах подразболталась, — сказал он независимым тоном. — Я как вернусь — подправлю, там стамесочкой аккуратно... В приемной стояла гробовая тишина. Даже облака замерли. — Что. Это, — деревянным голосом спросил Михаил, не замечая, как кофе из объемистого золотого потира льется ему на белоснежный хитон. Гавриил, задумчиво опиравшийся на беломраморную колонну, повернулся, чтобы поглядеть. Промахнулся рукой мимо колонны, судорожно похватал рукой воздух и упал, лязгая доспехами. Никто не обратил на это внимания. — Господи, — сказал Рафаил. — Господи. За что? Все, Уриил, ты победил в нарды. Окончательно и навсегда. После этого я играть не смогу. Мне каждый раз теперь это будет видеться. Уриил ничего не ответил, потому что сидел, закрыв лицо ладонью и что-то потрясенно бормотал. — Нет, ну а чего? — обиженно спросил Корытов. — Не вам же туда идти! Вот я и решил, что ежели Пятым Всадником быть, так чтоб по-человечески, а не как эти страхомудии ваши. Людишки у них от чего помирают? А? Значит, от голода, — столяр принялся деловито загибать пальцы, — от чумы, от войны. Ну и от смерти помирают. Хотя вот это как-то совсем нелепо, конечно. А я что решил? У меня пусть тоже помирают, но, чтобы оригинально... — От чего...? — прохрипел Михаил, цокая зубами по краю потира и борясь с противоречивыми чувствами. — Дак от стыда! — оживился Иван Петрович и замахал левой рукой. Правую он смущенно держал за спиной. — От стыда пусть, чтоб их! Всю жизнь мне, помню, мамка говорила с малолетства, как я чего набедокурю: «Да чтоб тебе стыд глаза-то повыел! Да что ж ты от стыда не сдохнешь-то?» Вот я и запомнил. Вот и пусть теперь... — От стыда, — механически повторил Гавриил, сидя на полу и даже не стараясь подняться. — Стыд чтоб глаза выел... Да, теперь лично мне все понятно. Костюм Пятого Всадника был чудовищен и неописуем. При взгляде на него даже архангела пробирало до самых бестелесных поджилок. Сразу вспоминался любой, пусть самый незначительный огрех, совершенный в жизни, и огрех этот казался чем-то таким, после чего решительно никак нельзя жить дальше, потому что — стыдно. И чем дальше, тем более постыдным, нелепым и отвратительно бессмысленным казалось собственное существование и существование родных, близких, соседей, домашних животных и даже микроорганизмов. «Особенно микроорганизмов», — мысленно поправил себя Михаил и содрогнулся, еще раз кинув взгляд на одеяние столяра Корытова. — Вот это я понимаю, — тихо сказал Уриил. — Вот это креативный подход. Так. Лично я — за, но давайте выпустим его ночью, чтобы здесь никто не видел. Тихо, без шума. — Поздно, — смутился Корытов. Я сюда торопился. Самой короткой дорогой бежал, думал, что не успею. Мимо, значит, Чертогов Праведных... — Что? — взвыли в один голос Гавриил, Рафаил и Уриил. — Заткнулись все! — взревел Михаил. В наступившей тишине архангелы напряженно прислушались. Со стороны Чертогов Праведных доносились горестные вопли, стоны и рыдания, полные невыносимого стыда и муки. И рыдания эти становились все глуше, количество голосов стремительно уменьшалось. — Приехали, — обреченно махнул крылами Михаил. — Ну молодец ты, Петрович, чего скрывать, молоде-ец... — Так какие же они тогда праведники, если так пробрало? — удивился Корытов, хлопая глазами. — Да, уже никакие, тут ты прав, — вздохнул архангел. — Ладно. Разберемся. Готов? — Всегда готов, — мрачно отозвался столяр. — Как юный пионер. — А оружие? — поколебавшись, спросил Гавриил. — Ну... Есть. Да в порядке, в порядке! — подозрительно бодро отозвался Корытов, продолжая прятать правую руку за спиной. — Ты покажи, Петрович, — мрачно, с заботой в голосе попросил Михаил. — Я гляну. Может, подточить надо или выправить. — Не... — тающим голосом прошелестел Петрович, глядя в пол и шевеля ногой облака. — Не надо... Его рука опустилась. — М-да, — констатировал Рафаил и отвернулся. — Вы как хотите, а я на это смотреть не буду. При мне еще никто и никогда не скакал в числе Всадников под конец света, размахивая полутораметровым членом из ливанского кедра. Сами на это смотрите. — Петрович, ты чего? — мягко спросил Михаил, которого заметно потряхивало. — Ну, а чего я! Чего — я!? — вдруг заорал столяр в полный голос, тряся кулаком, в котором было крепко зажато орудие Апокалипсиса. — я столяр! Столяр я! Краснодеревщик! Пять почетных грамот, медаль «За доблестный труд!» Столяр я! Не кузнец! Чего мне еще было из этой деревяшки вырезать? Меч или косу, что ли?! И махать потом?! Еще, может, коняшку деревянную себе сделать?! Вырезал вот… елдовину! И так от стыда все помрут, так пусть уже надежно! Не нравится, сами идите и машите там своими ковырялами! — Тихо. Тихо, — успокаивал столяра Михаил. — Нормально, Петрович. Не шуми. Пусть так и будет. Верно же, ребята? «Ребята» молча покивали головами, стараясь в сторону Корытова не смотреть. Постепенно столяр пришел в себя, высморкался в платок психопатически-стыдобищной расцветки и небрежно положил деревянный прибор на плечо. — Так я пойду тогда? — Иди, милый. Иди. Скачи. Покажи им там всем, — ласково, как будто тяжелобольному ответил Михаил. — Во всех смыслах покажи. Я настаиваю. Пусть им этот конец света поперек глотки станет. Так и назовем его — День Страшного Стыда. — Ладно.

Когда за столяром Иваном Петровичем Корытовым захлопнулась скрипучая, разболтавшаяся створка врат, четверо долго молчали. — Стыдно-то как, — наконец пробормотал Уриил. — Стыдно, — согласился Михаил. Он посмотрел на карту и хмыкнул. — А ничего так начал Петрович. Бодро начал. Ого-го как начал! Прямо вспашка безотвальным методом, целые области под корень... — Я тут подумал, — сказал Гавриил. — Ведь если они там от стыда умирают. Значит? — Значит? — эхом откликнулись архангелы. — Значит, у них еще стыд остался. Так может, они еще не совсем безнадежны? Может, не надо было так? — Ты как — сам Ему это скажешь, или мне пойти? — язвительно осведомился бледный Михаил. Гавриил подумал несколько мгновений. — Нет, — сказал он. — Не надо. Я понял.

ПОРОХ, ТУМАН И ПЕРЕЦ

Истории бывают разные.

Некоторые поучительны. Некоторые — неприятны. Некоторые затянуты так, что рассказчика такой истории хочется подвергнуть мучительной смерти уже после того, как песочные часы перевернули всего лишь второй раз.

На некоторых историях лежит печать тайны, и у них нет настоящего конца, потому что его некому рассказать.

А в некоторых набито столько приторной морали, что даже у отца-иезуита скулы сведет от тоски.

Но эта история не из таких. Она пахнет свежими пряностями, там плещут волны и... ладно, может быть, это всего лишь булькает в чугунном котле похлебка, щедро сдобренная жгучим кайенским перцем. Одна лишь ложка такой похлебки вышибает слезы даже у боцмана с луженым горлом, а пожар в желудке можно унять только пинтой крепкого эля.

Это история про Джона Стейка и его корабль. Или про Джона Стейка и его ручную крысу. Или даже про Джона Стейка и его единственную на свете любовь.

Кстати, про эль... Готовьте денежки, господа. Историю можно рассказать и просто так, но рассказчику-то нужно выпить.

Итак...

Джон Стейк и его трехмачтовый галеон «Эскалоп» были известны по всему Караибскому морю и островам, которые это благословенное и лихое море омывает. Раньше, пока галеон принадлежал знаменитому корсару Ржавой Бороде, он назывался «Золотая выпь». Говорят, что еще раньше на его корме красовались буквы, складывающиеся в название «Пеммикан», но кто это говорит? До сих пор всякое болтают пьянчуги в тавернах Порт-Ройяла — например, Барбос Джедедайя, да кто ему поверит-то? Найдется ли хоть один корсар в своем уме, который бы назвал боевой корабль, пропахший от киля до клотика порохом и кровью, в честь вяленого мяса, которое придумали краснокожие?

Вот и Джон Стейк в это не верил, и потому, выиграв в карты «Золотую выпь», тут же велел переименовать ее в «Эскалоп». Капитан Стейк, по его собственным словам, «любил повеселиться, особенно — пожрать», а больше всего уважал толстый, сочный кусок говядины, отлично прожаренной на угольях. Сказывалась юность, проведенная с антильскими буканирами, для которых превыше мяса и шкур нет ничего, и даже божатся они матерно, непременно упоминая филе и окорок.

— Значит, так, — сказал Джон Стейк, вставая из-за игорного стола и сгребая в свою черную шляпу выигрыш. — Твоя «Золотая хрень» теперь моя? Вот и славненько. Будет «Эскалопом».

И Стейк весело ухмыльнулся прямо в лицо Ржавой Бороде, заскрежетавшему зубами от такого оскорбления. Борода потянулся за своим катлассом, да не тут-то было — по традиции таверны «Три Дорады», все оружие здесь сдавали на входе угрюмому вышибале, который, хоть и однорукий, а бил единственной оставшейся клешней, точно молотом. Так что корявые пальцы рыжебородого пирата только цапнули пустые кожаные ножны и сжали их до скрипа.

— Всем привет, — галантно попрощался Стейк, чмокнул в губки Вертушку Молли, плотоядно на капитана глядевшую, и отправился восвояси. То есть, на «Эскалоп».

С тех пор прошло много лет.

Даже бесчисленные кренгования не спасли галеон «Эскалоп» от старости. Век корсара короток, но еще короче век его корабля. Сколько их — сгоревших, пробитых ядрами, издырявленных точильщиками-тередо, разбитых штормами — лежит на дне под волнами Караибского моря?

И все-таки «Эскалопу» повезло больше. Много раз его палуба бывала залита кровью до планширя, и еще больше раз — завалена золотом. Хитрый Стейк обводил вокруг пальца испанские эскадры и уворачивался от идальго и кабальеро, мечтавших увидеть его на рее, а красный галеон — переименованным в какой-нибудь «Педро Хуан де Энкрусильядо» или еще что похлеще. Но кастильским гончим не повезло.

Скрипя шпангоутами, старик «Эскалоп» дотащился до старушки Англии, и там Джон Стейк, получивший на руки корсарскую амнистию, в тот же хмурый сентябрьский день продал галеон какому-то ирландскому доктору с блудливой фамилией. Команда, из тех, кто пожелал спокойной старости, сошла на берег, получила свою долю добычи и растворилась в туманах Альбиона. Корабельный врач открыл свою зубодерню («Чистые клещи», кажется, шикарный двухэтажный дом где-то в Бристоле), корабельный плотник стал уважаемым краснодеревщиком. А капитан Джон Стейк исполнил давешнюю мечту.

Стал владельцем и поваром собственной таверны.

Надо ли упоминать, что прежняя ее вывеска сгинула без следа, а над дверями теперь красовалась кормовая доска с галеона «Эскалоп»?

Наверное, нет.

Зато надо упомянуть, что хозяев в таверне «Эскалоп» было трое. Двое людей, и одна крыса. Но давайте по порядку, а значит — немного вернемся назад.

Когда Джон Стейк с тяжелым сундуком шагнул по прогибающимся сходням с борта своего (теперь уже бывшего) галеона, на причале Плимута он остановился, поставил у ног свою ношу и оглянулся назад.

— Да, были времена, — задумчиво пробормотал Стейк. На его плече висел скатанный плащ из выцветшей грубой ткани, защищавший корсара от стужи и непогоды. Плащ зашевелился, и из складок высунулась большая, остроносая крысиная морда. Поперек нервно шевелившегося носа пролегал глубокий шрам от кортика, а на месте левого глаза была черная кожаная нашлепка. На жилистой, с пролысинами крысиной шее сверкнула толстая золотая цепочка. — Свят, свят! — шарахнулась от капитана портовая шлюха. — Это что такое? — Это, душа моя, Иеронимус, — мягко ответил ей моряк, — он тебе тоже очень рад. — Что-то не очень похоже, — недоверчиво отозвалась шлюха, глядя на крысу, пристально сверлившую единственным глазом женскую грудь, выставленную напоказ. — Экий охальник! Наверняка такой же, как его хозяин. Сказано это было, впрочем, скорее одобрительно. Джон Стейк хмыкнул, поудобнее перехватил кожаную ручку тяжелого сундука, крякнув от натуги, оторвал его от земли и пошагал дальше. Развалистой и уверенной походкой. Двое портовых ухарей из шайки Тома Проныры проводили его взглядом, но пойти следом не решились — катласс на боку капитана и широченная спина под синей курткой-коутом выглядели весьма красноречиво.

Стейк свернул в переулок и почти сразу остановился перед потемневшей от времени дубовой дверью, обитой квадратными медными заклепками. Дверь выглядела надежной и несокрушимой. «Крепкая, ну чисто крюйт-камера, — отметил про себя капитан, — это хорошо». Потом он посмотрел вверх, где белело пятно от снятой вывески, шагнул вперед и решительно бабахнул кулаком в доски. — Кто там? — послышался изнутри женский голос. — Я, Молли. Отпирай. Дверь распахнулась, и на шее у Джона Стейка повисла красивая, темноволосая женщина лет тридцати, но еще не потерявшая свежести кожи и сохранившая всю привлекательность уроженки северного Галлоуэя. — Вернулся! — всхлипнула красотка. Джон Стейк радостно улыбнулся, поставил сундучок и крепко обнял женщину. Руки его невольно скользнули вниз, к округлому заду под юбкой — и тут же моряк получил крепкую оплеуху, от которой в голове зазвенело. Иеронимус слетел с плеча вместе с плащом и сердито заворчал, прячась под ближайший стол. — Молли... — начал капитан ошеломленно, но его прервала новая порция сокрушительных оплеух. — Ты... что... делаешь...!? — Сколько можно?! — Молли уперла руку в бок и потрясла небольшим, но крепким кулаком перед носом Стейка. — Я думала, тебя повесили! Ты утонул! Тебя зарезали на большой дороге! — Да кто меня зарежет?! — заорал в свою очередь Джон, взъярившийся на глупость ситуации. — Кто меня зарежет?! На моем галеоне! — Не ори на меня, Джон Стейк! — сверкнула глазами разгневанная шотландка. — И ты на меня не ори! Иеронимуса напугала, змея ты горная! — Ах, змея-а-а-а?! Джон Стейк успел увернуться от метко запущенной ему в голову увесистой двузубой вилки, которая воткнулась в стену дома напротив. Пара матросов, по своим делам завернувших в переулок, переглянулась и, крестясь, шарахнулась прочь. «Это ж Молли, ей под руку только попадись...» — краем уха услышал Стейк, парируя катлассом сковороду, зазвеневшую, точно библейский кимвал. — Только глиняную не бей! — в отчаянии взвыл он. — Не напасемся! — Что я, совсем дура?! — яростно отозвалась Молли Макальпин. — Успеют еще пьянчуги побить нам все стаканы! Чтоб... Она остановилась на полуслове, отшвырнув сковородку, и ее глаза наполнились слезами. Джон Стейк сунул катласс в ножны, подошел к ней и крепко обнял, на сей раз не встретив никакого сопротивления. — Здравствуй, любовь моя, — сказал он весело. — Я вижу, ты тут уже вовсю хозяйничаешь? — Почему ты так долго, Джон? — шепотом спросила Молли. — Я торопился, — развел руками Стейк, — клянусь! Но шторма... старый «Эскалоп» еле-еле справился. — Вылезай, Иеронимус, — шмыгнув носом, сказала Молли. Крыса опасливо высунулась из-под стола, потом ловко вскарабкалась на тяжелый табурет и выжидательно уселась на хвост, сложив передние лапы на пузе. — Сейчас накормлю, проглот, — хмыкнула женщина. — И тебя тоже, Джон. Правда, пока особых разносолов нет... Она стремительно умчалась на кухню, а Джон Стейк снял свою куртку, бросил ее на табурет и устало примостился рядом, на широкой скамье. — Мы дома, дружище, — доверительно сказал он Иеронимусу, глядевшему на него бусинкой единственного глаза. — Мы дома...

* * * Хорошую историю можно закручивать бесконечно, не рискуя надоесть слушателям. Но что особенного можно рассказать о поваре и его крысе? Джон Стейк и его Молли держали таверну «Эскалоп» в крепком кулаке, не упуская ни одной монетки, которая завалялась в кармане моряков, возвращающихся из долгого плаванья за моря и страшно соскучившихся по доброй английской выпивке, горячей еде и жаркому камину. Однако «Эскалоп» сильно отличался от прочих портовых заведений. Здесь почти не сквернословили и никогда не дрались. Любителям крепкого словца Джон Стейк сразу же после открытия дал понять, что выражаться здесь не стоит. — Джентльмены! — обратился он к толпе морской братии, густо набившейся в таверну, как только дверь распахнулась в первый раз. «Портовая почта» уже разнесла весть о том, что легендарный капитан Стейк решил осесть на берегу, да еще ухитрился сберечь свою шею от королевского гнева и веревки в Тайберне, где «трехногая кобылка» стала последним пристанищем многих неудачливых пиратов. — Джентльмены! — повторил владелец таверны, внимательно оглядывая притихшую толпу, яростно дымившую глиняными трубками. — Чтобы я здесь не слышал божбы, грязных слов, богохульства и оскорбления Божьей Матери, а также всех прочих матерей! Мне этого на «Эскалопе» вот так хватило. Для убедительности при этих словах бывший пират медленно провел по горлу обухом матросского ножа. Толпа уважительно молчала, но вдруг из темного угла таверны донеслось бульканье, звучное икание, и заметно нетрезвый голос спросил задиристо: — А то что? Н-не нальешь? В морду дашь? Да, Стейк... ик! ... размяк ты... обабился... — Кто это там тявкает? — мирно осведомился Джон Стейк. — Я! — распихивая матросов, вперед выполз здоровенный детина в заляпанной смолой рубахе и когда-то бархатных штанах. За поясом у него торчал длинный кинжал. — Иеронимус, друг мой, — склонил голову капитан Стейк, не отрывая глаз от лица детины. Серая молния пронеслась в воздухе, и здоровяк заорал от боли и ужаса. — А-а-а! Что за... Не-ет! Он рухнул на пол, пытаясь закрыть окровавленное лицо ладонями. Крыса с видимым отвращением выплюнула кусок уха и, оскалившись, неторопливо прошествовала к стойке таверны, звучно цокая когтями по дощатому полу. Моряки уважительно расступились. Каждый видел, что кроме уха, серое чудовище успело откусить детине еще и кончик носа. — Билли, — Джон Стейк отыскал в дымящей табаком толпе знакомое лицо, — выведи этого паренька отсюда, и замотай ему чем-нибудь лицо, ладно? Я вижу, он не сдал оружие, вопреки моим настоятельным просьбам... Но этот грех мы ему простим — что взять с убогого? Верно, джентльмены? Вокруг сурово закивали, стукнули глиняные кружки. — Будет сделано, Джон, — хрипнул Билли Бонасье, ходивший помощником квартирмейстера на «Эскалопе». — Пойдем, болезный... Это тебе еще повезло, раньше Иеронимус сразу в глотку вцеплялся — и привет, зашьют тебя в парусину и за борт... Шагай, шагай. — Ешьте, пейте, джентльмены, не забывайте платить и уважайте старого Стейка и мою прекрасную Молли — и все будет в порядке, удача вас не покинет, — ослепительно улыбнулся Джон Стейк. После этого случая ни одной драки здесь не случилось.

И ведь что интересно — удача и впрямь не покидала «Эскалоп». Словно с кормовой доской галеона таверна переняла все, чем славился добычливый корабль. Кстати сказать, тот галеон, который безымянным был продан ирландскому доктору, решившему стать пиратом, получил от нового хозяина нелепое имя «Арабелла» и ясным тихим днем затонул где-то на рифах вблизи Кокоса, будто бы усталая опустевшая оболочка корабля больше не захотела держаться на плаву. Узнав об этом, Джон Стейк налил себе кружку рома, вышел на улицу и ласково, словно холку верного пса, потрепал вывеску. — Я всегда говорил, старина, что давать кораблю новое имя надо с умом. Вот я — назвал тебя «Эскалопом». Это доброе имя, от него пахнет дымком, и каждый крепкий мужик сглотнет слюну, почуяв в этом имени вкус жареного мясца... А где мясо — там и кровь, надо только уметь правильно отрезать лакомый кусок и бросить на уголья. Но вот назвать корабль в честь какой-то непонятной бабы... Да если даже и понятной? Нет, женщина на корабле — к несчастью! Это, как если бы мне взбрело в голову назвать тебя «Молли» ... — Что ты сказал, Джон? — Молли Макальпин возникла на пороге таверны и шутливо ткнула Стейка кулачком под ребра. Шутка шуткой, но ткнула ощутимо. — Говоришь, в мою честь корабль назвать нельзя? — Нельзя, — твердо сказал Джон Стейк, вздыхая и готовясь к обороне. Глаза его подруги потемнели, предвещая бурю. — Значит, нельзя? Как жрать и в койку, так можно, значит? А как корабль назвать... Я, между прочим, из рода королей Далриады... — Ага. И трон твой в таверне «Эскалоп», — весьма неосторожно буркнул Стейк. «Началось!» — в ужасе зажмурился Иеронимус. Крыса, не страшившаяся абордажных атак, мгновенно заняла безопасное место на самой высокой полке. Да, Иеронимус отлично знал, что будет дальше. Хорошо бы на этот раз обошлось без того, чтобы в дело пошел большой котел...

Но чаще всего Джон Стейк просто готовил, и дело обходилось без посудных баталий — потому что котлам, вертелам и сковородам повар находил совсем другое применение. Еще в бытность свою простым юнгой, когда Стейк ходил на «Ягненке» под начальством де Рюйтера, он выучился готовить так, что пальчики оближешь. Старый Джонас по прозвищу Барбекю, кок на «Ягненке», обучил юнгу Стейка всем премудростям готовки в открытом море — и чтобы в любую погоду. — Запомни, сынок, — гремел кастрюлями Барбекю, успевая почесывать хохолок своего старого и почти совсем лысого попугая по кличке Эскудо, — матрос — не свинья, помои жрать он не будет. Ты можешь один раз накормить команду дерьмом, можешь и второй... Но в третий раз, после тяжелого боя, кто-нибудь попробует твою стряпню и всадит тебе в брюхо нож. Нет уж, я двадцать лет кок, и до сих пор жив только потому, что готовлю как следует. И тебя научу, клянусь своим тезкой Ионой, которого кит пожевал, да выплюнул! Джонас Барбекю погиб у острова Гернси, когда «Ягненок» изрешетили ядрами англичане, да так, что корабль, превратившийся в дуршлаг, только чудом держался на воде. От камбуза остались одни обломки. Но школа Рюйтера и кока Барбекю не прошла Джону Стейку даром. Чудом выживший, вернувшись в Англию с одной только луженой сковородой своего учителя, он недолго оставался на берегу, и скоро снова ушел в море. В Порт-Ройяле он познакомился с Молли. На этом месте плохой рассказчик непременно пустился бы в долгое и подробное повествование о том, как это случилось, и как гордая шотландская девушка полюбила кока, который стал капитаном... Но так делают плохие рассказчики, потому что им нечем заняться, и они готовы травить байки без перерыва. А хороший рассказчик всегда нарасхват. Поэтому интереснее сказать о том, что стряпня Джона Стейка очень скоро стала притчей во языцех среди «берегового братства» Ямайки и Тортуги. На корабль, где он властвовал камбузом, моряки ломились толпой, каждый хотел не просто помахать саблей, а при этом еще и отведать знаменитого «рагу по-стейковски». Каждый был готов на что угодно, лишь бы оказаться записанным в команду. Были даже те — слыханное ли дело! — кто отказывался от своей доли в добыче, вместо этого требуя добавочной кормежки «от Джона».

Как-то утром, нетвердой походкой возвращаясь из порт-ройялского кабака, Джон Стейк задумчиво подкидывал единственную оставшуюся у него монету — золотой дублон. На крутящемся блестящем диске попеременно мелькали щит и крест, а Джон размышлял о переменчивости удачи. Остановившись у какой-то глинобитной стенки, чтобы отлить, кок уже завязывал штаны, как вдруг услышал яростный лай, рычание и воинственный писк. Заглянув за угол, Джон Стейк удивленно хмыкнул. Две бродячие шавки, худые — кожа да кости — злобно рыча, пытались ухватить крупную серую крысу, которая прижалась в углу и собиралась, судя по всему, дорого продать свою жизнь. На глазах у Стейка, крыса яростно цапнула одного пса за лапу, а второго полоснула по морде острыми когтями. Шкура у серой бестии уже была вся изодрана собачьими зубами, но сдаваться крыса не собиралась. Джон Стейк молча смотрел на баталию. Потом вдруг, сам не зная, отчего, выхватил из-за пояса два пистолета (соваться в некоторые переулки без оружия было чистым самоубийством) и разрядил их в собак. Когда дым рассеялся, и кок покрыл тяжеловесными матюгами пару любопытных, сунувшихся в переулок узнать, что творится, он увидел, что оба пса застрелены наповал, а обессилевшая крыса лежит на земле, но ее бок, кажется, еще чуть-чуть подрагивает. — Чтоб тебя... — пробормотал он растерянно. Потом порылся за широким поясом и достал оттуда узелок. Аккуратно развернул тряпицу, вынул женские сережки с рубинами и задумчиво повертел в пальцах. — Ежели не потеряю, то Молли получит их завтра, потому что я обещал ей эти цацки. А ежели потеряю... тогда да спасут мою душу все святые, потому что иначе Молли ее из меня собственноручно вынет. Джон Стейк сунул сережки в голенище сапога, потом поднял крысу и завернул ее в тряпицу, на которой сразу проступили пятна крови. — Помрешь ведь... — сказал он негромко. Крыса зашевелилась и что-то воинственно пропищала в ответ. — Ладно. Если не помрешь, то выживешь.

Подвыпившие моряки рассказывали в тавернах, что кок с «Черного Мартина» совсем спятил — выходил громадную помойную крысу, перевел на нее уйму мяса и бульона, а теперь носит на плече, да еще и разговаривает с ней, как с человеком! — Колдовство! — уверенно заявил Косой Хименес. — В Испании за это быстренько бы в инквизи... Дальше Хименес договорить не успел, потому что костлявый кулак Джона Стейка сломал ему челюсть в трех местах. — Кто-то еще, джентльмены? — любезно осведомился «полоумный кок» у повскакивавших из-за игорного стола «береговых братьев». — Нет? Вот и отлично. Присаживайтесь, карты сданы. В лицо флибустьерам холодно глянули черные дула двух длинноствольных пистолетов, отделанных перламутром и серебром. — Не заставляйте брать грех на душу, джентльмены, ей-богу... — мягкий голос Стейка не повысился ни на йоту, но что-то такое в этом голове было, отчего крепкие, битые жизнью моряки побледнели и быстро сели на свои места. Самым обидным для валяющегося на утоптанном земляном полу Хименеса, который громко стонал, придерживая челюсть, оказалось то, что наглый крысюк соскочил с плеча Джона Стейка, вальяжно подошел к брошенным Косым картам и уверенно перевернул их лапой. — Ну, мать твою, Косой... — нарушил тишину укоризненный бас Натаниэля Перкинса, канонира с «Избавления от мук». — Что ж ты, растудыть твою... Туз, который должен был давно уйти в «отбой», светился в картах Косого Хименеса так же отчетливо, как луна в летнем небе. Сломанной челюстью Хименес не отделался. Когда бесчувственного шулера выкинули на улицу в одних портках, Перкинс уважительно подмигнул крысе, с достоинством восседавшей на своем привычном месте — на плече Стейка. — Слышь, Джонни, — спросил он. — Как хоть кореша-то твоего звать? Джон Стейк задумчиво почесал крысу за ухом. — Я полагаю, что Иеронимус, — ответил он безмятежно. — Из немцев, что ли? — Перкинс покивал головой. — Подходящее имя... Немцы — они все умники, да. А ты, Еронимус, — канонир обратился к серому зверьку, — забожись, что своему хозяину наши карты не светишь!

Иеронимус возмущенно запищал и очень выразительно посмотрел на Перкинса. — Верю, — веско сказал тот. — Эти глаза не врут. Это тебе не человеческая натура паскудная. Ну что, кто сдает?

Вот так Джон Стейк нашел Иеронимуса, а серый Иеронимус нашел сытный камбуз и теплый гамак, в котором спал вместе с коком. Потом случалось всякое. Глаз Иеронимус потерял при абордаже испанского золотого конвоя, когда кругом рушились мачты, сшибаемые ядрами, с визгом летали книппели, а крови на палубах было столько, что сапоги у всех, кто дрался в тот день, промокли и покоробились. Зато и золота потом оказалось так много, что перегруженный «Эскалоп» едва не отдал концы на дне моря. А потом Джон Стейк вернулся в Англию. Не всем так повезло, джентльмены, далеко не всем. Вот уже и конец истории.

Но постой, спросите вы, а что же было в сундучке капитана Стейка? Самые нетерпеливые из слушателей тут же хлопнут в ладоши и закричат: «Конечно, золото, что же еще!» Да только какой же глупец, пусть даже это и бывший корсар, получивший от короля прощение грехов и бумагу по всей форме, сойдет на берег в Плимуте, всем и каждому показывая сундук, полный золота? Такие дураки и на Тортуге-то живут недолго, а уж в Плимуте или Бристоле... Итак, Джон Стейк пришел в таверну, которая потом будет носить гордое имя «Эскалоп», поссорился и помирился с Молли, скинул свой коут и присел на скамью. А потом открыл сундучок. В замке лязгнул ключ, хорошо смазанный механизм мягко освободил крышку. Потайная кнопка, заблаговременно нажатая владельцем сундука, не дала выстрелить скрытому внутри колесцовому пистолету, готовому разнести голову любому, кто проявит неуместное любопытство. Джон Стейк склонился над содержимым сундука. И громко чихнул. Спустя мгновение к нему присоединился Иеронимус, звонко чихнувший несколько раз и принявшийся тереть нос лапками. — Что тут у вас? — Молли подошла с подносом, на котором стояла миска, от которой шел вкусный пар. — Ой-й.... чхи! Она едва успела брякнуть поднос на стол, и чихнула еще раз. — Да что там у тебя такое, Джон? — Говорил я, нужно было в тройную парусину завернуть, — досадливо хмыкнул Джон Стейк. Он аккуратно достал из сундука несколько увесистых мешков и пакетов, и бережно разложил на столе. — Это то, о чем я думаю? — Молли улыбнулась радостно. — А, ты тоже привыкла? — ухмыльнулся капитан, он же кок. Он любовно погладил мешки загрубевшей от рукояти катласса ладонью. — Лучший, черт его побери, кайенский перец! Лучшие специи Нового Света, даже те, которые испанцы днем с огнем не могут достать. Что золото, Молли? Есть у меня, у нас с тобой и золотишко, но это... Капитан Стейк выпрямился во весь свой высокий рост и гордо оглядел таверну. — С этими приправами я такое приготовлю — все трактирщики Плимута сдохнут от зависти! А уж если жарить мясо... Молли обняла его и крепко прижалась сзади к широкой спине.

У Иеронимуса насчет мяса и специй было свое мнение, в корне отличавшееся от капитанского. Но он промолчал. В конце концов, ему было не на что жаловаться.

ТАМ, ЗА ДАЛЬНИМИ ХОЛМАМИ

Зима в Дальнередькинск всегда приходила неожиданно. До обеда ее еще нет, а после обеда выйди на крыльцо — и на тебе! — уже засыпало снегом дальние крыши микрорайона «Солнечный», сползающего с восточных холмов по направлению к городскому озеру. Хотя это скопление частных домов только недавно, указом мэрии было переименовано в микрорайон с красивым названием, а местные-то, как раньше, называли его «Бугры».

Вот так оно всегда и случалось — зима приползала в Дальнередькинск с Бугров.

Давным-давно, когда городок назывался вовсе даже не Дальнередькинск, а Дальнехренск, все было как-то по-другому. Старожилы говаривали, что тогда и небо было ярче, и снег как-то пушистее, и.... Да чего им верить, этим старожилам? Это ведь они проголосовали за переименование родного города, как ни кричал местный пророк и бунтарь Федя Калязин, что хрен редьки не слаще. Федя гордо называл себя художником, хотя за всю жизнь не нарисовал ничего более художественного, чем многочисленные транспаранты «Слава всему на свете» и плакаты по охране труда. За что и получил прозвище Федька Маляр.

От кого надо было охранять труд, никто не знал. Впрочем, судя по сонному состоянию Дальнередькинска, где без перебоев работало только предприятие по производству торфяных горшочков, да еще хлебозавод, — охрана труда справлялась со своими обязанностями успешно.

Еще в городе, окруженном с трех сторон холмами, была крохотная река, впадавшая в озеро, пожарная станция, прокат лодок и несколько магазинов. Железная дорога опасливо, точно боясь умереть от скуки, огибала Дальнередькинск, и даже пассажирские поезда не задерживались на маленькой станции дольше, чем на минуту. Была в городе школа и почта, рядом с которой, на уличных лотках небольшой площади местные старушки по выходным раскладывали свои огурцы-помидоры-гладиолусы к Первому сентября и прочим праздникам.

И было отделение Интерпола.

Зачем оно было, толком ответить никто не мог. Как-то так повелось, уже привыкли, со времен далекой перестройки, когда в Дальнередькинске (по тем временам еще Дальнехренске) что ни день околачивалась целая толпа приезжих. Все они громко говорили, махали руками и строили планы по превращению захолустного сибирского городка в туристический центр или что-нибудь еще.

Потом толпа схлынула, а Интерпол остался. Начальник пожарной охраны Митрофан Гнатюк, мужчина солидный и обстоятельный, с кулаками, похожими на дыни и висячими казацкими усами, подвыпив, любил рассказывать, как его вызвал к себе тогдашний мэр Рябов-Мирцкявичус и показал гербовую бумагу с иностранными словами.

— А там прямо так по-английски и написано, — басил Гнатюк, — «организовать в Дальнехренске местное отделение Интерпола, для чего, согласно штатному расписанию, будет прислан специалист». Я и говорю мэру...

Дальше Гнатюка уже не слушали — надоел, да и хорошо знали, что ни слова по-английски он не понимает, даже надпись на батончике «Сникерс» не может прочитать, не перевравши.

Но Интерпол, как мы уже говорили, в Дальнередькинске был и даже работал. Находилось отделение международной полиции в небольшом деревянном пристрое между конторой ЖЭУ, крашеной в синий цвет и бревенчатым лабазом — старейшим в городе продуктовым магазином, который старики по привычке называли «сельпо», хотя на нем красовалась гордая вывеска «Гастрономия и напитки». Вывеску когда-то нарисовал Федька Маляр. Кривовато нарисовал, но и так сойдет.

На самом деле отделение Интерпола в Дальнередькинске было создано с особой целью, очень даже серьезной и неизвестной почти никому из местных жителей, даже вездесущей старухе Варваре Степановне Плотниковой по прозвищу Варька-Бородавка, из-за выдающейся детали внешности, украшавшей крючковатый нос. Бородавка знала все про всех, но и она не могла внятно ответить — на кой черт в тихом городке располагается учреждение с чудным названием «Интерпол». На самом деле, решение это было принято потому, что... Нет, давайте не будем торопить события.

Впрочем, до недавнего времени отделение международной полиции пустовало. Огромный висячий замок на двери никто не тревожил уже примерно год, и мальчишки из соседних дворов приспособили пологое крыльцо под свои посиделки.

Но однажды все изменилось.

В Дальнередькинск пришла зима. А вместе с зимой в город пришел худой черноволосый человек, зябко кутающийся в модное, но слишком тонкое для этих мест пальто. На ногах у чернявого, носатого и небритого парня были джинсы и лакированные итальянские ботинки, под мышкой — кобура скрытого ношения, на голове — ушанка (или, скорее, то, что в Москве на Арбате доверчивым туристам впаривают ушлые торговцы). Так вот, на голове у жгучего брюнета была эта самая ushanka. В руках у него не было ничего. Кажется, так уже начиналась какая-то всем известная повесть, но что поделать, если именно так все и обстояло на самом деле.

Небритого и очень голодного парня звали Филипп Айноа Рафаэль Хуан Сегурола де Лос Ремедиос Алькальде. Что-то из этого, несомненно, было именем, а что-то — фамилией. Но, поскольку Филипп Айноа (давайте называть его так) был баском, а жители этой маленькой, но гордой местности любят необычные для сибирского слуха имена, то что именно в этом перечне могло считаться фамилией, мы не знаем. Да это и неважно. Важнее то, что Филипп Айноа был новым начальником дальнередькинского отделения Интерпола. И новое назначение его не слишком радовало. Так уж повелось, что в Дальнередькинск вот уже лет двадцать ссылали тех, кто чем-то проштрафился или не сошелся характерами с европейским начальством. Филипп Айноа, парень по-баскски горячий, пострадал за свой служебный энтузиазм.

— Тебя интересует русская мафия, да, Алькальде? — заместитель шефа испанского бюро Интерпола кипел от злости как чайник, и даже подпрыгивал в кресле. Это было очень смешно, но Филипп Айноа стоял с каменным лицом, уткнувшись взглядом в пресс-папье на обширном столе начальства. — Ты на ней совсем свихнулся, дружок! — продолжал реветь шеф. — Я закрывал глаза на твои художества, но это... Русские туристы с кобальтовой бомбой?! Почтенное семейство богатого московского бизнесмена, который привез в подарок своим испанским друзьям их национальный... как его там... — шеф сверился с планшетом, — samouwar! Вот что это было! И ты надел на них наручники, а потом вывез из зала прилета как обезьян! — Сведения нашего информатора были точны... до этого... — покаянно пробормотал Филипп, не отрывая взгляда от чертова пресс-папье с головой дракона на ручке. — До этого?! Заместитель шефа как-то очень быстро успокоился. Он повозил пальцем по экрану планшета и нехорошо улыбнулся. — Сдается мне, что у меня есть, чем остудить твой пыл, Алькальде. Причем, хорошенько остудить в прямом смысле. Отправляешься в Сибирь. — В Сибирь? — Филипп потрясенно уставился на лысину шефа. О Сибири баск знал только то, что туда, в бесконечные снега, ссылали преступников и неугодных. — Но шеф... — В Сибирь, мой дорогой Филипп, в Сибирь. Я сказал!! — внезапно заорал заместитель начальника так, что покачнулось даже пресс-папье. Филипп Айноа похолодел, потому что припомнил рассказы о русском городке с непроизносимым названием. О нем очень любил вспоминать пожилой комиссар Диего Озокобальса, однажды в этом месте побывавший. — Я ездил туда с делегацией, парень, — опрокинув в глотку стаканчик виски, подмигивал он Филиппу в субботнем баре, — году этак примерно в девяносто третьем. Да... И скажу тебе, это не для слабаков! Дальше начинались зловещие, вполголоса легенды о бесконечных снегах и ледяных ветрах. Честно говоря, Алькальде сильно сомневался, что Озокобальса бывал в России дальше Москвы, но слушать его все равно было как-то неуютно.

Шеф не шутил, и в Сибирь ехать пришлось. Причем, в самом начале зимы, так что Филиппу пришлось взять с собой целую кучу теплой одежды. «Бери больше, парень, не пожалеешь», — хрипел пьянчуга Диего. Ну, Филипп Айноа и взял — своя ноша не тянет. Конечно, здраво рассудив, что в Москве, городе вполне цивилизованном, шуба на плечах только помешает, баск набил теплыми вещами огромный чемодан, положив сверху ноутбук. И в московском аэропорту с таким же непроизносимо-шипящим названием этот чемодан у Алькальде тут же украли. — Сперли, значит, — вежливо-равнодушно кивнул головой русский полицейский, принимавший заявление о краже. — Так. Что там в списке? Шуба... искусственный мех. Хм. Это ясно, и это тоже... Ноутбук «Сони»... А здесь что? Так-так. «Преступление и наказание». Это книга? — Да, да, — покивал Филипп Айноа. — Достоеффский. — Понятно. Загадочную славянскую душу изучали. Бритва электрическая... Так. Не беспокойтесь, мистер... э-э.... мистер. Найдем. Но не сразу, конечно. Алькальде не понял слова «spiorli», но снова хмуро кивнул и подписал заявление. Вот так и случилось, что в Дальнередькинск новый начальник местного отделения Интерпола приехал в тонком пальто.

* * *

Дальнередькинск привлек внимание международной полиции только одной, но незаурядной особенностью. Именно в этом тихом и мало кому известном сибирском городке спокойно доживала свои дни Мария Долорес Бласка Принсипиа — мама первой жены, а точнее уже вдовы племянника известного колумбийского наркобарона Паоло Содобара (по прозвищу Эль Гордо или «Толстяк», что, впрочем, совершенно неважно, потому что для нашего рассказа наркобарон не имеет никакого значения). Сам племянник уже лет десять как преставился не вполне законным образом, а длинная и извилистая история, которая привела почтенную маму его жены в сибирский город, еще ждет своего мемуариста. Первая жена племянника... и так далее — давным-давно вышла замуж в четвертый раз, жила в Германии и регулярно посылала Марии Долорес денежные переводы, каждый раз при этом утирая слезу, щедро разбавленную дорогой тушью. Сама же почтенная матрона, она же тетя Маша, Мария Дмитриевна или (для учеников старших классов дальнередькинской школы №1) «Марьдмитна», учила детей английскому и копалась в огороде. Не подозревая, что на нее нацелено неусыпное око Интерпола. Впрочем, неусыпное ли... Замок, на который была закрыта деревянная дверь отделения Интерпола, потихоньку ржавел. Но тут в городе появился неутомимый Филипп Айноа, и все заверте... Да нет же, не завертелось ничего, конечно. Все осталось так же, как и было — за исключением того, что участковый Комаров порылся в ящике стола и вручил новому начальнику здоровенный ключ на длинной цепочке. — Это ваше, — сказал Комаров и зевнул, глядя, как посиневшие от холода и отсутствия бритвы щеки брюнета медленно розовеют. Потом участковый перевел взгляд за окно и хмыкнул: — Ишь ты. Однако пурга будет. Вовремя вы успели-то. Под одобрительное ворчание примчавшегося на пожарной машине Митрофана Гнатюка иностранец был одет в теплую куртку с натрафареченными на спине буквами «МЧС» и обут в кирзовые сапоги с войлочными вкладками. Ушанку ему оставили, хотя Гнатюк скептически хмыкнул: — Дрянь это, а не шапка. Надует тебе уши, вот тогда побегаешь. Хотя... И щелкнул крепким, как камень ногтем по звонкой бутыли за пазухой. Замок с двери отделения Интерпола был торжественно снят, Филипп Айноа доставлен к месту работы и усажен за конторский стол времен первых пятилеток и трудового энтузиазма. Первое, что бросилось ему в глаза — компьютер, при виде которого Алькальде испытал священный ужас. Это был какой-то «пентиум», помнивший времена дикого накопления российского капитала, еще более дикого бандитизма, аэробики по телевизору и талонов на питание. Баск задумчиво протер рукавом куртки экран запыленного монитора и зачем-то щелкнул кнопкой. По экрану пошла зеленоватая рябь, а системный блок под столом внезапно захрустел так громко, что Алькальде показалось, что ему в ногу кто-то вцепился и начал пережевывать сапог. Похрустев с минуту, компьютер так же внезапно замолчал, экран погас и больше никаких признаков жизни древний аппарат не подавал. — Экая хреновина, — сочувственно прогудел Гнатюк. — Ну ничего. Здесь у нас все на бумагах испокон веку. И немедленно разлил то, принесенное с собой в звонкой бутыли, по трем стаканам. Алькальде хотел отказаться, но еще раз посмотрел на молчащий «пентиум», на вьюжные хлопья за окном, на потрескивающую под потолком лампу дневного света, густо увешанную паутиной — и сам не заметил, как выпил. — Все пьют, — наставительно заметил участковый Комаров. — Вот и до тебя тут был немец, тоже пил. Францем звали. Франц Гроссбауэр. Приехал, помню, по весне. Бодрый такой, пузатый, в клетчатом пиджаке. Бумагами тряс, ноутбуком своим. А через полгода... да, Васильич? — Точно, — хрустя огурцом, подтвердил Гнатюк. — Через полгода. — ...через полгода вышел ночью из подъезда, сел на лавочку и завыл. На Луну. И пока санитары не подъехали, в руки не давался. Петраков из третьей квартиры даже с карабином выскочил — думал, что волк. — А где... он сейчас? — медленно спросил Филипп Айноа, старательно складывая в голове русские слова. — Да в дурке он, где ему еще быть? — равнодушно отозвался участковый. — Ну, то есть, в больнице, — поправился он, поглядев на иностранца. — Лечится. Наливай, Васильич, выпьем за здоровье! Выпили еще. И еще. Потом пели песни. А потом Филипп Айноа Рафаэль Хуан Сегурола де Лос Ремедиос Алькальде проснулся на казенном диване, заботливо укрытый сверху курткой с трехбуквенным трафаретом во всю спину. Сапоги с него кто-то снял и поставил у входа. В окно колотилось солнечное зимнее утро, пурга утихла и надо было как-то жить дальше.

* * *

Зачем нужен Интерпол, никто в Дальнередькинске не понимал. Ни тогда, в сумрачных девяностых годах, ни сейчас, когда все вроде бы успокоилось и пришло в порядок. Есть — и все тут, так московское начальство решило. А Москва — она от Сибири так далеко, что понимать ее прихоти не стоит и пытаться. Проще исполнять — до тех пор, конечно, пока по-живому не режут. Но ведь не режут же, вот и ладно. Филипп Айноа, несмотря на языковой барьер, в городке моментально освоился, хотя своим его, конечно, не считали. Но парень, вроде, хороший. С дуринкой в голове, ничего не попишешь, начитался шпионских романов у себя там в Европе. Ну так дело молодое, мальчишки тоже во всяких там «робингудов» играют, на то они и пацаны. Бессонные старушки, даже несмотря на зимние холода, регулярно собиравшиеся на лавочках у подъездов старенькой пятиэтажки, куда поселили нового начальника отделения Интерпола, уже знали: если «Филька чернявый» ни свет, ни заря собрался и вышел из дома — значит, пошел на задание. Какое задание — это всем разъясняла Варька-Бородавка. — Бабоньки, тут у нас, не иначе, секта завелась. Тоталитарная! «Тоталитарная!» — ахали ее подружки, с пулеметной быстротой лузгая семечки. Гнатюк беззлобно называл все это сборище «опербабками». Все они обожали телеканал «Рен-ТВ», так что про секты, инопланетян и потустороннее знали с доскональностью экспертов, однако же превзойти в этом Бородавку не мог никто. — Таятся, — зловеще сообщала она, и опербабок передергивало. — Козни строят. А чернявый до утра пишет про них. Все пишет и пишет, свет так и горит, счетчик мотает и мотает...

На самом деле, Филипп Айноа неукоснительно следовал приказам своего шефа, полученным от него еще в Испании. Приказы были ясными и понятными: следить за Марией Долорес (и так далее), собирать доказательства ее преступной связи с колумбийскими картелями и потом — накрыть с поличным. Ведь не могла же старушка божий одуванчик оказаться в этой глухомани просто так! Кто же по доброй воле на такое решится? Увы, получить более точные указания Алькальде не мог, потому что ноутбук, украденный в московском аэропорту, к нему так и не вернулся, и флешка с зашифрованными на ней секретными документами оставалась непрочитанной. А свой смартфон последнего поколения, — тоже, конечно, зашифрованный по последнему слову техники — Филипп Айноа попросту утопил. В самом обычном (для этих мест, конечно) деревенском сортире, куда забрел в первое же утро, будучи невменяем со страшенного похмелья после гнатюковского самогона. Смартфон-то потом выловили, не пропадать же добру. Но, как оказалось, добро все-таки пропало, включаться отказывалось напрочь, а самый ближайший сервисный центр находился неизвестно где. Отмытый смартфон перекочевал в ящик конторского стола, а баск почесал неистребимую щетину и отправился на почту. Там его ждал еще один сюрприз. Телефон, гордо заявленный как «межгород», мог дозвониться только до соседнего райцентра — Большепикулинска. И ни в какую — дальше. В трубке трещало, булькало, пищало и завывало. — Какая-то гроза на Юпитере, — задумчиво прокомментировал эти звуки Юрка Симановский, электрик и большой интеллектуал, помогавший Алькальде разобраться в хитросплетениях почтовых правил. — Короче, правду говорят. Почта России — филиал ада. Потом еще попробуем, а сейчас... — и он развел руками. Оставалось только следить за скромной школьной учительницей, размышлять про ее коварные планы и заполнять блокнот своими наблюдениями.

Неожиданный поворот расследованию Филиппа Айноа придал участковый Комаров, который частенько заходил в отделение Интерпола — попить чаю и не только. Как-то в начале марта, в самые метели, он долго возился на крыльце, обметая снег с полушубка, потом гремел чем-то в сенях и приглушенно матерился. Наконец, он возник на пороге, держа в руках здоровенную заиндевевшую рыбину. — Pozten naiz zu ezagutzeaz, Мьироныч, — радушно поздоровался с ним баск, включая электрический чайник. Он уже привык, что без чая, как, впрочем, и без водки, здесь, в Сибири, делается очень мало дел. — Да, точно. Я тебя тоже рад видеть. Здорово, Филек. Вот, держи, — участковый сунул рыбное полено удивленному Филиппу Айноа, сам подул на пальцы и принялся расстегивать полушубок. — Приготовишь у себя по-холостяцки. Пока баск задумчиво разглядывал каменно-твердого карпа, Комаров присел на диван и устало потянулся. — Чем сегодня занят? — спросил он медленно, тщательно выговаривая слова, чтобы иностранец сумел его понять. Потом подумал и добавил: — Вот ар ю дуинг... — помолчал задумчиво, — тудэй? В свободное время Комаров учил английский и очень гордился своими успехами, пытаясь общаться на этом языке с каждым, кто попадался под руку, не исключая правонарушителей. Но прежде, чем начальник отделения Интерпола успел ответить, участковый махнул рукой. — А-а, да какая разница? — сказал он с тоской. — Все равно здесь ни хрена не происходит. Вот ты понимаешь — ни-хре-на! Сегодня с утра у Федотова с Луговой, 13 «жигуль» угнали. Ну, я обрадовался — наконец-то дело! И что ты думаешь? Угнали в соседний двор, я по следам прошелся, а там Серега Маврин прямо в машине дрыхнет... Только ведь выпустили из колонии, а он нажрался, баклан, и сразу за старое. Вот лишенец... Хоть бы допер своей черепушкой, что надо как-то следы замести. Из всего рассказа Алькальде понял очень немного, но старательно переспросил: — И что было дальше? — Дальше-то? — Комаров сунул было в рот папиросу, но посмотрел на поморщившегося баска и положил ее обратно в пачку. — Да что дальше... Полетел Серега сизым голубем куда следует. Дальше разберутся. Но это разве дело? В нашем-то микрорайоне и вовсе ничего не происходит. Он встал, налил в чашку кипятка из электрического чайника, сунул туда сразу два пакетика дешевого черного чая. Сыпанул несколько кусков сахара и зазвенел ложкой. — Кошка только достала всех. Кэт, мать ее. Нет, даже так... Пуссикэт, во! Замучила, стерва. — Пуссикэт? — Филипп Айноа мгновенно насторожился. Комаров с удивлением поглядел на него. — Что Пуссикэт? — Что? Достала, говорю. Всех! Ну, в смысле — замучила, бешеная. Нападает на всех, мне чуть лицо не распорола. Черная такая. Блэк Пуссикэт, короче, понимаешь? У тетки Маши живет вроде как. Жили у бабуси две веселых пусси, блин. Вот тварь неуловимая! Никто поймать не может. Алькальде лихорадочно соображал. «Пуссикэт? Блэк Пуссикэт? Черная Кошечка? Живет у Марии Долорес Бласки Принсипии? Быть не может! Та самая Черная Кошка, которую уже пять лет безуспешно ищут испанский и колумбийский филиалы Интерпола? Здесь? Думай, Филипп, соображай! Нападает на всех... неуловимая... живет у Марии Долорес... Да, это точно она!» — Весьма опасна? — спросил он у Комарова, подобрав нужные слова. Участковый зло дернул щекой. — Во, украшение у меня, видишь? — он ткнул пальцем себе в крупный раздвоенный подбородок. Тонкий, но все-таки заметный лиловый шрам пересекал челюсть наискосок. — Как саблей полоснула! А всего-то коготком... Не кошка, а мутант какой-то, убийца прямо. И сразу испарилась, а больше в руки не давалась. Только тетка Маша с ней и может справиться. — Да! — забегал по кабинету Филипп Айноа. — Да! — Ты чего, Филек? — Комаров смотрел недоуменно. — Заболел, нет? — Порядок, — улыбнулся начальник отделения Интерпола. — Я вспомнил. Вот. Важное дело. Да. Хорошее дело! — А, ну если хорошее... — полицейский не договорил, и его брови поднялись домиком, когда он увидел, как иностранец лезет в стол и достает литровую бутылку «Столичной». — Ого! Праздник нынче? — За дело можно, Мьироныч, — твердо сказал Алькальде и хищно улыбнулся. — И даже нужно, — мгновенно сориентировавшись, подхватил Комаров. — Гнатюка позвать?

Глубокой ночью изрядно поддатый интерполовец сидел и поспешно тыкал в клавиши «пентиума» (который ему все-таки удалось реанимировать с помощью Юрки Симановского). Он то и дело промахивался, попадал не в те буквы и злобно матерился на родном языке. Составляя донесение в испанский филиал Интерпола, Филипп Айноа мысленно уже видел триумфальное возвращение домой, новое звание, широкие перспективы и полное восстановление доверия у шефа. — Я им всем покажу... — бормотал он, мешая русские слова с баскскими и английскими. — Я ее достану, bai! Eskerrik asko, мистер Комарроф! Под утро, когда хмель из головы Алькальде изрядно повыветрился, он внезапно замер и застонал в отчаяньи, понимая, что передать свой доклад по электронной почте не сможет никак и ни за что. В этом отношении Дальнередькинск был просто какой-то черной дырой, жители которой прекрасно обходились без такого само собой разумеющегося блага цивилизации как интернет и даже междугородний телефон. — И это что, город? — схватился он за голову. — Они называют это городом... Да по сравнению с этим наши горы, наши Euskal Herriko где-нибудь в Айскарри — просто какой-то проспект в час пик! Но как же быть... как же быть, черт его дери? Дождавшись, когда начнется рабочий день, интерполовец тяжело вздохнул, повертел отпечатанный на стареньком принтере (чудесным образом имевшемся в его распоряжении) доклад и поплелся на почту. — Тьеть Галь, — сказал он в зарешеченное окошечко, лучезарно и белозубо улыбаясь. — Надо письмо... заказное. Испания. — Адрес четко написал? — грозно спросили из окошка, и Филипп Айноа невольно съежился. Почтмейстер тетя Галя была женщиной монументальных габаритов и обладала таким же выдающимся голосом. «Труба иерихонская», — в который уже раз восхитился баск и молча закивал. — Давай сюда, — аккуратно сложенный доклад исчез в окошечке. Оттуда раздалось буханье штемпелей и шелест конверта. — Готово. Будет тебе Испания, ты как раз вовремя, сейчас корреспонденцию для отправки забирают. — И сколько? — с замиранием сердца спросил молодой человек. — Ждать, что ли? А я откуда знаю! Поездом, потом авиапочта... Как отсортируют, да через границу отправят. Жди, в общем! Подавив тяжелый вздох, начальник отделения Интерпола вышел из отделения «Почты России». Оглянулся на железную дверь и мрачно, но удивительно чисто сказал по-русски: — Филиал ада, — после чего побрел по заснеженной улице.

* * *

Апрель в этом году выдался теплым и солнечным, разнотравье так и перло в рост, торопясь после суровой зимы. Но Филиппу Айноа все эти солнечные деньки были не в радость. Он их даже и не замечал. Каждое утро он спешил в свой кабинет, доставал из ящика стола распухший от записей и вкладок черный блокнот и шел на Бугры, изучать местность около дома Марии Дмитриевны, она же Мария Долорес Бласка Принсипиа. Ответа на доклад все еще не было, и порой интерполовец уже сомневался в том, что письмо вообще куда-нибудь добралось. Скорее всего оно было потеряно по пути, съедено медведями, вморожено в вечную сибирскую мерзлоту или пущено на самокрутки свирепыми железнодорожными грузчиками, которые, как известно, в этой стране питаются исключительно солидолом, табаком и водкой. Но работа есть работа, она требует профессионального подхода. Поэтому Алькальде мерз в холода, мок до нитки в дожди, превращавшие землю в непролазную грязь — и жарился на весеннем сибирском солнце, которое оказалось неожиданно жарким. Зато каждый метр в округе был изучен, занесен в блокнот, описан и вычерчен. Любая дыра в заборе или тропинка не ускользнули от внимания зоркого баска. Вот только проклятая Черная Кошечка, Black Pussycat ни разу не попалась ему на глаза. И все-таки пару раз Алькальде повезло услышать, как Мария Долорес ворчливо жалуется кому-то по телефону. Слово «кошка» он слышал издалека, оно прочно засело у интерполовца в голове и даже снилось по ночам, танцуя вокруг него россыпью наглых и насмешливых букв, покрытых черным мехом. Филипп не сомневался, что особо опасная террористка, связанная с кучей всем известных и наводящих ужас организаций — прячется где-то здесь, недалеко. Нет лучше места, чем заштатный городишко, сонный и ленивый!

С каждым днем напряжение росло, и Филипп Айноа даже бабулек на скамейке, торчащих у подъезда в эти теплые деньки почти круглосуточно, иногда принимал за агентов вездесущей Черной Кошки. А однажды, поднимаясь по лестнице, он услышал из-за соседской двери эти два заветных слова и от неожиданности разбил выскользнувшую из пальцев бутылку пива, которую только что открыл, но еще даже не успел донести до рта. Оказалось, что по телевизору шел старый милицейский сериал, что-то про «место встречи» (дальше Алькальде толком не понял), в котором ловили банду с таким названием. Случайное совпадение интерполовец принял за хороший знак. Но ждать становилось все труднее. — Чегой-то исхудал наш чернявый совсем, — неодобрительно, провожая взглядом обтянутую пиджаком спину, покачала головой Бородавка. — И глазами зыркает, как из погреба. Видать, рехнется скоро. Они все больше полугода не держались. — Ой, да ну тебя, Варька! — возмутилась еще одна «опербабка». — Жалко же! — Помяни мое слово, Коза, — понизив голос, прошипела Бородавка, — скоро у него шифер-то сорвет! Ой, что бу-удет... Ее подруга плюнула и перекрестилась.

Правда, от совсем уж мрачных мыслей спасал Гнатюк. Начальник пожарной охраны решил, что иностранцу, да еще такому крепкому и спортивному парню, незачем протирать штаны в кабинете. Теперь он почти каждый день, несмотря на нерешительные протесты, забирал Филиппа с собой — снять с дерева котенка или помочь открыть заклинившую железную дверь квартиры. Митрофан Васильевич называл это «дернуть от бумажек на люди». Интерполовец отнекивался, но все-таки шел, потому что в кабинете было невесело, что правда, то правда. Его даже стали узнавать по всему городу. Особенно владельцы котов-верхолазов. А сам Филипп Айноа не подозревал, что за ним тоже наблюдают, и при этом очень внимательно. Пожалуй, наш рассказ подошел к такому месту, где можно открыть еще одну тайну. В Дальнередькинске и правда прятался свой международный террорист. Вот только тетя Маша к его появлению в сибирском городке не имела совершенно никакого отношения. Террорист был пожилым человеком с застарелой язвой желудка, клочковато подстриженной бородой и тихим, покладистым характером. Звали его Анвар Ришатович, фамилия тоже была татарской, и работал он начальником пекарного цеха на местном хлебозаводе. От Анвара Ришатовича всегда вкусно пахло свежим хлебом — этот сладкий запах хорошо известен всем, кто хоть раз, не удержавшись по дороге из магазина домой, украдкой совал руку в пакет, отщипывал кусочек от горячей буханки и торопливо жевал. Хотя лучше всего, конечно, запивать свежий хлеб холодным молоком. На работе Анвар Ришатович носил застиранный, но чистый халат, а после работы выходил во двор к мужикам-доминошникам и там, под пулеметный треск костяшек, обсуждал газеты и погоду. Никто из них даже и подумать не мог, что пекарь Ришатыч на самом деле — Абдалла Саид бен Мубарак Аль Дахари, фотография которого много лет красуется на самом видном месте сайта ФБР, в разделе «особо опасных и самых разыскиваемых». Впрочем, если бы кто-нибудь поинтересовался мнением по этому поводу самого Абдаллы Саида, то получил бы в ответ тяжелый вздох и сбивчивые оправдания. Потому что раскаивался Анвар Ришатович. Ох, как раскаивался и мучился угрызениями совести... Молодость и военные лагеря в Афганистане остались где-то далеко в памяти, а здесь, в Дальнередкинске, бегали по коврам любимые внуки, бодро покрикивала на кота Ваську верная жена Юлдуз Сапаровна и по утрам в пекарне можно было перекинуться шуткой с бабами, месившими тесто. Только вот сон каждую ночь все не шел. И уже не раз бывший Абдалла Саид бен всякое там, промаявшись до первых петухов — собирался взять ручку и написать письмо куда следует. Но каждый раз что-то останавливало: то приступ радикулита, то сосед Толик, зазывавший на рыбалку, а то внучка, простудившая ухо. Рыбалку Ришатыч любил, радикулит ненавидел, а за здоровье внучки был голов без разговора пожертвовать сразу оба уха и свою бороду в придачу.

Нового начальника отделения Интерпола террорист, разыскиваемый в двадцати странах мира, приметил сразу. В отличие от других дальнередькинцев, уж ему-то было хорошо известно, что такое этот самый Интерпол, и с чем его едят. Впрочем, мытарства только появившегося в городе Филиппа Айноа, лишившегося связи и чемодана, поначалу немного успокоили Анвара Ришатовича. Но потом все началось снова. Наблюдая, как неутомимый баск кружит по Буграм (старый пекарь жил через два дома от Марии Долорес), он уже чувствовал, как холодные наручники смыкаются на запястьях. Конечно, можно было плюнуть на все и выкопать заботливо припрятанный на огороде ящик с пластиковой взрывчаткой, но с годами экс-Абдалла Саид совсем перестал чувствовать тягу к смертоубийству и подрывным работам. Оставалось одно... Апрельским утром, когда туман с городского озера только-только стал неохотно таять под лучами солнца, Анвар Ришатович стоял у палисадника и задумчиво изучал свой почтовый ящик, прикрученный к забору проволокой. Ящик был пустой и насквозь знакомый — но не подавать же вида, что заметил интерполовца, как всегда притаившегося за тополями на перекрестке и не отрывавшего глаз от калитки, крашеной в кирпичный цвет. — Анвар! Син кайда? (ты где?) — послышалось сзади. Досадливо поморщившись, пекарь оторвался от своего наблюдения вполглаза и обернулся. — Мин урамда! (я на улице) — зашипел он вполголоса. — Чего случилось-то? Ты зачем подскочила, ни свет, ни заря? Соседей побудишь! — Э, да какой сон? Давно шай шьем (чай пью), тебя жду, — отшутилась Юлдуз Сапаровна. — А ты все не идешь. — Иду, иду уже, — пробормотал Анвар Ришатович и повернулся, чтобы пойти в дом. Но тут что-то загрохотало, застрекотало в небе и откуда-то из-за холмов прямо над головой обомлевшего старика будто из воздуха материализовался черный, хищно вытянутый вертолет, перемалывавший лопастями утренний ваоздух. На борту вертолета красовались белые буквы INTERPOL. «Приплыли, бля», — совсем не по-татарски мелькнуло в голове у Анвара Ришатовича, который в этот момент отчетливо почувствовал себя Абдаллой Саидом бен Мубараком Аль Дахари.

* * *

Рокот вертолета показался баску, дежурившему в кустах, трубой архангела Гавриила, не меньше. Филипп Айноа застыл на месте, ошеломленно разглядывая черную тушу, приземлявшуюся на траву. Из соседних домов ошалело таращились жильцы, кое-кто повыбегал на улицу, завернувшись в одеяла, растрепанный спросонья. — ЭТО СПЕЦОПЕРАЦИЯ ИНТЕРПОЛА! — проревел голос из громкоговорителя. И сразу же, без перехода, раздались слова по-испански, показавшиеся баску сладчайшей музыкой. — ФИЛИПП АЙНОА АЛЬКАЛЬДЕ! ВЫ ПРИВЛЕКАЕТЕСЬ К ОПЕРАЦИИ, ПРОСИМ ПОДОЙТИ К ВЕРТОЛЕТУ! Он еще не успел ничего толком сообразить, а ноги сами несли его к летающей машине, которая тем временем уже приземлилась. Ветер от лопастей пригибал кусты. Из открывшейся в борту двери сноровисто выпрыгивали фигуры в черных шлемах и комбинезонах, за которыми вдруг нарисовался участковый Комаров, с безумно счастливым и слегка даже поглупевшим от такого счастья лицом. — Я! Я тут! — заорал Филипп Айноа, чуть не плача от переполнявших его чувств. Комаров увидел его и ткнул пальцем, показывая на баска кому-то еще. Командир спецназа, пригибаясь, подбежал к Алькальде. — Отлично! Мы вас нашли! — пробасил он. — Но... как? — Филипп Айноа с трудом подобрал челюсть и уставился на человека в черном. — По маячку, господин Алькальде, — коротко объяснил ему тот на вполне сносном испанском с сильным русским акцентом. — Перед приездом в Россию вам ставили прививку, помните? — А.... — баску все стало ясно, и он, выругавшись, крепко врезал себе кулаком по лбу. Как он только мог подумать, что его оставят без присмотра? Но тогда... полгода в этом городе... — Время не ждет, — кивнул спецназовец. — Вдова дома? Кошка там? Баск мгновенно собрался и вытряхнул лишние мысли прочь. «Потом разберемся, шеф», — мстительно пообещал он про себя. — Дома, — сказал он веско. — А вот насчет Кошки — не уверен. — М-да, — на мгновение задумался командир группы, — ладно. У нас четкое указание. Берем штурмом дом, захватываем террористку, везем по месту назначения. Сейчас покажете, откуда лучше войти... Он отвернулся от Алькальде, готовясь отдать приказ, и в это время, видимо, что-то случилось, потому что спецназовец замер, машинально прикоснувшись пальцем к наушнику и сосредоточенно вслушиваясь. — Кондор на связи, — сказал он. — Так точно. Филипп Айноа смотрел, как вытягивается и бледнеет его лицо, и чувствовал, как что-то нависает над ним, сгущается, словно грозовое облако. — Так точно, — убито сказал командир спецназа. — Никак нет, здесь. Но Блэк Пуссикэт... Что?! Да. Принял. Так точно... Конец связи... Он отключился и застыл соляным столбом, бессмысленно уставившись на подбежавшего участкового Комарова. — Да что случилось-то? — не выдержал тот, с удивлением разглядывая остолбеневшего человека в черном. — Да то... — эхом отозвался тот. И тут коротко взвыла сирена, тут же оборвавшись. Филипп Айноа оглянулся, и увидел, как подъезжает пожарная машина, из открытого окна которой выглядывает Митрофан Гнатюк. И как глаза начальника пожарной охраны лезут на лоб. — Вы чего тут, хлопцы? Почетный караул? — он хлопнул дверцей и тяжело спрыгнул на землю. Под полурасстегнутой курткой Гнатюка что-то мявкнуло и зашевелилось, пытаясь проскрести толстую ткань. — Тих-ха! — буркнул он, сунул руку за пазуху и достал оттуда крупную и взъерошенную черную кошку. Которая шипела, всячески выражала свое возмущение и пыталась дотянуться до пожарного когтями. — Вот же стервозное существо, ну чисто медуза-горгона! — держа кошку за шиворот на вытянутой руке, сплюнул Гнатюк. — А тетя Маша-то дома? Я ей Чернуху привез. Опять забралась на голубятню, чуть не передавила всех сизарей там! Вот школьники бы ее отблагодарили... И за что только Дмитревна терпит эту тварюгу?

В следующую долгую, мучительно затянувшуюся секунду в голове Филиппа Айноа что-то щелкнуло, и все встало на свои места. — Блэк Пуссикэт... — прохрипел он. — Черная... Командир спецназа, постепенно превращавшийся из соляного столба в живого человека, что-то скрипнул и махнул рукой. — Отбой, — сказал он сипло. — Из штаба отбой дали. Нет тут никакой террористки. И Мария эта самая... тоже не годится. Участковый Комаров резюмировал все услышанное: — Ну твою же дивизию! А я-то обрадовался... — Уходим, — убито сообщил по рации спецназовец, не глядя сунул ее обратно в карман и побрел к вертолету. За ним поспешили черные фигуры с автоматами.

— Стойте! На крик обернулся только Филипп Айноа. Он первым увидел, как через улицу спешит сухонький азиатского вида старичок с жидкой бородой, перекосившись под весом тяжелого ящика. Старичок доковылял до Алькальде, бухнул ящик ему под ноги, достал из кармана серого халата клетчатый носовой платок и вытер пот со лба. Потом аккуратно сложил платок и сказал: — Э, к черту. Берите меня, господин агент Интерпола. Хватит. Не могу больше. — Вы кто? — оторопело спросил его баск. — Я? — старичок даже вроде бы обиделся. Он повернулся сначала в профиль, потом снова уставился на Алькальде черными живыми глазами. — Я, хвала Аллаху, Абдалла Саид бен Мубарак Аль Дахари. И вы меня ищете. Ваша взяла, я устал бегать. Все это старичок в заштопанном халате произнес на чистейшем оксфордском английском. Командир спецназа, не успевший сесть в вертолет, опять, уже привычно превратился в соляной столб. — К-х-то? — каркнул он. — Абдалла Саид бен Мубарак Аль Дахари, — с достоинством повторил старик. — Здесь, — он показал на ящик, — взрывчатка. Не беспокойтесь, запалы и шнуры я всегда хранил отдельно. — Тот самый? — начальник дальнередькинского отделения Интерпола не придумал никакого другого вопроса. — Вы знаете другого? — спросил старичок Внезапно кошка, которую Гнатюк так и держал на вытянутой руке, извернулась изо всех сил и каким-то чудом сумела вырваться. Заорав по-своему, по-кошачьи, она стрелой метнулась к Марии Дмитриевне, открывавшей калитку. — Чернуха! — обрадовалась учительница и тут же, недоуменно и подслеповато прищурившись, осмотрела всю толпу, собравшуюся на улице. — Случилось что? Все молчали. Только Филипп Айноа Рафаэль Хуан Сегурола де Лос Ремедиос Алькальде повалился на траву — и стал взахлеб, без остановки хохотать, изо всех сил стуча себя по голове пухлым черным блокнотом.

* * *

Аэропорт Мадрид-Барахас встречал пассажиров летней суетой и толпами туристов. Филипп Айноа подхватил с черной движущейся ленты свою сумку и снова уселся в металлическое кресло, дожидаясь второй части багажа. Толпа пассажиров уже разбрелась, укатив и утащив свои вещи, а он все еще сидел, глядя на пустую багажную ленту. Хмыкнул недоуменно и хотел было встать, но тут Алькальде вежливо тронули за плечо. — Извините, господин... э-э.... Алькальде? — полувопросительно обратился к нему человек в штатском и помахал закатанным в пластик удостоверением. — Пожалуйста, пройдемте со мной, возникло недоразумение.

— Что? Но из России меня выпустили с ней без проблем! — возмутился Филипп Айноа. — Я протестую! — Извините, господин Алькальде, — вежливо, но твердо сообщили ему с другой стороны стола. — К сожалению, согласно новым правилам ввоза грузов из России, мы не можем пропустить через границу ваш багаж. — Это не багаж! Это кошка! — Да, мы понимаем. Но... Мы вынуждены вернуть этот груз. Филипп Айноа думал. Он думал ровно две секунды, потом переложил сумку в другую руку, пожал плечами и сказал по-русски: — Да и катитесь вы на хрен! — Что, простите? — не поняли с другой стороны стола. — Я говорю... — и тут начальник дальнередькинского отделения Интерпола не спеша, с расстановкой произнес длинное и очень грязное ругательство на баскском. — А теперь, — сказал он, — где я могу без проволочек получить обратный билет?

Российский аэропорт тоже был шумным и суетливым. Филипп Айноа поднял большую пластмассовую переноску, внутри которой кто-то жалобно и угрожающе замяукал, поправил щегольскую шляпу и вышел в зал, морщась от яркого солнечного света. — Тихо, Блэк Пуссикэт! — он щелкнул по переноске, услышал в ответ еще одну порцию жалобного мява, и уже собирался покинуть аэропорт, но тут к нему подошел полицейский и небрежно взял под козырек. — Вас приглашают в зону таможенного контроля. — Но я уже прошел досмотр! — Это по поводу вашего багажа. — Да чтоб вас всех... — под аккомпанемент мяуканья Алькальде решительно зашагал за полицейским. Войдя в кабинет, он остолбенел и вытаращил глаза. — Это ваш чемодан? — деловито спросил лейтенант полиции с очень знакомым лицом. — Мой... — пробормотал интерполовец и расхохотался. — Надо же! Нашли! — Подпишите вот здесь... и здесь... и можете забирать. Перед тем, как за ним захлопнулась дверь, Филипп услышал брошенное вслед: — Я же вам тогда говорил — найдем! Но не сразу...

— Вернулся, значит? — сурово спросил Гнатюк, башней нависая над высоким баском. — Вернулся, — сказал Алькальде, чувствуя себя в присутствии пожарного очень маленьким, но отчего-то очень счастливым. — Это хорошо. Переодеться бы тебе надо, дожди у нас зачастили. В грязище тонем. Пока до машины доберемся, перемажешься весь. На вот, сапоги надевай.

Улыбаясь, сам не зная, чему, Филипп Айноа, потомок благородных разбойников, уселся на деревянную скамейку, провожая взглядом уходящий поезд, светивший сквозь вечерний туман огнями последнего вагона. И принялся натягивать кирзовые сапоги. — Стажера обещают прислать, — сказал он. — Да ну? — удивился Гнатюк. — Оттуда, что ли, от вас? — А.... га, — прокряхтел Алькальде, натянув сапог и притопнув им по земле. — Из Испании. — Тяжело парню будет, — философски заметил начальник участковой милиции Комаров и стряхнул пылинку с новенького капитанского погона. — Привыкнет, — ответил Гнатюк. — Мы же привыкли. Оба рассмеялись, а в переноске подала голос злобная террористка — Блэк Пуссикэт, она же Чернуха. — Ишь, заголосила. Дом почуяла, что ли? — Вот Дмитревне радости привалило опять. А то испереживалась вся... — Да уж... Фил, закуривай. «Беломор» у меня, ничего? — Ничего, — сказал Филипп Айноа, щелкая зажигалкой «Зиппо». — А что там слышно про... — Ришатыча-то? Хлопотали за него, в мэрии характеристику подписали. Положительную. Не знаю, может скостят срок-то. Хотя вряд ли... Поглядим.

Все трое курили и глядели на яркую полоску заката над холмами. — Тепло завтра будет. — Это уж точно.

ГРИБНОЕ МЕСТО

Сосед этажом выше отправился в ад.

Не то чтобы это была какая-то фигура речи. Нет, Петрович действительно взял пару отгулов и поехал в ад. «Да посмотреть надо, как оно там все», — туманно пояснил он, попавшись мне утром около подъезда.

На Петровиче, выбритом досиня, был старый потертый пиджак, синяя рубашка без галстука, серые брюки со стрелками, по-стариковски заправленные в офицерские хромовые сапоги, и спортивная сумка через плечо. Сам не знаю, почему я так хорошо запомнил его наряд. Наверно потому, что так в городе давным-давно никто не ходит — только в деревне еще уважают такую форму одежды, доставшуюся с далеких колхозных лет. Дядька у меня так ходил. В карманы пиджака удобно помещается поллитровка водки и несколько пачек «Примы» или «Беломора», за голенище сапога тоже можно что-нибудь запихнуть. Практично и удобно, как в лучших домах.

— А вырядился так зачем? — удивленно спросил я, оглядев соседа с ног до головы. Петрович только хмыкнул и сильнее затянулся папиросой.

— Подумал — чего хорошую одежду трепать? Мало ли, как там. Ад все-таки, не крымский курорт. Ну и это... вдруг припашут на общественные работы...

— Рановато вроде. Вот помрешь — тогда и припашут. Опять же, в котле или на сковородке пиджак тебе ни к чему, — попытался я пошутить, но сосед только махнул узловатой рукой, привыкшей к топору и рубанку.

— Не кажи гоп, Серега! — сказал он. — Я воробей стреляный, ко всему готов. Вишь, «сидор» собрал, там у меня и бритва с мылом, и бельишко.

— Курица вареная... — предположил я. — Уж она-то в аду необходима.

— А куда без нее? — негодующе уставился на меня Петрович. — Кура в дороге — первое дело! Особенно если употребить песярик.

Тут он как-то погас лицом и хмуро добавил:

— Вот только это дело, — старый плотник щелкнул себя по кадыку, — с собой брать не разрешили. Говорят, мол, все равно на досмотре изымут. Там, говорят, своего добра хватает. Да я бы вообще туда не сунулся, если бы не жена. Заладила: съезди да посмотри, мало ли, куда попасть придется, а так хоть знать будешь и мне расскажешь, мол. Вот жужелица старая! Я ей талдычу — да ты спятила, что ли, ты же в церковь ходишь каждое воскресенье, не то что я, беспартийный коммунист с шестьдесят восьмого года... Нет, не отвязалась, пока не собрался.

Он встряхнулся, поправил сумку на плече и сунул мне широкую ладонь.

— Ну, может хоть грибов наберу там. Бывай, сосед. Вернусь — расскажу, посидим за коньячком...

Ад у нас располагался недалеко. Три квартала от моего дома, потом повернуть налево, мимо школьного забора, а там рукой подать. Крыльцо с резиновым ковриком, дверь, выкрашенная в сине-белый цвет и табличка «Отделение Почты России №32. Филиал Ада №1046». Таких в нашем городе было несколько, появились они года три назад. Буднично и незаметно — одно в Сбербанке на главной улице, второе на почте, а третье прямо на железнодорожном вокзале. В газетах писали, что отделения преисподней одновременно открылись во всех российских городах с населением больше ста тысяч человек.

Сначала, конечно, это вызвало панику — еще бы, все-таки Ад. Караул, граждане, конец света близится! Были истерики, крестные ходы, сумасшедшие бабульки с плакатами, Церковь выслала целый десант, круглосуточно служивший молебны и махавший кадилами. Не помогло. Точнее, помогать было особо не от чего — ну, пахнет серой, это да. Так на почте еще и не тем пахнет, особенно когда сбегаются пенсионеры. В основном, население отреагировало на редкость равнодушно. Многие просто не поверили, а остальные, вскормленные-вспоенные кризисами, смутными временами и каналом Рен-ТВ, и не такое видали.

Двери адских филиалов (все как одна черные, из тяжелой проклепанной стали) не открывались ровно 666 дней. Потом разом распахнулись, и оттуда...

Нет, воинство Абаддона, саранча и прочие всадники на бледных конях оттуда тоже не хлынули потоком, и даже поодиночке никто не появился. За каждой дверью оказался небольшой респектабельный офис. Кондиционер, кожаные кресла, мебель из черного дерева, на стене чей-то портрет, нераспознаваемый человеческим зрением. Опасливые смельчаки, рискнувшие переступить порог, сопровождаемые оханьем, шепотками бабушек и злым шипением, быстро вернулись. Живые, здоровые и с недоуменным выражением на лицах, прижимая к груди ворох красиво отпечатанных проспектов и рекламных брошюр.

В аду была острая нехватка туристов и рабочей силы. Требовались плотники, слесари-сантехники, плиточники и бетонщики. Отдельно приглашались нефтяники на работу вахтовым методом. Почему в преисподней не могли использовать уже существующие и накопившиеся за века ресурсы — никто особо не интересовался. Главное, что зарплату обещали хорошую.

Потом открыли и турбюро. «АдТур Сервис». Незабываемые отпуска, круизы по красивейшим местам потусторонней географии, туры выходного дня, сафари и все такое прочее. Мужики с нашего двора, которые побывали и вернулись, красочно расписывали классную рыбалку и охоту.

— На седьмом круге с гончими псами — вообще ништяк! — размахивал руками Вовка Кузнецов, у которого дома была целая коллекция охотничьих ружей. — Загоняют здорово, только успевай выцеливать!

— А мне больше рыбалочка на девятом нравится, — негромко, но упрямо возражал Сан Саныч Зябликов, капитан дальнего плаванья в отставке. — Там озерко такое ледяное, ну где еще Бриарей сторожит. Возьмешь ледобур, насверлишь лунок... Лучше всего рядом с Брутом сверлить, ну или с этим... Кассием. Они там вниз головой изо льда торчат. По первости, конечно, вид жутковатый, а потом ничего, как первая рыбина потянет, так и думать обо всем забываешь! — Это вы просто с кентаврами не охотились, — отмахивался Санька Самойлов, — гончие отдыхают и нервно курят! Кентавры влет бьют, навскидку, ни разу ни один не промазал. — Где это? — удивился Кузнецов. — Да там же, на седьмом круге, рядом с кровавой рекой, вечно кипящей. Флегетон, или как она там, — пожал плечами Самойлов. — А. Точно, Флегетон. Не, мне там жарко слишком, я жару не люблю, даже в Турцию ни разу с женой не поехал. Вот в Лесу Самоубийц, с гончими или с гарпиями — самое то. Весело! Мы с Петровичем, слушая все это, хмыкали, переглядываясь, курили и помалкивали. Меня на экзотику никогда особо не тянуло, а мой сосед сроду не был ни рыбаком, ни охотником. Вот грибником был, да, мог целыми днями пропадать в лесу с ведерком и ножом. — А с грибами там как? — спросил Петрович однажды, когда Зябликов с Кузнецовым снова сцепились в споре. — С грибами...? — недоуменно протянул Сан Саныч, которого прервали прямо в середине пламенного монолога про рыбалку. — С грибами... Ну, даже не знаю. С грибами... Разве что в Лимбе, но я там не был. Фотки видел, лес там есть, только в тумане весь. — Ладно, — подытожил Петрович, — чего мне, здесь грибов не хватает, что ли?

Соседа не было дней десять. Его жена, Мария Самуиловна, обычно тетка весьма сварливая, от которой я держался подальше, так извелась, что даже как-то стихла, ощутимо усохла, меньше ругалась на всяких «охламонов, которые мусюрют и мусорют в подъезде», и даже один раз затащила меня на чашку чая, чтобы пожаловаться на мужа, которого «черти там, что ли, в котел посадили?» Ругалась она бодро, но видно было, что Самуиловне совсем не по себе. А потом Петрович вернулся. Случилось это ровно в полночь, и сигналом к явлению Петровича стал громкий хриплый мат на весь притихший двор. Живу я на первом этаже, и совсем недавно под моими окнами вывалили целый самосвал жирной, перемешанной с торфом земли — для клумбы, наверно. Туда-то и угодил сосед, сверзившись из внезапно появившейся в воздухе дыры, откуда зловеще пахнуло серой и потянуло клубами дыма. Вечером прошел дождь, и поэтому Петрович, поднявшийся из цепких объятий земляной кучи, напоминал статую Ленина в нашем городском парке. Вождя, нежно любимого всеми окрестными голубями и галками, регулярно красили, освежая серый цвет. А поскольку сдирать старые слои краски всем было лень, за полвека учитель пролетариата превратился в какого-то инопланетянина с бесформенным шаром вместо головы. Вырвавшееся из будущей клумбы чудище выглядело не лучше. Потом в облепившей голову Петровича грязи открылось отверстие, и вот оттуда-то и понеслись виртуозные полуночные матюги. В доме начали зажигаться окна, хлопнула дверь подъезда, и голос Самуиловны вплелся в завывания мужа. — Дубина ты старая! Угваздался почище барбоса! Последний пиджак извел на ремки! Слышно было, впрочем, что жена Петровича рада, но виду старается не подавать. И тут в хор голосов добавилось душераздирающее мяуканье. — И вскричал кот неистовым человеческим голосом... — задумчиво подытожил я, а потом все-таки не утерпел — высунулся в форточку. Из сумки Петровича, шипя, мявкая и рассыпая вокруг себя искры, вырвалось и прыгнуло на него что-то пучеглазое и лохматое, все в клубах черного дыма, резко пахнущего углем. Старый плотник заорал и заматерился с новой силой. — Мать твою за ногу и об угол! Рубаху! Рубаху прожег, оглоед! Куда ты?! Куда ломанулся, антихрист?! Стоять! Орущий клубок кинулся к Самуиловне и взобрался по длинному домашнему халату, оставляя на нем черные следы. — О! Ба-атюшки светы! — заголосила та и от неожиданности села мимо скамейки. — Убивают! Люди... режут!! В нашем многострадальном доме, похоже, не спал уже никто. Наконец, раздался густой, похожий на пароходный гудок бас Сан Саныча: — Да что тут такое творится? Что за шалман? Все притихли, и только верещало черное и котообразное. Петрович, натянув рабочие рукавицы, отцепил лохматое нечто от тлеющего халата Марии Самуиловны и аккуратно погладил по шерсти. Пахнуло нагретым асбестом. — Ишь... Боится, зараза. — Это у тебя кто? — спросил Зябликов. — Сувенир, что ли? — Навроде того, ага. Прибился где-то по пути, в тех местах сам черт ногу сломит. И не один, — задумчиво добавил мой сосед, — и не только ногу. Вроде котейко, а непонятный. Жрет исключительно уголь, да не простой, а первосортный антрацит, во как! Там, конечно, такого добра навалом, нагибайся, да подбирай... Из сумки вылезать отказался, пришлось с собой волочить. А сейчас, вишь, перепугался. Понятно почему — я же там этих... попросил меня назад отправить экспрессом, чтобы побыстрее. Вот и отправили, иху мать. — Ну так с кем связался-то! Бисова сила! — заржал Сан Саныч. Но тут его прервала очухавшаяся Самуиловна, и я зажмурился. Это было похоже на бортовой залп линкора «Айова», так что я временно оглох и на всякий случай задернул занавеску, укрывшись от греха подальше на кухне. Устрашившись гнева жены Петровича, жильцы разбежались по квартирам, и только несгибаемый капитан Зябликов спокойно курил чуть поодаль. Накричавшись, Мария Самуиловна вдруг выдохнула, присмотрелась и ворчливо бросила мужу: — И что теперь с этим отродьем делать-то? — Дак это... Можно помыть. Он сам себе воду греет, никаких хлопот. — Помыть? Тебя бы сначала кто помыл, на чучело глиняное похож! — снова завелась соседка. — Съездил, называется, посмотрел! — А кто меня послал?! — рассвирепев, рявкнул в ответ Петрович. — Кто, а?! Его жена набрала в грудь воздуха, чтобы достойно ответить. Я приготовился к ударной волне и на всякий случай закурил. Но тут что-то зашипело, и в воздухе рядом с кучей земли образовалась новая дыра. Ее края подергивались и искрили мелкими молниями, а внутренность светилась багрово-синим. — Что за херня? — Зябликов, утратив невозмутимость, подавился табачным дымом и закашлялся, выпучив глаза. Из дыры показалась длинная костистая лапа, покрытая чешуйчатой красной кожей. Самуиловна взвизгнула — тоненько, как первоклассница, увидевшая мышь. Лапа нервно подергалась в воздухе, когтистые пальцы щелкнули, и из тлеющей дыры раздалось хриплое: — Кис... Кис-кис... — рычащий голос откашлялся. — Кис-кис? Черный лохматый комок рванулся из рукавиц Петровича, и, радостно мяукая, сиганул в дыру. — Э! Что за дела-то, нехристи? — возмутился мой сосед. — Извините, — глухо донеслось изнутри красного сияния, — не досмотрели. У вас на Земле ему не очень хорошо будет, непривычный он к такому. Пожалуйста, примите компенсацию за доставленные неудобства... Из дыры что-то вылетело, брякнулось рядом с Петровичем, обдав его брызгами жидкой грязи (повредить ни ему, ни его костюму, правда, это уже ничем не могло), и портал схлопнулся, прощально протрещав электрическими разрядами. — Нормально... — развел руками сосед. — Вот и помыли... И на кой я таскал это с собой неделю? Кряхтя, он нагнулся и подобрал упавший предмет. Это оказался футляр, обтянутый хорошей кожей, похожей на змеиную. Петрович повозился с хитрой защелкой и поднял крышку. — Бумага какая-то, — оповестил он опасливо следящую за его руками Самуиловну и застывшего каменной статуей Зябликова. — А очки-то дома забыл! Тут он заметил в окне меня и замахал руками. — Сережка! Выскочи, а? Прочитай, чего там! А то мы тут все слепошарые! Когда я вышел, мне вручили адскую бумагу и столпились вокруг. Я развернул плотный пергамент и вчитался в завитушки шикарного, чернильным пером написанного документа. — «Дарственная»... — Дарственная? — поразился Петрович. — Ну ты гляди, а! Я наконец-то разобрал текст. — В общем, сосед, это бумага козырная. На право владения недвижимостью. Место — Лимб, особняк в два этажа, на десять комнат плюс кухня. Слуги из числа местных душ... ага... вот... прилагаются бесплатно. С видом на Замок Праведных. Неплохой, наверно, вид... Центральное отопление, водопровод, газ, снабжение — все бесплатно. Земельный участок двадцать соток... Владение неотчуждаемое, передаче в другие руки не подлежит. Да-а, Петрович, царское предложение, сразу видно — не экономят!

Некоторое время все молчали. — Это что же получается? — нарушил ночную тишину Петрович. — На старости лет я помещиком заделался? — Получается, что так, — пожал я плечами. — Как говорится — пожили, теперь и о душах подумать можно! — Ну уж нет! — заявила Мария Самуиловна, но заявила она это как-то неуверенно, с сомнением, озираясь по сторонам. — Люди всю жизнь в Рай рвутся, грехи замаливают! А мы что — своими руками себя в преисподнюю законопатим? — Лимб-то совсем другой, — возразил я. — Там и компания хорошая, если что. Воздух чистый, есть, где погулять. — А ты откуда знаешь? Не согласная я! — заерепенилась было Самуиловна, но тут ее муж цыкнул: — Тихо! Ишь ты, разошлась! И так тебе проораться на меня дал, чуть всех не оглушила, кота из-за тебя отобрали! Теперь слушай мою команду, жужелица ты старая! Хоть под конец жизни как люди поживем, не будем о куске хлеба думать! А то ведь я, грешным делом, хотел уже на вахту завербоваться, плотники-то там нужны! Но теперь — не-ет! Хрена с два! Теперь в своем доме буду, кум королю! А квартиру внукам отпишем. А ну пошли, мать! Думать будем... Крепко взяв грязными пальцами жену под локоть, старик потащил ее в подъезд. Ошарашенная Самуиловна даже не сопротивлялась, мелко семеня ногами в тапочках. На пороге Петрович обернулся ко мне и подмигнул: — Эх, Серега! А грибы там и впрямь — хоть королю на стол подавай. И уже из подъезда, гулко: — Не зря туда смотался!

ПЛАН ТОВАРИЩА СТАЛИНА

Ледоруб медленно полз к Троцкому, который, низко склонив голову, что-то писал, сидя за столом спиной к роковому предмету.

Рамон дель Рио Меркадер, беззвучно хихикая, наблюдал из кустов за тем, как вроде бы неодушевленная и вообще — исключительно стальная часть альпинистского снаряжения, тихо шурша ковром, подбирается по коридору к предателю Коминтерна. Большие окна виллы давали хороший обзор снаружи.

— Слушай, Рамон! — возбужденно скребя пальцами с обгрызенными ногтями волосатую грудь, зашептал лежащий рядом художник Диего Ривера. — Как это он, а? Что это?

— Тихо! — продолжая глядеть в бинокль, шикнул на него Меркадер, но потом смягчился и повернул щетинистое лицо к художнику. — Эх, Диего... Вместо того, чтобы малевать картинки, следил бы лучше за новостями из России. Слышал что-нибудь про План Сталина?

Ривера смущенно куснул ноготь и пожал плечами под пропотевшей клетчатой рубахой. Коротко глянув в окуляры, Рамон Меркадер уверился, что ледоруб ползет, и продолжил:

— То-то! А между прочим, там, в СССР, такое сейчас творится! Настоящий технический прорыв. Видишь этот ледоруб? Думаешь, он какой-то необычный?

Пристально глядя на художника, Меркадер пошарил в кармане выцветших брюк, несмотря на страшную жару заправленных в высокие сапоги, и достал небольшой пузырёк темного стекла, с тщательно закрученной пробкой.

— Вот оно! — диверсант тряхнул пузырьком и тут же опасливо сжал его в кулаке. Диего Ривера, шумно сопя, впился взглядом в жилистый кулак.

— Что это? — спросил он. Меркадер улыбнулся.

— Ледоруб, — с затаенной нежностью поглядывая на стеклянную бутылочку, прошипел он, — самый обычный. Привезен мной из Североамериканских Штатов. Простой сувенир. А вот то, что на него намазано... в этой бутылочке. Да не дыши ты так, Ривера! Всю охрану распугаешь! Это — нанотехнологии.

— Онано? — недоумевающе переспросил художник. Меркадер аж сплюнул от возмущения, и запрятал пузырёк обратно в глубину кармана.

— «Онано»! — передразнил он громким шёпотом, испепеляя Риверу взглядом. — Правду мне говорили видать, что ты не только постоянно о бабах думаешь, но ещё и лысого вечерами гоняешь, пока твоя Фрида спит!

— Да ты...! — попытался возмутиться художник, но Меркадер без церемоний сунул ему в нос ствол «кольта».

— А ну, тихо. Диего Мариа де ла Консепсьон Хуан Непомусено Эстанислао де ла Ривера и Баррьентос Акоста и Родригес, — Рамон обстоятельно перечислил все имена художника, выговаривая каждое слово очень тщательно, отчего все вместе прозвучало как длинное ругательство. Ривера замер и свел глаза к переносице, уставившись в дырку пистолетного дула. Наконец, его напарник смилостивился.

— Шучу, — он убрал «кольт» и покачал головой, — Но, если еще раз услышу от тебя что-то такое — клянусь мировой революцией, пристрелю. Понял?

Художник закивал головой с такой быстротой, что Рамону на секунду показалось, будто она сейчас отвалится и укатится в заросли опунции.

— Так вот, — снова начал он. — В этом пузырьке — советские нанотехнологии. Часть великого Плана Сталина. Как бы тебе объяснить, мазилка... Короче, живые молекулы. Каждая из них по отдельности ни черта не стоит, будто интеллигент среди рабочих. Но когда они объединяются все вместе по заранее заданной программе, то неукоснительно следуют плану.

— Вроде как пролетарии всех стран? — с сомнением спросил Ривера.

— ... объединяйтесь! — закончил Меркадер и кивнул. — Именно так. Видишь, как хорошо это доказывает великую силу марксизма?

— И что? Ты просто намазал их на ледоруб, и теперь он сам убьёт Троцкого? — художник всё ещё сомневался, и Рамон поглядел на него с жалостью.

— Знаешь, в чём ваша слабость, таких вот интеллигентишек? — поудобнее устраиваясь на локте и не отрываясь от бинокля, спросил он. Ледоруб уже почти добрался до середины комнаты. Троцкий всё так же писал, не поднимая головы.

Ривера вздохнул, но, памятуя про «кольт», не возразил.

— Вы вечно сомневаетесь, — мрачно продолжал Рамон дель Рио, — а потому, если вовремя не поймёте своих ошибок, будете сметены бурей. Восстанием рабочего класса, короче говоря. Да, Диего, да! Этот ледоруб теперь настроен на то, чтобы лишить жизни одного конкретного врага — Троцкого! Над этими молекулами колдовали лучшие учёные умы Страны Советов.

Он задумался.

— Хотя нет... Не колдовали. Исторический материализм отрицает колдовство. Просто работали, памятуя о наказе Сталина. В каждую молекулу здесь вложена частичка Плана Сталина. Ты только подумай, Диего! А если покрыть таким составом военный корабль? А бомбу? Или целый танк?

— Ух ты... — художник наконец-то вдохновился и раскрыл рот, представив себе такую картину.

— Ага. Полная победа Мировой Революции, Ривера! Ш-ш! Ну-ка, гляди! Сейчас...

Оба вскинули бинокли. Ледоруб уже был за креслом Троцкого. Стальной инструмент замер, а потом — Ривера не поверил своим глазам — начал медленно приподниматься, пока заострённый наконечник не откинулся, нацелившись в седые волосы на затылке.

— Та-ак... — плечи Меркадера закаменели, на скулах пробились желваки. — Ну же...

В эту секунду в комнату зашла прислуга с подносом, на котором стоял чайник и чашка с блюдцем. Увидев балансирующий ледоруб, она всплеснула руками и уронила поднос на ковёр, а потом завизжала так, что Ривера уронил бинокль. Троцкий вздрогнул и повернул голову. Увидев ледоруб, он отшатнулся, расширенными глазами глядя на блестящее стальное жало, и начал приподниматься в кресле. — Твою мать! — яростно выругался Меркадер, и вскинул руку, в которой была зажата какая-то плоская коробочка с единственной кнопкой. Он надавил на кнопку с такой силой, что хрустнул сломанный ноготь, но даже не заметил этого. Ледоруб откинулся еще сильнее, и с размаху ударил Льва Троцкого в висок, погрузившись сразу до половины острия. Знаменитый ренегат взмахнул руками и в брызгах крови полетел на пол. — Рвём когти! — уже не понижая голос, по-русски взревел Меркадер и рванул Риверу за плечо. На вилле не смолкали визг и крики.

Через полчаса, сидя в лесу, они наконец-то отдышались. — Слушай, Рамон, — хрипло спросил художник Ривера, откусив и сплюнув под ноги кончик дешевой сигары. — Ну? — отозвался тот. — Я, конечно, понимаю, что всё прошло по Плану товарища Сталина. Но всё-таки — что это была за коробочка? — А, коробочка... — диверсант помолчал, потом неохотно буркнул: — Знаешь, Диего... Иногда даже сознательному пролетариату требуется, чтобы его кто-то пнул под зад и подтолкнул к решительным действиям. А не то что молекулам, пусть их даже и миллионы. Он разжал кулак и высыпал на траву остатки плоской коробочки. — Вот я и пнул. А то вдруг случилось бы, что вместо Троцкого ледоруб долбанул бы служанку? — Ты же говорил — эти нанотехнологии сознательные? — хмыкнул Ривера, выпустив клуб дыма. — Сознательные, несознательные... — проворчал Меркадер. — Революционная сознательность требует революционной бдительности, понял? — Да уж. Оба надолго замолчали.

КОРАБЕЛЬНЫЙ К

— Нам нужен корабельный кот.

Озвучив эту глубокую мысль, капитан мрачно откинулся в кресло, уйдя в него почти с головой, и принялся раскуривать трубку.

Старпом глубокомысленно покивал, морщась от головной боли — погуляли по случаю прибытия вчера знатно, а темное пиво в портовом кабаке «Топовый узел» всегда славилось своей плотностью и крепостью. «Пена — хоть брейся с ней», — ни с того ни с сего подумал старший помощник капитана, потом встрепенулся и сделал максимально внимательное выражение лица.

— Думаю объявление в газету подать, — продолжил капитан. — Чиф, ты как считаешь, в какую лучше?

«В «Вестник хладокомбината» подай, — мстительно подумал чиф, вспоминая, как вчера именно капитан заставил его заполировать пиво текилой. — Или в портовую малотиражку».

Но вслух он сказал, конечно, другое:

— В городскую надо, где бесплатные объявления. Как ее...

— «Ярмарка»?

— Во-во...

— Ладно. Я сейчас напишу, а ты отправь кого-нибудь из матросов, пусть сбегают в редакцию.

— Ага... — пробормотал старпом. — В наш век интернета и космических скоростей...

— Что? — не расслышал капитан.

— Я говорю — конечно, Степан Петрович, сделаем.

Чиф нахлобучил фуражку, выглядевшую так, словно в ней вили гнездо бакланы, и шагнул из капитанской каюты, аккуратно переступив комингс, но все-таки чиркнув по нему каблуком. «Тьфу ты!» — мысленно чертыхнулся он. Задеть комингс в каюте Папы было плохой приметой, определенно.

В коридоре старший помощник наткнулся на взмыленного боцмана.

— Курить есть, Михалыч? — хрипло спросил тот, хлопая себя по карманам потертого комбинезона.

— Ты определись — есть или курить? — несмешно пошутил старпом, протягивая «дракону» пачку сигарет.

— Пожрать бы тоже не отказался, — махнул рукой боцман, засовывая по сигарете за каждое ухо, — да некогда. Чего там Папа?

— Блажит. Кот ему потребовался

— Кот? — «дракон» на секунду застыл, пытаясь что-то сообразить. — А... Ну да... Без кота и жизнь не та. На корабле кот нужен.

— Это да... Но почему кэпу только сейчас приспичило — ума не приложу.

— Да кто ж его знает. А кот — дело хорошее. Ладно, побежал я.

— Беги, Форрест, беги, — сказал в спину боцману старпом и вышел на палубу, озираясь в поисках подходящего матроса.

— Ничего вам поручить нельзя! — бушевал капитан, размахивая свернутой в трубку газетой. — Что это вообще?

— А я-то при чем? — возмутился старпом. — Я вообще не в курсе!

— Не в курсе... А надо быть в курсе! Вот, погляди! — Папа швырнул чифу газету и упал в кресло. Михалыч аккуратно разгладил смятые листы.

— Ищи-ищи, — ядовито прошипел капитан. — Так и быть, подскажу... Страница восемь, слева внизу.

«На контейнеровоз «Янтарь» (порт приписки Новороссийск) срочно требуется корабельный к. Обращаться по телефону...»

Старпом хмыкнул и просмотрел объявление еще раз.

— Корабельный к....? — спросил он. — Кто корабельный?

— Дед Пихто! — вызверился кэп. — Звонил я в эту «Ярмарку», там охают, мол, опечатка в наборе, место сэкономили, виновных накажем... А толку-то? Нам уже сниматься скоро, а без кота как?

— Без кота никак, — эхом отозвался старший помощник.

На столе капитана зазвонил старомодный телефон. Степан Петрович поднял трубку.

— Алло. Здравствуйте. Что? Нет. Корабельный кок нам не нужен. Да, у нас уже имеется кок. До свиданья! — капитан швырнул трубку на рычаги.

— И вот так целый день. То коком пытаются устроиться, то котельщиком!

Старпом поднялся.

— Пойду я, Степан Петрович. Поспрашиваю у своих еще.

— Поспрашивай, — успокоившись, проворчал капитан. — Только ты вот что... нам какой попало кот не нужен! У нас ре-пу-та-ция, понимаешь.

— Понимаю.

Теплая ночь колыхалась за иллюминатором. Иногда волна гулко ударяла в борт прямо под каютой, но это не отвлекало капитана от чтения. Он сидел за столом, освещенный кругом света от настольной лампы, и читал «Книгу польз» арабского моряка Ахмада ибн Маджида. Продираться сквозь средневековый слог лоцмана Васко да Гамы было трудно, но кэп упорно переворачивал страницу за страницей. Временами он замирал и шевелил губами, проговаривая про себя особо замысловатый пассаж.

— И как переводчики с этим справлялись? — горестно вздохнув, Степан Петрович принимался читать дальше. Зазвонил телефон. Резкий металлический звонок старенького аппарата заставил капитана подскочить в кресле. Матюгнувшись от неожиданности, кэп поднял трубку. — Алло! — Вам-мрр нужен кот? — завибрировал у него в ухе голос невидимого собеседника. — Кот? Да, нам нужен кот! — торопливо отозвался хозяин «Янтаря». — Корр.... мррр... ррабельный кот? — уточнил голос неторопливо. — Именно. Корабельный кот, на контейнеровоз. Рейсы дальние, маршруты, в основном, в южные моря. Вы сами, простите, кто? — осведомился Степан Петрович слегка настороженно. — Как это — кто, мрр? — удивленно отозвался голос в трубке. — Я — кот. — Корабельный? — Именно. — Тогда подходите к нам. Знаете, как добраться? — Рррразберрррусь, — промурлыкал голос. — Всего добрррмрого... Зазвучали короткие гудки. Капитан аккуратно положил трубку, потом откинулся в кресле и снова взял книгу.

Чиф опять был с легкого похмелья, переходящего в мандраж и сухость во рту. День рожденья стармеха, он же Дед, определенно удался, и даже слишком. В который раз старший помощник проклял иностранные спиртные напитки (потом, подумав, односолодовый виски из этого списка вычеркнул). — Можно? — он постучал в дверь капитанской каюты, и, не дожидаясь ответа, потянул за ручку дверь, открывающуюся, как в купейном вагоне — вбок. — Можно, можно, — отозвался Степан Петрович. Старший помощник шагнул через комингс, ухитрившись на этот раз ничего не задеть, открыл рот, чтобы доложить о готовности к отходу — и обомлел. Капитан сидел в кресле и, хмыкая и грызя янтарный мундштук короткой курительной трубки, рассматривал судовую роль — список экипажа. Орлиным взглядом углядел свободное место в конце, и нацелился туда авторучкой «Паркер» с золотым пером. — Жена подарила ручку, — объяснил он старпому, застывшему соляным столпом в дверях каюты. — Да ты не стой, не стой... Проходи. Заодно и познакомишься. Старпом деревянно шагнул в каюту, не отрывая взгляда от того, кто сидел, уютно устроившись во втором кресле. Здоровенный полосатый кот в тельняшке, увлеченно игравший с плотным шариком, сплетенным из обрезков пенькового троса, смущенно мяукнул, закатил шарик под кресло и приветливо помахал Михалычу лапой. — Здррр...мррраввствуйте, — сказал он. — Я — кот. — Вижу, что не слон, — ошеломленно отозвался чиф, пожимая протянутую мягкую лапу. — Вот теперь у нас, считай, полный комплект экипажа, — порадовался Папа, твердым почерком вписывая в судовую роль «кота корабельного». — Можно сниматься спокойно. Он подул на высыхающие чернила, потом как-то смутился и посмотрел на старпома. — Понимаешь, Валерий Михалыч, я раньше-то котов не любил. Что от них толку? Весь дом в шерсти, даже в супе шерсть, я уж не говорю про китель. Тем более, моя жена очень любит котов исключительно белых. И что самое плохое, исключительно глупых. А тут такое дело... всю ночь напролет просидели мы с Василием Васильичем, — он кивнул на кота, — проговорили.... — Проговорили, — вздохнул чиф. — С котом. — Я ррредкий, — с достоинством проговорил кот Василий Васильевич, — говорр...мррр...мящий кот. Мой прапрадед по цепи ходил. — Песнь заводил и сказки говорил? — уточнил старпом для ясности. — Так точно, — ответил кот. — А у мррр...меня тяга к моррю. С малых лет. — Понимаю, — сказал старший помощник. Нагнулся, и поднял подкатившийся к ногам плетеный шарик. — Это, кажется, ваше. Кот ловко цапнул шарик когтистой лапой и положил его рядом. — Думаю, сработаемся, — невозмутимо заключил капитан, глядя на это, и положил судовую роль в небольшой капитанский сейф. — Я тогда попозже зайду еще, — сказал Валерий Михайлович и повернулся к двери. Подумал, держась за ручку, и снова обернулся, поглядев на кота, в ответ получив вопросительный взгляд круглых желтых глаз. Старпом порылся в кармане и достал оттуда лазерную указку. Украдкой показал коту. Корабельный кот вздохнул и помотал головой. Чиф тоже вздохнул, понимающе кивнул и указку спрятал обратно в карман. — К отходу готовы, — сказал он. — Команда в сборе, груз проверен и закреплен. Боцман с докладом сейчас будет. — Михалыч, нам юнга нужен? — неожиданно спросил кэп. Старпом крякнул и неопределенно повращал в воздухе указательным пальцем. — Тоже из котов? — спросил он. — Ну не из людей же. Нам по списку экипажа юнга-человек не положен. — Ну, если кот смышленый... — осторожно ответил чиф. — Смяушленый, — согласно кивнул кот. — Я гарррантирую. — Тогда можно. Я еще у стармеха спрошу. Или вон, буфет жаловался, что ему помощник нужен, а то рук не хватает. — Нахальства, зато хватает, — буркнул капитан, и пояснил коту: — Буфет — это у нас так стюарда называют, который помощник кока. — Я понял, — сказал Василий. — Но лучше юнгой.

— Всенепременно, — согласился капитан. — Молоко будешь, Васильич?

Старший помощник аккуратно прикрыл за собой дверь капитанской каюты и пошел по коридору. Только сейчас он понял, что похмелье прошло, как и не было его. Случилось это как раз после того, как чиф пожал лапу корабельному коту. «Ишь ты, — подумал он, — наукой необъяснимый факт!» Он спускался по трапу, крепко цокая каблуками и размышлял о том, что теперь и на «Янтаре» есть свой кот, да еще какой — говорящий! Почему-то от этой мысли Михалычу становилось как-то теплее на душе. Хотя с чего бы? Ну кот и кот, обычное дело. На палубу чиф вышел, широко улыбаясь. Взмыленный «дракон», пробегая мимо и костеря на чем свет стоит какого-то матроса, покосился на него, хотел было стрельнуть сигарету, но почему-то передумал. — Чего зубы сушишь, Михалыч? — спросил он. — Да так, — отмахнулся старпом. — Коту радуюсь. — Коту? — удивился боцман. — Нашли, значит? — Нашли. Сам увидишь. Свой парень, можно сказать. Полосатый. — Полосатый — это правильно, это по-нашему, по-моряцки! — уверенно припечатал боцман. Потом потер широкие ладони. — Ну все, попался Митроха! — А Митроха-то с чего? — удивился старпом, вспомнив жуликоватого, но добродушного кока. — А он мне бутылку рома из личных запасов проспорил. Забились с ним на флакон: я ему говорил, что кота найдем до отхода, а он не поверил. Теперь порядок — у «Янтаря» кот, а у меня — ром... Ну и славно, а то сколько можно якоря мочить? Пора бы в море, самое время! И «дракон», осклабившись и сияя золотыми зубами, исчез среди контейнеров. Чиф поглядел по сторонам, потом шумно втянул ноздрями соленый воздух и поглядел на небо, в котором не было ни облачка.

Да, боцман был прав. Самое время.

БОЛЬШОЙ ГРЕХ

— У Вас вся спина белая! — это стало первым, что услышал Никита Иванович Глазунов, когда зашел к себе на работу.

— Это точно, — он мрачно взглянул на шутника и похлопал по карманам своего белого халата в поисках пачки сигарет, — обычно я синий халат ношу, а вот сегодня... Годовщина свадьбы, как-никак, при параде быть захотелось.

— С первым апреля! — захохотал было коллега-прозектор Саня Самохвалов, одиноко раскачивающийся на скрипучем стуле, но тут же замолчал и махнул рукой. — Эх, Иваныч, скучный ты тип!

— Я не скучный, — солидно возразил Глазунов, разминая в пальцах «Яву», — а вовсе даже веселый. Дочка иногда обижается: говорит, что чувство юмора у меня зашкаливает. Подумаешь, всего-то один раз приписал пару строк ей в дневник под замечанием учительницы «Ваша дочь шумела на уроке пения».

— Что приписал-то? — заинтересовался Самохвалов.

— «А вы к нам в морг заходите, тут у всех слух абсолютный, и все тихие», — Никита Иванович щелкнул зажигалкой и пошел в курилку, провожаемый одобрительным хохотком коллеги.

— Ты спроси, чего там шумно так? — крикнул ему вдогонку Самохвалов. — Даже поп недавно проходил. У них там корпоратив, что ли? Сижу тут как пришитый, с утра звонка жду, а они там веселятся...

— Какой поп? — изумился Глазунов.

— Обычкновенный поп, в рясе. Да ты сам послушай, отсюда слышно. Во дают, прямо не морг, а КаВэЭн, блин, только Маслякова не хватает!

На втором этаже, в коридоре судмедэкспертизы, где работал Глазунов, сегодня царило непривычное для этих мест оживление. Никита Иванович, иронически называвший свою работу «юдолью скорби с восьми до шести», еще раз удивленно хмыкнул. Туда-сюда носились какие-то люди с выпученными глазами, хлопали двери, священник в черной рясе и с наперсным крестом размахивал кадилом, зажатым в дрожащей руке.

— Да что тут такое сегодня? — наконец не выдержал Глазунов, когда кто-то больно наступил ему на ногу. — Взбесились, что ли, со своим первым апреля?

— Зомби! — благим матом заревела прямо в ухо патологоанатому грудастая девица в обтягивающем халате. — Мертвецы оживают! Вон там, в малом секционном зале!

— Тьфу ты, — Никита Иванович аж сплюнул с досады, узнав в девице практикантку из медакадемии, — какие еще зомби?

— Зо-о-омби! — рыдала девица, широко разинув накрашенный рот.

— А, вы же все новенькие... Ладно, понял. Пойду, сам разберусь. Хрена лысого от вас добьешься...

Глазунов развернулся на каблуках и строевым шагом направился к малому секционному залу. Когда до двери оставалось метра три, она широко распахнулась, и прямо под ноги Никите Ивановичу выкатилась оторванная голова. Присмотревшись, Глазунов узнал всеми нелюбимого сторожа Кузьменко. Уши у головы были торопливо обгрызены.

— Непорядок, однако. Этот-то что здесь делал? — подумал вслух патологоанатом. — А ведь он мне сразу не понравился. Говорил я ему тыщу раз: завязывай, Слава, по ночам жмуриков за стол усаживать и карты им раздавать. Мало того, что они в преферанс играют неважно, так еще и злопамятные.

Решительным пинком он распахнул двери зала и шагнул внутрь, окунаясь в привычный букет запахов, способных в один миг свалить с ног случайного человека.

Уже с порога все стало понятно.

Покойники вели себя крайне беспокойно.

— Изыди! — прикрикнул Никита Иванович на какого-то мелкого зомби, попытавшегося вцепиться ему в штанину, и подкрепил божье слово крепким апперкотом. Зомби послушно повалился на пол и изошел, зато десяток других подслеповато уставились на Глазунова, нестройно заревели и на подгибающихся ногах потащились в его сторону, помахивая изъятыми друг у друга внутренностями.

— Началось в деревне утро... — Глазунов закончил присказку витеватым матерком и ткнул пальцем в крайний слева беспокойный труп. — Благословясь, приступим! Ты зачем анатомический атлас Пернкопфа изжевал, а? Ты в курсе, что это страшный дефицит? Ты, что ли, за него заплатишь, голытьба?

Зомби, на котором из одежды действительно оставался только прилипший к животу лист из разодранного в клочья атласа, обиженно заурчал и защелкал зубами.

— С первым апреля! — скорчив страшную рожу, передразнил его патологоанатом, и обрушил на синеватый череп «огнетушитель химический воздушно-пенный», второпях прихваченный со стены. Жмурик крякнул и развалился по швам. Остальные принялись еще беспорядочнее подвывать и махать руками.

— Давай-давай. Подходи по одному, а если лень, то все сразу! — подбадривал их Глазунов, раздавая удары красным баллоном огнетушителя. — В этот день... смеха... и, понимаешь... шуток... н-на! ... спешу вас, понимаешь... поздравить... н-на!

Последним на Никиту Ивановича резво прыгнул безголовый сторож Кузьменко. Уворачиваясь от шарящих по воздуху клешнястых пальцев, Глазунов озадачился, прикидывая, куда же его бить. И едва не проворонил момент, когда мертвец успел ухватить его за пуговицу халата и выдрать ее с мясом.

— Ах ты, пьянь гидролизная! — озверел Глазунов, ловкой подсечкой свалил пакостливого сторожа на пол и начал охаживать его ногами по ребрам. — Халат денег стоит!

Через несколько минут в малом секционном зале стояла гробовая тишина. Скрипнула дверь, и на пороге, опасливо озираясь, возник бледный священник. Кадило он теперь держал как кистень, на отлете. — А, батюшка, — приветливо помахал ему рукой Никита Иванович, обмывая огнетушитель из шланга. — Заходите уже, тут у нас на земле мир и во человецех, как видите, благоволение. — Ч-что... это было? — выдавил священник, крепко вцепившись в дверную ручку. — А Вы, батюшка, молодцом, — одобрительно сказал Глазунов, и повесил шланг на крючок, — другой бы уже бежал без оглядки. У нас тут каждое первое апреля такой вот балаган случается. Так уж повелось. Побузят упокойнички, съедят пару-тройку практикантов, да и расползутся. Причем, расползутся в буквальном смысле — по частям. Можно было двери на клюшку закрыть и вообще не тревожиться. Но что-то тишины мне в последнее время хочется, батюшка. Тишины и покоя. У нас недавно вторая дочка родилась, вот она по ночам концерты закатывает, хоть девка и спокойная. А на работу приходишь — и тут все орут, бегают... Никакого отдохновения, ни тебе чайку попить, ни на диванчике покимарить часика два. Вот я и рассердился. Глазунов помолчал. Еще раз окинув поле боя зорким взглядом, он заметил вяло шевелящуюся кисть руки, поморщился и пробормотав «Непорядок», — осторожно поднял ее с пола и плюхнул в чан с формалином. Потом, что-то вспомнив, вдруг тревожно покачал головой и сокрушенно спросил: — Батюшка, а по-вашему-то, по-церковному, гнев — это же вроде как большой грех? Вы уж простите меня тогда, если что. Наверное, надо было мне их по-доброму сначала попросить. — Фигню какую-то городишь... Бог простит, — совсем запросто, ошеломленно отозвался священник, и уже смелее зашел в зал, повыше подобрав рясу и обходя лужи.

СОЛНЦЕ НАД МОРЕМ

Утром Савва Степанович встал с левой ноги.

Собственно, встать с какой-то другой ноги он и не мог — никакой другой не было. Правую ногу Савве Степановичу давным-давно, еще в Анголе, откусил мутировавший крокодил. Тогда молодой Савва служил военным советником у черного, как сапог командира повстанцев из МПЛА. В ночном бою правительственные войска вывели против мятежников орду боевых крокодилов и питонов-самоубийц. Бой был жарким, скорым и кровавым. Суворовский натиск, которому Савва обучил своих подопечных, сделал свое дело — но в последние минуты, когда наемники с позором бежали с поля боя, затаившийся под слоем палой пальмовой листвы крокодил с лязгом сомкнул металлизированные челюсти на грязном камуфляже советника. Крокодил был уничтожен молодецким приемом боевого гопака, но зубов так и не разжал.

Скрипучий деревянный протез, наспех сработанный колдуном Агуштиньо, был удобным, отводя ножи и пули. Но потом, в госпитале Москвы, Савве Степановичу выдали новый, титановый, с полным набором выживания, включая три крестовых отвертки, огнемет, пилу и мусат для заточки ножей. Начальство похлопотало, и еще долго русский «Spetsnaz Iron-Boot» наводил ужас на американских наемников и вооруженные формирования Африки. Выйдя в запас с ворохом секретных медалей, Савва устроился шеф-поваром в ресторан. В этом деле новая нога очень помогала, особенно когда надо было быстро опалить утку. Правда, первое время на нового шеф-повара косились, но потом привыкли. И то верно: работал же в ресторане низенький японец Мацуда, у которого была птичья голова — и ничего, отменно готовил суши и фугу.

Словом, Савва Степанович встал с левой ноги. Бодро доскакал до протеза, пристегнул его на место, проверил вентиль огнемета. Не спеша прикурил от голубого язычка пламени коротенькую сигарку (привык, привык Савва к табачным изделиям братской Кубы; еще после Плайя-Хирон сам Фидель презентовал ему первый ящик сигар, ну и вошло в обычай) и удобно устроился на диване, обтянутом кожей бегемота.

— Сегодня у Вас день рожденья, — мелодичным женским голосом напомнил электронный будильник. — Вам исполнилось...

— Иди ты, — добродушно отмахнулся Савва Степанович, щелкнув по кнопке, — а то я сам не знаю!

Денек и вправду был хорошим. На небе — облачка, но не тучи, а так — чтоб солнце не жарило. Савва не любил яркий солнечный свет с тех самых пор, как его, уже майора, покусал в джунглях Камбоджи вампир, нанятый спецами из ЦРУ. Советская наука, конечно, сотворила чудо и сыворотку — но все равно, дни с тех самых пор Савва Степанович предпочитал пасмурные, а диверсионные операции — ночные или в условиях Заполярья.

А сегодня погодка была как по заказу. Даже чучело колдуна Агуштиньо в углу гостиной смотрело своими стеклянными глазами как-то особенно — бодрее, что ли.

— Эх, год не пей, два не пей, а сегодня сам Господь велел! — крякнул Савва Степанович, грузно поднялся и подошел к застекленному шкафчику, собственноручно изготовленному из крышки от панциря морской черепахи. Тварь эта как-то пыталась потопить подводную лодку «Донецк», с помощью прикрепленной к нижнему карапаксу торпеды. Но была вовремя замечена боевыми пловцами (Савва Степанович постучал пальцами по встроенному в протез гребному винту, задумался на секунду), изобличена и пущена в расход на безопасном расстоянии.

Из шкафчика он достал початую бутылку кашасы, плеснул на половину гранчака, выпил. Шумно выдохнул, зажевал соленой черемшой, сграбастав ее толстыми пальцами из черепной крышки австралопитека, стоящей тут же, на низком столике.

— Ну что ж, господин хороший, — обратился Савва Степанович сам к себе, — пора и гостей ждать. Где там моя цигарка?

Ожидание, впрочем, долгим не было. Не прошло и пяти минут вместе с еще одной выкуренной сигаркой, как в дверь позвонили. Звонок был коротким, очень уверенным.

— Ага, — снова подумал вслух Савва Степанович, — ага. Это, стало быть, вон кто...

Гуднув сервомотором протеза, он поднялся, неспешно подошел к двери, полязгал хитрыми замками.

— Каждый раз тебе удивляюсь по двум причинам, — ворчливо заметил хозяин, впуская гостя в дом. — Первая — море у меня с другой стороны, мог бы с веранды постучаться. И вторая — чем ты в дверь звонишь? У тебя же и рук-то нет!

Боевой дельфин Садко в ответ только развел ластами и разразился целым набором свистящих звуков.

— Не тарахти, — махнул рукой Савва Степанович. — Все понимаю, адаптация. Ушанку сними, христом-богом прошу. А ну как соседка вышла бы сейчас? Недолго и до беды, у нее ж сердце слабое, бабушка-одуванчик...

Садко снова свистнул и крякнул в ответ, переминаясь на жестком хвосте.

— Бассейн сам знаешь, где. Чай не барин, выпивку нальешь себе сам, музычку включи там по вкусу. А я буду других дожидаться.

Дельфин прошлепал в гостиную, там шумно обрушился в воду. За плеском послышалась музыка, которая быстро затихла. Савва Степанович поморщился и поковырял мизинцем в ухе.

— Вот аспид, я и забыл совсем, что это такое — фортепьянный концерт Рахманинова в ультразвуковой обработке!

С этой минуты гости пошли без перерыва, один за другим, а то и сразу по нескольку. Незаметно, устилая свой путь ловушками и хитрыми растяжками, проник в дом старый ниндзя Хаттори Хандзо, о котором писали, что скончался в XVI веке. Беззлобно ругаясь, Савва Степанович вымел ловушки прочь, вручил старому тюнину стакан «Зубровки» и оставил в покое, висеть под потолком. С веранды явился целый отряд Глубоководных, приветливо пуча глаза и шевеля жабрами. В качестве подарка они приволокли с собой золотую статую бога Дагона в полтора человеческих роста. На Дагоне искусной рукой скульптора был надет десантный берет и выгравирована чешуйчатая тельняшка вместе с рунической надписью: «За оборону Й'хан-тлеи». — Сам явить-с-ся не с-смог, — прошипел предводитель Глубоководных, сокрушенно забулькав. — Дела. З-заботы. Желал вс-сех благ. — Это ничего, — хлопнул его по плечу Савва Степанович, — зато вон каких молодцев послал! Поставьте вашего батяньку вон в тот угол, рядом с вазой. Там ему и почет, и не пыльно. Глубоководные оккупировали бассейн и принялись переругиваться с дельфином Садко, решая, кому по праву принадлежит удобное место у шлангов с алкоголем. Электрический свет на мгновение померк, закрытый темным облаком. Когда оно рассеялось, посреди гостиной элегантно отряхивал белый смокинг со звездой Героя на лацкане высокий нечеловек с нечеловечески дорогой прической, уложенной на пробор. — Дорогой мой Савва Степанович! — обнажая в ослепительной улыбке острые клыки, распахнул он объятия. — Какие нелюди! — обрадовался хозяин. — Влад Владыч, милости прошу. — Э... Кхм... — гость замялся неловко. — Савва Степанович, дорогой, не сочтите меня невежливым, но можно попросить Вас... э-э.... — Ох, блин, вот я зарапортовался, старый пень, — плюнул хозяин в сердцах и сдвинул нательный крестик на спину, между лопаток. — Ну, а теперь иди сюда, трансильванская твоя душа, почеломкаемся! Они крепко обнялись, что-то хрустнуло в спине у Влада. — Здоров, здоров еще, — подытожил Савва Степанович, — не размяк у себя в домовине! — Отстали Вы от жизни, уважаемый, — улыбнулся Влад. — Теперь я предпочитаю более комфортабельные условия. Персональный бункер-люкс с вентиляцией, например. — А вспомни Афган, а? Базу нашу в Баграме... Как мы тебя каждое утро перед рассветом в песочек ховали с Сашкой Безыменским, а, помнишь? Берешь лопатки в руки и пошел шуровать... Ты тогда пиджак-то не носил, не носи-ил. Все больше в «березке» летал. Зато и Звезду получил не за костюм. — Было дело, — усмехнулся вампир. — Выпьем за это, пожалуй, Степаныч? — И то правда. Давай-ка ее, окаянную, сюда. Выпили молча, посерьезнев лицами. Савва Степанович — своей кашасы, а Влад, как ни странно — «Пшеничной». Снова раздался звонок в дверь. На этот раз на порог, шумно здороваясь, завалилась целая толпа. Мелькали белые и черные лица, мохнатые хари и совсем уж несообразные шипасто-складчатые рыла с глазами на стебельках. Замыкало нестройную колонну гостей привидение в красивом красном платье, расшитом золотом. — Так-так, — покашлял в кулак Савва Степанович. — Вижу, африканская глубинка подтянулась. Вместе с американскими товарищами. Вендиго, хватит грызть что попало! Как маленький, ей-богу. Попроси вон там, в комнате, у Сереги Бронникова из «Альфы», он тебе ствол от «печенега» даст пожевать. Скажи, что я разрешил в счет прошлых заслуг на Аляске. — А вы, милая, кто ж будете? Что-то, простите, не припомню, — поднял он брови, вглядываясь в привидение. Красное платье зашелестело и мерцающее над ним женское лицо произнесло с печальной улыбкой: — Товарищ подполковник, мы встречались. Помните, в Венгрии в пятьдесят шестом? Только Вы тогда были еще старшим лейтенантом. Отдельным взводом специальных операций командовали? — Ну да, было, — озадачился Савва Степанович, — но... — А мы параллельно действовали. Вы приказ тогда отдали и потом меня выручили в замке. Старший сержант Элизабет Батори я. Вспомнили? Влад уговорил к вам на день рожденья заглянуть, а то я стеснялась... — Лизка! Ты, что ль? Едрить же его мать! — старый подполковник прослезился, хотел было обнять привидение, но руки прошли сквозь красное платье. — Да я ж помню тот чертов замок! Помню, как мы там... эх! Каких ребят потеряли... Молодец, что пришла. а вот за то, что раньше не показывалась — не хвалю. Стой, а ну стой... Он хлопнул себя по лбу, ледоколом прошел сквозь шумную толпу, добрался до комнаты, захлопал дверцами шкафов. — Где же она... вот память дырявая, да что ж это? Ага! Вот! Обернувшись, он махнул рукой. — Лиза! А ну-ка, иди сюда. Привидение мгновенно оказалось рядом с ним. — Вот, гляди. Твоя она. В коробочке тускло отсвечивала серебром медаль «За отвагу». Элизабет Батори то ли ахнула слабо, то ли это был отзвук шелеста от платья. — Все это время хранилась у меня, гляди ж ты... — Спасибо, Савва Степанович, — отозвалось привидение, — спасибо... — То-то, что спасибо. Получается, не только у меня сегодня день рожденья, но и тебя награда нашла. Двойной праздник, значит. Эх, ну теперь пошла пьянка! — А я Вам тоже... подарок принесла... — прошелестела Элизабет. — Вот. Это очень редкая вещь. Зуб дракона. Если его смолоть в порошок и выпить с водой, то никогда не умрете.

— Уважила старика, Лиза, — улыбнулся Савва Степанович. — Спасибо. Ну, пусть еще полежит, помирать нам и без него рановато.

...Расходились далеко за полночь третьего дня. Уже уползли к себе в море помятые Глубоководные; тяжело топая волосатыми ногами, ушел Вендиго, культурно забрав с собой обглоданные кости. Уплыл сонный Садко. Наверное, ушел и ниндзя Хаттори Хандзо, хотя этого вообще никто не видел. Осталось только причудливо сложенное из трех салфеток оригами, которое, когда Серега Бронников его тронул пальцем, звонко бахнуло, обсыпав всех конветти в форме сюрикенов. Влад попрощался перед самым третьим рассветом, поправил все такой же безукоризненно белый смокинг и завертелся вихрем. Только привидение Элизабет неподвижно висело в воздухе на веранде, глядя, как над морем встает солнце. — Савва Степанович, а можно... я тут еще побуду? — Да сколько хочешь, Лизонька. На здоровье. А я еще приму стакан — и на боковую. Хорошо погудели. Дом затих.

ПО НАУКЕ

Нет, зря дядько Петро приволок на свадьбу племяша Кольки литровую бутыль текилы.

Совершенно зря.

Поначалу, за обилием закусок на длинном столе совхозной столовой (было там много чего, жители Федотовки скупыми отродясь не были), длинную бутыль желтого стекла никто и не углядел. Даже дед Василий, на что уж острый нюх имевший ко всякого рода зелью, и тот сосредоточил внимание на четверти самогона и внимание это не ослаблял, пока на первом куплете «Как на вольный ерик...» не сполз тихо под лавку.

А бутыль стояла, сияла матово, манила к себе.

Первым заметил ее Степка Андрощук, баянист и душа компании. Выпучил глаза изумленно и хватанул бутыль со стола.

— А што это у нас тут?

— Не трожь! — сердито сказал дядько Петро, и легко вынул посудину из цепкой Степкиной ладони. Кузнец, понимаешь, в лапище подкову сомнет. Степка только охнул и стал дуть на пальцы.

— Не трожь! — еще раз повторил дядько и для убедительности легко пристукнул по столу кулаком. Треснула столешница, подпрыгнуло на скатерти здоровенное блюдо с пельменями. Никто бутылку и не трогал, все уважительно покашляли, и только неугомонный баянист по складам прочитал витую надпись:

— Те-ки-ла. Ме-хи-ко. О как!

— Энто што ж такое, Петро? — продребезжал в тишине голос кума, Марковича. — Водка што ль?

— Сам ты... — обиделся кузнец, багровея шеей в тесном воротничке сорочки. Его жена, тетка Маша, которая еле доставала супругу макушкой до подмышки, зашептала соседкам тревожно:

— Ну, девки, все, кажись. Мой-то... вразнос пошел, не остановить.

— Тихо... — буркнул на нее дядько Петро. — Никуда я еще не пошел, Маня. А это — не водка, кум, а продукт, понимаешь. Зарубежной мысли. И делают ее в Южной Америке на натуральном кактусовом сырье.

— Кактусовом! — ахнуло несколько голосов. Вся столовая враз зашумела.

— Это што ж, прямо так вот из этих, с колючками?

— Ишь ты, голь на выдумки хитра!

— И как они только додумались?

— А чево? Вон, сват мой, царствие ему небесное, из всего самогон гнал...

— Эк, замахнул! То самогон, а то — те-ки-ла!

— Дак ведь горькие они! — вдруг подал голос из-под стола протрезвевший отчего-то дед Василий. Все озадаченно стихли, и посреди образовавшейся тишины повисло запоздалое:

— Да брешет он, поди...

— Это кто сказал? — дядько Петро тряхнул плечами, так что тетка Маша, вцепившаяся в него, упала, как перезрелая груша, и стал подниматься с табурета. — Это кто там такое произнес?

Взгляд его маленьких, как у кабана, глазок, был направлен точно в переносицу заезжему учителю, которого все звали «Жердя» за высокий рост и худобу. Увидев, как вокруг образовалась зловещая пустота, Жердя сглотнул, побледнел и прошептал сипло:

— Помогите...

Помолчал и почему-то добавил:

— Православные...

— Бога нет! — издевательски сказал Степка Андрощук и ойкнул, схлопотавши затрещину от Марковича.

— Как же нет, — наставительно сказал тот, — когда я третьего дня в лесу на карьерах его видел? Ён грибочки собирал, вместе с Богородицей. Увидели меня, улыбнулись этак ласково-ласково и спрашивают: «Што, мол, Маркович, гуляешь? А мы тут по маслята вышли».

— Тьфу! — махнул рукой кузнец, невольно прислушавшийся к трепотне кума. — Скажешь тоже — «на карьерах»!

Он одним глотком выпил до дна стакан водки (все одобрительно крякнули), захрустел ее огурчиком, сел и решительно, забыв уже про бедолагу-учителя, который, лицом с известкой схожий, так и замер у стены — скрутил пробку с текилы. Быстро разлил по стаканам — себе, Марковичу, отцам невесты и жениха. Уже потянулся к своему граненому, да вдруг замер.

— Ты што, Петро? — тревожно кашлянул отец Кольки, Иван Фаддеич, мужик плечами чуть поуже самого кузнеца.

— Да понимаешь, какое дело, — растерянно отозвался тот, осторожно вертя тонкостенный сосуд в огромной лапе, — ее ведь, те-ки-лу-то эту, пьют тоже по науке.

Тут притихли даже стрекотавшие в углу бабы-сплетницы, подобрались поближе.

— Это как?

— А вот так. Сначала, вишь ты надо взять соли...

— Соли, соли, соли! — пробежало по горнице, и вот уже внук дядьки Петро, шустрый Володька, бухнул перед ним на стол целую кадку соли. Кузнец почесал затылок, потом щедро черпанул ее ладонью.

— Ну вот, соли... Потом выпить. А што потом — запамятовал я, мужики, извиняйте. Вроде, закусить надо чем-то.

— Огурцом и закуси! — недоуменно сказал Иван Фаддеич, но дядько Петро от него отмахнулся:

— Да каким там огурцом! Не то... А! Вроде как, самим кактусом и надо. — Где ж его взять-то? — хмыкнул кум Маркович. И вот тут-то все головы дружно обернулись к бабке Костылихе. Жила она на краю села и слыла знахаркой и травницей. В избе у нее водилось множество чудных растений, каких ни у кого больше в деревне не было. Бабка округлила глаза, зашамкала, замахиваясь костылем: — Да вы что, злыдни? Не отдам! Не отдам! — Бабушка... — умоляюще сказал кузнец. — Надо... Для науки надо. Вот те святой истинный крест — для науки...

Уламывали старуху долго, всей свадьбой. Под конец она все же сдалась, особенно после того, как Иван Фаддеич посулил ей пуховую шаль «из самого Оренбурга». С ворчанием отцепила ключ, отдала Володьке, сторого наказав ничего больше в избе не трогать. Малый присвистнул и умчался. Ждали недолго. Протопали сапоги — и перед дядькой Петро на столе оказалась кастрюлька с развесистым кактусом. Ткнув его дубленым пальцем, кузнец обломил несколько длинных иголок. Мрачно поскреб бороду. — Петя, может, не надо? — зашептала робко тетка Маша. — Надо, Маша, — прогудел тот решительно. — А иначе как я мужикам в глаза посмотрю? После этого дядько Петро махнул рукой и обломил отросток кактуса. Выдохнул, сыпанул в рот горсть крупной соли, захрустел ею. Выпил стакан, посидел пару мгновений, прислушиваясь к чему-то внутри. Поморщился, сунул в рот кактус и начал медленно жевать. Все ахнули, тетка Маша заплакала, комкая косынку. Кузнец мрачно жевал. На скулах ходили желваки. Пару раз он поперхнулся (кто-то сзади тихонько взвыл), потом с усилием проглотил. — Ну? Кум? Ну што? — привизгивая от волнения, спросил Маркович. Дядько Петро прочистил горло. — Колючий, сволочь... В кишках застрял. Он набулькал себе еще водки, выпил ее залпом. Радостно вздохнул и обвел просветлевшим взглядом вытянувшиеся лица мужиков. — Не, ребята. Ну ее в болото, текилу эту. Радости на грош, а хлопот на полтину. — Ну и правильно! — тут же поддержал приятеля отец жениха, облегченно выплескивая свой стакан на пол.

Свадьба снова зашумела, заголосила радостно, затянула песни. Володька побежал за новой четвертью самогона. А початая бутыль желтого стекла одиноко стояла на краю стола, словно и не было ее. Никто даже и не заметил, как из-под скатерти протянулась узловатая ладонь деда Василия, скрюченными пальцами пошарила поверху. Схватила бутылку и снова спряталась под столом.

БЕСКОНЕЧНОЕ БЛАЖЕНСТВО

Да, это все-таки случилось!

Столько лет поисков, разочарований, ошибок и почти утраченной надежды. И вот теперь он, Стефан Кройцфельд, еще недавно ученик в захудалой провинциальной школе магии, держит в руках... О-о, вы бы не поверили, профессор Зоненберг с кафедры прикладной демонологии, что держит в руках троечник, которому вы, профессор, рявкали: «Не лови ворон, Кройцфельд, бестолочь ты этакая!»

Стефан Кройцфельд, бакалавр магии, бережно погладил почерневшую от времени обложку старой книги. Не удержался и восторженно чмокнул эту самую обложку, но тут же сморщился и плюнул в сторону.

Книга омерзительно воняла. Тухлятиной, старой кровью, чем-то вообще уж невообразимым. Все, как и полагается, именно так и пахнут запретные гримуары, века пролежавшие в старых забытых гробницах, где их сжимали костлявые пальцы скелетов.

Правда, эту-то книгу Кройцфельд обнаружил на дальней полке вполне обычного букинистического магазина, но богатое воображение сейчас рисовало новоиспеченному бакалавру именно гробницы и катакомбы.

Вчера, еще не успев как следует обмять новенькую мантию выпускника, Стефан отмахнулся от зазывающих нажраться в хлам сокурсников («Кройц, айда с нами в «Мантикору и Грифона», там телки сговорчивые и пиво не разбавляют!») и поспешил, комкая в руке бумажку с адресом, в лабиринт извилистых улочек Подзамчи. Там, трижды поскользнувшись на чьем-то дерьме, чудом избежав вылитых сверху помоев — блага централизованной канализации до этих мест еще не дотянулись — и отпинавшись от свиты в лице бродячих шавок, юный бакалавр постучался в дверь книжной лавчонки.

Дверь открылась, и на Кройцфельда вопросительно уставился крючконосый старик, перепачканный книжной пылью.

— Что вам... — заскрипел он, но Стефан многозначительно перебил:

— Извините за поздний визит. Но — я слышал, что именно в вашем магазине лучший выбор книг по ars magica... В том числе и таких, которые сейчас не издают.

— Кхм, — крючконосый подозрительно уставился куда-то за плечо Кройцфельда. Тот обеспокоенно оглянулся, но сзади никого не было. — Кхм, юноша, кхм...

— Кхм? — вежливо кашлянул в ответ Стефан.

— Кхм. Входите. Сегодня у нас санитарный день, но я вижу по вашей... кхм... мантии, что вы человек солидный.

Лязгнул засов и Стефан Кройцфельд, приосанившись, как и подобает «человеку солидному», шагнул через порог.

Небольшой магазинчик был битком набит старыми книгами, под тяжестью которых трещали полки и прогибался пол в тех местах, где были навалены груды толстенных томов в переплетах с металлическими застежками. Острый взгляд Стефана сразу увидел отключенную пожарную сигнализацию — криво повешенный датчик в углу не мигал красным глазком. Впрочем, в другом углу за столом красовался новенький ноутбук.

— Дороговато, понимаете ли, кхм... — объяснил поймавший его взгляд на сиротливо молчащую сигнализацию старик. — Уповаю единственно на милость богов.

— Ага... — неопределенно отозвался бакалавр. — Да славятся они... Знаете, меня интересуют совершенно определенные книги. У меня уже есть «Пнакотикские рукописи» и «Хтаат Аквадинген», так что, понимаете, что-то в этом роде...

Он умолчал, что «Пнакотикские рукописи» достались ему в совершенно отвратительной машинописной копии, где копирка была такого дрянного качества, что отдельные слова приходилось угадывать или додумывать самому. «Хтаат Аквадинген» и вовсе представляла собой груду листков без начала и конца, с похабными рисунками на полях.

Старик неожиданно внимательно глянул на Кройцфельда и побрел в дальний угол. Потом поманил посетителя узловатым пальцем, стоя у особенно неопрятной груды книг.

— Ищите здесь, молодой человек, — проскрипел он. — да-с, кхм, здесь. В последний раз я видел именно в этом углу первое издание фон Юнцта.

— Здесь? — поразился Стефан, оглядывая груду, выглядевшую так, словно книги сначала ел динозавр, страдающий расстройством желудка, а потом его мучительно тошнило. Юноша вздохнул, снял мантию и аккуратно свернул ее. Засучил рукава и ринулся в бой.

Через два часа он не раскопал и половины книжной горы, зато покрылся липкой и черной книжной пылью, назойливо въедавшейся во все складки одежды и в каждую пору кожи. Превратившийся в эфиопа, вроде тех, что прибывают галерами с далекого Юга, Кройцфельд упорно, подобно кроту, вгрызался в книги. Источником его энтузиазма служила та самая скомканная бумажка, на которой корявым и в принципе неразборчивым почерком профессора Зоненберга было торопливо начеркано что-то вроде: «Книж. лавка, ул. Кожевников, Подзамче, уникальное! изд. Абдул Аль-Хазр. «Некро...» Последнее слово превращалось в совершенно нечитаемую мешанину букв — видимо, профессор торопился.

Бумажку Стефан попросту украл со стола наставника в последний день перед выпускным экзаменом, когда пытался оправдаться перед Зоненбергом за прогулы. Под крики, проклятия и броски чернильницы Кройцфельд, пригибаясь, как солдат под обстрелом, выскочил из кабинета — но до этого мазнул взглядом по бумаге, лежащей на столе, потом схватил свой наспех дописанный дипломный труд, залитый чернилами, а вместе с ним — и записку профессора... Слова «Абдул Аль-Хазр.» вспыхнули у него в мозгу, как молния. Конечно же, это был сам Безумный Араб Аль-Хазред, автор стократно проклятого «Некрономикона», о котором шептались старшекурсники и молчали преподаватели! Уникальное издание! Вот это удача! Оставалось только опередить Зоненберга, но насчет этого Стефан был спокоен — колченогий профессор, не расстававшийся с тростью, скоростью не отличался.

Внезапно бакалавр замер, не веря своим глазам. Очередной отброшенный в сторону том открыл почерневшую обложку, на которой в тусклом свете ламп еле виднелись вожделенные буквы «Некро...» Дальше все скрывала короста грязи. — Она! — не сдержавшись, забитым пылью горлом каркнул Кройцфельд и прижал заветную книгу к груди, еще больше перепачкав некогда белую рубаху. Он выбрался из книжного развала. За спиной, точно ожидая этого, сразу показался хозяин лавки. — Нашли что-то интересное? — спросил он. — Да! — бакалавр протянул ему потрепанный том. — Вот... Это именно то, что я искал! Старик взял книгу в руки, бегло пролистал и непонятно хмыкнул. — Вы уверены? — спросил он, пожимая худыми плечами. — Это же... Кройцфельд обиделся. — Позвольте, я кое-что проясню, — сказал он надменно. — Перед вами — выпускник школы магии. Одной из лучших школ. Один из лучших выпускников. Мне ли не знать, что я держу в руках? Про «лучшую» и «лучшего» Стефан, конечно, соврал. Школа была так себе — вечно без денег, которых не хватало даже на самые обычные учебники и на оплату аренды полуразвалившегося двухэтажного дома на окраине. Да и перебивался сам Кройцфельд с «удовлетворительно» на «хорошо с минусом» (и то в самые лучшие дни, когда преподаватели были в духе). Но сейчас он сам искренне верил в свои слова. — Да я-то что... — поспешно уступил книготорговец. — Как скажете, ваша ученость. Однако вы же понимаете, что я не могу продать этот, в высшей степени выдающийся труд, за малую цену. Я прошу за книгу всего лишь... И тут старик заломил такую сумму, что Стефан утратил дар речи. Следующие полчаса они яростно торговались. Хозяин лавки призывал в свидетели всех ангелов и богов, клялся, что будет непременно разорен и пойдет по миру голым и босым, если согласится скинуть цену хотя бы на медяк. Он даже пустил слезу, но Стефан, бренча остатками последней стипендии в тощей мошне, так же упорно стоял на своем и предлагал в несколько раз меньше. Наконец, утирая пот, с ненавистью и уважением глядя друг на друга, они ударили по рукам. Потом Кройцфельд еще с час выбирался в темноте из опасного района, стараясь не оставить в грязи подошвы сапог, матеря на чем свет стоит и продавца, и всех книголюбов. Но душа у него пела — «Некрономикон», страшный и запретный, тяжело оттягивал сумку на боку.

Добравшись до дома, Кройцфельд перевел дух, аккуратно достал завернутую в чистую тряпицу книгу и положил ее на стол. Только потом он снял забрызганный грязью плащ и стянул с ног отсыревшие сапоги. Тяжело рухнув на табурет, Стефан схватил жбан с пивом и одним махом выдул половину, жадно глотая и проливая пиво на худую безволосую грудь. Потом опасливо взял черный том в руки. Почуяв тот самый омерзительный запах, бакалавр магии вдруг мелко захихикал и тут же осекся — до того неприятным показался собственный смех. — Ничего-о, — пробормотал он, — ничего-о.... Скоро они все попомнят Стефана Кройцфельда! Все! Скоро я им покажу... Что именно и кому он покажет, Кройцфельд и сам толком не понимал. Но твердо знал одно: теперь, когда в его владении оказалась книга, за которую многие маги отдали бы, не задумываясь, все, что угодно — он развернется вовсю, подчинит себе силы, о которых еще вчера и мечтать-то не мог. Нужно лишь начать. И начать прямо сейчас. Дрожащими от нетерпения руками перевернув тяжелую обложку, незадачливый бакалавр с головой погрузился в невразумительные описания, завораживающие своей зловещей замысловатостью. Странно, но «Некрономикон» больше походил на кулинарную книгу. Чудовищную, невыразимо мерзкую — но все-таки кулинарную, полную неких рецептов и примечаний к ним. Причем, все это было написано на вульгарной латыни с примесью того, что Стефан еле-еле опознал как древнеарамейский. Примечания к рецептам были еще более запутаны, чем сами тексты. Продираясь через варварское смешение языков, бакалавр чувствовал, как мозг медленно, но верно превращается в кашу. Однако некий рецепт в середине книги, основательно заляпанной чем-то непонятным, ему все же удалось разобрать — благодаря кропотливой работе и нескольким словарям, один из которых до этого исправно служил подпоркой для колченогого стола. Судя по примечанию, это заклятие должно было «даровать бесконечное блаженство» тому, кто правильно его исполнит. — Ну что ж. Начнем с бесконечного блаженства, — решительно тряхнул головой Кройцфельд.

Ингредиенты для заклятия оказались такими, что глаза бывшего студента вылезли на лоб. Вареная летучая мышь... гнилое акулье мясо... тюлень, фаршированный лежалыми чайками? «Да что, прах его побери, этот Безумный Араб навыдумывал?» — в отчаянии скрипел зубами Стефан, весь следующий день и остаток недели мотаясь по самым вонючим портовым лавкам. Продавцы гыгыкали и тыкали в него пальцами, а деньги окончательно закончились. Труднее всего оказалось с тюленем и чайками. Если хакарл, то есть подгнившее мясо акулы, нашлось в трюме одного старого парохода, то с тюленями в этом сезоне было как-то не очень. Кройцфельд совсем уж было отчаялся. Но тут — о чудо! — одноглазый, заросший седой щетиной боцман с пакетбота «Галикарнас» сжалился над провонявшим экзотическими приправами бакалавром и отвел его к своему приятелю и собутыльнику, кабатчику совсем уже отвратительного вида. Тот, дохнув в лицо Стефану крепким перегаром, содрал с него остатки серебра за тушу тощего лахтака. — Ну морской заяц, ну и што? — сипло заявил кабатчик в ответ на робкий вопрос Стефана насчет тюленя. — Ты, парень, будь спок — тот еще тюлень, отвечаю! Самый натуральный, блин, тюлень! Во, гляди — рыло евойное? Евойное. Шкура евойная? Точняк! Знатца, тюлень он и есть! Поколебавшись, Кройцфельд махнул рукой и отвез лахтака на визжащей несмазанными колесами тележке к себе в подвал. Можно было начинать.

Постанывая от мерзкого духа, Стефан Кройцфельд варил адское зелье в помятом жестяном бачке. Подходящего чугунного котла не нашлось, а просить его у соседей баклавр не решился, памятуя о двухгодичной давности конфузе, когда один из неудачных экспериментов превратил в пыль взятый взаймы у медника Левона самогонный аппарат. Пришлось потуже затянуть пояс и долго отдавать монеты за хитроумный прибор. К счастью, запах из подвала наружу почти не пробивался, да и дом Кройцфельда стоял на отшибе, в конце улицы — но редкие прохожие, случайно или по ошибке забредавшие сюда, все равно ускоряли шаг, торопясь отдышаться, бледные и вытаращив глаза. Наконец, после того как на третий день, в точности следуя рецепту, Стефан даже блевать перестал от безысходности — зелье оказалось готово. То, что оно готово, бакалавр Кройцфельд понял сразу. Мерзкий запах усилился до невозможности, достиг своего пика и вдруг, в одно мгновение, куда-то делся, оставив после себя только легкий отголосок. Тошнотворная масса в бачке превратилась в прозрачный кисель с ядовито-зеленым свечением и принялась равномерно побулькивать. Оставалось только одно — в полночь вынести бачок под лунный свет и, стоя в предусмотрительно начерченном круге, произнести нужные слова. Эти слова Стефан заучивал старательно и долго, постоянно шевеля губами и повторяя про себя — но все равно не смог избавиться от ощущения, словно в горло попала рыбья кость, которую надо постараться выхаркнуть. Примерно так это звучало. «Ниахр'ргх клуф'фрххх мор'рпрхгр абргрх'ратр кат'хулу фатагхн!» — мрачно думал Стефан, силясь ничего не забыть. О том, что означали эти подобия слов, он старался не думать.

Луна стояла в зените, ее мертвый свет беспрепятственно лился в комнату, минуя распахнутые настежь свинцовые переплеты окна. Посредине комнаты стоял жестяной бак, отсвечивая потусторонней зеленью. Нацарапанный на струганых досках магический круг был сплошь исписан красным мелом — здесь Стефан постарался от души и переписал из старых, не возвращенных в школьную библиотеку учебников почти все защитные формулы, которые знал. Вдалеке городской колокол пробил полночь. Убедившись, что не забыл слова, Кройцфельд, запинаясь, произнес заклинание и приготовился к бесконечному блаженству. Он зажмурился и поудобнее уселся на стуле. Блаженство не приходило. Недоумевая, Стефан приоткрыл один глаз. В круге сидело что-то невыразимое и ело из жестяного бачка что-то непонятное. — А-а! — заорал Кройцфельд и обрушился со стула, размахивая руками. — О-о! — замогильным голосом передразнило его невыразимое и с отвращением опрокинуло бачок. Зашипело, поднялся ядовитый туман, и зеленый кисель стал неспешно поглощать доски пола, проедая в них дыру. Невыразимое не спеша покинуло старательно начерченный круг и поползло... или еще как-то переместилось к оцепеневшему от ужаса бакалавру. Оцепенел он не зря. Внешний вид существа был неописуем, в человеческом языке не хватило бы эпитетов, чтобы хоть как-то рассказать о постоянно и болезненно для глаза меняющихся формах, о невозможных углах, под которыми изгибалось тело — и тело ли это было вообще? Приблизившись к Стефану вплотную, существо уставилось на него множеством голодных глаз, хаотично разбросанных на выросте, который мог оказаться головой. — Итак... — проскрежетало оно. Звук его голоса отозвался в черепе Кройцфельда, точно визг ржавой пилы, вгрызавшейся в лобную кость. — Я здесь, глупец. Я совсем рядом. Ты настолько отчаялся, что вызвал именно меня? Стефан Кройцфельд отчаянно замотал головой, пытаясь выдавить хоть слово из вмиг пересохшей гортани. Невыразимое протянуло пучок гибких хлыстов-щупалец и почти нежно прикоснулось к лицу Стефана. Ощущение было таким, словно его полоснули по щеке раскаленной бритвой. Он задохнулся от боли, но зато почувствовал, что голос к нему вернулся. — Нет! — закричал маг. — Я хотел невыразимого блаженства! Я все сделал правильно! В «Некрономиконе» было написано именно так! — «Некрономикон»? — переспросило существо, очертания которого еще более исказились. — При чем здесь книга Безумного Араба? — Но... она у меня... вот она! — заспешил Стефан, торопливо листая черный том. — Спятил совсем? — обыденным тоном (если можно было назвать «обыденным» голос, болезненно вибрирующий в каждой клетке тела Кройцфельда) спросило существо и быстрым движением вырвало книгу из рук бакалавра. Опешивший маг не нашелся, что ответить. — Ты название вообще читал внимательно? Нет, конечно же — не читал вовсе. На обложке стерлись буквы. Но ты, слабоумное ничтожество, мог хотя бы заглянуть на титульный лист? — прошипело невыразимое. Пучок щупалец откинул обложку. — Читай, пока еще жив. Читай! Что здесь написано? — «Некро... ом... Некромномномикон», — проблеял Кройцфельд, отказываясь верить глазам. — Именно. В переводе это означает... ну? — Книга м-мертвой еды? — Точно, слизняк. А вовсе не «Книга мертвых имен», за которую ты, конечно, выложил немалые деньги. Кстати, в той лавчонке действительно есть «Некрономикон». Но старик прячет его в сундуке и, это уж точно, никому не продаст и не покажет до самой смерти. — Н-но... — заикаясь, выдавил бакалавр. — Но что в ней, в этой книге? — В ней рецепты, — нетерпеливо пояснило невыразимое. Деревянный пол под его телом тлел и дымился, — да ты же это почти понял и сам. Какая книга еще может называться таким дурацким словом — «Некромномномикон»? Только сборник рецептов. Разнообразных, плохих и хороших. Рецептов мертвой еды. Той еды, которую не едят... Стефан Кройцфельд даже не заметил, как существо оказалось совсем рядом, обдавая его резким кислотным смрадом. Опомнился и заорал во все горло он, лишь почувствовав прикосновение тонких щупалец, прожигавших одежду. — ...еды, которая ЕСТ САМА! — взвыло невыразимое, вцепившись в Кройцфельда. Почти растворившись в немыслимой боли, бакалавр все-таки провизжал: — Но блаженство! Мне обещали блаженство!! — О нет. Не тебе, — отозвалось существо, уже поедавшее того, кто еще недавно был горе-учеником профессора Зоненберга. — Ты, как всегда, все перепутал, неуч. Переводить надо было лучше, учитывать нюансы языков. Мертвых языков, ха! Да, обещано бесконечное блаженство. Да, тому, кто ест. Но не тебе. Бесполезная книга полетела в угол. Существо с хрустом откусило Кройцфельду голову, и, закатив от наслаждения все глаза, прочавкало: — Не тебе!

ЛОВИ УДАЧУ ЗА ХВОСТ

Уже отъехав на пару верст, Марк вспомнил, что забыл в придорожной таверне магическую вилку.

Сплюнул в пыль, выругался, непристойно поминая чистую и нечистую силу. Но разворачивать коня не стал. Во-первых, вилка все равно не дастся никому в руки — примется скакать по грязным столам, опрокидывать пивные кружки и больно колоть тех, кто попытается ее ухватить за костяную ручку. А во-вторых, толку от заговоренной железки не было почти никакого. Конечно, она умела ловко и незаметно тырить лучшие куски с соседских блюд, да только дождаться, что принесет их хозяину, было невозможно. Вечно по пути отвлечется на какую-нибудь шелудивую псину с голодными глазами — глядь, и здоровенный шмат мяса уже исчез в жадной пасти, только хвост виляет. Похоже, что тот, кто в незапамятные времена сумел вдохнуть жизнь в кусок металла, был человеком (или нечеловеком) сердобольным. Чересчур.

Да и зачем она нужна здесь, в Стране тумана... Вон прямо под конскими копытами прошмыгнул бурундук — не отправишь же за ним вилку? Затыкать, потому что она затыкает, конечно — но не принесет. Живой пример. Ладно, на обратном пути заберем. Не до вилки сейчас. Лучше прочесть, что пишет старина аббат По-ли-про-пи-лейс-кий. Наградил Господь титулом, хрен выговоришь. Ага. Так.

Марк достал из седельной сумы сложенный вчетверо пергамент. Развернул, хрустнув сгибами. «Ведомо стало Нам, что...». Ерунда, дальше. «Опустошая поля добрых христиан...». Чушь. «Богомерзкая тварь, имени коей нет...». Ну конечно. Имена есть у всего сущего, надо только книги внимательно читать и прислушиваться к людским сплетням, а не пьянствовать по трапезным с братией. «По слухам, обитает в холмах, что западнее ****** находятся...». А вот это уже интересно.

Марк закинул поводья на луку седла, пустил жеребца шагом. Западнее ******, значит? Черт бы побрал этих монахов с их вечным туповатым презрением ко всему «мирскому», особенно к географии. Насколько западнее-то? На три сапога правее солнца? Или в объезд вот этого болота, которое занимает на самодельной, выигранной в крак у Хромого Луки карте добрую четверть?

«В объезд», — решил Марк и присвистнул. Вышколенный Серый тут же послушно прибавил ходу, затрусил рысью.

— Богоо-о-оме-ерзкая тва-арь...! — запел наемник на мотив одной из вагантских песен, подкидывая в ладони деревянную флягу, приятно булькавшую и оттягивавшую руку в ответ на каждое движение.

На третий час пути, ощутимо покачиваясь в седле и забросив опустевший сосуд в суму, Марк прибыл к краю болота. Нет, не так. К краю Болота.

Топь была колоссальна. Она простиралась налево, направо и вперед, пока достигал взгляд, теряясь потом в тумане. Болотные огни, пузыри, лопавшиеся с невыносимым тухлым запахом, камыши и кочки — весь набор тут исправно присутствовал. На ближайшей кочке сидела здоровенная жаба и пристальным недобрым взглядом выпученных глаз пялилась на Марка. Похоже было, что жаба ухмыляется углом рта — приперся, дурачина? И куда дальше?

— Хромой, а Хромой? — вслух сказал всадник, обращаясь в пустоту. — Что ж ты мне всучил вместо карты, мать твою родить и об угол?

Жеребец укоризненно всхрапнул, словно ужаснувшись такому кощунству из уст хозяина. Но Марк не обратил на возмущение доброго коня никакого внимания, продолжая излагать в болотную тишь витиеватую жалобу на жизнь.

— Неплохо, — вдруг скрипуче произнесла жаба, — экспрессивно.

Наемник резко оборвал свой монолог. Потом слез с коня, и, не сводя взгляда с рептилии, аккуратно подошел ближе. Сел на корточки и долго изучал тускло глядящую на него жабу. Потом поднялся и достал из сумы флягу, вынув пробку, принялся сосредоточенно нюхать.

— Обычный крепкий эль, — заметила жаба, чистившая перепончатую лапу об мох.

— Это мне Голос свыше... — пробормотал Марк, обессиленно привалившись к влажному конскому боку.

— Сниже! — огрызнулась жаба. — Я тебе даже до колена не достаю, куда уж там выше-то.

Нависла угрюмая тишина.

— Ты вообще, что здесь забыл? — осведомилась жаба, неприветливо изучая конскую морду, хрупающую жухлой травой в угрожающей близости от кочки. Марк хотел было махнуть рукой и уехать, но вместо этого зачем-то достал пергамент и протянул его пупырчатому созданию.

— Так... хм... ага, — бормотала амфибия, водя глазами по строчкам, — ну конечно! Этот самый епископ! Узнаю стиль — точно курица лапой накорябала.

— Лягушка, — не удержавшись, ввернул Марк. Жаба испепелила его взглядом исподлобья, но не ответила, продолжая читать. Наконец, она отбросила пергамент и нервно заползала взад-вперед по мху.

— Нет, это решительно невозможно. Он их все посылает и посылает. И посылает, понимаешь, и посылает. И посылает, будь он неладен, и посылает...

Спустя несколько минут Марку до одури надоело слушать одинаковые причитания жабы. Он опустился на траву, вынул из ножен меч и принялся его точить, старательно проводя по лезвию камнем. «Ширк... ширк». Жаба перестала стонать и презрительно хмыкнула.

— И вот этим ты надеешься справиться с Ним?

— С кем — с Ним? — осведомился наемник, не переставая править лезвие. — С разорителем и опустошителем полей добрых христиан, с кем же еще. — Не-а, — честно признался человек, — да я вообще не собираюсь с ним справляться, если честно. У жабы отвисла челюсть. Некоторое время она сидела неподвижно, потом с видимым усилием справилась с собой. Хлопнула ртом, поймав пролетавшего комара. Проглотила. Марк все так же методично ширкал камнем по стали. Любопытство пересилило. — И как же ты собираешься договориться с этим чудовищем? Учти, я как-то раз видела его! Оно поистине ужасно, глупец! Из тех, кто проходил здесь в поисках рыцарской славы на битву с ним, еще ни один не вернулся назад! И жаба победно потрясла пачкой полуистлевших пергаментов, ловко извлеченных откуда-то из-за кочки. На некоторых из них еще был виден знакомый епископский почерк. Марк коротко глянул, отвернулся. — Выбрось от греха подальше, — посоветовал он, вставая, — а то, не ровен час, попадешься охотникам за редкостями, так они с ума сойдут, пока решать будут, что ты такое — безмозглое или разумное. Я-то в белой горячке еще и не такое видел, а вот они... Жалко будет. Он легко взбросил себя в седло и небрежно положил поперек до умопомрачения отточенный меч, снова мирно задвинутый в ножны. — Ну, бывай, — махнул с высоты своего головокружительного теперь роста, всадник маленькой жабе во мху, — мне пора. — Погоди! — отчаянно заквакала покрытая бородавками амфибия. — Тебе что — даже не интересно, кто я и почему с тобой разговариваю?! Марк придержал коня. Задумался. — Да нет, наверно... — сказал, наконец, наматывая на палец выбившуюся из-под шлема прядь давно немытых волос. — Ну сидишь тут и сиди себе. Говорящая жаба. Я сначала, грешным делом, подумал, что допился — это с одной фляги-то? А теперь вижу, что в порядке. — Да может я принцесса! — завопила жаба, совсем теряя остатки хладнокровия, присущего земноводным. — Сижу тут! А ты... а ты...! — А я не принц. — закончил за нее Марк. — Видел как-то одного, он тоже лягву домой приволок. Точнее, уже принцессу в человеческом облике. Красоты просто неописуемой, платье золотом расшито и жемчугами — менестрели наперебой кинулись ее воспевать, прямо очереди с лютнями стояли. Да только сама она как была жабой, так и осталась. Пришлось запереть от стыда, чтобы придворные не видели, как она по коврам скачет и языком пытается мух гонять. А потом сняли с нее платье, чтоб не пропало и выгнали снова в болота. — Какой ужас... — потрясенно прошептала жаба, сморгнув. — Так вот откуда берутся страшные истории про Белую Женщину в трясине. — Скорее уж, про голую, — меланхолично поправил собеседницу наемник. — Но все же, как же ты... с чудовищем? Ведь назад-то — никто... — Да нет никакого чудовища! — потерял терпение Марк. — Понимаешь? Тот пергамент, что мне аббат дал, можешь оставить себе. Мне он был нужен, только чтобы направление узнать. А для дела мне другой понадобится. Вот. Марк вынул из-за пазухи еще один мятый кусок бумаги. Откашлялся и с выражением прочел: — «Марк! Если ты получил это послание — живо бери ноги в руки, седлай свою клячу и быстро отправляйся сюда! Не поверишь, какую отменную кормушку дарит нам судьба на этот раз. Здешние вилланы, до самых задниц запуганные огнедышащим драконом, который уже лет сто живет в холмах, исправно платят ему дань харчами и девками и вообще — разговаривают шепотом. Однако же, когда мы с братом Арчибальдом, принявши на грудь изрядно рейнского и набравшись храбрости, долго плутали по этим забытым Богом ухабам и скалам, то, выйдя к логову чудовища, обнаружили, что дракон недавно издох, не справившись ли с очередной девственницей или просто от старости. Арчибальд было собрался отвезти его башку вилланам и получить за нее серебришко, но тут меня просто осенило! Посуди сам, на кой черт им об этом сообщать, если можно продолжать запугивать простаков и забирать принесенные мешки да баб? Осталось только развести костры подымнее, да дуть в берестяные трубы, чтобы изображать страхолюдный рык. Тем более, что скелеты прежних искателей славы сослужили нам неплохую службу — их так много, что получились отличные завалы и пугала. Ждем тебя...». — И вот на этом самом месте кусок пергамента оказался обгорелым, — пожал плечами Марк. — Похоже, тот, кто мне его доставил, сам получил его через десятые руки, да еще, пьяная скотина, ронял в костер. Пришлось идти к аббату и просить благословения — он слышал от этих крестьян о драконе. Сама понимаешь, мимо такого проходят только идиоты. Отец мне всегда говорил: «Лови удачу за хвост, сопляк!». Сейчас объеду болото — и к завтрашнему утру буду там...

Наемник тронул шпорами бока жеребца. Когда и конь, и человек исчезли за пеленой тумана, жаба пошевелилась и тяжело сползла с кочки. Сунула лапу под груду листвы, достала перо и бронзовую чернильницу. Потом поскоблила лист пожелтевшего пергамента, с которого уже стерлись прежние строки и принялась писать, то и дело останавливаясь и со вкусом пробуя вслух очередную фразу.

«Брату моему во Христе, аббату Полипропилейскому — привет! Дошло до меня от верных и преданных людей, брат мой, что в холмах, кои находятся в округе великого Болота, именуемого также Дрейской топью, сокрыто величайшее сокровище, равного которому, пожалуй, не знал ни один владыка мира, поскольку это — не менее, чем святая Чаша Грааль. И упустить такую святыню из рук было бы непростительно...».

Внезапно маленькая амфибия остановилась и поглядела на небо. Раздался шум чудовищных крыльев и мимо, под низкими тучами, промелькнул огромный силуэт, блеснувший холодными переливами чешуи на извивах стремительного тела. Довольный дракон возвращался в логово.

ВОПРОС ПРЕЗИДЕНТУ

— Вы можете мне сказать — что это такое?

С утра Президент был не в духе. Он аккуратно, чуть ли не брезгливо, двинул пальцем синюю пластиковую папку.

— Это вопросы от граждан нашей страны, — советник Президента аккуратно выпростал руки из-под складок бесформенного черного одеяния и подтянул папку к себе, царапнув длинными заточенными ногтями по столу. Президент поморщился. Советник открыл папку и некоторое время молча просматривал листы с аккуратными распечатками вопросов. Угадать, какое выражение было в этот момент на его лице, скрытом под желтой шелковой маской, не смог бы никто, тем более что никто и не знал — есть ли там, под маской, хоть что-то, напоминающее лицо.

Он закрыл папку. Президент выжидающе вглядывался в узкие щели, прорезанные в шелке. Он никак не мог разглядеть глаза советника и поэтому раздражался все больше и больше, хотя не подавал вида.

— А что? Нормальные вопросы, — советник сдвинул кончики пальцев. Ногти лязгнули, словно кинжалы.

— Особенно первый! — Президент все-таки не сдержался и повысил голос. Выдернув верхний лист из-под обложки папки, он нервным движением разгладил его и прочитал:

— «Как вы относитесь к пробуждению Ктулху?»

Советник пожал плечами и промолчал, видя, как шеф скомкал лист и швырнул в корзину для бумаг.

— Они там что — думают, что это игрушки? — Президент с силой припечатал кулак к полированной столешнице. — Один идиот устроил модный... как его там... флэш-моб! А другие потянулись за ним, как бараны! Это же не кальмар, в конце-концов! Не осьминог!

На секунду задумавшись, он нажал кнопку селектора.

— Слушаю, — отозвался динамик.

— Что там с мониторингом Р'Лайха? Доложите мне немедленно.

— Через минуту предоставлю последние данные.

Прошло не больше сорока секунд, и селектор ожил снова.

— На шельфе спокойно. Температура и придонные течения в норме. Район патрулируется двумя нашими подлодками класса «Тайфун», никакой активности не отмечено. Около часа назад над точкой по своему курсу прошел японский траулер, после этого судов и самолетов в данном районе отмечено не было. Если необходимо, я могу связаться с капитанами обеих подлодок.

— Не надо, — Президент чуть успокоился, но говорил все еще резко и отрывисто — верный признак недовольства, — передайте, чтоб отправляли доклад в штаб каждый час, ясно?

— Так точно.

В кабинете снова повисла тишина. Советник чуть заметно сдвинулся в кресле, зашелестела тяжелая ткань одеяния.

— Не понимаю Вашего беспокойства, — его голос, пропущенный через коробку электронного фильтра, звучал ровно и мелодично. Без этого прибора понять советника было невозможно — частоты его речи были неуловимы человеческим ухом. — Звезды показывают, что до ближайшего благоприятного расположения, которое может повлиять на Заточенного, остается еще три тысячи двести лет. А без этого пробудить его невозможно, уверяю.

— Звезды показывают? А кроме звезд? Разве непонятно, что существует еще и мысль, способная на многое? Уже восемь тысяч человек задают этот вопрос. Восемь тысяч! А это значит, что все восемь тысяч думают об одном!

— Что такое даже восемь тысяч для Древних? — пренебрежительно уронил скрытый за желтым шелком собеседник. Президент откинулся на спинку кресла и медленно выдохнул, успокаивая нахлынувшую ярость. «Спокойно!» — сказал он себе.

— Вы так больше не говорите, хорошо? — усмиренный волей, голос его не дрогнул. — Если у себя, в Ленге, вы можете такими... понятиями оперировать, то у нас в России я попросил бы учитывать реалии менталитета. Нам сейчас только Ктулху не хватало для полного счастья. Вы можете меня заверить, что в случае своего пробуждения он не станет угрозой для национальной безопасности?

— Не могу, — ногти заскрежетали, яростно сталкиваясь, — и более того, не хочу. Потому что если Ктулху проснется, то никакой безопасности — ни национальной, ни, тем более, мировой — просто не останется. Это неприемлемо, потому что с крушением вашего мира непременно придет конец и нашему.

— И что же? — Президент поднял бровь, скривил тонкие губы в непривычной усмешке. — Неужели вас всех это пугает?

— Не пугает, — впервые за весь разговор советник посмотрел Президенту прямо в глаза, и тот прищурился, уловив холод, рвавшийся наружу из черных дыр в прорезях шелковой маски. — Дело в другом. За последнее время мы слишком привыкли к сотрудничеству. Ваши сновидческие экспедиции — достигли... будем честны, достигли больших дипломатических успехов. На самом высшем уровне, в ониксовом Кадате, впервые за бессчетное количество тысячелетий решено заключить договор с представителями людей. Кроме того, не последним аргументом стал успех карательной миссии в Антарктиде. Смерть Тсаттхогуа и безупречные действия вашего русского спецназа обсуждались повсюду, поверьте. Победа духа стала полной неожиданностью для... В общем, если бы это было не так, я бы не присутствовал здесь в качестве Вашего советника.

Пискнул селектор, замигал красный огонек экстренного вызова. Президент нажал кнопку.

— Северная Корея, не поставив нас в известность, осуществила запуск двух ракет средней дальности по направлению к известному квадрату на шельфе, — в голосе невидимого докладчика не чувствовалось напряжения, только глубоко скрытая ирония. — И? — советник увидел, как побелели костяшки крепко сжатого кулака. — Обе ракеты разрушились в воздухе, обломки одной из них упали на российской территории. Пострадавших нет. — Он спит, но все чувствует, — медленно произнес советник, склонив голову, покрытую капюшоном. Президент искоса глянул на него, хмыкнул и жестко проговорил в селектор: — Раз так — корейцы сами виноваты. Вопрос вынесите на обсуждение Совбеза ООН, а по личным каналам передайте, чтоб не пороли горячку, им же будет хуже. Отключив микрофон, Президент встал и прошелся по кабинету, сунув руки в карманы брюк. Развернулся на каблуках и переспросил: — Значит, спит, но все чувствует? — и, после утвердительного кивка желтой маски, пожал плечами. — Ну и пусть спит дальше. На здоровье. Какой там второй вопрос? — «Собирается ли Российская Федерация использовать для обороны своих рубежей огромных боевых человекоподобных роботов?» — медленно прочитал советник. Оба рассмеялись.

ДЕРЖИ КРАБА

Своего бывшего ангела-хранителя пенсионер и садовод-любитель Семен Петрович Телегин встретил в электричке. Обычным будним днем.

Электричка, погромыхивая на стыках, неспешно тащилась вперед, точно еще не проснулась от зимней спячки. Внутренности ее были забиты дачниками, спешившими приобщиться к воспетому графом Толстым («Будь он неладен!» — злобно подумал Семен Петрович) крестьянскому труду. Всюду, загромождая любое свободное место, стояли и лежали потертые рюкзаки, сумки на колесиках, вязанки лопат и тяпок — в общем, весь нехитрый скарб, с помощью которого человек ковыряет землю и в поте лица добывает хлеб свой.

И сквозь всю эту неразбериху пробирался высокий угрюмый человек в сером, потертом брезентовом плаще, странно топырившемся на спине. В руках человека была увесистая кипа газет и журналов, а на лице — вселенская скорбь и мучительное презрение к окружающему миру. Длинные, неопределенного цвета волосы падали на плечи и вились кольцами, нет-нет, да и вспыхивающими золотистым отблеском. Впрочем, этот отблеск был настолько коротким, что никто из занятых кроссвордами и семечками дачников его не замечал.

А вот Телегин заметил. И застыл соляным столпом.

Высокий человек покосился на него и заорал трубным голосом, перекрывая попсу, бренчащую в хриплых динамиках старенького вагона:

— А кому газеты? Сканворды, программы, гороскопы! Скандалы, интриги, расследования! Только у нас на один раз! Кто не купил — зря деньгу замутил!

— Ишь, орет, шалапут... — проворчала какая-то бабка, приткнувшаяся на краешек сиденья рядом с Телегиным. — Ровно иерихонская труба, аж в ушах звенит.

Разносчик газет прошел мимо, хлопнув тяжелой полой плаща по колену Телегина. Призывы купить свой товар он не прекращал.

— Ты чего разорался-то? — не выдержав, прогундосила старуха в широкую спину, злобно позвякивая замотанным в тряпку садово-огородным инвентарем. Продавец чтива не обратил на нее внимания, зато снова бросил взгляд из-под густых бровей на остолбеневшего Семена Петровича и невесело ему подмигнул.

— Э-э.... — еле сумел выдавить из себя пенсионер.

— Погоди, Петрович, — резко сбавив громкость, доверительно обратился к нему высокий. — Сейчас до конца дойду, вернусь и покурим с тобой. Лады?

— Ага... — пролепетал Телегин и начал судорожно шарить по карманам в поисках пачки «Петра».

— Я тебя угощу, не суетись, — ангел-хранитель улыбнулся во все крепкие белые зубы и шагнул дальше.

— Чего, знакомый твой, што ль? — сурово спросила бабка и неодобрительно поджала губы.

— Да так, шапочный, — машинально отозвался Семен Петрович, стиснув найденную пачку сигарет в разом вспотевшей ладони. В том, что мимо него только что прошел ангел-хранитель, он не сомневался — слишком хорошо это лицо запомнилось после одного, не такого уж и давнего случая...

Под машину Телегин попал, можно сказать, глупо, хотя сам виноват в этом не был. Просто шагнул на «зебру», дождавшись зеленого огонька светофора и не посмотрев, как это обычно делал, по сторонам. А стоило бы. Потому что через секунду из-за поворота, отчаянно вихляясь на скользком после дождя асфальте, вылетела заляпанная грязью легковушка. И с ходу долбанула Телегина так, что пакет с хлебом, колбасой и поллитровкой «Столичной» (надо же было выпить в заветный день ВДВ!) полетел в одну сторону, а сам пенсионер, не успевши охнуть — в другую, теряя кепку и ботинки. Потом свет померк и наступила полная темнота.

Темнота не была угрожающей или неприятной, скорее наоборот. Потом Телегин, очумевший от пережитого, вдруг почувствовал, что сидит вроде как в удобном кожаном кресле с широкими подлокотниками. Как он ни вглядывался, не было видно ни зги. Семен Петрович завозился, устраиваясь в невидимом кресле поудобнее и удивляясь полному отсутствию всякой боли. «Приложило-то меня крепко ведь, — растерянно подумал он. — Долбанул, козлина, как надо. Пьяный, поди, сволочь, вот как такие за руль садятся?»

— Да так и садятся, — голос, который раздался в темноте, был сильным и ровным. Ледяные мурашки пробежали по спине пенсионера, и он от неожиданности дернулся в кресле. — Садятся, шары свои зальют и газ втопят до пола. А потом ломятся, как олени, а хорошие люди вверх тормашками летают.

Внезапно Петрович понял, что этот голос он уже где-то слышал. Вот только где?

— В голове своей ты меня слышал, — немедленно отозвался голос. — В районе правого уха. Потому что, Семен Петрович, я твой ангел-хранитель.

Голос помолчал и добавил печально:

— Бывший.

Звонко чиркнула зажигалка, и перед Семеном Петровичем зажглась толстая белая свеча. Глядеть на огонек было удивительно приятно и не хотелось отрывать взгляд, но Телегин все-таки огляделся по сторонам. Свеча стояла на каменном столике, в полированной столешнице которого отражался огонек. Напротив, стояло другое кресло, в котором, опираясь подбородком на кулак, сидел человек и смотрел прямо на пенсионера. Вокруг по-прежнему царила глубокая тьма, в которой только иногда что-то как будто шевелилось.

Телегин присмотрелся. Человек был одет во все белое — длинный плащ, свитер и белые джинсы. В колеблющемся пламени свечи нельзя было понять, какого цвета у него глаза, зато пряди длинных волос блестели, точно сделанные из тонкой золотой проволоки.

— Так это что — я помер? — пробормотал Семен Петрович. — Вот те на...

— Да нет, — пожал плечами ангел-хранитель, — с чего бы? Сейчас ты, Петрович, лежишь в реанимации, под аппаратом ИВЛ, в чутких руках врачей. Которых ты, кстати, всю жизнь называл «врачи-убийцы», шутник хренов. Но ничего, они тебя спасут, не сомневайся. Похромаешь потом малость с клюкой, но здоровье у тебя медвежье, так что жить да жить... А здесь мы с тобой просто потому, что так интереснее, чем в темноте торчать. Да и вряд ли теперь увидимся снова. Точнее, вряд ли услышимся. — Это почему? — слова хранителя подбодрили Семена Петровича, и теперь он заинтересовался сказанным. — Я что, еще и оглох? — Тьфу на тебя, Телегин, — беззлобно махнул рукой ангел. — Вечно ты к себе все примеряешь, даже когда сериалы смотришь. Не оглох, не боись. Слух у тебя как у орла, хоть по деревьям лазай. Шутки у ангела были, надо отметить, казарменные. Но Петрович и сам был человеком простым, поэтому даже посмеялся в ответ, хоть и тревожно, дребезжащим смешком. — Не оглох... — хранитель посмурнел и достал откуда-то зажженную сигарету. Крепко затянулся, выпустил дым прямо на свечу и продолжал, глядя, как над пламенем скручиваются дымные завитки. — А вот меня от тебя переведут. Не справился я с работой. Ведь ты почему направо-налево не посмотрел-то? Думаешь, просто так? Нет, это потому, что я отвлекся на личные дела и не проследил. Иначе ты на тротуаре подождал бы пару секунд, пока этот упырь на «калине» врезался в столб чуть подальше. Без жертв. А так... получилось, как попало. За это мне и прилетело. Он многозначительно показал глазами вверх. — От Самого, что ли? — спросил Телегин с почтением. — Да кто их знает. Там целый совет наверху, так и не разберешься сразу, от кого... Главное, что прилетело. Снимают меня с хранителей. — А куда же теперь? — Семен Петрович удержался от язвительного замечания, хотя ему очень хотелось сказать о том, что нечего хлопать ушами на посту. Но ангел понял и насмешливо улыбнулся. — Раз уж прохлопал... ушами, то пойду теперь газетами торговать. В поездах. — Да ты что? — охнул Телегин. — Прямо вот так? И что, все ваши, такие... провинившиеся, туда идут? — Ну, смотря кто и за что. Ангел закурил еще одну сигарету, потом спохватился и предложил пенсионеру из своей пачки. Телегин с сомнением закурил. — А мне можно? — спросил он. — Я ж, вроде как, в реанимации, да еще и на вентиляции легких. — Петрович, — проникновенно сказал его бывший ангел-хранитель, — ну чего ты спрашиваешь? Я же не доктор, я не знаю — можно тебе или нет... А вообще, сам подумай — ты сейчас тут сидишь, в кресле, с ангелом разговариваешь. Можно тебе сигарету-то? Телегин решил, что можно и задымил в свое удовольствие. Ангел тем временем продолжил рассказ. Получалось, что самым суровым наказанием для неудачливых хранителей была торговля в электричках. — Ты представляешь хоть, каково это — ваш мысленный галдеж все время слушать, не имея возможности его отключить? — спросил человек в белом. — Когда до этого все время только одного слышишь, и то временами хочется отупеть и оглохнуть напрочь... не обижайся, Семен Петрович. А тут — целые вагоны трепотни, и языком и без языка! Особенно без... такую пургу метете, страшное дело. И заглушить, как мы это обычно делаем, никак нельзя, не положено, это тоже в наказание входит. Но самое главное то, что надо эти проклятые газеты все продать, обязательно. Не продал — срок удлиняется еще. Вот и мучаемся... Дальше Петрович узнал, что сильнее всего везет тем бывшим хранителям, кто торгует сувенирами в купейных вагонах скорых поездов. — Там тишина, мыслей немного, все газеты читают или книжки. А уж в вагонах типа СВ и подавно — половина вагона пустая, а если где пассажиры есть, то люди серьезные, при деньгах, им не кроссворды нужны, а что-нибудь поинтереснее — платки пуховые оренбургские или подстаканники серебряные. Хотя с другой стороны, это как подумать, везет ли... Неудачливый хранитель вздохнул. — Проверяют-то, как в купейных справляешься, цыганки. — Цыганки? — изумился Телегин. — Ага. Самые строгие экзаменаторы. Они-то на этом деле собаку съели. В буквальном, кстати, смысле, но сейчас не об этом. Ходят за тобой, зыркают. Проводники их не видят, потому как цыганкам-проверяющим умение дано, заговорное Слово. А сами смотрят внимательно, глазищами своими. И если, не дай... — кхм... не дай кто, не справился ты, не сумел продать сувенир подороже — все, пометочку на особом платке ставят. Каждая пометочка... хотя тебе об этом лучше не знать, дружище. Крепче спать после реанимации будешь. Ангел прислушался к чему-то и кивнул сам себе головой. — Закончили, кстати... Скоро у тебя наркоз действовать перестанет, в себя придешь. Ты приготовься, ощущения будут так себе. Зато живой. — Да уж! — все-таки не удержался от язвительности, прорвавшейся в голосе, Семен Петрович. Но тут же устыдился и спросил тихонько: — Слушай, а эти... немые? Ну, которые ходят в поездах и всякие наборы продают? Они что, тоже из ваших? — Эти... — ангел тяжело вздохнул и потушил сигарету прямо об столешницу. — Эти, Петрович, из наших. Самые наказанные. Я бы сказал, обиженные, если ты меня, конечно, правильно поймешь. Эти своего человека и вовсе упустили. На тот свет. Глупо упустили. За это они не только дара речи лишены, но и мысли читать не могут. Полная тишина. С мыслями-то, как я на них ни ругаюсь, все-таки полегче, если подумать. Можно разузнать, чего покупатель хочет, да и впарить ему под это дело товар. А так... — И что, если справился — обратно отпускают? — поинтересовался пенсионер. Темнота стала потихоньку светлеть, и вместе с этим Телегин почувствовал, как тело, до этого бывшее невесомым и воздушным, словно бы понемногу тяжелеет, втискивается в привычную оболочку. Было это неприятно и как-то даже неправильно. — Вроде того. Только уже не в хранители. Они за время наказания меняются сильно. Ни любви, как говорится, ни тоски, ни жалости. И поэтому уже служат по другому ведомству. — И кем? — Карающими ангелами... — неохотно процедил сквозь зубы человек в белом. Он еще раз прислушался и вдруг поднялся мгновенно, перегнулся через низкий стол и с сокрушительной, но мягкой силой толкнул Семена Петровича в грудь. Темнота порвалась в клочья, и, проваливаясь куда-то вниз, к серому беспощадному свету и боли, Телегин услышал вдогонку: — Не держи зла, Петрович. Бывай...

Отлежавшись в больнице, Телегин через полгода, к весне все-таки оклемался. Врачи советовали свежий воздух и легкий сельский труд. Всю жизнь проработавший токарем, Сергей Петрович мысленно пожелал врачам самим, от забора до заката, горбатиться на родных нечерноземных просторах, но делать было нечего. Уступив настояниям жены, которая напилила из мужа целый мешок опилок, требуя «оздоравливаться немедленно», он собрался и, как только сошел снег, поехал на дачу. И вот сейчас он сидел в переполненном вагоне и провожал взглядом спину своего бывшего хранителя. Минут через двадцать тот вернулся и помахал Петровичу пачкой «Мальборо» через стекло вагонной двери. Тогда Телегин поднялся и, переступая через связки тяпок и лопат, неловко извиняясь перед соседями, начал пробираться в тамбур. Давешняя бабка тихо, но зло пробубнила ему в спину что-то, но пенсионер не обернулся. В тамбуре, несмотря на разбитое дверное стекло, было накурено так, что можно было повесить даже не топор, а целую пилораму. Ангел («Бывший, чего уж там», — мысленно поправил себя Телегин) стоял в углу, прислонившись широким плечом к зеленому железу двери и курил. Его лицо показалось Семену Петровичу каким-то огрубевшим, жесткие морщины опускались от углов рта. Хотя может быть, это только казалось — в прошлый-то раз колеблющееся пламя свечи не давало как следует это лицо рассмотреть. Да нет, точно не показалось. — Как сам, Петрович? — устало спросил ангел. — Удивительно получается, даже не ожидал, что свидимся еще раз... — Да сам — как сала килограмм, — отшутился Телегин. — Видишь, еду на пахоту, чтоб ее... Здоровьишко укреплять. — Здоровьишко, это хорошо, — человек, а вернее, нечеловек в сером застиранном плаще поморщился и потер висок. Семен Петрович заметил, что в руках у него уже не было ни одного журнала. — Все продал? — спросил он. — А? Да, продал, наловчился уже... — И долго тебе еще? — А я откуда знаю? — ангел зло оскалил зубы, белые и острые, но тут же вымученно улыбнулся. — Извини, друг, сорвался. Не говорят нам, понимаешь? Каждый день как заново — газеты в руки и вперед... — М-да, — Телегин не знал, что сказать, да и слова казались какими-то совсем ненужными. — Вот оно как. А выглядишь хреново, уж извини. — Бывает. Постояли, подымили. — Эх, — бывший хранитель с горечью ругнулся и щелчком ловко послал рассыпавшийся искрами окурок сквозь дыру в стекле. Потом посмотрел на пенсионера. — Ладно, Петрович. Наверно, зря я тебя позвал. Только разбередил себе... Вообще, так не бывает, чтоб человек и его хранитель, хоть и бывший, встретились. Ну, видать, случается. Теперь уж точно — прощай. — И тебе всего наилучшего, — отозвался Телегин, потом повернулся и побрел обратно на свое место, слыша за спиной, как ангел чиркает зажигалкой. На полпути Семен Петрович замер и прислушался. — Чего встал-то? — каркнула из-за спин стоящих в проходе людей бабка-соседка. — Сейчас живо место займут! Но тут же сверкнула желтыми глазами как-то совсем не по-людски и спросила: — А с попутчиком своим чего не попрощался как надо? Нехорошо... — Извините, — Телегин, изумленно глянув на старуху, вдруг резко развернулся и опрометью бросился обратно в тамбур, сшибая чужие сумки. — Куда поперся-то?! — По ногам, как по бульвару! — Осторожнее надо, мужик! — Вот скаженный! Пьянь... — ничего не понимающая бабка провела заскорузлой рукой по сморщенному лицу, смахивая странное ощущение и покрепче завязала платок под подбородком.

Не обращая внимания на ругань и окрики, пенсионер, запыхавшись, рванул дверь тамбура, которая взвизгнула, откатываясь на роликах. Электричка уже замедляла ход, подъезжая к какому-то очередному полустанку. Человек в сером плаще стоял, опустив голову.

— Слышь! — окликнул его Телегин. — Ты это... не бери в голову. Прости, братан, короче, за все. Ангел-то ангелом, да мне меньше надо было ворон считать, сам должен был внимательнее быть. Если все время на одних хранителей полагаться, этак далеко не уедешь. Своя голова на плечах должна быть... Короче, держи краба и прости. Ангел посмотрел на протянутую руку, потом его крепкие пальцы сжали ладонь Семена Петровича, словно тиски. Он уже собирался что-то сказать в ответ, но вздрогнул и растерянно посмотрел на улыбающегося Телегина. — Что... — голос ангела сорвался беспомощно. А Петрович глядел, как светлеет и снова становится белым застиранный плащ, и на месте вытертого свитерка блестят звенья кольчуги. — Вот так-то лучше, — довольный увиденным, сказал он и еще раз крепко тряхнул широкую ладонь ангела отмщения. — Не одни только цыганки вас проэкзаменовать могут и оценку выставить. Иногда, брат, и бывший токарь на что-нибудь пригодится. Если, конечно, послушает, что ему говорят. Так что шагай, или как вы там передвигаетесь... На новую службу. Дверь с шипением открылась. Сквозь исчезающего, ставшего почти прозрачным ангела Телегин посмотрел в небо. — Дождя, однако, не будет, — с сожалением сказал он. — Видать, копать все-таки придется.

ДОЛЯ АНГЕЛОВ

Спасибо моей единственной музе

Человек этот появился в поселке Красный Перегон как-то незаметно и словно бы ниоткуда. Просто взялся и все. В один момент его не было, а потом глядь — и уже сидит на ступеньках магазина, держась за голову и ероша и без того взлохмаченные длинные волосы.

Одет человек был странно. Было на нем что-то вроде длинного светлого пальто, из-под которого торчали короткие джинсы, не доходившие до костлявых щиколоток. Ботинок на человеке не было совсем никаких, но это словно бы его и не тревожило, хотя на улице стоял ноябрь и подморозило с утра изрядно.

Первым странного человека заметила продавщица Ольга, из того самого магазина «Продукты №3». Она присмотрелась и сказала охраннику Толяну, копавшемуся в это время в нутре старенького радиоприемника «ВЭФ».

— Толя, глянь-ка. Бомж какой-то на крыльце.

Охранник оторвался от починки и посмотрел туда, куда указывал острый наманикюренный коготок Ольги.

— Хм, — сказал он. — Откуда взялся-то? Не было же никого. Ладно, сейчас схожу и шугану его.

Вернулся Толян через пять минут, какой-то пришибленный. Долго вытирал ноги на крыльце магазина, а на недоуменный взгляд продавщицы только пожал плечами.

— Чего он? — не выдержала Ольга.

— Да ничего, — неуверенно отозвался охранник. — Мужик как мужик. Ну, босиком. Бывает...

На Толяна это было настолько не похоже, что Ольга аж высунулась наполовину из-за прилавка, чуть не смахнув банку с маринованными огурцами, забытую недавней покупательницей, вечно рассеянной Нин Санной с Продольной улицы.

— Ты с ним разговаривал же! Он откуда вообще взялся такой?

— Я оттуда, — прозвучало у Ольги за спиной. Ахнув, она подпрыгнула (банка с огурцами все-таки вдребезги!) и схватилась за сердце, от неожиданности все перепутав.

— Сердце у людей обычно слева, — вежливо подсказали ей.

Человек в пальто сидел на холодильнике с мороженым и рассеянно улыбался, показывая рукой куда-то в потолок. Теперь было видно, что и рубашки на нем нету совсем никакой.

— Ты... ты... слазь отсюда! — рассердилась продавщица. Толян растерянно топтался у прилавка. — Толя, да скажи ему!

— Ну, мужик, это перебор, — все так же неуверенно отозвался охранник.

— Извините, — босой слез с холодильника и как-то незаметно, одним движением оказался по другую сторону прилавка.

— Там же банка разбитая! — Ольга была женщиной не злой, и у нее внутри что-то екнуло, когда она представила осколки под босыми ногами.

— Все в порядке, — успокоил ее человек в светлом пальто. И вдруг стало ясно, что это совсем не пальто, а длинные и широкие крылья серо-стального оттенка, в которые незнакомец был укутан от шеи до самого низа. Только руки и краешек джинсов торчали.

Ольга на ватных ногах подошла к табурету и грохнулась на него. В голове было пусто-пустехонько.

— Можно мне? — она не сразу расслышала, что крылатый у нее спрашивает — что? Что спрашивает?

— Можно бутылочку? — худая рука показала на полку, где гордо расположились разнокалиберные емкости с вином и более крепким алкоголем. — Мне одну. Я заплачу, не беспокойтесь.

Ольга не зря работала в торговле уже пятый год. Всякое бывало, так что она и сама толком не поняла, как, но привычно двинулась к полке, на ходу уточняя:

— Вам какую?

На прилавок опустилась горсть скомканных купюр, и человек, переступив босыми ногами по абсолютно чистому кафельному полу без единого осколка, улыбнулся.

— Мне вот эту. Где три семерки... да, это же семерки, правильно?.. Где они нарисованы.

— Мужик, — подал голос окончательно опомнившийся Толян, — ты не подумай, что я тебя учу, ты человек взрослый. Но ты чо, в натуре? Это же шмурдяк, хуже стеклоочистителя! У нас его даже конченые колдыри не покупают. Одно название, а не портвяк. Возьми лучше... ну вон, хоть «Заветной» возьми, нормальная водка и стоит недорого.

Крылатый рассеянно покачал головой.

— Все-таки дайте эти семерки.

— Пожалуйста, — Ольга поставила бутылку на прилавок и смахнула бумажки в кассу. Она даже не удивилась, что денег оказалось как раз впору, без сдачи. Только почему-то всплыл в голове старый анекдот про голую женщину в такси и водителя, с любопытством спрашивающего, откуда она будет деньги за поездку доставать. «Ну, хотя джинсы же...» — пронеслась мысль.

Бережно взяв бутылку, крылатый одним уверенным движением сорвал с горлышка пластиковую пробку.

— Здесь распивать нельзя, — машинально заметила Ольга, и тут же застыла столбом. Так же неподвижно за спиной у странного покупателя врос в пол Толян, заранее сморщивший лицо в ожидании чудовищного «духана» из-под портвейновой пробки.

Но из горлышка бутылки струился совершенно дивный аромат. Он в один миг заполнил все помещение «Продуктов №3», и даже жужжание старой лампы дневного света с этим ароматом стало казаться хрустальным трезвоном. Запах напоминал сразу обо всем хорошем, и Ольге вдруг представилось ранее летнее утро, зеленая от тополей улица, и она сама, весело шагающая в детский сад. И рука отца, в которой тонет детская ладошка. Стряхнув с себя наваждение, она поглядела на охранника. Толян улыбался во весь щербатый рот. — Как будто опять на дембель... — прошептал он радостно. Покупатель поставил бутылку на прилавок. — У вас найдутся кубки? — спросил он. — Что? — не поняла Ольга. Брови крылатого поползли вверх, и он на несколько секунд задумался. — Да, — сказал он сам себе, — конечно. Здесь так не принято. У вас есть стаканчики? — Ну конечно, — продавщица показала на витрину. — Дайте мне три. Вы ведь не откажетесь? «Оль, да ты чего? Это же отрава!» — заголосил было внутренний голос и тут же пискнул, придушенный. Не колеблясь, Ольга достала три пластиковых стаканчика и аккуратно расставила их около бутылки, из которой продолжал подниматься в воздух умопомрачительный, невероятный аромат. Крылатый подхватил бутылку и одним точным, плавным движением наполнил все стаканчики. На дне бутылки осталось еще немного жидкости, но человек убрал ее куда-то под перья. — Так надо, — пояснил он Толяну, молчаливо согласившемуся и закивавшему в ответ. — А теперь — будьте здоровы. Я правильно сказал? Да? Первый глоток взорвался во рту Ольги, как бомба, одним махом вычистившая из головы всю дурную муть и беспричинную хандру. Или это был уже второй? Ослепительная вспышка. И целый водопад звуков со всех сторон. Мир, казалось, был наполнен такими красками, для которых человеческие глаза совсем не были приспособлены. — Улей и сад, — сказала она вслух, вспомнив когда-то прочитанный роман. — Ох, блин... — слабо прошептал Толян. Он осушил свой стаканчик залпом и теперь привалился к прилавку, обеими руками схватившись за волосы. — Это я столько времени зря... — Не зря, не зря, — успокоил его человек (или совсем не человек) без ботинок. — Ничего не зря.

Дверь магазина скрипнула, и на пороге, стуча тяжелыми сапогами по коврику, встал пожилой мужчина с неровно, но старательно подстриженной бородой. Из кармана старенькой штормовки выглядывал уголок полиэтиленового пакета. Это был дядя Саша, он же Сан Саныч Урюпин, заслуженный механизатор на пенсии. — Весело тут у вас, — удивленно протянул Урюпин. — Празднуете что-то, или как? Мужик, а ты чего босиком-то? Внезапно его глаза расширились. Урюпин пару раз дернул головой и принюхался. — Едрить твою мать... Олька, твои духи, что ли? Хорошие какие! У моей, царствие ей небесное, такие были, я их любил шибко... Хотя постой, да какие ж духи-то? Вроде как коньячком потянуло, мне тесть как-то раз привозил такой, сказал, что французский, сорока лет выдержки... Или нет, постой... — бормотал пенсионер, не замечая, как рукой трет лоб и улыбается во весь рот, блестя золотыми вставными зубами. Он глубоко вздохнул и подошел к прилавку. — Вот это накатило, вспомнил старое... Хорошо тут у вас! Оль, ты мне дай, пожалуйста, бутылку «Зубровки». Сегодня у меня годовщина свадьбы... хоть без жены уже. Бутылка стукнулась донышком о пластиковую салфетку на прилавке, но прежде, чем дядя Саша успел убрать ее в пакет, на бутылочное стекло легли худые пальцы крылатого. — Одну секунду, — тихо сказал он. Изумленная Ольга увидела, как золотистая жидкость внутри бутылки вдруг заискрилась, вспыхнула огоньками. И одновременно ее уровень понизился — примерно на толщину мизинца. — Это как так? — посмотрел на бутылку дядя Саша. — Вам понравится, — веско сказал босой и крылатый. — Сегодня вечером вспоминайте хорошее. — Обязательно, — покладисто согласился Урюпин. Еще раз посмотрел на самую чуточку опустевшую бутылку и спросил: — А это почему? — А это, — все так же спокойно ответил мужчина, — моя доля.

В магазин больше никто не заходил. — Ну ладно, пойду я, — сказал словно бы помолодевший Сан Саныч и вздохнул: — Если бы самогонный аппарат у соседки моей, Петровны, не накрылся, я бы сюда и не добрался сегодня. Привык у нее отовариваться, как говорится... — Это какая Петровна? — спросила Ольга. — баба Тася, что ли? — Она, — ответил Урюпин и повернулся к выходу. — Погодите, — вдруг сказал босой. Он подошел к дяде Саше и спросил: — Самогонный аппарат? Ваша соседка делает алкогольные напитки? — Один напиток, — поправил пенсионер. — Зато какой! Слеза ангела, можно сказать. Чистейший продукт, аж душа поет. Против него никакая водка, даже за тыщу рублей не потянет. — Слеза ангела... — непонятно ухмыльнувшись, пробормотал мужчина. Он посмотрел на Ольгу, потом перевел взгляд на притихшего Толяна и обратно — на Ольгу. — Я с вами. — Да ты же босиком! — удивился Урюпин. — Застудишь все к едреней фене! — Это ничего. Куда идти?

— Ну смотри, — пожал плечами заслуженный механизатор, — дело хозяйское. Да тут недалеко, пару улиц. Двое вышли из магазина, дверная пружина взвизгнула и щелкнула, отсекая их от погрустневшей Ольги. Продавщица посмотрела на снова ставшие серыми стены, потертый кафель пола, тусклые от пыли оконные стекла. Потом решительно сняла с вешалки куртку. — Оль, ты куда? — всполошился Толян. — Хватит. Без меня теперь справятся, Толя.

* * *

Слух о том, что Петровна, проживающая в Кирпичном переулке, делает теперь самогон такой, что просто праздник души и именины сердца — облетел окрестности за какие-то три дня. Никто особенно не задумывался о том, что перемены случились как раз после того, как у бабы Таси поселился загадочный постоялец. Да здесь любопытных и не было. Мужик, как мужик, а то, что всегда будто бы слегка «под шофе» — так с кем не бывает? Опять же, босиком в наше время мало ли кто ходит, чудиков разных хватает. Здоровый образ жизни. На бомжа постоялец похож не был, и пахло от него всегда одинаково — не трехдневным перегаром, от которого стекла в доме запотевают и слабого человека с ног сшибает, а тонким ароматом дорогого спиртного, словно бы только что принятого на грудь. — Вискарь это, — авторитетно сказал Серега Стеклов, разливая по стаканам в электроцехе самогон, заботливо припрятанный в рабочем шкафчике, подальше от глаз начальства. Мужики понимающе закивали головами. Стеклов считался знатоком мудреных напитков — не зря же он ходил электриком в загранку на пассажирском лайнере, пока не списали за драку. Там всякого нахватаешься, в загранке-то. — И не просто вискарь, — продолжал развивать свою мысль Серега, — а особо дорогой, такой в магазине не купить. Последняя капля из бутылки упала в стакан (точно по рубчик, глаз-алмаз!), и мозолистые ладони потянулись к символической закуске — корочкам черного хлеба, заботливо припасенным на газетке «Наш Перегон». Но тут случилась заминка. Самый старый электрик, Федор Пошехонов, работавший в электроцехе чуть ли не с брежневских времен, повертел корочку хлеба в заскорузлых пальцах, понюхал ее, шевеля мясистыми ноздрями, и аккуратно положил обратно на газету. — Дак тут занюхивать-то и не надо, коллеги, — полушутливо сказал он. — Это же не сивуха. Это, можно сказать, нектар! — Точно, — вразнобой согласились коллеги. И стало вдруг даже как-то удивительно — отчего раньше-то занюхивали? Потом стаканы поднялись с верстака и были немедленно выпиты до дна. А спустя пять минут Михалыч, он же Боря Сарапулов, «Старшой», легко разогнул поясницу и встал со стула. Потом расстегнул рубашку и, повозившись, под недоумевающими взглядами мужиков достал из-под нее пояс из собачьей шерсти. — Как и не было чертова радикулита! — объявил он, широко улыбаясь. — Две недели я эту штуку таскал, шевельнуться лишний раз боялся. А теперь все, как новенький! — А у меня зуб вырос, — тихо сказал Колька Фомин, слесарь-практикант, совсем еще пацан. — В драке выбили два года назад, а денег не было, так с дыркой и ходил... А как проставлялся на прошлой неделе за испытательный срок самогоном от Петровны, так потом и вырос. Во! И Колька продемонстрировал белый зуб на месте старой дырки. — Чу-де-са, ешкин хвост! — протянул в тишине Пошехонов. — А ну, колитесь, мужики, кто еще чем обзавелся и чего лишился? Тут все загомонили, перебивая друг друга. Выходило, что у каждого или прошла какая-то хворь, или наоборот — появилось что-то очень полезное. Кто-то обзавелся острым, прямо-таки орлиным зрением и закинул очки в самый дальний ящик стола. У кого-то прошла хромота («Ногу на вахте перебило, когда клапан вышибло»), кто-то больше не кашлял надрывно, после двадцати лет курения по-черному. Короче, всем досталось. — У меня язва прошла, — припечатал напоследок Михалыч. — Точно прошла? — засомневался Пошехонов. — Может, просто притихла, зараза такая? Доктора чего говорят? — Того и говорят, — отозвался Михалыч, — снимок делали вчера. Говорят — нету у тебя никакой язвы, иди отсюда, рентген на тебя еще тратить зря. — А ведь это не Петровна, коллеги, — задумчиво сказал Стеклов, — ее-то аппарат мы все знаем. Не Петровна. А, похоже, тот, кто у нее комнату снимает. Но вот об этом чтобы кому чужому — молчок! — Что мы — не с понятиями? — обиженно протянул Колька Фомин. — Сиди уж, понятливый! — под общий смех дал ему легкий подзатыльник Старшой.

Петровна, конечно, была бабкой жадной и ушлой. Ни одного рубля не упускала, а почуяв, что самогон, который она гнала как обычно, не меняя рецептуры, вдруг стал продаваться лучше, тут же цену на бутылку подняла, и даже обзавелась лицензией на продажу, хотя в какие сумасшедшие деньги ей это обошлось — никто не допытывался. Но подняла цену не сильно, чтобы покупателей не спугнуть. Хотя куда там — «спугнуть»! К ней шли и днем, и ночью, тихо стучались в дверь, протягивали заветные сторублевки, заначенные от жен. И жены тоже шли — втайне от мужей. Напиток бабы Таси творил чудеса без различия пола и возраста. А на кухне, у мятого самогонного аппарата, всегда сидел, приткнувшись в теплый угол, босоногий и крылатый гость. Читал всякую макулатуру — Донцову там, или «Бешеного против Лютого» и тихонько, без особого интереса, прикладывался к стакану. И вместо резкого духа плохой браги, как бывало раньше, теперь по всей квартире и даже за окнами пахло чем-то цветочным и странным. Никаких пьяных драк в окрестностях больше не случалось, и даже (неслыханное дело вообще) починили футбольное поле, столы во дворе и стали играть в шахматы. Даже статья появилась в газете. Там, конечно, все переврали, и на целую полосу расписали о сознательных жителях под руководством мэра города, который сам возглавил борьбу за чистоту и культуру быта. Не написали о том, что мэр у Петровны бывал не раз, особенно после того, как стопка самогона избавила высокое начальство от запущенной болезни, за которую уже не брались врачи даже в Израиле. Вот только мэр молчал, как рыба. И босой постоялец, теперь прятавший серые крылья под длинным старомодным плащом, оставался неизвестным для чужих. Даже та странность, что любая бутылка, протянутая Петровной в обмен на рубли, попадала к покупателям недолитой на пол-пальца, никого не смущала. — Это моя доля, — однажды сказал бабе Тасе гость. И больше не сказал ничего.

— Его доля, — согласился участковый лейтенант Назаров, рассматривая свое лицо в зеркале перед утренним бритьем. Глубокого шрама, который десяток лет назад Назарову оставил один бандюган, располосовав все лицо до кости — теперь не было и в помине. Просто гладкая кожа и целехонький глаз, который больше не слезился от того, что веко срослось криво. — Это ты про что, Петя? — не поняла жена, которая в комнате собиралась на работу. — Помнишь, Даш, мы с тобой недавно кино смотрели? Ну, английское? Там еще про парня было, такого хулигана, которого приговорили к отработке, а он полюбил виски дегустировать... Как называлось-то? — «Доля ангелов» называлось, я хорошо помню, — зажав губами шпильки, невнятно проговорила жена. — Вот! — обрадовался Назаров. — Это, значит, его доля и есть. — Так он что... — замерла Дарья у зеркала — Он... — Вот и молчи, Дашка, — усмехнулся участковый. — Вот и молчи.

* * *

Все так и шло бы — потихоньку, без всякого лишнего шума и пыли. Если бы не сынок Миловановых. Люди хорошие, работящие, жили на соседней от Петровны улице. Всю жизнь в поселке, никуда и не выезжали, да и зачем? Вот сынок — другое дело. Игорь Милованов обосновался в Москве. Там и университет закончил, а потом даже в Шотландии учился. И жену себе нашел там же — веселую рыжую девицу Дженни, которая как-то сразу полюбилась соседям, когда Игорь первый раз привез ее в гости к родителям. — Надо же, — одобрительно сказала даже злобная старуха Галкина, днями напролет просиживающая у подъезда в компании такого же «комитета бдительности», — а рожу-то не кривит и здоровается от души, как я на нее не рычала. Девка, видать, недурная эта Женька. — Да уж, не проститутка небось! — поддакнули Галкиной ее товарки и на том успокоились, милостиво кивая Игорю с женой. Потом Милованов-младший уехал, а под Новый год вернулся. И привез с собой тестя. Такого же рыжего, как и дочка, заросшего густейшей бородой шотландца. Отец Дженни оказался знатным самогонщиком. Или, по-научному, «вискикуром», владельцем собственного производства на целых три перегонных куба. — Лушший уиск ин Хайлэнд! — коряво, мешая русские и английские слова, объяснял он отцу Игоря. — Он говорит, что его виски — лучший... — начал переводить Игорь. — Да понял я! — отмахнулся от него отец, Платон Андреевич, и пристукнул огромным кулачищем по столу — здоров был старый кузнец, нечего сказать, здоров. — «Горца» же вместе смотрели. Хайланд, горы, все такое, мечами машут, юбки эти клетчатые... — Килт называется, — заметил Игорь. — Да и болт с ним, с килтом! Главное, что виски хороший. — Хорош! — кивнул головой отец Дженни и жестом престидижитатора достал откуда-то подарочную коробку. — А ну, давай-ка распробуем! — заинтересовался Платон Андреевич и достал два «правильных» стакана. Махнули по одной. Старый Милованов вежливо хмыкнул и повертел в руках бутылку с иностранными надписями на этикетке. — Наташа, — позвал он жену, — достань-ка теперь наш. Тот, что я вчера у Петровны взял. — Ой, Платоша, а можно? — всполошилась жена. — Вроде бы, договаривались на сходе поселковом, что только своим... — Ну, а он кто? — рыкнул кузнец в отставке. — Чужой, что ли? Родня, как-никак! Доставай, говорю. И недрогнувшей рукой налил самогон бабы Таси до самого стаканного обреза. Шотландский гость ошалело глянул на искрящуюся жидкость, потом принюхался к аромату — и замер. — It»s impossible! — хрипло прошептал он, и аккуратно, как что-то самое хрупкое, поднял стакан. Опустошил сосуд шотландец двумя огромными глотками. И снова замер — теперь на несколько минут. — Чего это с ним? — обеспокоенно спросила Наталья Петровна. — Тихо! Не мешай, мать, — отмахнулся Платон Андреевич. — Человек распробовал, видишь? — Он же еще и дегустатор знатный, — пожал плечами Игорь.

В это время тесть пришел в себя и восторженно заорал что-то невнятное, подбрасывая стакан в воздух. Потом бросился к Милованову-старшему и стал аккуратно, но сильно трясти того за рубашку, что-то выкрикивая. — Эк, проняло бедолагу! — невозмутимо отметил кузнец, бережно отдирая пальцы дорогого гостя от фланелевой рубахи. — Что говорит-то? — Умоляю... за любые деньги... секрет этого божественного напитка... это чудо из чудес... — переводил Игорь. — Кто создатель? Познакомьте с ним! — А вот с этим могут быть проблемы, — вздохнул Платон Андреевич. — Понимаешь, родак, какое дело... Раздался звонок в дверь. И сразу же после этого кто-то негромко постучал. — А это кто? — недоуменно спросил отец Игоря. — Вроде бы, все свои на месте. Дженни улыбнулась и пошла в прихожую, открывать. Вернулась она тут же, притихшая и чуть побледневшая. От этого рыжие шотландские веснушки стало видно еще лучше. За Дженни, аккуратно ступая по ковровой дорожке босыми ногами, шел человек в старомодном длинном плаще. — Здравствуйте, — сказал он. Непонятно, на каком языке, но поняли его все. Наталья Петровна всплеснула руками и поставила на плиту чайник. — Не беспокойтесь, — улыбнулся ей гость. — Я буквально на... на пять минут, да? Так у вас говорят? — Это вы, — прошептал шотландец. — Я сразу понял, что это вы! — Это я, — грустно согласился гость. — Да вы сейчас, о чем вообще? — не выдержал Игорь, глядя то на босого, то на шотландца. Гость сбросил с плеч плащ, и серо-стальные перья огромных крыльев мягко зашуршали по стенам. — Ангел... — восторженно протянул к нему стакан отец Дженни. Гость поморщился. — Был, — неохотно сказал он. — А теперь, по сути, как говорит один из постоянных посетителей Петровны — «обыкновенная интеллигентная алкашня». Правда, он думает, что я ее внук, которого вышибли из института...

* * *

Нет, из института его не вышибали. У него даже не было подходящего имени, чтобы это имя можно было записать в зачетную книжку или студенческий билет. И сколько он помнил сам себя, он всегда жил среди теней, шорохов и бочек разного размера. На огромном складе, где выдерживалось виски, таких бочек были сотни. — Вы называете это «долей ангелов», — пояснил постоялец бабы Таси, снова подняв плащ с пола и накидывая на плечи. — Какой-то процент виски всегда испаряется из любой бочки, проходит через поры дерева и.... теряется. То есть, это вы думаете, что теряется. На самом деле, за каждой бочкой присматривает свой ангел. Все, как говорится, по-взрослому. Даже самый плохонький виски, который потом продают почти за гроши, имеет своего хранителя. А уж лучшие сорта, многолетняя выдержка... Короче, все как у вас, людей — интриги, зависть, стремление занять чужое место. — В смысле, — не выдержал Платон Андреевич, — даже у самого плохого виски есть ангел? — Ну... хорошему виски достались хорошие, плохому — плохие... — ангел помолчал. — Мне досталась легендарная выдержка. Единственная и неповторимая. — Боже, — благоговейно прошептал шотландец. — Это же та вискикурня, о которой я думаю? Гость посмотрел на него. Глаза крылатого были янтарными с золотом, как лучший виски «сингл молт». По комнате разнесся сильный и крепкий аромат великолепного спиртного. — Да, — просто ответил он. — Это была она. — Какая? — спросил Игорь. Отец Дженни повесил голову и вздохнул. — Теперь уже неважно. О ней не принято говорить, считайте это своего рода суеверием среди нашего брата. Но эту бочку я видел сам... Да что там — видел, я пробовал эту выдержку! — Я помню, — кивнул головой босой гость. — Совсем недавно. — Двадцать лет назад, — тихо сказал шотландец. — Всего-то... Так вот. Каждый ангел имеет право на свою долю. Но этой доли он никогда не пробует сам. Он забирает ее и несет... м-м-м.... очень трудно подобрать слово... Ну, скажем так, в общий котел. Где творится нечто, называемое Великий Купаж. Поверьте, алхимики вашего средневековья и их эксперименты — это ничто перед созданием Великого Купажа. Философский камень, ха! — ангел усмехнулся. — Брызги этого напитка, одно лишь слабое упоминание о нем иногда касаются ноздрей тех из вас, кто потом становится величайшими поэтами или гениальными творцами. И каждый ангел вносит свой вклад. Он помолчал. — Ну, то есть, каждый, кроме меня. Честно говоря, из этой легендарной бочки я не отдал для Великого Купажа ни капли. — Почему? — поразилась Дженни. — Сам выпил, — смущенно пояснил крылатый гость. — Как-то не удержался. Это же легенда. Как и что соединилось для того, чтобы получилась такая выдержка и такой вкус — неизвестно даже мне. И никогда не повторится. Но я свою долю получил! Он сказал это с какой-то веселой злостью, резко дернув подбородком. — А потом? — спросил Игорь. — Вас... того?

— Того... — ангел улыбнулся. — И этого. Гнев высших сил был ужасен. Мне сообщили, что лучше бы я поступил, как первый Падший ангел, тогда все было бы не так страшно. Он-то просто отступник, а я выпил легенду... Очнулся я на окраине вашего поселка и сразу почему-то пошел в магазин. — Но... — возразил шотландец ошарашенно. — Это же было двадцать лет назад! — Вероятно, да, — ангел пожал плечами. — У нас вообще не быстро дела делаются, торопиться-то некуда. Иногда годик-другой уходит только на то, чтобы галстук по цвету к рубашке подобрать. Так что со мной, можно сказать, разобрались молниеносно. Бах! — и я уже босиком, черт-те где, почти в одних крыльях и с жуткой жаждой. Которая никогда не проходит. Кстати, а что там с той вискикурней-то? — Сгорела, — убитым голосом ответил отец Дженни. — Дотла, прямо в уголь. И та бочка тоже. — Вот же... — сокрушенно пробормотал гость. — Ни себе, ни людям. Узнаю методы... — То есть, вот так все закончилось? — недоуменно спросил Игорь. — Пока не закончилось, — меланхолично отозвался ангел. — Теперь я не могу напиться. Долю брать могу, выпивать могу, и даже нетрезвым все время хожу. А вкуса не чувствую. Но привычка есть привычка. А вот побочный эффект вы сами испытали. Любая бурда, в которой есть хоть какой-то процент спирта, с моей помощью невольно превращается в некий эликсир. Абсолютно бесполезный для меня самого, зато очень полезный для всех остальных. О, котик! Привет! Ангел нагнулся и почесал голову старому седому коту Барсику, приковылявшему из своего угла под батареей. — Что с ним? — строго спросил он. — Да старый уже просто, — удивленно ответил Платон Андреевич. — Ему как раз уже лет двадцать в этом году исполнится. Игорьку было семь лет, в первый класс пошел, когда мы Барсика завели. Вот он и ковыляет, старичок наш. Но бодрый еще, если дело до колбасы! — Поили? — спросил ангел. — Он же кот! — возмутилась Наталья Петровна. — А это неважно, — мягко сказал гость. — Вы ему в блюдце налейте, или откуда он там у вас воду пьет. Несколько капель. И все. — Но... — Мужик дело говорит! — нахмурился на жену старый кузнец. — Всем помогает, а коту что, не поможет? И недрогнувшей рукой капнул в миску Барсика из своего стакана. Седой кот подошел, понюхал, посмотрел на хозяев и коротко мяукнул. Потом сунул морду в миску и стал лакать.

Молчание нарушил шотландец. — Сэр, — сказал он. — Я вас умоляю! Может быть, вы согласитесь поехать со мной? Все условия, сэр! Лучшая вода, отборный солод! — Будто лошадь зазывает, — захихикала Наталья Петровна на ухо мужу. — Т-ш-ш! — отозвался тот. — Спасибо, — невозмутимо кивнул ангел. — Это хорошее предложение. Но дело в том, что за пределами этого поселка я полностью бесполезен. Можете смело взять карту и обвести Красный Перегон кружком — дальше мне хода нет. В смысле, со мной ничего не сделается, я не превращусь в пепел. Просто, никаких чудесных свойств больше не будет. Хоть литрами на меня лейте спиртное, хоть купайте в нем. Такое вот наказание. Или чья-то шутка. Узнать бы, чья. — То есть, — скорбно сказал отец Дженни, — Шотландия осталась без легенды... — Всегда есть шанс, — подмигнул ему крылатый. — Я так понимаю, по закону шотландским виски считается только тот, который произведен на территории Соединенного королевства? — Верно, сэр. С этим ничего не поделать. — Ну, тогда у вас есть простой выбор. Барсик снова мяукнул — басовито и звонко. Все оглянулись и посмотрели на кота, в блестящей шерсти у которого не было ни единой сединки. Смотрели долго. — Я понял, сэр, — сказал шотландец.

* * *

Шотландская вискикурня «Брюс, Уоллес и сыновья» стоит на самой окраине Красного Перегона, рядом с озером Шапкуль, там, где кривой мыс и сосняк на нем, и где самая чистая вода, такая чистая, что каждую песчинку на дне видно, даже на самой середине. Солод исправно поставляет маленькое фермерское хозяйство по соседству, и, надо сказать, отличный солод. Вискикурня выпускает только одну марку напитка. Черная с серебром этикетка украшена фамильным гербом владельца, а ниже четкими буквами напечатано:

Шотландский солодовый самогон «ДОЛЯ АНГЕЛОВ» Тройная перегонка

Если зайти внутрь (это мало кому удается, потому что на входе строгая охрана), то в углу, у самого большого куба, сияющего начищенным медным боком, можно увидеть кресло-качалку, а в кресле — худого человека в длинном старомодном плаще, аккуратно заштопанном в нескольких местах. Человек сидит, положив босые ступни на распиленную напополам бочку из-под испанского хереса, и читает какой-то макулатурный детектив в мягкой обложке. Книгу он держит в правой руке, а левой, словно бы машинально, поглаживает гладкий бок куба. Ему хорошо, и кажется, будто куб тоже доволен, мягко отсвечивая в свете ламп.

По вискикурне бродит кот Барсик, гроза крыс, которых, впрочем, здесь нет. Ему уже перевалило за двадцать пять лет, но по виду не дашь и пяти. Суеверная старуха Галкина, благодаря самогону избавившаяся от артрита, как-то, перекрестившись, беззлобно сказала: — Не иначе, девятую жизнь разменял, вот же везучий котяра! У самого Барсика на этот счет особое мнение, но он предпочитает только мяукать. За самогоном приезжают из всех краев. Баба Тася, она же главбух вискикурни «Брюс, Уоллес и сыновья», ведет строгий учет каждой бутылке. Но это, конечно, не считая доли ангела. Которая здесь изрядная.

Однажды ночью, когда наступает недолгое спокойствие (кубы проверены, время следующего обхода еще не настало) человек в кресле-качалке медленно откладывает в сторону дешевый детектив и подносит тонкие пальцы к губам. Он говорит тихо, но его голос слышно в каждом уголке освещенного лампами зала. — Я чувствую, — говорит он. — Я снова чувствую.

ИСТОРИЯ, ГДЕ ВСЕ КАК НАДО

Города бывают разные.

Один, бывает, поманит солнцем и хорошей погодой, но потом, как только ты приехал и осталcя здесь чуть дольше — погоды как ни бывало, и нахмуренный город глядит на вас во все глаза своих заплаканных дождями окон. Другой с первого взгляда тебе говорит без слов: ну, чего встал? Шагай отсюда, не на что здесь смотреть. И щурится в спину узкими грязными улочками. Третий равнодушно примет и даже не заметит, в такой-то людской толчее и свете рекламы. Миллионы через него прошли, еще миллионы пройдут, что ему до одного человека?

Харьков — город солнечный. Ему незачем притворяться.

Особенно летом, да по субботам, когда так хорошо пройтись по Сумской, поглядывая на булыжники мостовой, блестящие под утренними лучами, подмигнуть каменной ящерице с отбитым хвостом, а потом свернуть куда-нибудь на Рымарскую и пойти мимо маленьких магазинчиков в сторону Бурсацкого спуска, где уже деловито разгружают свои коробки завсегдатаи книжного развала. Если не жалеть времени и не бояться перепачкать пальцы черной пылью старых переплетов, то здесь всегда можно отыскать что-нибудь интересное: не книгу, так старую открытку или значок. Или хотя бы услышать — просто постоять в сторонке, прислонившись к забору и терпеливо слушать, как шелестят страницы и переговариваются теплым харьковским говорком их хозяева.

Вот тогда-то, на самом краю развала, там, где Бурсацкий, как ручеек, вытекает из Рымарской и течет вниз, можно увидеть эту женщину. Там еще двухэтажный магазин, который торгует..., впрочем, это не очень интересно.

Женщина всегда сидит на складном походном стуле, у ее ног и на коленях разложены отлично выделанные овечьи шкуры — мягкие и чистые. Только шкуры, ничего больше. Ту, что на коленях, женщина неторопливо вычесывает деревянным гребешком. Торопиться ей и впрямь некуда, день только начинается. Старожилы развала давно привыкли к ней, многие даже здороваются второпях, но улыбчиво, проходя мимо. Она всем отвечает.

Если не смотреть пристально, а только так, искоса, чтоб не спугнуть настроение человека, то увидишь, что женщина еще совсем молода, и лицом неуловимо напоминает хитрую веселую лисичку. Чуть заметные морщинки у серых глаз совершенно ее не старят, волосы цвета медной проволоки собраны в длинный хвост. Длинная юбка, клетчатая рубашка, кожаные сандалии — ничего необычного.

Женщина, улыбаясь краем маленького рта, курит длинную, слегка изогнутую трубочку, и сладкий, кофейный дым «ларсеновского» табака плывет в небо. Вот это, пожалуй, можно было бы посчитать необычным, если бы не Харьков. В Харькове и не такое видали.

Подождите еще минутку, не уходите. Да, вот сейчас. Видите, как женщина время от времени касается своими длинными, тонкими пальцами нагрудного кармана рубашки? Там явно что-то есть. Ключ-сигналка от машины? Скорее всего. Женщина поворачивает голову и смотрит направо. Туда, где (как мы раньше не заметили?) аккуратно припаркован «Хаммер» красного цвета. Не багрового, не с примесью других оттенков. Нет, это чистый, настоящий красный цвет, в лучах утреннего солнца он просто плещется через край. Такие паруса, наверно, увидела когда-то Ассоль и замерла, не в силах оторвать взгляда от парусника, входящего в бухту.

Здесь Ассоли нет, до моря тоже далековато. Но ранние туристы, гуляющие по улочкам Харькова, не могут устоять перед искушением — и, конечно же, фотографируются возле красной машины, пусть не новой, зато блестящей хромом радиаторной решетки. Позируют, как могут, а дети даже пытаются вскарабкаться на подножку. «Хаммер» не против, да и его хозяйка, укрывающая колени белым мехом, тоже не возражает.

Смотрите, она снова касается пальцами кармана, где лежат ключи, и поворачивает лицо к «Хаммеру». Улыбается.

Красная машина как будто бы тоже улыбается ей в ответ, понимающе и нежно, как умеют улыбаться только сильные и большие — люди ли, машины ли.

Это не начало истории.

А что же в начале?

* * *

— Тань, ну а ты-то чего отмалчиваешься? — Маринка, как всегда любопытная, легко толкнула подружку в бок. Та вздрогнула от неожиданности и виновато посмотрела на смеющихся девчонок.

— Ой, а я задумалась. Я не отмалчиваюсь, правда, — она растерянно пожала плечами и поправила индийскую сумку, перекинутую через плечо, — просто не услышала сразу.

— Не услышала она! — нахмурилась подруга. — Повторяю вопрос для особо глухих -чего тебе сейчас хочется больше всего на свете? Женька, вон, хочет выйти замуж непременно за писателя. Чтобы был страшно знаменитый фантаст с большущими тиражами.

— Непременно с большущими, — важно покивала головой Женька, и ее черные кудряшки пружинисто разлетелись по сторонам, — как же без большущих? Пусть все читают и знают, что это мой великий муж!

— И будешь ты от великого мужа потом отгонять великих муз, — пробормотала, как бы в сторону, зеленоглазая Дашка, потом не удержалась и прыснула, прикрываясь узкой ладошкой.

— Ничего-о! Уж я-то отгоню! — подбоченилась крепенькая Женька, с малых лет занимающаяся плаванием, резко останавливаясь на тротуаре, так что высокий мужчина, который шел чуть позади, наткнулся на нее, попытался обойти, запнулся и смущенно сказал «ой, простите», скрываясь в дверях продуктовой лавки. Проводив взглядами его обтянутую джинсовой курткой спину, все четверо рассмеялись. — Я, конечно, не муза, зато мраморную скалку для других муз держать буду в боевой готовности! — Женька взмахнула рукой с зажатой в ней воображаемой скалкой и нанесла неотразимый сабельный удар. — Но не для него, конечно. Его я любить буду… И он меня. — Попробовал бы не любить, — серьезно кивнула Дашка, прищурившись мечтательно. — А я хочу яхту. Свою. И чтоб в кругосветку на ней... Эх! Это мы, кстати, для тебя, наша глухая ко всему земному подруга, сейчас повторяем по второму разу, — она сурово ткнула идеально наманикюренным ногтем в Таню. Та опять виновато пожала плечами, улыбаясь. — Яхта — это хорошо, — авторитетно сказала Маринка, — особенно с командой. Вперед, через бури и грозы, отважная мореплавательница Дарья Симонова!

Она щелкнула зажигалкой, прикуривая длинную, тонкую сигарету, бросила пачку в карман кожаной куртки. Провела ладонью по русым волосам, уложенным гладко, туго стянутым, без единой выбивающейся пряди. Таня всегда завидовала тому, как Маринка ухитряется быть похожей на француженку. Именно на француженку, длинноногую и холодно-красивую — так ей почему-то казалось. — Так вот, душа моя Татьяна, — затянувшись сигаретой и легонько дернув Таню за один из рыжих хвостиков, продолжала Маринка, — лично мне ни яхты, ни мужа-писателя не надо. У меня вообще морская болезнь. Читать, правда, люблю, но мужа для этого заводить — вот еще! На свете целое море книг. И так хватит. А я хочу в Тибет. Точно. Хочу и все тут. Вот напишу диплом, сложу в сумку пару свитеров — и в Тибет. Годика на два. А что? Духовно совершенствоваться, пить чай с маслом яков... — Шамбалу искать, — тихонько продолжила Таня, глядя на нее невинными глазами. — Камбалу, блин! — шутливо огрызнулась Маринка. — Не нужна мне никакая шамбала, я хочу посмотреть место, где все горы родились и откуда они потом разбрелись по земле, понимаешь? — Лихо как завернула, — одобрительно покачала головой Дашка. — «Разбрелись», надо же. Поэтично, однако. А почему не в Париж? — А что там делать? Мы с семьей ездили как-то. Ну башня. Ну Монмартр, Монпарнас, все такое прочее... Нет, девчонки, Париж — это цивилизация. А я хочу в Тибет!

Все четверо снова дружно рассмеялись. Высокий старик с профессорской бородкой, в строгом темном костюме и при галстуке, выгуливавший старого-престарого бульдога, посмотрел на них, улыбнулся чему-то своему и побрел дальше, аккуратно опираясь на трость. — Твоя очередь, Танька, только ты и осталась, — Женька легонько дотронулась до рукава ее куртки. На улице стояла южная осень, но, хотя было еще вовсю тепло, середина октября иногда давала о себе знать зябким ветром. Тогда куртку можно было застегнуть, но сейчас солнце грело как надо, по правде. — Я хочу машину, — ответила Таня, так же ласково взъерошив Женькины кудри. — Маши-и-ну? — разочарованно протянула Маринка. — И все? Разве это мечта? Таня видела, как подруги, кто — удивленно вскинув брови, а кто прищурившись недоуменно, смотрят на нее, и, помогая себе взмахами рыжих хвостиков, поспешила объяснить: — Не обычную машину! — Уже лучше, — в один миг оттаяв от своей «снежнокоролевости», заулыбалась Маринка, — какую это? — Я хочу «хаммер». Но не простой, а ярко-красный. И не эту новую модель, которая как пластмассовая мыльница. Хочу старый, который самый огромный. Мне он нужен не потому, что это «типа, круто». Совсем не затем. А потому что красный «хаммер» — это значит, что все будет всегда хорошо. Понимаете? Нет, они не понимали, и Таня, путаясь и отчаянно краснея, продолжала говорить. — У меня с детства так... Как только все идет плохо, я стараюсь увидеть на улице «хаммер», просто так, среди машин. Если увижу — значит, день наладится. Значит не зря. И все исправится, а если где-то что-то криво, то выпрямится. Такая примета. А если «хаммер», например, желтый — то все будет очень хорошо, просто замечательно! Но красный я только раз в жизни и видела... Поэтому и хочу, чтобы он был у меня, понимаете? Чтоб не просто замечательно, а все правильно. Потому что он ведь красный... — Таня окончательно запуталась, смутилась и замолчала. — Да, удивила, — покачала головой Женька. — Удивительно, конечно, что ты красный видела вообще хоть раз, — пожала плечами Маринка, — потому что их такими к нам не завозят. Ну, ты сама подумай, кто на красном «хаммере» гонять будет, какой такой брутальный мужик? Черный — дело другое. Или хотя бы белый...

Они шли через большой старый пустырь, на котором сквозь траву еще виднелись остатки асфальтовых дорожек, а посередине — почти сравнявшийся с землей фонтан, превратившийся просто в груду камней. — Ну, наверно, — пожала плечами Таня, — я и говорю, один только раз, а потом даже в Москве не видела... — Да нормальная мечта, Тань, — отозвалась Дашка, которая как раз закончила разговаривать с кем-то по телефону и нажала «отбой», — не хуже яхты. Понимаешь, это... Они шли и смотрели в сторону далекой еще автобусной остановки, а поэтому не сразу поняли, когда внезапно зазвеневший удивлением, восторгом и чем-то еще — почти страхом? — голос Маринки позвал их: — Девчонки, смотрите!

Таня обернулась. В первый момент она не сразу поняла, на что показывает рукой подруга. Это было какое-то яркое пятно, которое приближалось против солнца, отчаянно искрясь в его лучах. Яркое. Красное. Красное? — Ё-моё, — прошептала Женька. — Как в сказке. Вот совпадение... Чуть наискосок, мимо замерших подруг, по пустырю катился красный «хаммер» — первой гражданской модели, ослепительно прекрасный, без единой царапины. Бликующие стекла бросали «зайчики» на жухлую траву, на остатки асфальта, один скользнул по куртке Тани. «Хаммер» гудел басовито, приближался, ехал прямо на них, оцепенело стоящих. Не успели они испугаться по-настоящему, как машина проехала мимо и стала удаляться. В последний момент невидимый водитель, видимо, крутанул руль, и алый «хаммер», набирая скорость, описала широкий круг с центром, в котором стояли четыре девушки, широко раскрытыми глазами глядя на происходящее. Завершив круг, автомобиль прокатился по пустырю и скрылся за ржавыми железными гаражами вдалеке. — Вот это да... — Шутка, что ли? Танька, признавайся, ты как это подстроила? — Красных же не бывает... Трое заговорили в голос, но Таня только помотала головой. — Я? Ничего я не подстроила! Да и как мне? Он красный... И, после долгой паузы, совершенно счастливым голосом: — Увидела снова...

Маринка, которая уже хотела сказать что-то ехидное, поглядела подруге в глаза и промолчала. Потому что вдруг поняла — нет, это никакая не шутка и не подстроено. Это случилось само по себе. Она закурила еще одну сигарету и стала затягиваться глубоко и часто. — Ну что, — спросила неугомонная Женька, одной рукой обнимая Таню, а второй — Дашку, — теперь-то как? Все у тебя будет не хорошо, даже не очень хорошо, а прекрасно? Вот же он, красный твой «хаммер»! — Будет, — улыбнулась Таня, — только он пока не мой. Но теперь я знаю, какой он...

* * *

Каждое утро он чистил ботинки, даже если на них не было ни пятнышка, а блеск резал глаза. Такая уж привычка была у полковника Осенева, для соседей — Сергея Петровича, а для старинных друзей просто — Петровича. Ботинки были чем-то из прежней, военной жизни до пенсии, незыблемой основой порядка. Много лет назад отец, тоже офицер, говорил сыну: — Понимаешь, Сережка, у человека в любом состоянии должен быть внутренний якорь. Плохо тебе? А ты держись! Не за что держаться? Тогда делай привычные вещи, каждый день, четко, без всяких пропусков. Даже если мужику хреново, мужик должен выглядеть на «ять», понимаешь? Бриться, мыться, причесываться... Чистить ботинки и стричь ногти. Одежду стирать, рубашки свои гладить. Как будто ничего не случилось. — А если мужику хорошо? — спросил Сережа. — Если хорошо? Тогда он должен делать все то же самое. Только в два раза чаще! — рассмеялся отец. Это отцовское «на ять» Сергей запомнил на всю жизнь. И на всю жизнь сделал своей привычкой. Оказавшись «на гражданке», полковник Осенев не расклеился, как многие другие бывшие офицеры, про которых говорят «снял портупею — и рассыпался». Нашел себе кучу дел, потом однажды снял трубку телефона и ответил на звонок одноклассника — да так с головой и ушел в интересный бизнес по торговле автомобилями. Много было там всякого, и плохого, и хорошего, но ни разу не было случая, чтобы Сергей Осенев появился на людях в нечищеных ботинках или не выбритый до синевы. — Ты, Петрович, как в анекдоте, — шутил его друг (он же деловой партнер) Иван Данилович Стрельцов, он же Данилыч или Стрелец, — про офицеров. Знаешь ведь, чем отличается русский офицер от советского? Русский офицер был всегда до синевы выбрит и слегка пьян. А советский — тот до синевы пьян и слегка выбрит. Вот и вся разница! А тебя хоть в кино снимай про золотопогонников и белую кость. Петрович посмеялся шутке, но запомнил ее и часто вспоминал, хотя и хмыкал сравнению. «Скажет тоже Ванька, белая кость, ага. То-то мой батя всю жизнь по дальним гарнизонам лямку тянул...»

Сам он так и не женился, но однажды познакомился в поезде с девушкой, моложе себя на полтора десятка лет. Девушка Наташа оказалась неглупой, красивой и с чувством юмора. Поезд давно ушел по своему маршруту, но вышло так, что Осенев и Наташа обменялись номерами телефонов, потом созвонились раз, другой — и как-то так оказалось, что стали жить вместе. Даже, в общем, дружно, хотя бывало всякое. Наташа не могла понять только одного — любви полковника в отставке Сергея Осенева к своему красному «Хаммеру». А началось все с того, что Петрович загорелся идеей купить себе именно «Хаммер» — тяжелый, тупоносый, широкий как диван. Однажды, еще в армии, он увидел такой в журнале, и с тех пор решил твердо — только такой, никак иначе. — Да брось ты! — когда полковник впервые заикнулся об этом, Данилыч удивленно отставил в сторону недопитую стопку водки. — Ты чего? Зачем тебе этот чемодан? Купи нормальный джипарь и не мучайся. Твой «хаммер» знаешь сколько литров на сотку сожрет? Да ты пока на светофоре стоять будешь, сам увидишь, как стрелка на глазах к нулю ползет! Не дури. — Ну, ползет и пусть ползет, — равнодушно пожал плечами Сергей Петрович. — Имею такую возможность. — Тьфу ты, — почесал в затылке старый друг. — Ну а это... то, что будешь как бандит на «хаммере»? Или как депутат, хотя одно и то же, конечно. Не смущает? — Н-да, — Осенев на несколько секунд задумался. Но армия научила его принимать решения очень быстро, и за это он был армии благодарен. — Значит, пусть «хаммер» будет красным, — отрезал он. Стрелец поперхнулся пельменем и с грохотом уронил вилку на пол. Поднял, аккуратно постучал ручкой вилки по деревянному столу, пробормотал «у нас все дома». Потом уставился на полковника. — Вижу, пациент уже готов, диагноз ясен. Красный «хаммер», надо же... Сам додумался? — Сам, — Сергей Петрович недрогнувшей рукой наколол на вилку очередной пельмень, исходящий аппетитным паром, и внимательно глянул на друга. — Сам додумался. «Хаммер» был куплен и перекрашен в ярко-красный. Прохожие на улицах останавливались и оборачивались — особенно в осеннюю хмарь, когда казалось, что весь мир состоит из одних черно-белых мазков. Но тут в черно-белый мир стремительно врывалось красное пятно. Яркое, не тускнеющее даже под мокрыми брызгами грязи, собирающее одобрительные улыбки и покручивания пальцем у виска (от тех, кто ожидал увидеть за рулем юную девицу, а утыкался взглядом в матерого седеющего мужика). А водил полковник Осенев хорошо — он даже в армии частенько забирал руль у своего шофера и гонял сам, наслаждаясь скоростью и послушной машиной.

Вот только Наташа хмурилась и удивлялась. — Слушай, — однажды сказала она Сергею Петровичу, — может, все-таки купим вместо этого... сарая две нормальные машины? Тебе и мне? Денег точно хватит, тем более что у меня есть, да и мне ведь шикарное авто не нужно. А ты будешь ездить как солидный мужчина, тебе очень к лицу будет, например... Что «например», договорить Наташа не успела, потому что в этот момент Осенев повернул голову от книги, которую читал, и пристально посмотрел на нее. Это был взгляд, на который в армии натыкались, как на каменную стену, самые конченые отморозки, от которого прекращали лаять и пятились, поскуливая, собаки. — Наташа... — очень мягко сказал он. — Тебе нужна машина? Поедем и выберем. А про «хаммер» больше не говори. Пожалуйста. Наташа все поняла — она, как мы уже знаем, вообще была очень умной девушкой. Полковник не верил в мистику и сверхъестественное. Он даже не смотрел телевизор, где всякого такого было в избытке — хоть про снежного человека, хоть про инопланетян, захвативших Землю, хоть про полтергейста и привидений. Вот в силу воли он верил. И в то, что лучший способ передачи мыслей на расстоянии, это прицельная стрельба в голову — тоже. Иногда верил в Бога, но это если уж совсем наваливалась хандра и безнадега, а такое в жизни Осенева случалось нечасто.

В тот осенний день утром в кармане пиджака зазвонил телефон. Достав старенькую верную «нокию», Сергей Петрович нажал кнопку вызова. — Здорово, Петрович! — жизнерадостно проскрипела трубка голосом Стрельца. — Не занят? — Не шибко, — ответил Осенев, — а что такое? — Да если не шибко, то свозил бы меня на своем краснознаменном «хаммере» до мебельного, а? Жена шкаф требует... гидра. — Не вопрос, — пожал плечами Петрович и привычно взял с крючка в прихожей «сигналку» от машины. — Слушай, Стрелец, ты когда уже сам права получишь? Даже твоя гидра и то водить умеет. — А никогда! — радостно заржал в трубку Стрельцов. — Мне пассажиром кататься очень нравится! К тому же, за рулем пить нельзя, а иногда так хочется. — Понятно. И чего я спрашиваю... — Лады. Сейчас подскочу к тебе, — и в трубке запиликали короткие гудки. Данилыч жил в соседнем доме, поэтому ждать пришлось недолго. Через десять минут они уже проталкивались по забитым автомобилями центральным улицам. Красный «хаммер» вызывал привычное оживление, на которое ни полковник, ни Стрельцов внимания не обращали — давно надоело. Загрузив шкаф, они уже возвращались домой, когда Осенев вдруг решил срезать путь. — Пустырь объезжать... — пробормотал он. — Время терять... Все равно никто не ездит. А мы проскочим. — Э! Э! Петрович! Мы же не на танке! — забеспокоился Стрельцов, запихивая на заднее сиденье какую-то деталь от будущего шкафа. — Умолкни, — посоветовал ему Сергей Петрович и вырулил на пустырь.

Пустырь, как ему и полагалось по названию, был пуст. Только где-то вдалеке виднелись фигуры нескольких девчонок, по виду — то ли старшеклассниц, то ли студенток. Девчонки шли, болтали о чем-то и никакого внимания на «хаммер» пока не обращали. Петрович, не всматриваясь, начал объезжать их по остаткам асфальтовых дорожек. Вот тогда оно и случилось. Сначала полковник почувствовал, как под руками намертво заклинило рулевое колесо. Будто приварили добротным сварным швом — ни туда, ни сюда. Он попытался вдавить педаль тормоза, но и это не получилось, педаль не сдвинулась ни на миллиметр. «Хаммер» продолжал, порыкивая двигателем, неторопливо катиться прямо на девчонок. — Петрович, ты чего? — заорал Стрелец, но полковник, лоб которого покрылся каплями холодного пота, не услышал. И тут машина повела себя еще страннее. Руль повернулся будто бы сам по себе, «хаммер» описал широкий круг, в центре которого оказались завороженно глядящие на красный внедорожник девушки. Одна из них — рыжая, с волосами, собранными в два хвостика, почему-то показалась Осеневу очень знакомой. «Хаммер» несколько раз подмигнул фарами, а потом, словно утратив интерес, покатил дальше по прямой. Руль под руками ожил, и полковник, выдав длинную матерную фразу, ошеломленно вцепился в него, словно черт в грешную душу, так, что под побелевшими пальцами заскрипела кожаная оплетка. С тормозами тоже оказалось все в порядке. — Что это было? — протянул сбоку Данилыч. Полковник несколько раз открыл и закрыл рот, но так ничего и не сказал. Впервые он просто не знал, что сказать.

Тот день прошел, и Сергей Петрович уже стал забывать о странном поведении своего автомобиля. Но однажды это случилось еще раз. Только теперь рыжая девушка была одна, шла через тот же пустырь, на котором уже завивала свои петли первая поземка. И снова все то же самое — окаменевший руль в руках, непокорная педаль тормоза и широкий круг. На этот раз полковник затормозил, распахнул дверь и, нашарив смятую пачку сигарет, которая обычно хранилась для друга, закурил, не чувствуя вкуса. Девушка стояла и смотрела на него. — Как тебя зовут? — спросил он. — А вы зачем так делаете? — в ответ задала вопрос она, глядя настороженно, хотя без страха. — Да ладно бы, если я.... — Осенев махнул рукой с зажатым в пальцах окурком. — Только ведь это не я. Это он сам. Понимаешь? — Он? — девушка задумчиво подошла ближе и коснулась рукой капота «хаммера». Полковнику показалось, что автомобиль еле заметно задрожал. — Как странно... — Вот-вот, — мрачно подтвердил Петрович. — Страннее некуда. Все страньше и страньше, как говорила Алиса. Девушка подняла на него спокойные серые глаза и вдруг сказала: — Меня зовут Таня. А вас я знаю, живете в соседней новой девятиэтажке. Да? У вас еще жена красивая очень. — Не жена, — пожал плечами Петрович, — подруга. Слушай, что творится, а? — Ничего, — девушка снова рассматривала «хаммер», — все в порядке. Просто я однажды решила, что у меня будет такой же. Красный. Еще до того, как ваш увидела. Вот он какой, оказывается... По-моему, он меня тоже заметил, еще в прошлый раз. — Он? — полковник растерялся. — В смысле, как, в прошлый раз? Он ведь железный, не видишь, что ли? — Это смотря как к нему относиться. — тихонько ответила Таня, и на этот раз полковник Сергей Петрович Осенев почему-то поверил ей окончательно и навсегда. Потом «хаммер» вытворял такие штуки еще несколько раз, до самого лета, пока Таня не уехала куда-то отдыхать, да и Осенева не было в городе. Но в сентябре девушка вернулась — и все по-новой.

— Слушай, — полковник был очень серьезен. Он стоял в гараже и в упор смотрел на красную машину, на ее блестящую радиаторную решетку, тускло отсвечивающую при свете лампочки. — Ты уже как-то дай знать, чего хочешь. А то меня эта ситуация совсем не радует. Привык я, понимаешь, все под контролем держать. А сейчас никакого контроля не чувствую. Бардак какой-то. Ты что, на эту девчонку глаз положил... фару, то есть? Осенев разговаривал с неживым «хаммером» и чувствовал себя при этом странно. Почему-то совсем не глупо и не смешно. — Если так, то ты как-нибудь сигнализируй. А то я не бабка-гадалка, в твоих мозгах железных не разбираюсь. Ну? Чего? К ней хочешь? Мигни, что ли! Прошло несколько секунд, и вдруг фары «хаммера» коротко вспыхнули (полковник невольно зажмурился) и тут же погасли. — Ясно, — сказал хозяин, вытирая заслезившиеся глаза, — ясно. Вяжите меня, граждане санитары. Кому расскажу, не поверят... Поэтому не расскажу никому, даже Стрельцу. Ладно. Понятно. Короче, мигни еще раз, и тогда я буду знать, что не свихнулся на старости лет. Снова вспышка. — Исчерпывающе, — подытожил Осенев. — Ладно. Пора Наташу порадовать. Он вышел из гаража и пошел домой.

— Я не могу, — жалобно сказала Таня. — Просто не могу! Это же... я даже представить не могу, сколько он стоит! — Лучше не представляй, — хмуро кивнул полковник Осенев и почти насильно втиснул ключ с брелоком сигнализации в узкую девичью ладошку. — Спать будешь спокойнее. — Но... — Слушай сюда! — Сергей Петрович привычно использовал «командный» голос, и Таня вздрогнула. — Я с ним поговорил, он хочет к тебе. Все. Продавать я его не стану, я не нищий, и покупал не за этим. — Поговорили?.. — глаза Тани стали огромными, на пол-лица. — Ну... если можно так сказать. В общем, поехали, дарственную оформим, да и все. И у меня гора с плеч. А машину я себе новую куплю, как Наташа хотела. Теперь вот радуется, я же ей сказал, что «хаммер» продал. А если бы сказал, что дарю, то моя принцесса, боюсь, превратилась бы в жабу, и ночью меня задушила бы своими холодными перепончатыми лапами. Проверять не хочу, поэтому поехали быстрее. В последний раз за этим рулем посижу... Они ехали по городу, и Осенев ревниво подмечал, что «хаммер» идет как-то совсем плавно, безукоризненно вписываясь в повороты. — Эх ты, — тихонько и беззлобно сказал он и стукнул ладонью по рулю, — изменник.

* * *

Он был юн. Мир вокруг был ярким. Оранжевым, красным, искрящимся и блестящим. Было много разных лиц, высокое небо, бесшумные тормоза и быстрый набор скорости. Все было просто и понятно. Уверенные руки на руле, безукоризненно работающий мотор, километры пути, которые ложились под колеса. Он был юн и радовался всему. Когда первый раз хозяйская рука повернула ключ, и холодная обжигающая волна топлива брызнула в двигатель, все металлическое существо его, еще безымянного напряглось и радостно рванулось вперед. Мир был прост. Он никогда долго не размышлял над окружающим: была ли это птица, сложившая крылья и разгуливающая по капоту; был ли это детский мяч, стукнувшийся о колесо и отскочивший куда-то в траву; капал ли на стекла летний дождь или заносил крышу первый, еще мокрый снег. Окружающее просто окружало, оно было со всех сторон. А будущее было только впереди, и поэтому важнее было — ехать вперед и повиноваться рукам, держащим руль. Но однажды он отвлекся. Он стоял у какого-то магазина, куда подъехал по воле хозяина. Хлопнула дверь, салон опустел. Он стоял и привычно ждал нового рывка вперед. Так породистый конь, застоявшийся в конюшне, подрагивает гладкой бархатистой шкурой, под которой перекатываются волны мускулов, готовых стремительно бросить тело в галоп.

Внезапно чья-то незнакомая рука, прохладная и узкая, осторожно притронулась к передней двери, и девичий голос, восторженно споткнувшийся на полуслове, сказал тихо: — Как... Какой ты! Красивый... Ты как закат, или как пожар. Нет, пожар — это неправильно. Ты просто алый. Ты Алый! Последнее слово она выделила голосом так, что сразу стало ясно — это его имя. Он ни на секунду не усомнился в том, что вот это имя и есть самое настоящее, самое правильное и окончательное. Алый... Он удивился только одному — почему хозяин раньше не сказал ему, что его имя Алый? В зеркале отразилась тонкая фигурка с медно-рыжими волосами, и по амальгамированному стеклу пробежала неуловимо-быстрая рябь, будто Алый подмигнул новой знакомой. Она, как раз глядевшаяся в зеркало и потиравшая бровь, вздрогнула от неожиданности и улыбнулась. Дверь магазина хлопнула. Хозяин возвращался. Девушка быстро перекинула через плечо ремень сумки и подмигнула в зеркало. — Пока, Алый! Не грусти...

Он не грустил. Теперь у него была цель. Он ездил, как и раньше, наслаждаясь движением, но теперь уже не рвался вперед, а искал ее. — Как-то ровнее, что ли, стал идти, как будто объездился, — делился с другом полковник Осенев, — а я вроде ничего и не делал, даже в мастерскую по-серьезному ни разу еще не ездил. — Бывает, — глубокомысленно покивал Стрелец, и Осенев посмотрел на него, иронично хмыкнув. — Все-то ты, Данилыч, знаешь, везде-то ты побывал. Скажешь, как отрежешь! — Да ну тебя, — отмахнулся Стрельцов, — как будто раньше у тебя машины не было.

Он слушал разговоры хозяина, но теперь уже не восторженно, как молодой щенок, а задумчиво и невнимательно. И все время вспоминал о ней. Это прикосновение ладони... оно было особенным, он до сих пор чувствовал отпечаток руки там, где уже десятки раз прошлась щетка автомойки. Потом он понял. Это случилось глубокой ночью, в темноте гаража. От неожиданности он даже включил фары, и сноп света уткнулся в стальную дверь. Все было ясно. Хозяин считал его обыкновенным, пусть красивым, но всего лишь автомобилем, предназначенным послушно возить и ездить туда, куда понадобится. А она обратилась к нему так, как будто знала, что он, Алый, на самом деле чувствует все, как не мог бы ни один кусок металла. Так было правильно. Он искал ее и находил снова и снова — всю зиму, всю весну и часть лета, пока не увез хозяина отдыхать. Вернулся — и продолжал искать. А потом была еще одна поездка через пустырь и ошеломляющий, осторожный круг, когда Алый почувствовал, что может управлять собой полностью. Он нашел ее насовсем.

* * *

Нет, это еще не конец истории, хотя ничего невероятного в ней не случится до самого конца. Просто — все наконец-то стало так, как должно быть.

Полковник Осенев, совсем уже седой, но крепкий, до сих пор счастливо живет со своей Наташей. Теперь, сменив несколько автомобилей, он ездит на солидном «лэндкрузере» и только иногда, с легким удивлением, вспоминает красный «хаммер». — Вот нашло на меня тогда... И чего я красный захотел? — бормочет он в такие минуты, потом закуривает (привык с тех пор, как достал сигарету из пачки Данилыча, смолить помаленьку) и улыбается, поворачивая руль. Когда он сказал Наташе, что продал «хаммер» и прикупил новый джип, она обрадовалась, ничего больше не спрашивая. У них все в порядке. Все в порядке даже у вечно хлопочущего Стрельцова. Но тут и говорить особенно не о чем. Подруги давным-давно разъехались кто куда. Они часто перезваниваются, хотя куда чаще оставляют друг другу сообщения где-нибудь в сети. Кто в наше время вообще пишет длинные письма? Маринка, кажется, побывала и в Тибете, и в куче других экзотических мест — а живет где-то в Лондоне. Она всегда точно знала, чего хочет, и особенно хорошо знала, как это получить. Женька нашла своего писателя — точнее, он сам нашел ее где-то на выставке прерафаэлитов в Русском музее. У него куча книг, большие тиражи, он обожает жену и сына, которые обожают его. На всех его книгах стоит посвящение Женьке. Еще бы — о другой музе и подумать-то страшно. Дашка — эта обошла в кругосветках земной шар столько раз, сколько пальцев наберется на обеих руках и даже, может быть, на одной ноге. Правда, своей яхты у нее нет. «Зато у моего Мишки есть, — хохотала она в трубку, когда однажды летом звонила Тане откуда-то из Австралии. — Вот пусть у него голова и болит за все таможни и ремонты!» Австралия далеко, но порт приписки яхты прежний — Кронштадт.

А Таня уехала в Харьков. Да-да, в тот самый, где на Бурсацком спуске..., впрочем, вы ведь помните, правда? В тот самый город, где они с Алым вместе делят улицы и булыжные мостовые. Где маленькие магазинчики и ослепительные огни стеклянных витрин центра. Где Балашовка вечно сонная, Салтовка вечно с работы, а Барабан не спит никогда. Где уютные вечерние кофейни и мощеный красным кирпичом дворик у «Мохнатого дома», стена которого сплошь заросла плющом. Этот город не притворяется, он действительно им рад. Да вы и сами, своими глазами можете в этом убедиться. Просто приходите в субботу на угол Рымарской и Бурсацкого. И смотрите очень внимательно. А если не видите, то спросите у кого-нибудь из завсегдатаев книжного развала — где Таня и ее Алый? Тогда вам обязательно повезет.

НЕ В ПЕРВЫЙ РАЗ

— Ну что, Серега, пойдем, что ли? — пожилой сантехник Василий Потапович Мирошниченко сплюнул мокрый окурок «Беломора» в жестяное ведро и подхватил сумку с инструментами. — Эк ведь, раньше-то, помню, взлетал со всей этой тяжестью на девятый этаж без лифта, а сейчас на плечо повесил, и уже кости ломит.

Не услышав за спиной никакого движения, Василий Потапович недоуменно обернулся.

— Серега, ты где там? — и увидел, как его напарник, совсем еще молодой Сережка Беляев, трясясь всем телом, молча мотает головой и спиной обтирает побелку стены, пятясь в угол.

— Н-не пойду... н-не п-пойду я.... дядя Вася... ст-трашно мне... — заикаясь, бормотал он, и отмахивался рукой, пальцы которой то ли были сложены в щепоть, как для крестного знамения, то ли просто скрючились от страха.

— Та-ак... — Мирошниченко снова скинул сумку с плеча и уронил ее, тяжело и глухо брякнувшую, на бетонный пол бойлерной. Он подошел к Сереге и крепко, точно в тисках, сжал его бледное и мокрое лицо между своих огромных и заскорузлых ладоней. — Это что еще за слова?

— Так там же это... дядя Вася... там же того...

— Этого, того! — передразнил его старый сантехник. — Ну, чего там, а, Сережка? Чего ты мекаешь? Говори нормально, ты мужик или так, поссать вышел, а?

Беляев несколько раз хрипло и глубоко вздохнул и, немного успокоившись, показал сведенными пальцами на дверь.

— Там же... конец света вроде как. По радио передавали.

— Тьфу ты, — Мирошниченко выпустил лицо парня из своих ладоней и несколько мгновений молча смотрел ему в переносицу. Потом вдруг коротко, без замаха, врезал тяжелую пощечину. Беляев охнул и схватился за враз опухшую щеку.

— Дядя Вася! Ты чего?! Да я сейчас...!

— А? — Мирошниченко приставил к уху сложенную ковшиком ладонь и вытянул из воротника клетчатой рубашки жилистую шею. — Чего я там слышу? Кто-то сопли перестал распускать, а теперь злиться начал? А? Вот то-то, Серега, так и надо. Ладно, закуривай пока, а я тебе кое-что скажу.

Глядя на то, как Беляев непослушными пальцами вытягивает из полупустой пачки папиросу, Василий Потапович засмеялся.

— Чудак ты человек, Серега, вот честное слово, чудак. Ну сам посуди: конец там света или начало — тебе не похрену мороз, а? Вызов же пришел, а значит, кому-то наша бригада понадобилась. А у того человека сейчас в квартире свой конец света, еще похлеще. И на чужой ему наплевать и растереть. Он там сейчас мечется, а мы в подвале сидим. Сорок лет я работаю, и такого себе ни разу не позволил — чтобы отсидеться да чифирить в подвале. Ты погляди, Сережка, ведь про нас, сантехников, и так думают всякое... Кого ни спроси, сразу ответят — раз сантехник, значит алкашня, пьянь гидролизная непросыхучая, образование два класса и три коридора сельской школы, разговаривать только матюгами умеет. Мол, неудачники сплошь, криворукие и жадные. Только и горазды, что по коврам и паркету сапожищами кирзовыми наследить, раковину расковырять как попало, а потом еще и деньжищи содрать за это такие, что, как говорится, заходи — не бойся, а выходи — не плачь.

— Это точно, — Беляев уже совсем успокоился, и теперь досасывал папиросу короткими и резкими затяжками, — когда родители узнали, что я сантехником работаю, такой скандал был. «Ты что, для того учился, что ли, чтобы в чужом говне копаться?» — мать орала на весь дом.

— Эхма... — вздохнул Василий Потапович. — Вот так всегда. А на самом деле если бы они знали, что мы делаем? От кого их бережем и спасаем? Как бы тогда запели? Кочумай, браток, не объяснить им. Да и нельзя. Помнишь, три года назад, когда ты ко мне в напарники только попал, а тебя сразу в крутой оборот взяли?

— Как не помнить, — Серега, перекатив окурок из одного угла рта в другой, усмехнулся, и Мирошниченко с удовольствием отметил, что парень уже не боится, а вполне даже «в плепорции». — Ты, дядь Вася, про ту историю с шогготами, что ли?

-Шогготы, шмагготы, — проворчал его напарник, — по мне так херня какая-то скользкая и ползучая. Ишь, твари, притасовались — людей досуха высасывать. Ментов вызывает родня, а толку? Поди-ка, товарищ следователь, догадайся, отчего на полу в ванной от хозяина одна сухая шкурка осталась. Помнишь, что мы с тобой там увидели, внизу?

— До смерти не забуду все эти катакомбы, — Серегу передернуло. — Я до сих пор этого... как его... ну которого нам вместо учебника подсунули, помнишь? А, точно — Лавкрафта. Читать его до сих пор не могу.

— От то-то и оно... но ведь сдюжили же тогда, не посрамили чести бригады, а? А в тот раз, помнишь? Когда в старых коллекторах копались без чертежей почти.

— Это где гнезда василисков были? Вот тогда точно, я чуть не помер с перепугу. Как ты их, дядя Вася, зеркальцем от бритвы и паяльной лампой...

— Один, варнак этакий, ушел по трубам, — досадливо поскреб небритую щеку Мирошниченко, — жди теперь, где вынырнет. А у меня до сих пор глаза болят, нагляделся тогда на этих чешуйчатых.

— Или старое кладбище под землей, где мертвяков сливами растревожило, — теперь уже вспоминал Серега, а Василий Потапович, словно бы исподволь, невзначай подтолкнувший парня на эти мысли, просто одобрительно хмыкал и усмехался.

— Как ты тогда обгорелой палкой на стене ключи Соломона рисовал, — вставил он, — я отродясь не видел, чтобы с такой быстротой человек шуровал, да еще и без ошибки.

— Ха! Так ведь ошибись я, и через минуту от нас только клочки брезентухи бы и остались!

— Ну вот. А теперь так, — Мирошниченко выпрямился и снова закинул сумку на плечо, громко, по-стариковски, хрустнув суставом, — Вставай, Сережа. И пошли. Заодно посмотрим, что там за конец света такой. Я вот что тебе скажу — мотал я такие концы на своем конце! Люди только-только успокоились, жирок накопили, стали о детях и внуках задумываться, а не о том, как друг у друга изо рта кусок хлеба с кровью рвать. А тут — здрасьте, нарисовались мы, хрен сотрешь! — конец света какой-то. Не, Сережа. Несправедливо это. А мы на что? Бери сумку-то, бери. И айда за мной. Сейчас мы поглядим, кто там какие вентили трогал, и куда ему яйца намотать... Беляев твердо, без страха посмотрел в глаза Василию Потаповичу, потом поднял с пола свою сумку и сказал: — Ты меня извини, дядя Вася, струхнул я малость. — Да чего там, — отмахнулся пожилой сантехник, — струхнул, стряхнул... С кем не бывает? Сам, поди, знаешь: первый раз — не... — Знаю, — оборвал его Серега. Оба рассмеялись.

Мирошниченко уже двигал засов на тяжелой железной двери, в которую снаружи что-то неприятно скреблось, как вдруг Беляев окликнул его: — Дядя Вася! — Ну чего тебе? — досадливо повернулся к нему сантехник, внутренне похолодев от того, что молодой, может быть, струсил снова. Но, увидев улыбающегося Беляева, он успокоился. — Ты плащ-то чего, не берешь? В «Инструкции»-то забыл, что пишут? Страница семьдесят восьмая. «В случае наступления Конца света и сопутствующих ему катаклизмов, знамений и явлений, необходимо...» — Тьфу ты. Да помню я, Сережа, помню. Память ить еще не всю отшибло, хоть и дед я уже. Вот он плащ, под рукой. И маска тут же. А как без нее? Всякие кровавые дожди да саранча с железными челюстями не каждый день случаются, тут уж захочешь — не забудешь. Ну вперед, что ли? — Вперед, — согласился Беляев, и оба вышли, дружным пинком отшибив от двери притаившегося за ней мелкого беса.

СТАРИКИ ТАКОГО НЕ ВИДЕЛИ

Лесничий Севастьян Макеев сидел за грубо сколоченным, но гладко оструганным и выскобленным столом и степенно пил чай.

За окошком избы, заиндевевшим от сильных холодов, курилась дымком баня, загораживая опушку леса, заваленного снегом. Деревья стояли темной стеной в полной тишине. И только иногда доносился громкий треск — это от мороза лопался древесный ствол. Морозы нынче стояли лютые, Макеев не мог припомнить таких с самого детства, когда в лесничестве хозяйствовал его дед, а сам он был сопливым пацаненком, закутанным в мамкины платки.

Услышав особенно громкий треск, похожий на пушечный выстрел, Севастьян отставил в сторону недопитую кружку с ядреной крепости чаем и удивленно покачал головой.

— Ничо себе, — по старой привычке вслух сам себе буркнул он. — Дак это ж сколько на градуснике набежало?

Он накинул сильно потертый кожух и влез в пимы. Тяжело ступая, вышел в сенки и долго пинал примерзшую дверь.

Мороз ударил в лицо, словно обухом топора, так что Макеев даже отшатнулся и потряс головой. Воздух походил на стылый мутный кисель, в котором стоял еле уловимый человеческим ухом шорох. Вдыхать его было трудно, борода и усы Севастьяна вмиг закуржавели инеем. Из глаз вышибло слезы, моментально застывшие на щеках.

Градусник был прибит гвоздиком к дверному косяку. Еще один висел с наружной стороны окна в избе, но сейчас из-за инея его было совсем не видно. А вот на двери — пожалуйста. Севастьян поглядел на градусник и прищурился. Хмыкнул, поскреб холодное стекло толстым, желтым от табака пальцем.

— Ничо себе, — сказал опять. — Пятьдесят восемь, што ль? Етишкин малахай!

За пол-минуты мороз уже пробрал лесничего насквозь, забрался под толстый кожух, облизал ледяным языком тело. Ухнув, Макеев трусцой пробежался до бани, нырнул в предбанник. Там было влажно и тепло, в морозный воздух шибануло паром. Сунувшись внутрь, он спешно подбросил в жарко гудящую печь пару толстых поленьев и одобрительно — опять же сам себе — хмыкнул.

— Ишо часок, и можно париться, — задумчиво высказался лесничий и так же, опрометью, кинулся в избу. Открыл устье печи, шуранул туда поленьев, привалился к горячему беленому боку. Печь возвышалась массивно и несокрушимо, ей не было дела до цепенящего холода снаружи, и свое дело она делала хорошо — грела от души избу и полати. Дед, который эту печь сложил давным-давно, печником был знатным, от бога.

Севастьян вдруг вспомнил, что нужно бы притащить из колодца пару ведер воды на всякие хозяйственные нужды, а заодно и добавить в баню. При этой мысли он досадливо матюгнулся, стукнув огромной ладонью по печной стенке. Лишний раз высовывать нос на улицу не хотелось. Но делать было нечего.

— Как известно, без воды, етить ее, и ни туды, и ни сюды! — процитировал лесничий громко. Потом решительно натянул полушубок, нахлобучил солдатскую ушанку, влез в рукавицы и, подхватив два брякнувших ведра, вышел на мороз.

Колодец стоял за баней, в небольшом огородике, обнесенном почерневшим от времени и дождей тыном. пару раз крутнув громко скрипнувший ворот, Макеев снял крышку и бросил ведро, висевшее на цепи, в черноту. Тяжелое ведро ударилось в лед, проломило его, забулькало внизу, наполняясь.

Оттащив несколько полных ведер в баню и набрав еще пару, Севастьян закрыл колодец и вдруг остановился, прикрывая рот и нос рукавицей. За тыном, в снегу, что-то белело, но не по-снежному, а как-то не так, словно бы отблескивало, как каменное.

— Это чего там? — глухо, сквозь варежку, удивился лесничий. Подумал и решительно шагнул с протоптанной тропки в глубокую снежную целину. Пропахав до тына, как хороший бульдозер, Макеев долго отгребал пимами снег от дощатой калитки, потом, ругаясь, протискивался в щель — еле-еле сумел распахнуть так, чтобы не цепляться полушубком.

В снегу, наполовину утопая, лежал голый человек. Точнее, это в первый миг, когда Севастьян еще толком не присмотрелся, ему показалось, что человек. Сердце лесничего екнуло и застучало сильно, торкаясь в грудь — износилось в работе, да от курева, вот и пошаливало порой от волнения.

— Ну-ка, ша! — прикрикнул на сердце Макеев, и оно вроде успокоилось, перестало частить. Из-за пазухи, не справляясь с пуговицами полушубка, Севастьян достал завернутые в тряпицу очки, долго разворачивал их. Нацепил перемотанную ниткой оправу на нос и снова матюгнулся: заиндевели.

— Да в гробовину душу мать! — во весь голос высказался он. — Как назло, што ты будешь делать!

Протер очки и снова, теперь уже с ясным зрением уставился на лежащего в снегу человека. Хотя... какой же это человек? И не человек это был вовсе, а каменная, молочной белизны статуя. Что мужик, это точно. С крыльями. Одного крыла в снегу было не видно, но второе стелилось поверх, закрывая фигуру мужика от плеча до щиколотки вытянутой ноги. Макеев ошеломленно покрутил головой, ища хоть какие-нибудь человеческие следы, но снег вокруг статуи был нетронут — только пробежала недавно лисица, покрутилась вокруг, да помчалась дальше, оголтелая, по такому-то морозу...

Севастьян задрал голову и уставился в небо, почесывая колючую щетинистую шею под бородой. Небо как небо — серое, в тучах, пока без снега, да и какой снег в такую погоду?

— С облаков ты свалился, ли чо ли? — спросил он лежащую статую. Та ожидаемо молчала. — Мессершмитт, етить твою... Покрышкин!

В конце концов, чувствуя, как стужа прохватывает даже сквозь ватные штаны, лесничий решился. — Я из-за тебя яйца морозить не собираюсь! — объявил он статуе, потом шагнул и попытался вытянуть каменного мужика из снега. Дернул — и с размаху сел на задницу. Статуя выскочила из сугроба удивительно легко, а на вес оказалась почти невесомой, точно сделанная из пенопласта. Кое-как поднявшись, Севастьян взвалил мужика на плечо и, ежась от насыпавшегося за воротник снега, отправился назад. Ввалившись в избу, Макеев с размаху бухнул статую на дощатый пол в сенках, потом обмахнул ее метелкой и занес в комнату. Покрутил головой, примериваясь, куда поставить, да так и прислонил к печке. Чувствуя, как от мороза задубело лицо и руки, лесничий все-таки еще раз выскочил наружу — забрать ведра. Вода в них уже схватилась льдом, и не тонкой корочкой, а основательно, в палец толщиной. — Космос, елки зеленые! — неодобрительно глядя на лед, высказался Севастьян. — Ничо, отогреетесь. Затащил ведра в баню и оставил там, в самом жару. Стылая вода сразу не нагреется, окатиться из ковшика будет самое то.

Когда Макеев вернулся в избу и стащил полушубок, он сначала с кряхтением содрал с себя толстый свитер и вдел ноги в войлочные тапки, а уже потом, почесав заросшую жестким волосом грудь, покосился на статую. Покосился еще раз — и аккуратно присел на сколоченный собственноручно табурет, рассматривая крылатого во все глаза. Дело в том, что статуя изменила позу. Чуть заметно, но все-таки разогнулась левая рука, которой крылатый мужик прикрывал лицо, и теперь было похоже, что фигура жестом приветствует лесничего. Кроме того, голова статуи чуть развернулась в сторону Макеева. Кстати, был мужик вовсе не голым, а в такой же белой, как и все тело, набедренной повязке — Так... — Севастьян поскреб в бороде. — Так. Вот оно как. Он хотел сказать еще что-нибудь подходящее к случаю, но, так ничего и не сообразив, встал и прошаркал тапками к висевшей на стене книжной полке, наполовину забитой старыми «роман-газетами». Отодвинув в сторону потрепанный трехтомник «Опытов» Монтеня, Макеев вынул из глубины полки коробку ружейных патронов и снял с крюка старенькую зауэровскую трехстволку «модель 30», которую еще с войны, как трофей от сбитого немецкого летчика, привез отец. — Жакан, — доверительно сообщил он крылатому, снова опускаясь на табурет и засовывая в два верхних ствола патроны. — Долбанет — мало не покажется. Фигура не отреагировала, но левая рука продолжала потихоньку разгибаться, да чуть встопорщились крылья. Видимо, тепло от печки делало свое дело. Выражение красивого лица крылатого сделалось более осмысленным. Теперь он смотрел как-то совсем хмуро. «Беспощадно смотрит, во как», — подумал Макеев. И тут что-то громко зазвенело об пол. Звук этот, в тишине, нарушаемой только потрескиванием печки, был таким резким, что лесничий подскочил от неожиданности и едва не спустил курки «зауэра». Опомнившись и плюну в сердцах, Севастьян глянул на пол. Там лежал здоровенный меч, вывалившийся, надо думать, из-под крыла у мужика. Лесничий подошел и потыкал меч стволами ружья. — Серьезная железяка. А ты, значит, без заточки ни ногой, хоть и голый? Внезапно правая рука неведомого крылана резко метнулась к мечу. Севастьян отскочил на два шага, а мужик, кожа которого уже не казалась мраморной на вид, быстрым и каким-то плавным движением подхватил клинок и сунул его под крыло. Потом голова его окончательно развернулась в сторону Макеева, и глаза открылись. — Етишкин малахай, — только и нашелся тот, что сказать. Зеленые светящиеся глаза были абсолютно пустыми, без зрачков. — Фантомас разбушевался, — махнул рукой лесничий и тут же настороженно приподнял трехстволку. — Слышь, земляк, ты обзовись, кто такой и откуда? У нас тут обычно голышом под конец декабря не шастают, даже если ты варнак беглый. — Варнак беглый, — задумчивым мелодичным голосом повторил крылатый. Севастьян удивился. — По-нашему, значит, говоришь? А я думал, тебя с самолета уронили. Тут у нас снег глубокий, можно упасть, да ничего и не сломать. Только вот как ты не замерз-то? — Не замерз... — задумчиво повторил мужик и осторожно сделал пару шагов от печки. Несколько раз он сильно встряхнул крыльями и снова пристально посмотрел на Севастьяна. — А ты кто? — Ну слава те, Господи, — хмыкнул Макеев. — А я думал, попугай какой-то, повторяет по дурости и все тут. Я-то? Я лесничий здешний. Лесник. Егерь я. Ферштеен? — Понимаю, — сказал крылатый. Он еще некоторое время разглядывал Макеева, а потом отвернулся и подошел к печи. Коснулся ее шестипалой ладонью. — Как ты можешь жить в таком холоде? Здесь почти невыносимая стужа. — Да ты чего? — недоуменно отозвался Севастьян. — У меня завсегда натоплено так, что хоть блины жарь! Люблю я это дело, хоть сам и сибирских кровей. Это вон там — да... — он ткнул пальцем за окошко. Крылатый посмотрел туда и как-то сразу передернулся, а красивое лицо исказилось злостью. — Вы живете в холоде и мраке, — сказал он громко, — и вы погрязли в пороке! Но я пришел возвестить конец мира! Альфа уже была, осталась лишь Омега! И я стану пламенем, пожравшим весь мир! — Ты чего метешь? — растерянно спросил Макеев, чувствуя, как по спине бегают холодные мелкие мурашки. Отчего-то он сразу поверил крылатому, несмотря на всю нелепость и невозможность ситуации. — Какое пламя? У меня баня натоплена, я после парилки стаканчик приму — и на боковую... Какая Омега? Взгляд пустых зеленых глаз скользнул по его лицу. Крылатый снова достал меч, оперся на резную рукоять. лезвие переливалось багряными волнами — Севастьян только чуть глянул на них, и тут же тупо и тяжело заболела голова. — Конец мира близок, — сказал чужак. — Ты будешь свидетелем этого, я позволю тебе наблюдать, как растет моя сила и мощь с каждым стертым с лица земли городом. Ибо этот день начертан в каменных календарях давно забытого народа майя. И должен стать последним. — Ну спасибо, — пробормотал егерь. — Век не забуду, понимаешь. — У тебя нет века, — холодно ответил ангел (сейчас Севастьяну думалось, что это именно ангел). — Сейчас я восстановлю убитую вашим холодом прочность. Больше меня не остановить. — Точно, — согласился Макеев. — У меня и дюжины-то лет в загашнике нету, тут уж к гадалке не ходи... А с такими гостями и до утра не дотяну. Крылатый вновь прикоснулся ладонью к печке, и лесничий увидел, как по каменной беленой стенке от пальцев ангела расползается иней, будто тепло втягивалось в него, оставляя промороженный воздух. Кожа крылатого, на открытой спине, между крыльев, стала матовой, напоминая броню, еще не до конца затвердевшую, но уже прочную. И броня эта медленной волной ползла вверх, к шее. Совершенно не задумываясь, Севастьян Макеев поднял старый, но любовно вычищенный «зауэр» и разрядил в затылок крылатому оба ствола. Бахнуло так, что со стола слетела кружка, брызнув чаем и черепками во все стороны. Продырявленная стенка печки устояла, что ей сделается, русской-то? — но выплеснула тонкое шильце пламени и дым горящих поленьев из открывшегося устья. Впереди, в этом дыму, шаталась крылатая фигура с огромной дырой в голове, из которой фонтаном била странная, синего цвета жидкость, шипевшая в огне. Не дожидаясь, пока дыра затянется, Севастьян, не унимая прыгающего сердца, отшвырнул трехстволку и одним прыжком, собрав все силы, вышиб крылана через оконную раму на самый мороз. Тяжело рухнув сверху, он откатился вбок по снегу, чудом избежав свистнувшего над ухом меча. — В гроб тебя колотить, сука! — выхаркнул Севастьян вместе с осколком зуба и зажмурился, ожидая, что ангел через секунду сотрет его в порошок.

Тишина. Кожу на лице стянуло невыносимой, обжигающей, как расплавленный металл, стужей. Когда Севастьян попытался открыть глаза, то чуть не заорал от боли — ресницы смерзлись. Разлепив веки пальцами, он увидел серый снег, заваленный осколками стекла и деревянными щепками от разлетевшейся рамы. Посреди этого неподвижно, в перекрученной позе застыл крылатый, вскинув меч. Лицо его — вернее, то, что от лица осталось — было искажено криком, глаза покрыты льдом. Чувствуя, как болят все кости, Макеев поднялся, держась за поясницу. С минуту, не обращая внимания на мороз, он смотрел на окаменевшего обратно ангела. Потом махнул рукой и поковылял на крыльцо, по пути подобрав слетевший с ноги тапок. На крыльце лесничий остановился и постучал по градуснику. — Минус шестьдесят. Старики такого не видели. Весело живем, — сипло сказал он, закашлявшись, когда воздух попал в легкие, отдающиеся болью. Потом посмотрел через плечо, на фигуру в снегу. — Ну что, паскуда? Несладко тебе? Вот так и живем тут кажинный божий день. Я из-за тебя ногу приморозил, похоже. Ну ничего. Нога не жопа, можно вылечить. Стекло тоже вставлю. А ты поторчи тут, варначина, поторчи. Я тебя потом в подпол на ледник отволоку. Там у меня что зимой, что летом — одним цветом, пол-кабана вон второй год уже не отмерзает. Полежишь, покуль не придумаю, што с тобой, с гадом, делать. Кто вас только посылает, лишенцев, хоть бы пальто выдавали, что ли. В избе Севастьян на скорую руку заколотил окно досками и несколькими старыми ватниками — сойдет пока что, до утра, печка хорошо греет, пусть и малость побитая, наспех замазанная. Долго возился, тушил и снова разводил огонь. Когда закончил, совсем стемнело. Потом сунулся в сенки, взял со стола заготовленное заранее бельишко — солдатскую рубаху да кальсоны — и побрел в баню. В предбаннике он долго сидел, не чувствуя тепла. Только потом, когда отогревшееся лицо и ступни стало невыносимо колоть будто мелкими иголками, лесничий вдруг встревожился. Быстро высунулся в дверь. глянул с опаской. Но в сгущавшихся зимних сумерках все оставалось по-прежнему. Нелепо кривился в сугробе ангел с мечом. И по всей округе стояла какая-то особенно глубокая, просто звенящая тишина — даже шорох в воздухе прекратился. — Ну и ладно, — Севастьян хотел было перекреститься, но вспомнил, что давным-давно не носит креста, положив его вместо закладки в научную книжку, которую все никак не соберется осилить. — Ну и хрен с тобой. Календарь майя, понимаешь. Я, может, еще до календаря июня хочу дожить. А потом и календарь июля с августом прихватить неплохо было бы... Он захлопнул дверь и быстро, ухнув от удовольствия, заскочил в парилку, чувствуя, как от доброго, душистого жара встают дыбом волосы по всему телу. Вода в ведрах была что надо, ледяная. Такой и на каменку поддать приятно, чего уж там.

ОСКОЛОК НАДЕЖДЫ

Район у нас, вообще-то, спокойный. Нормальный район. У железной дороги, начинается прямо за пешеходным мостом, который от вокзала перекинут через пути. Старые деревянные дома, пропитанные неистребимым духом много раз переклеенных обоев, соседствуют здесь с многоэтажками, да и зелени всякой хватает во дворах и вдоль дорог. Гудки поездов вообще такое привычное дело, что местные жители — хоть люди, хоть кошки с собаками — на них совершенно никак не реагируют ни днем, ни ночью. Привыкли мы, чего уж там.

Конечно, о нашем замечательном районе всякое говорят, плохое тоже. Но я вам так скажу — если знать, по каким улицам ходить вечером, а по каким не надо, то ничего этакого с вами не случится. В крайнем случае, отнимут что-нибудь ценное, но, если хорошенько подумать — зачем вечером это ценное с собой носить? Тот, кто это знает, тот и не носит, а просто идет себе спокойно домой и ничего не опасается. Или несет с собой пачку чая, только чтобы непременно у бабушки Поли купленного. Тогда можно хоть обвешаться золотом и зубы себе золотые вставить в три ряда, как у акулы — никто и пальцем не тронет.

При чем тут чай, спрашиваете? Ну, это долгая история.

Как раз на две-три кружки побольше.

* * *

С магазинами в Железнодорожном микрорайоне была беда. Не совсем беда, конечно, потому что имелось несколько маленьких продуктовых, в которых крупный взрослый мужчина развернуться мог с трудом, а двое уже просто не помещались. Здесь можно было купить хлеб, колбасу, соль и сахар, пряники детям и пачку плохонького чая домой. А если хотелось чего-нибудь хорошего, то за этим хорошим и разнообразным нужно было ехать в город. «В город» — эти слова все местные произносили так, как, наверно, какие-нибудь жители Бескрайнего Севера говорят «на Большую землю». Потому что с городом микрорайон соединял один старый автомост, который примерно семь месяцев в году был закрыт на ремонт. А пешком — много ли утащишь на своем горбу?

Аборигены привыкли и не жаловались, потому что жаловаться было бесполезно. В администрации таким жалобщикам показывали план застройки, где был нарисован красивый новый мост. И с честными глазами обещали непременно возвести его. Как только, так сразу, а может быть, даже чуть пораньше. Это ведь совсем недолго, правда?

Зато здесь было тихо. Старые улочки, сонное царство которых не нарушали даже гудки поездов, утопали в зелени кряжистых тополей и лип, а во дворах многоэтажек гоняли в футбол местные пацаны. А еще — чужих здесь не любили. Каждый пришелец «из города», которого по каким-то делам заносило в Железку, чувствовал себя, как немецкий солдат в белорусских лесах, не меньше. Вроде бы, все на месте, и даже светофоры на перекрестках работают, и троллейбусы ездят, целых два. Но все равно как-то неуютно, потому что прохожие смотрят с прищуром, и рука невольно тянется проверить, на месте ли бумажник. А вот этого делать нельзя ни в коем случае, потому что если выяснится, что у пришельца еще и бумажник при себе, то все остальное не будет иметь никакого значения, будь он, этот пришелец, хоть семи пядей во лбу и чемпион по бегу с препятствиями.

Не хватало во всем микрорайоне только одного. Вслух об этом не говорили, потому что — какой толк? И только местный «смотрящий», суровый мужик лет пятидесяти, выглядящий как смесь экскаватора с несгораемым шкафом, которого все звали просто Ракита, местную тоску озвучил коротко и ясно.

Ракита, имевший за плечами большой тюремный опыт, человеком, тем не менее, был начитанным и выражаться мог вполне культурно. Но в тот раз он выражался совсем по-другому. Случилось это однажды летом, когда смотрящий, сидя за грубо сколоченным столом во дворе деревянной двухэтажки, хлебнул чая из огромной алюминиевой кружки, скривился и выплеснул заварку в кусты сирени.

— Ну и солома, бля! — огорченно прогудел он голосом, похожим на лязганье вагонной сцепки. — Да чтоб им всем там ни дна, ни покрышки, кто это чаем называет!

Дальше Ракита красочно и выразительно описал участь производителей соломы, случись им попасть в его руки. Участь была страшна, и я, сидя напротив и внимательно слушая, даже невольно поежился. Ракита мельком взглянул на меня, тяжело вздохнул и спросил:

— Ну что, я неправ, что ли, а?

Вопрос был, скорее, риторическим, так что я промолчал, впрочем, мой ответ смотрящему был не очень-то нужен. Культурно, вполголоса матюгаясь, чтобы не потревожить покой сидящих на соседней лавочке старушек, чинно вяжущих что-то на спицах, Ракита встал и ушел в дом, а я отправился по своим делам. Дел у меня хватало.

А потом, в один теплый и безоблачный майский день, все вдруг изменилось. Потому что в микрорайон приехала бабушка Поля. Была она крепкой, веселой старушкой, круглой, как мячик, и так же, как мячик, везде каталась своей быстрой, семенящей походкой. Не успел никто из местных сообразить, что это такое, как бабушка Поля уже освоилась и нашла со всеми общий язык. Первым делом она подсела к угрюмому Раките и рассказала ему что-то такое, отчего смотрящий остался за столом, задумчиво подперев голову рукой и с какой-то неопределенной полуулыбкой на лице. Такого за ним не водилось.

— Я, милые, офицерская жена, — скороговоркой рассказывала Поля любопытствующим на скамейке старушкам, стоя у распахнутого настежь окна квартиры на первом этаже, успевая при этом еще показывать грузчикам, носившим мимо нее в подъезд коробки, что брать и куда это ставить. — Муж мой, милые мои, Степан Фомич, полковником в отставке был, да не просто полковником, а ракетных войск стра-те-ги-чес-ко-го назначения! Жили мы с ним душа в душу, на Дальнем Востоке, в гарнизоне. А потом помер Степа мой, и решила я поехать, куда глаза глядят... — Куда глаза? — хором ахнул женский батальон с лавочки. — Это на старости-то лет? — А что — на старости? — подбоченилась бабушка Поля. — Милый, ты вон ту коробку сперва занеси, вон ту, зеленую! А что — на старости, я вас спрашиваю? Бодрости у меня еще ого-го! А дело, которым заниматься хочу, в любом городе потребуется. — Дело? — старушки заплескали руками и завертели головами — ну чисто стая голубей, теснящихся к тому, кто сыплет им хлебные крошки. Я сидел на соседней лавочке и слушал все это, делая вид, что мне совсем неинтересно. Но мне было интересно. — Дело! — подтвердила бабушка Поля и ткнула в небо указательным пальцем. Старушки, все одновременно, тоже посмотрели ввысь, как зачарованные, будто ожидали, что оттуда сейчас упадет это самое дело. — Такое дело, что одной мне ни в жизнь не справиться, — весело продолжила кругленькая бабушка. — Без помощника не обойтись. Только помощник мне нужен не простой, а особенный. Вот, например... Она оглянулась по сторонам. — Вот, например, такой, как он! Я в эту секунду как раз зевал — солнце, знаете, припекает, хорошо... и пропустил слова бабушки Поли мимо ушей. Но гробовое ошеломленное молчание, воцарившееся на старушечьей лавочке, меня насторожило, и я посмотрел в ту сторону. Бабушка Поля показывала прямо на меня. — Как он? — удивленно прошамкала Беатриса Сергеевна, вредная старушенция из шестой квартиры. — Именно! — уверенно подтвердила новенькая. И спросила у меня без обиняков: — Хочешь ко мне в помощники? Дело интересное, обещаю. Да и я не обижу, договоримся. Я подумал — и согласился. Почему бы и нет?

* * *

Что за дело -выяснилось очень скоро. Через несколько дней бабушка Поля выкатилась из местной администрации и вынесла с собой несколько проштампованных круглыми печатями листов бумаги, заполненных печатными строчками. Потом я ради интереса заглянул в них, но все эти «согласно заключенному договору аренды», «нежилое помещение площадью... с подведенными коммуникациями» — никогда в этом не разбирался. В общем, бабушка Поля открыла свой магазинчик. А потом на этом магазинчике появилась вывеска. Вывеску подвесили на растяжках те же самые мужики, которые разгружали вещи. Я прочитал то, что написано, и очень удивился. Перечитал еще раз. — Красиво? — хозяйка магазинчика стояла рядом и тоже смотрела на вывеску. Я поглядел на нее, а она искоса и очень весело глянула на меня. «А главное — оригинально», — хотел сказать я, но сдержался. От нашего брата вообще редко ждут пустых слов, так что нечего зря трепаться. Но вообще-то, мне понравилось.

«Чай со всего света»

Да, точно, вывеска была что надо. Но самое главное — в магазинчике было полно товаров, и стоило взглянуть на них один раз, как становилось понятно: действительно, со всего света. Какого только чая там не было! Черный, зеленый, белый, красный, бирюзовый... В банках, коробках, пачках, мешочках, плитках и таблетках. На развес и упакованного. Дорогого и дешевого. Чая было так много, что у меня разбежались глаза, и я пару раз растерянно прошелся вдоль прилавка и витрин туда-обратно. — Выбирай, — серьезно сказала мне бабушка Поля. — Ты теперь мой помощник, а у помощника должно быть свое место. Я немного поколебался и для виду задумчиво потоптался возле порога. Хотя на самом-то деле я уже знал, где в этом магазинчике самое лучшее место. Нет, плохих мест тут не было совсем, потому что там, где много чая, плохо быть не может. Но мне-то нужно было именно самое лучшее! Я уверенно подошел и показал — хочу сюда. Хозяйка лавочки рассмеялась. — Молодец! Уж выбрал, так выбрал, самое царское местечко. Ну, располагайся. Будем ждать первого покупателя...

Долго ждать не пришлось. Звякнул дверной колокольчик (ума не приложу, когда бабушка Поля еще и его успела подвесить?), и на пороге, хмуро, по своей привычке оглядываясь, встал Ракита. Его огромная сутулая фигура заняла собой почти весь магазинчик. — Чай есть, хозяйка? — пробасил он. — Чай-то? — весело откликнулась та. — А вот сейчас и посмотрим. Здесь торопиться не надо, здесь особый подход нужен. А у нас, чтоб вы знали, для каждого покупателя подход самый особенный. — Да мне... — начал было смотрящий, но договорить ему не дали, потому что маленький ураган «Полина» закрутил Ракиту и увлек за собой. Через полчаса я сидел и смотрел, как первый покупатель, нагруженный пакетами, посмеиваясь, откланивается и выходит из магазинчика. Выглядел при этом Ракита таким довольным, чего я за ним не припомню все время нашего знакомства. Уже открыв дверь, он повернулся и посмотрел на меня. — Помощник? — спросил Ракита у бабушки Поли. Та усмехнулась: — Еще какой! Вы, Николай Степанович, таких помощников и не видели. Надо же, Ракиту звали Николай Степанович! Я удивился и пригляделся к нему во все глаза. Он, в свою очередь, внимательно смотрел на меня.

— Толковый помощник, — проскрежетал Ракита одобрительно. — Ну, желаю не хворать. Загляну на днях, вдруг чего понадобится. Доброго дня. Звякнул дверной колокольчик, и бабушка Поля рассмеялась. — С почином нас, Родион! Теперь все будет хорошо. Нет, ну как она узнала-то? Своего имени я ей точно не говорил.

В первый день покупателей было всего несколько человек. У нас так всегда — присматриваются, прислушиваются, даже принюхиваются, наверно. Новый человек в Железке — ишь ты! Но бабушка Поля рассчитала все стратегически точно. Раз первым покупателем стал сам Ракита, то все пошло, как по маслу. Хм. Нет. Все пошло как по маслу, когда Ракита вернулся через два дня.

Хозяйка как раз закончила надраивать старинный медный чайник («От мужа достался, а тот его из Китая привез, когда они туда офицерской делегацией ездили, еще в конце семидесятых, когда у нас с ходями все наладилось после Даманского», — рассказывала она мне), когда звякнул колокольчик. На пороге снова стоял Ракита. Но это был какой-то совсем другой человек. Я так удивился, что забыл свое очень важное дело — показывать бабушке Поле места на чайнике, где он блестел не так ярко, как надо. Ракита был в пиджаке, отглаженных «в стрелочку» брюках и начищенных туфлях. К белой рубашке прилагался изящно, но с долей нарочитой небрежности повязанный галстук, подобранный просто идеально. Смотрящий был выбрит, хорошо подстрижен, а одеколон, которым от него пахнуло, даже на мой придирчивый вкус был безупречным. В руке Ракита держал букет цветов. — Герберы... — мечтательно сказала хозяйка. — Солнечные цветы. — Это вам, — мужчина протянул ей букет. Потом помолчал и сказал серьезно: — За такой чай памятники надо ставить. При жизни. Бюст на родине героя. И чтобы с ногами и во весь рост. — Ой, да что вы! — отмахнулась было бабушка Поля, но первый наш покупатель укоризненно покачал головой. — И не спорьте. Честное слово, я, когда дома открыл, да по старой памяти чифирь... ну, то есть покрепче заварил, да отхлебнул потом... Думал, что помру. — Да отчего ж так? — всполошилась хозяйка. — От восторга неземного, — по-прежнему серьезно пояснил Ракита. — И от всего, что к нему прилагается. Будто помолодел лет на тридцать сразу. Ревматизм меня замучил, с Нарьян-Мара еще. А сейчас — нет того ревматизма. Нету! Как рукой сняло. И одышки нету, я в девяносто втором легкие застудил в Лабытнангах, доктора говорили, что это навсегда. А теперь нету... На грубом, с дубленой кожей лице Ракиты появился какой-то детский восторг. Он обернулся по сторонам, словно бы удостоверившись, что никто его не услышит, кроме нас, и протянул вперед руки. — Во как... Сказал бы мне кто, что такое может быть, да я бы брехлом того посчитал. У меня ж на каждом пальце по наколке было. «Перстаки», по малолетке еще, самодельными чернилами били. Намертво. Расплылись все, только синева оставалась. А теперь вот... нету. Его пальцы были чистыми, без единого пятнышка. — И это что же? — спросил он у бабушки Поли. — Это чай? — Чай, — ответила она. — И не только. Еще и тот, кто этот чай пьет. И чай для этого не всякий годится. Дурному человеку не поможет. — А я что, выходит, добрый человек, что ли? — криво усмехнулся Ракита, двинув своей челюстью, похожей на ковш экскаватора. — Вот как шелуха всякая с вас слетела, то и оказалось, что добрый. — Ишь ты, — неопределенно высказался Ракита и крепко стиснул ладонью подбородок, задумавшись. Потом тряхнул головой. — Спасибо, — просто сказал он, поглядев на хозяйку чайной лавочки. — Теперь от покупателей у вас отбоя не будет. Пророк из меня так себе, но уж это-то я напророчить могу. Ну, я пошел. Тебе, Родион, тоже хорошего дня, кстати. А он откуда узнал? Я ведь и ему не говорил!

* * *

Покупатели пошли один за одним, так что иногда я даже удивлялся, как они все помещаются у нас перед витриной. Большая часть из них, конечно, покупала чай самый простой, главное, чтобы свежий и крепкий. У нас вообще народ неприхотливый, я это заметил. Зимней ночью в одних кальсонах на лавочке у подъезда спят — и ничего, но только если перед этим не меньше литра на грудь приняли. Богатыри. Постепенно, конечно, нашлись в Железке и те, кто ценил китайский улун и пуэр, кто мог обстоятельно потолковать с бабушкой Полей о том, в какой районе Поднебесной делают самый хороший Тегуаньинь или «красный халат». Прятались они раньше, что ли? Хотя, чему я удивляюсь, если раньше здесь кроме «Принцессы Дарьи» никакого чая не было. А «принцесса», как известно, заваривается и дает устойчивый цвет даже в холодной воде. Всего и делов-то — добавить к соломе анилиновый краситель. Пару раз у нас на пороге суетливо возникали какие-то бандитского вида личности в кожаных куртках, но так же быстро исчезали. Однажды утром я с интересом наблюдал из окна, как Ракита объяснял таким посетителям правила поведения в Железке. Для начала, он оторвал бампер у их «мерседеса». Впрочем, уехали они своим ходом, и даже почти в целости и сохранности, смиренно благодаря за науку. При этом каждый крепко сжимал в руке пакет чая, с радостью и огромным удовольствием купленный по цене, примерно раз в шесть превышающей обычную. Бабушка Поля пыталась отказаться, но гости были очень убедительны и забрать деньги назад отказались. «На развитие бизнеса», — кривобоко прошамкал один, подволакивая ногу и безуспешно пытаясь открыть внезапно заклинившую дверь машины.

Зима в этом году выдалась удивительно теплая и чистая. Обычно в эти декабрьские дни со стороны сортировочной непрерывно дул ледяной ветер, принося с собой угольную пыль и гарь. Снег чернел и ложился по сторонам протоптанных дорожек грязными сугробами. Но в этом декабре небо оставалось голубым вот уже третью неделю, а ветра почти не было. Выглянув в окно, я зажмурился от удовольствия, увидев белейшие сугробы. Пора было заняться привычным делом — обойти магазинчик кругом со строгой инспекцией, проверить все окрестности и привлечь покупателей. Отвернувшись от окна, я вдруг понял, что это все ерунда. За стеной, в зале, кто-то плакал. Всхлипывал тихо, но горько и так безнадежно, что я почувствовал, как холод пробежал у меня по спине и вздыбил шерсть от затылка до хвоста. Что? Да кот я, кот. Вы ведь уже поняли сами, правда? Но сейчас не об этом разговор. Я проскользнул в полуоткрытую дверь и вскочил на свое место. А потом стал глядеть во все глаза и слушать во все уши. Как обычно. Бабушка Поля успокаивала покупательницу, которая стояла у витрины, уронив на пол сумку и плакала. Это была худенькая женщина, еще молодая, но уже с первой сединой в темных волосах, выбивавшихся из-под пухового платка. Одета она была скромно, но чисто, а в руке крепко сжимала пакетик чая. Конечно же, я принюхался и сразу узнал — «серебряные иглы монастыря Тяньши», лучший урожай. У нас его брали всего пару раз, слишком уж дорогой и редкий сорт, да и не по вкусу многим. Есть в нем что-то этакое... не могу сказать, что, но особенное. Женщина плакала все тише, потом несколько раз прерывисто вздохнула и замолчала. — Извините, пожалуйста, — сказала она еле слышно. — Сорвалась. — Вот, держите, — моя хозяйка подала ей чашку чая. Английский фарфор, сервиз на шесть персон. Да... дела... — Я просто... дочка попросила ей именно этот сорт... она очень любит, один раз всего пробовала... А сейчас заболела, — женщина взяла протянутую чашку, ее рука дрожала мелко, и чашка побрякивала об блюдце. — А врачи говорят... — Я знаю, что врачи говорят, — мягко и решительно перебила ее бабушка Поля. — Говорят, никакой надежды... — прошептала женщина. Я видел, что она снова готова расплакаться. — А ну-ка, — хозяйка магазина одним движением извлекла откуда-то небольшую табуретку. — Садитесь. Садитесь, я сказала! Надежды, говорят, нет... Все бы им говорить только... Женщина послушно села и отхлебнула из чашки. — У вас очень вкусный чай, — сказала она. — Вы извините... — Хватит уже извиняться, — оборвала ее хозяйка. — Не мешайте, я кое-что вспоминаю. Она прошлась за прилавком, бормоча себе под нос: «Ну куда же я его задевала-то? Ох, глаза мои, глаза, памяти никакой не стало...» — потом вдруг всплеснула руками. — Вот старая кошелка! — и повернулась ко мне. — Родион, друг мой, позвольте вас побеспокоить. Вы как раз на нем лежите. На нем? Я-то думал, это подо мной прилавок такой, только покрытый красным шелком. Всегда тут лежу, ни разу ничего странного не замечал. А что... Бабушка Поля улыбнулась мне, и я немедленно встал с належанного места. Разумеется, с чувством собственного достоинства, всем своим видом демонстрируя, что мне, коту, просто надоело тут лежать, и я решил перейти чуть левее. Хозяйка взмахнула канцелярским ножом, вжикнула по шелку, и тот с тихим шипением разошелся, обнажая темную, почти черную плиту. «Чай?» -вот тут я удивился по-настоящему. Дело в том, что плита ничем не пахла. Вообще ничем. Никакого, даже чуть уловимого чайного духа не различал мой чувствительный нос. Плита как плита. Тем временем в руке у бабушки Поли оказался небольшой молоток. Нет, я точно чего-то не знаю о нашем магазине. Молоток-то откуда взялся? Бережно, даже ласково она постучала молотком по краю плиты и подхватила отколовшийся кусочек. Небольшой, примерно с ноготь большого пальца руки. Руки Ракиты, например. Очень большой ноготь очень большого пальца. Еще один взмах канцелярского ножа, и вот уже кусочек завязан в красный шелк. — Дома надо заварить целиком. В чашке, — сказала хозяйка женщине. — И дадите дочке. Только пусть выпьет все сразу. У него такой... сильно смолистый привкус, но это нормально. Может горчить. Чем сильнее горчит — тем сильнее действует. Но обязательно выпить все. До капли. Она говорила отрывисто, непривычно резко, и я притих на прилавке. Женщина ошеломленно посмотрела на нее и взяла протянутый красный мешочек. — А.... что... — начала было она, но бабушка Поля прервала ее: — Идите быстро. Некогда уже, совсем некогда! Идите прямо домой и заварите плитку. Колокольчик звякнул, а я уставился на хозяйку. Она тоже посмотрела на меня, вздохнула и сказала тихо: — Вот и пригодился. Мужу он от его деда достался. А тому — от прадеда, еще в русско-японскую. Откуда взяли — никто не знает. Я сначала думала, по молодости — ну плитняк и плитняк... Так еще в царские времена кяхтинский чай прессовали, только там плитка по пять кило, а здесь все двадцать будет. А оказалось, чай не простой. Вот только муж мой выпить его не успел, все откладывал до последнего, а потом у него сердце-то и прихватило, когда на встречу однополчан летал в Москву... А я — успела. Она помолчала и взяла с полки телефон. — Надо Николаю Степановичу позвонить. Чтоб присмотрел.

Ракита появился через день, вечером, и был он тих и задумчив. Тщательно притворил за собой дверь и для верности повернул на ней табличку, сменив «Открыто» на «Перерыв». — Вот оно как, — сказал он, уже после того, как допил предложенную чашку настоящего «Эрла Грея». — Удивили вы меня, Полина Францевна. — Не сердитесь, Николай Степанович, — кротко отозвалась бабушка Поля. — Да было бы за что... Девочку-то ейную я ведь знаю. Вот с таких лет, — для убедительности Ракита показал своей ладонью-лопатой примерно на пол-метра от пола. — Хорошая девочка, Ольгой зовут. Ей бы жить, да жить, по весне семнадцать исполнилось, в институт поступила. А тут такое... Догорела вся, как свечка, почти до фитилька, я уж думал — до новогодья не дотянет. С матерью живут, без отца, но хорошо живут, чисто. Он машинально достал из кармана пачку сигарет, но тут же неловко сунул обратно, поморщился с досадой. — Вот ведь, уже почти бросил курево-то, вашему чайку спасибо. А тут заволновался — и потянуло... Короче, чего я вокруг да около-то? Сегодня днем Ольга сама во двор вышла. Пластом полгода лежала — и на тебе! Вся бледная, аж просвечивает, но ведь улыбается, и идет на своих ногах, только чуть за мать держится. Увидела меня, поздоровалась, а у меня челюсть отвисла, сказать ничего не могу. Я ведь не верил, даже после вашего звонка, Полина Францевна... Ишь ведь как оно... Ракита успокоился и вдруг взглянул на бабушку Полю острым и жестким взглядом. — Спасибо за доверие. Я же понимаю, сам я урка, насквозь меченый и клейменый, так что обычные люди шарахаются, а.... — Брось ерунду молоть, Николай Степаныч, — перебила его хозяйка, впервые обратившись к Раките на «ты», и рассмеялась. Помедлив пару секунд, рассмеялся и он. — Что-то одурел я на старости лет, буровлю всякое. Мать-то никому не скажет, она готова тебе... — он запнулся, потом продолжил, — тебе, Францевна, ноги мыть и ту воду пить хоть целыми днями. Но я с ней политбеседу провел, чтобы никому ни-ни... Людишки нынче всякие, большей частью завистливые. А я уж свое отзавидовал. Пусть эта штука у тебя в магазинчике лежит, на самом виду. Никто и не догадается, я ведь тоже внимания не обращал — ну, прилавок и прилавок, еще и Родион сверху. Оба посмотрели на меня, а я потянулся и грозно выпустил когти, всем видом показав, что бдительно стою на страже «штуки». — Понимает, — заметил Ракита. — Конечно, — серьезно отозвалась хозяйка.

* * *

И все-таки кто-то об этом узнал. Точнее, не кто-то, а один-единственный человек, но какой...! Ракита потом клялся и божился, что не сказал никому, и я ему верил. Как, впрочем, верила ему и бабушка Поля. Скорее всего, сама Ольга рассказала своим подружкам что-то такое, и слух пошел гулять сам по себе, хотя Ольга знать не знала, чем ее напоили, а ее мать молчала, как партизан. На все вопросы любопытных старушек, ахающих и охающих над «выздоровевшей девонькой», мать коротко отвечала, что дала ей обычный травяной отвар, а почему он так подействовал — неизвестно никому. Старушки судили, рядили и сошлись на одном: «Надо в церковь идти и свечку поставить за исцеление». Ну, свечку, так свечку. Нам, котам, до этого дела нет, у нас свои боги, у людей свои.

Был июль, и вся Железка погрузилась в жаркое, сонное марево, когда горячий воздух дрожит над асфальтом, и холодной остается только одна вещь — вода в питьевых колонках на перекрестках узеньких улочек. Детям раздолье, котам уют, а взрослые вяло сидят в тени и пьют пиво, отдуваясь и вытирая мокрые лица платками. Хотя в последнее время у нас больше пили чай. Да... так уж вышло. На улице у магазина не было ни души, и я как раз закончил вылизывать левую заднюю лапу и принялся за правую. Зачем мы это делаем, вы все равно, не поверите, даже если я вам расскажу, поэтому и говорить не стоит. Вылизывал, и все тут.

Мотор у этого «роллс-ройса» шелестел так мягко, что даже я не сразу услышал. Он вывернул из-за угла — большой, черный и сияющий на солнце — и подкатил прямо к дверям магазина. Тяжелая дверь, мягко чавкнув, открылась, и на горячий асфальт вышел Дипрасанд Тилак. Ну, это я уже потом узнал, что он Тилак и что Дипрасанд, а пока что просто увидел смуглого офицера небольшого роста, в военной форме, не похожей на нашу. На голове офицера была шляпа песочного цвета, лихо сдвинутая набекрень. Но выглядело это, почему-то, не смешно, а очень грозно. А еще грознее смотрелся длинный кривой нож на ремне. Офицер огляделся и увидел меня. Посмотрел прямо в глаза и коротко, уважительно поклонился. Я поднялся на все четыре лапы и мяукнул в ответ, потом пошел к двери и стал громко в нее царапаться. Вообще-то, я мог бы зайти без труда — зря, что ли, для меня там сделана спецдверца? Но почему-то я чувствовал, что сейчас не тот случай. Бабушка Поля открыла мне дверь, хотела было укоризненно спросить что-то, но тут увидела офицера — и охнула растерянно. Тот снова поклонился и щелкнул каблуками форменных ботинок. Из «роллс-ройса» позади смуглого выбрались еще двое. Одним был молодой паренек в костюме с галстуком и кожаной папкой под мышкой. А вторым — Ракита собственной персоной. Смотрящий был в своем обычном виде — в стареньких джинсах и клетчатой байковой рубахе с закатанными рукавами. Руки у него были по локоть испачканы машинным маслом. — Прямо из-под «девятки» выдернули, — пробасил он, подойдя ближе. — Я им талдычу: дайте хоть переодеться, горит, что ли? А они ни в какую — этот кланяется, как заведенный, а Саня, — смотрящий ткнул пальцем в паренька, — переводит: мол, извините, простите, мы все неудобства компенсируем, нам сказали, что именно к вам нужно обратиться по этому вопросу, срочно, прямо срочнее некуда! Ну, я вижу, дело серьезное — ладно, говорю, погнали, раз так. Тем более, что я на этого копченого посмотрел, и сам понял, мужик серьезный, таких зря посылать не станут... Маленький офицер еще раз поклонился, и сказал по-английски: — С огромным уважением, я, Дипрасанд Тилак, полковник Королевских стрелков и личный телохранитель Ее Величества Королевы Великобритании, хочу обратиться к вам с просьбой... Саша переводил исправно, только я все понял и так. Открою тайну — каждому коту при рождении дается знание всех людских (и не только) языков на свете. В основном, конечно, чтобы знать, когда нас зовут пожрать или грозятся кинуть чем-то тяжелым. Хотя, по-моему, люди и так об этом догадываются, какая уж тут тайна. — Проходите, — бабушка Поля тоже слегка поклонилась и посторонилась, пропуская делегацию. Ракита внимательно посмотрел на хозяйку магазина, потом подумал и сказал: — Я на улице посижу, в тенечке, под тополем. Понятно, зачем они приехали, чего не понять? Вот и посмотрю, чтобы лишнего любопытства ни у кого не возникало.

Колокольчик звякнул. Я вскочил на прилавок и лег на свое место. Люди говорят, что любопытство, мол, убило кошку, но на самом деле, это только нелюбопытные кошки долго не живут. Дипрасанд Тилак говорил коротко, очень вежливо и прямо. Да, он послан Ее Величеством, которая узнала, что именно здесь есть некая вещь, малой частицы которой достаточно, чтобы сотворить чудо даже для безнадежно больного человека. Эта вещь считалась утерянной больше века назад. Да, Ее Величество готова заплатить любые деньги, и он, офицер британской армии, уполномочен это подтвердить. И самое главное. Нет, Ее Величество просит не за себя, а за свою правнучку, которой полгода от роду. При этих словах морщины на лбу бабушки Поли разгладились, и она сочувственно взмахнула руками. — Расскажите мне все, — сказала она тоном, каким, наверно, могла бы сказать королева. Дипрасанд Тилак, гуркхский офицер, не знающий страха в бою, снова поклонился. И все рассказал. Он закончил свой недлинный рассказ в полной тишине и вздохнул: — Врачи ничего не могут сделать. Ни одно светило медицины. И тогда мы решились... Он выпрямился еще больше, хотя и так стоял прямой как штык. — Мадам, своей честью и своим кхукри, — Тилак положил ладонь на рукоять кривого ножа, — я клянусь, что ни единая живая душа, кроме Ее Величества, меня и еще троих особо доверенных людей не знает, зачем я сюда направился. Для всех остальных моя поездка — просто блажь Ее Величества, в свои преклонные годы вдруг пожелавшей испробовать редчайший сорт чая, который, по слухам, возможно имеется только в России, поскольку плантацию в Китае уничтожил пожар. Для отвода глаз я заехал еще в несколько городов. И от вас я тоже уеду в большом огорчении, не найдя этот уникальный чай. Но, мадам... Гуркх побледнел так, что его смуглая кожа стала серой. И прошептал: — Помогите мне. Бабушка Поля вздохнула и поставила чашку из английского сервиза на блюдце. Потом повернулась ко мне. — Родион, друг мой... Я встал. Конечно, как вы уже поняли, с чувством собственного достоинства. Дипрасанд Тилак тоже поднялся на ноги и отдал мне воинское приветствие. Я оценил. — Саша, подайте мне, пожалуйста, молоток, — попросила хозяйка. Переводчик уже было взял молоток с полки, но тут Тилак отрицательно покачал головой и достал из ножен свой кхукри. Это был настоящий красавец среди ножей, булатная сталь отличной проковки мягко блестела в солнечном свете. Ну что, мне точно надо объяснять вам, что коты и в этом тоже разбираются? Может, потом, а? — По нашим традициям, кхукри нельзя обнажать, если не собираешься драться с врагом, — сказал Тилак. — Этот нож должен отведать крови, иначе его не вложить в ножны. Но сегодня мне кажется правильным сделать именно так. — Да пожалуйста, — удивленно вскинув брови, отозвалась бабушка Поля. — Молотком-то просто удобнее... Кхукри взлетел и молниеносно опустился. Точность удара была изумительной, и откололся только маленький кусочек, как раз там, где был отбит предыдущий. Осколок надежды, подумал я. Офицер бережно завернул кусочек плитки в чистейший носовой платок и спрятал во внутреннем кармане. Потом задумчиво посмотрел на кхукри и аккуратно провел им по тыльной стороне своей ладони, у большого пальца. Крови выступило совсем немного. — Подстраховался, — одобрительно заметила хозяйка. — Основательный мужчина, уважаю таких. Дипрасанд Тилак поклонился, сложив ладони перед собой. — Мне пора, — сказал он. Саша перевел. Но тут, не успел я возмущенно мяукнуть, дверь распахнулась, и в магазинчик ввалился Ракита.

— Уф, — сказал он протяжно, — сопрел весь, даже в тени жарища. А вы что? Уже уходите? Не-ет, гости дорогие, у нас так не принято! Часок-два можно и задержаться, вы ведь потом все равно для виду еще в пару мест собирались? Тилак с сомнением посмотрел на часы. Ракита решительно выставил широченную ладонь-лопату. — Не-не-не! И не думай! Полина Францевна, ну скажи ты им, пусть уважение окажут... Кстати, у меня для тебя, военный, такой рецепт чая есть — королева закачается!

* * *

Вечер навалился на Железнодорожный микрорайон мягко и незаметно. Жара спала, в темном небе еще только загорались первые звезды. Мы сидели за деревянным струганым столом во дворе, где жил Ракита, и пили чай. Точнее, чай пили бабушка Поля и сам смотрящий, а я пил воду из миски. Никогда не любил молоко. Кто вообще придумал, что коты должны непременно любить молоко? Чистая холодная вода — то, что нужно. Гости уехали час назад, взбудоражив и переполошив весь двор. Но под суровым взглядом Ракиты, переполох быстро сошел на нет. Были — и сплыли, эка невидаль, Железка и не такое помнит. — Ну, а теперь скажи-ка мне, друг ситный, что за рецепт ты ему такой всучил-то? — бабушка Поля с притворной строгостью посмотрела на огромного сутулого мужика и помешала ложечкой в стакане с чаем. — Да что за рецепт, — пробурчал Ракита, — что за рецепт... Вечно ты, Францевна, спросишь не вовремя... — Ты зубы-то мне не заговаривай, Николай Степаныч. Тилаку вон, уже заговорил начисто. «От такого чая королева враз помолодеет лет на сорок! Да я отвечаю, да век воли не видать!» Что это было-то? — Чифир это был, — неохотно сознался смотрящий. — Чего-о? — Ну, не совсем обычный чифир! — махнул рукой Ракита. — Меня этому чифирю один китаец научил, на пересылке в Ванино. Два дня объяснял, что и как заваривать и кипятить, пока я понял. С тех пор уж лет тридцать прошло, а я ни с кем не делился. Жадничал, чего скрывать... Хотя чифир-то — да-а.... мертвого на ноги подымет. — Королеве! Чифир! Ох, уморил, — расхохоталась бабушка Поля. — А что, королева не человек, что ли? — Да человек, конечно. Ох, Николай Степаныч, ну ты даешь...

Подул ветер. Это был правильный, нужный вечерний ветер, который приносит спокойную прохладу и крепкий сон. Я спрыгнул со стола и отправился по своим делам. Завтра снова открывать магазин. Кто же, кроме меня, проверит, все ли в порядке? Больше некому.

ВРЕМЯ – ПЛАТИНА

В столярке было тесно и накурено так, что хоть топор вешай — не сорвется.

— Ну что? — мрачно спросил Илья Петрович Девятков, и выразительным взглядом белесых, выцветших от старости глаз обвел собравшихся. — Как решать-то будем с этим...?

Не договорив, он дернул кадыкастой шеей, и подбородком, покрытым седой щетиной, ткнул в угол, где стоял большой деревянный ящик.

Разговоры мало-помалу смолкли, и все посмотрели на Петровича. В столярке их было человек шесть — кто в ватнике, кто в сером халате, усыпанном опилками и стружкой, кто и вовсе в домашней клетчатой рубахе с дыркой на рукаве.

— Кхм... — кто-то из них кашлянул, но в полной тишине это прозвучало, как выстрел «Авроры». Петрович вынул тяжелые, расплющенные работой кисти рук из карманов ватника, сцепил узловатые пальцы и, выразительно хрустнув костяшками, спросил:

— Вань, ты где там?

— Выходи, Ванька, — сокрушенно сказал Степка Златозуб, — выходи, чего там прятаться... все свои, сам знаешь, на миру и смерть красна.

Помолчали снова, и только тогда из темного угла столярки донеслось сопение и неуверенный голос:

— Илья Петрович, я ж не нарочно.

— Выходи, выходи, — внешне беззлобно повторил Девятков и принялся мерить столярку от оконца к двери — три широких шага, бухая тяжелой кирзой, туда, потом три — обратно.

Ванька, он же Иван Клевцов, самый молодой из столяров, сокрушенно вышел на свет, смахивая приставшую к куцей бороденке паутину.

— Что ж ты, Ваня... — сдержанно заговорил Девятков, остановившись посредине столярки и разминая жухлую «беломорину». — Что ж ты, разъетить твою в кочедык, Ваня... Умелец ты наш народный.

Мимоходом Петрович двумя пальцами выдрал из толстенной доски огромный ржавый гвоздь и со скрипом принялся сгибать его и разгибать. С гвоздя сыпались чешуйки ржавчины, и Степке Златозубу стало страшно. Ванька судорожно сглотнул, задрожал губами, оглянулся по сторонам. Столяры сосредоточенно разглядывали — кто потолок, кто пятна на беленых стенах.

— Что ж ты... — повторил Петрович и скрутил гвоздь в бабочку. — Рассказывай, Ванька. Только как на духу, а то порешу, ты меня знаешь. Распатроню как бог черепаху, потом думать стану.

Кто-то постучал в дверь. Стук был вкрадчивый, совсем не громкий, но Илья Петрович вздрогнул и переменился в лице. Казалось, что стучат не человеческой рукой, а чем-то липким и мягким. Дымный воздух в столярке загустел, по углам совсем стемнело, точно свет от лампочки в страхе отползал ближе к людям. Златозуб отвернул рукав халата и глянул на потертые часы «Победа».

— Полночь, — сказал он решительно. — Погодите, мужики, так нам договорить не дадут.

Он вынул из кармана узкую и острую стамеску с отполированной до блеска можжевеловой рукояткой, и, шагнув к двери, коротким и сильным ударом до половины вогнал ее в косяк. Стук с той стороны сразу прекратился, в комнате посветлело.

— Достали, демоны, — невозмутимо проговорил Кондрат Бородулин, столяр-краснодеревщик, который прославился тем, что изготовленный им для местного Дома культуры «Водник» профиль Ленина, набранный из двадцати пород ценной древесины, однажды ночью заплакал чистейшим портвейном «Агдам».

— Говори. — Златозуб с прищуром поглядел на Ивана.

— Ну ладно, — вздохнул тот. — Дело было так...

Три дня назад

— Кто там? Заходите — Ваня Клевцов с утра был весел и чуть-чуть поддат, а потому улыбался, глядя на медленно открывающуюся дверь столярки. Но с первым клубом густого сырого тумана, вырвавшегося из щели, его улыбка пропала.

— Нам нужна помощь, смертный.

Клевцов сел на табурет, сколоченный Петровичем, закурил и посмотрел на очень неприятные лица... или, скорее даже морды тех, кто стоял перед ним. «Лицеморды», — наконец решил для себя Иван и успокоился.

— Я вас слушаю.

Заговорил опять то, что был всех выше. В прорехи черного плаща виднелось зеленоватое тело, верхние клыки со звоном заходили за нижние, а витой шлем из темного металла скрывал во мраке козырька горящие красными огоньками глаза. Публика была очень беспокойная. К тому же, высокий сжимал в костлявых пальцах с длинными когтями двойную секиру, выложенную перламутром. «Как же мне называть-то тебя, высокий?» — мрачно подумал Клевцов.

— Называй меня... Высокий, — прошипела фигура в черном плаще и пошевелила лицемордой.

— Да, спасибо, я что-то подобное как раз хотел сказать, — вежливо покивал головой столяр, — что заказывать будете, Высокий?

— Нам нужно надежное хранилище, — в разговор вступила фигура пониже. Приглядевшись к ее лицеморде, Клевцов мысленно сплюнул, сглотнул кислую тягучую слюну, заполнившую рот, и стал глядеть в пол.

— Близится срок великой битвы, — прогундел Высокий, — о которой вам, смертным, никогда не будет известно. И сойдутся на кровавом поле пять королей, и взметнутся мечи, и выйдет из кипящего моря Айре, сын Тифона. И тогда рухнут четверо королей, и останется один, и ему будет принадлежать все великое богатство пятерых, которое сейчас они доверили Хранителям. Нам, то есть, — внезапно закончил Высокий вполне нормальным голосом, чем-то напомнившим Ивану интонации ведущего программы «Намедни». Это только усилило отвращение Клевцова и окончательно свело на нет все его утреннее хорошее настроение. Мир съежился до размеров ореха, день за окнами был сер, тревожно каркали вороны, и на языке стоял мерзкий привкус паленого портвейна. — Мы проделали долгую дорогу, — опять говорил тот, что пониже, и Ваня отчетливо понял, что день пропал зря, — ты даже не представляешь, как длинна была эта дорога, смертный! Вначале на призрачных конях мы летели над горами Дуан-та-Бриалах, потом неслись над ночными валами ста морей, что несут свои волны под чужими звездами. Вскоре мы сменили коней на призрачные крылья, и над ледяными пиками гор, вершины которых вздымаются на чудовищную высоту, продолжался наш полет. Потом нам не дали посадку в Красноярске, потому что полоса в Емельяново была закрыта из-за тумана. И тогда вновь взметнулись наши кони, но вскоре мы оставили их, ибо твердь вашего мира слишком утомительна для сих скакунов. И в электричках у вас бардак творится, я тебе скажу, просто мама не горюй. Услышав про электрички, Клевцов решил было, что ему померещилось, но тут Высокий протянул к нему свою когтистую руку, и столяр увидел в ней свернутый в трубку лист серебристой бумаги. — Ты сделаешь это, — лист, шурша, развернулся в воздухе, и перед Ваней оказался чертеж какого-то сложной формы ящика со множеством хитрых граней и углов. Присмотревшись к нему, столяр присвистнул и пожал плечами: — Ну, я даже не знаю. Это ж не коробка для ниток какая-нибудь, даже в фильме «Восставший из Ада» головоломка и то проще была. У нас только Петрович такое может сделать, так он сейчас в отпуске, через три дня выйдет. Может, подождете? — Нет времени ждать, смертный! — возопил (позже Ваня решил, что «возопил» — самое точное слово для описания отвратительного голоса) третий посетитель, до этого стоявший столбом и молчавший. — Битва грянет через трое суток, в лунную полночь по вашему времени. И если до этого сокровище не будет надежно укрыто... — Послушай, — вновь пришепетывая, прервал его Высокий, — я расскажу сам. Будучи правильно собран, этот ларец способен скрывать в себе много больше, чем, казалось бы, в него входит. Сокровище, которое у нас, невозможно долго скрывать от чужих глаз, совсем скоро чары спадут и истинный вес, и размер его станет явным. Но если его вовремя поместить в ларец, то оно останется зачарованным...

Полночь. Столярка

— Короче, это как же так получается? — переспросил Илья Петрович, и бросил исковерканный гвоздь на верстак. — Это выходит, что они там у себя в своих Хрен-на-Хреналах или как их там, сходятся воевать раз в.... во сколько там, Степа? — В десять тысяч лет, — пробормотал Златозуб, ковыряя спичкой под ногтями. — Ага. Но сами не бьются, а выставляют пять армий из волшебных солдатиков? — Ну, они, вообще-то, в рост человека... — робко вставил Клевцов, но Петрович отмахнулся от него и показал кулак. — Ой заткнись, Ванька... а солдаты те, значит, из металла. Который у каждого короля лежит в сокровищнице. И они его используют прямо на месте — отливают солдат взамен тех, которые на металлолом пошли. Так? — Так, — кивнул головой Иван. — И, если у кого армия кончается, тут он, значит, того. А потом и другие — того этого. И останется только один, как в том сериале про горцев? — Ну, как-то так, — Степка Златозуб пожал плечами. — А этот твой, мордатый-то, оказывается, король одного из этих королевств, а, Ванька? Самый хитро... — Илья Петрович шевельнул губами, но так как ругаться черными словами не любил, то сдержался, — хитромудрый. И спер он у других под шумок ихнее сокровище, и притырил его у себя по карманам, чтобы потом в сейф деревянный запрятать? Хитро, нечего сказать. А почему ему просто не сказать: мол, теперь я ваш король, а вы все босяки и под дверями у меня будете христарадничать? — Нельзя, — вздохнул Клевцов, — им друиды не велят. Ну, то есть, вроде как попы у них такие. Мол, битва должна состояться, иначе проклятье на всех, и никого не останется. — Та-а-к.... — теперь уже долго, на выдохе, протянул Девятков. И опять посмотрел в угол, где стоял неприметный деревянный ящик. — И сколько же там того сокровища на круг выходит, если его расколдовать? — По-нашему если пересчитать — шестьсот тонн, — повесил голову Ванька Клевцов, — не хотел я, Петрович, вот хоть убей... — Да погоди ты! — Девятков снова стал разминать папиросу, не замечая, как из нее сыплется на пол табак. Он сосредоточенно думал. — Шестьсот тонн... Многовато, даже на пункт приема не сдать, вопросами замучают. Что за металл-то, Ванька? — Платина, — сплюнул молодой столяр. — Ну не хотел я....

Три дня назад

— Ладно, так и быть. Берусь за работу, — Клевцов поднялся с табурета. — По рукам, короче. Но предоплата сто процентов, так у нас заведено. — Конечно, — Высокий бросил на верстак кожаный мешок, в котором что-то мелодично забренчало. Иван, не спеша, взвесил мешок на руке и так же неторопливо бросил его на железную плиту, привинченную к одному из верстаков. Звон повторился. — А ты умен, смертный, — скривил клыкастую пасть Высокий. — Но короли не обманывают. — Всякое бывает, — солидно отозвался столяр, про себя разнообразно матеря всю компанию, — вон к нашим соседям, сантехникам, как-то пришел один, королем назвался. И заплатил золотом. Они потом — хвать-похвать, а в кошельке одни листья осиновые. А тоже ведь, король... Но у вас все в порядке. — Ящик нужно делать из особого материала, смертный, и потом непременно прочесть над ним заклинание, не позволяющее никому из посторонних проникнуть в хранилище, — назидательно воздел вверх когтистый палец Высокий. — Материал — древесина дерева зухраб, которое растет на ужасном плато Ленг и может быть употреблена в дело лишь в полнолуние. — Нормально, — растерянно пожал плечами Клевцов, — у нас тут такое, вроде, не водится. Сейчас посмотрю. Он открыл шкаф и принялся рыться в обрезках досок и чурбаков. Троица терпеливо ждала. — Так... Это что тут такое? Кусок ковчега с горы Арарат... а-а, это Васька Полтев припер откуда-то... а здесь что? Ливанский кедр... Вот еще пара досок кричащего дерева из Лемурии, тут целый пенек лиственницы из-под Минусинска... ага... нет, такого нет. В прошлом месяце закончилось еще. — Тебе повезло, — снисходительно отозвался король, — мы захватили материал с собой. — Поэтому надо было заставлять меня опилки глотать двадцать минут? Ударили по рукам, и гости удалились, оставив после себя непередаваемо гнусный запах. Иван открыл форточку, потом вывалил на верстак голубоватые доски и долго ходил вокруг с рулеткой, примеряясь так и этак. Дверь снова распахнулась — на этот раз вполне нормально, с грохотом, по-человечески, и в столярку ввалился заказчик — Костя Попов, размахивая бутылкой коньяка. — О, Ванёк! А я как раз тебя ищу. Магарыч за мной! — Это за то кресло-качалку для бабушки? — Точно! Уважил старую вешалку, она прямо разомлела вся. Давай-ка мы сейчас с тобой хлопнем за это по стакану. Не-не-не, никаких возражений, настоящий армянский коньячок, подождет твой заказ. Сказано это было на едином выдохе, и сопротивляться Иван не стал. Хлопнули по стакану. Потом следом за первым, приятно согревая желудок, покатился второй стакан, потом у волшебника Кости откуда-то взялась еще одна бутылка коньяка. После третьей Попов, сильно икающий, вдруг заметил на верстаке доски, и его туманные глаза загорелись двумя свечами. — Ваня! Продай мне их, д-друг! Теща запилила, просто спасу нет никакого, вынь да положь ей книжную полку, и чтоб непременно в колер к обоям... А тут как раз — голубенькие! — Н-не... — отмахивался от него покачивающийся столяр, — Н-нельзя... Н-никак нельзя. Заказ это... Четвертая бутылка, появившаяся на свет из бездонного поповского кармана, решительно переломила ситуацию. — Забирай, — решительно сказал Иван, переставая икать. — Только быстро, а то я передумаю. В одну секунду Попов успел хищным наскоком загрести доски, пожать столяру руку и исчезнуть за дверью еще до того, как Клевцов повалился на топчан и заснул — будто провалился в яму.

Полночь. Столярка

— Значит, доски ты пропил, — подытожил Илья Петрович, взглядом пришпилив Ивана к верстаку. — Опозорил, значит, нашу профессию. — Да я же не знал! — взвыл Ванька и рванул на груди ветхую тельняшку, застиранную и побелевшую. — Я же сделал все потом, как они просили! Ну пускай не из этого дерева зухраб, но все чика в чику, по чертежам! И ведь сработало же, я туда положил ихнее сокровище, оно все влезло. А иначе от столярки бы ничего не осталось. В два шага Девятков пересек столярку, оказавшись перед хрупким с виду ящиком и изо всех сил пнул его кирзовым сапогом. Ящик не дрогнул. — Ты из чего состругал хреновину эту? А? Папа, бля, Карло! — рявкнул Петрович, поджимая в сапоге ушибленные пальцы. — Из того чурбака и сделал, на котором еще Полтев карандашом написал, что это от ковчега... — оправдывался Клевцов. — И по цвету даже подходит! — И заклинание прочел как надо? — Ну... — Клевцов совсем увял. — В общем, нет. Надоел мне ящик этот, хуже горькой редьки, Петрович. Я и не сдержался. — Так, — Девятков сел и совершенно спокойно закурил, улыбаясь чему-то своему, — и что ты там нагородил? — Да ничего. Просто по-нашему, по-столярски завернул в пять загибов и три колена. Уж больно слова мудреные они там понаписали, язык поломать можно. Я в серединку и вставил пару ласковых. — Степка, а ну попробуй, — Илья Петрович показал Златозубу на ящик. Тот отошел в угол и принялся, подвывая, материться. Ящик скрипел и искрил, но не поддавался.

— Ладно, мужики, — махнул рукой Девятков. Он подошел к двери столярки, несколько мгновений колебался, думая о чем-то, потом решился и быстрым движением выдернул стамеску из косяка. — Ой-ё, — меланхолично покачал головой Кондрат Бородулин, — сейчас начнется. Черный туман потек через дверной порог в комнатушку. Три фигуры вновь встали у дверей, но на этот раз они плыли и подергивались рябью, точно в плохом телевизоре. — Что ты наделал, смертный! — завизжала самая высокая фигура. — Что ты надееееее.... — Сокровище! Сокровище! — вопила вторая фигура, а третья быстро-быстро хватала воздух когтями. — Ну извините, мужики, — Девятков сокрушенно развел руками, — схалтурили мы. Получайте задаток обратно. Он бросил на верстак кожаный мешок. — А вот с ящиком нескладно получилось, согласен. Теперь уж его отсюда ни вы, ни я, да вообще никто вынести не сможет. Слово столяра лучше гвоздя держит. Вы погодите до следующего полнолуния, он тогда открыться должен сам, вот и заберете свои шестьсот тонн. Нам они ни к чему. Как известно, столярский загиб ровно месяц держится, а уж если пожелал столяр «чтоб ни папе, ни маме не открыть» — то никак иначе. — Нет времени! — завизжал Высокий. — Битва началась! — Извините, братцы. Степка Златозуб втихомолку скрестил за спиной две стамески. Фигуры взвыли, попятились к порогу, отчаянно дергаясь. — Идите-идите, — ласково напутствовал их Златозуб, размахивая стамесками, точно кадилом, — по пятницам не подают тут. Заходите завтра, соколики. — Наше войско сотрет вас в пыль, ничтожества! — голос короля из-за двери был страшен. — Какое войско-то? — спросил Бородулин. — В ящичке которое? У нас целее будет. Под рев и вой, от которого тряслись стены, мужики молча курили.

Час ночи. Столярка

— Что-то притихли они, — озабоченно сказал Златозуб и осторожно выглянул за дверь. — О как, — хмыкнул он. Девятков тоже поглядел за порог. — Одна корона осталась, и плащ, — Степка подцепил тусклый обруч стамеской, покрутил его, глядя как металл на глазах осыпается хлопьями, — да, нехорошо вышло. — Одним литром за такое, Ванька, не отделаешься, — Илья Петрович отвесил съежившемуся Клевцову увесистый щелбан. Хотел было выдать и второй, но опустил руку. — Хотя, это как посмотреть... Нам ведь что главное, хлопцы? — Чтобы не было войны! — Златозуб засмеялся, сверкая фиксой. — Это точно. Война у них теперь закончилась накрепко. — А с этим что делать? — Клевцов, уже поняв, что бить его никто не собирается, суетился радостно, хлопал по крышке ящика. — Сдадим, — твердо ответил Девятков, — государству. Как клад. Пусть радуются, жадюги. Зато получим законные двадцать пять процентов. То есть, сто пятьдесят тонн платины. Нас здесь шестеро. Арифметика простая. — Зинке скажу, пусть рехнется от радости, — невозмутимо объявил Кондрат Бородулин и пошел за веником — подмести с порога короля и его свиту.

ГРЕМЯ ОГНЕМ, СВЕРКАЯ БЛЕСКОМ СТАЛИ

Деревня горела. Потрескивая, точно огромная свеча, полыхала крайняя изба, отблески пламени метались по разбитой, покрытой воронками земле. Над всем этим стыло пасмурное, низкое небо.

Матвей выбрался из башни танка, спрыгнул с брони вниз, хлюпнув сапогами по грязи, которая здесь была повсюду. Потом присел на корточки и с минуту смотрел на каток, развороченный попаданием. Гусеница стелилась рядом, покрытая комьями жирной земли с жухлой осенней травой вперемешку.

Механик-водитель сидел, привалившись спиной к башне и курил. Черное от копоти лицо было невозмутимо-спокойным, в узких калмыцких глазах — пустота, хотя, может, просто не разглядеть. Матвей облокотился рядом на покрытую рытвинами рикошетов броню.

— Дай, что ли, цигарку. Уши пухнут...

Доржи полез в карман, бросил командиру пачку «Севера».

— Ого! — восхитился Матвей. — Откуда дровишки? У меня махра, и та вчера закончилась. Последние крошки выскреб... А ты, я смотрю, шикуешь.

Он говорил беспечно, ни о чем, чувствуя, как отпускает дрожь в пальцах — не страх, просто «мандраж» после боя, в котором повезло остаться живыми.

— Это я земляка встретил, — равнодушно отозвался калмык, докуривая папиросу до самой картонки. — Он после госпиталя, полный «сидор» папирос был...

Бросил окурок и полез осматривать каток.

— Не доглядел я, командир, извини, — вдруг сказал он снизу. — Надо было резче влево повернуть.

-Ты кто, Господь, что ли? — пожал плечами старший сержант. — И так, считай, влегкую отделались, не горим.

Матвей курил, вдыхал горький дымок и гладил свой танк по броне. Заскорузлые пальцы скользили по вмятинкам и неровностям металла, но Матвею казалось, будто танк тоже вздрагивает всем телом и тянется к нему, как огромный зверь.

— Ничего, «семера», — прошептал он, глядя на аккуратную цифру «7» на башне, — ничего, браток... Повоюем еще. Сейчас рембригада подойдет, подлатают тебя — и повоюем. Сами бы гусеницу перетянули, да тут видишь, дело посерьезнее. Повоюем... С сорок второго с тобой, ты ж у меня заговоренный, точно...

Танк отвечал Матвею неслышимо, без слов, будто улыбался. Мимо промчалась еще одна «тридцатьчетверка», пехота с брони что-то кричала, но из-за ветра и рева мотора слова смазались, оборвались. Танкист махнул рукой вслед, потом стащил с головы шлемофон и подставил этому ветру вспотевшую голову.

* * *

— Мы вынуждены сокращать штаты, поймите, — молодой чиновник нервничал, без нужды перекладывал на столе кожаные папки и дорогие ручки, — в условиях кризиса и упразднения ряда программ у нас не остается выхода. Это решение принято наверху...

Он голосом надавил на последнее слово и многозначительно, добавив во взгляд укоризны, посмотрел на директора музея, который молча слушал, постукивая пачкой папирос по столешнице. Эта пачка почему-то особенно раздражала чиновника. «Ископаемое какое-то, — зло подумал он, сохраняя на лице вежливое выражение. — Кругом курить бросают, или хотя бы на электронные сигареты переходят, а этот со своим «Беломором»...» Взгляд директора тоже сбивал и не давал сосредоточиться — упорный, не отпускающий, недобро-цепкий.

— Хорошо, — сказал директор и снова пристукнул папиросной пачкой по столу, — я понимаю, конечно. Программы, финансирование... Но, может быть, возможно сохранить эту должность?

Он подтолкнул к чиновнику лист бумаги. Не всматриваясь в напечатанные на принтере строки, тот покачал головой и снова улыбнулся — дежурно-дружелюбно.

— Поймите, Василий... Григорьевич, — он чуть запнулся, опять наткнувшись на колючий взгляд и от этого на секунду позабыв отчество, — это невозможно. Вашему... хм... смотрителю уже почти девяносто лет! Вы рассказывали, что он, якобы, «понимает технику лучше всех». Но это, простите...

— Мужик он крепкий, — отрезал директор и достал из пачки «беломорину». — И танки знает от и до.

«Неужели прямо тут закурит?» — с ужасом подумал чиновник, заранее представляя, как неистребимый вонючий дым дешевого табака въедается в ткань дорогого костюма. Но посетитель повертел папиросу в пальцах и положил обратно.

— Я понимаю, — хозяин кабинета вежливо покивал, — но дело не в этом. К сожалению, мы вынуждены... В силу возрастных ограничений... Разумеется, все как полагается, пенсия и трудовой стаж... Ветеран труда...

Он говорил обкатанные, официальные фразы, а директор, тяжелея взглядом, смотрел на него. Потом поднялся рывком, одернул пиджак по-военному.

— Ясно, — сказал громко, — отчетность... Дело важное. Только это очень большая ошибка. Всего хорошего. А докладную я все равно напишу.

— Ваше право, — чиновник уже глядел в экран ноутбука и отвечал рассеянно.

— Ты извини, Матвей Петрович, — сокрушенно говорил он вечером того же дня, и взглядом на сей раз не упирался в собеседника, а раскаянно уткнулся в рисунок на затертой уже, захватанной пальцами пачке «Беломора» — все той же самой. — Ничего поделать не могу. Эх, лет двадцать назад я бы ему сказал...

— А ты не части, Вася, — отмахнулся стоящий перед директорским столом старичок, и директор невольно поднял глаза, вглядываясь в сухонькое, обтянутое истончившейся кожей лицо. Да, стар был Матвей Петрович, бессменный смотритель бронетанкового музея. Очень стар. Но бодр, крепок еще — ходил, почти не опираясь на тяжелую трость. И одевался аккуратно, с достоинством, хотя на бедную пенсию шибко не разгуляешься. Ветхий, но чистый и не латаный пиджачок, крепкие «военторговские» полуботинки, старомодный широкий галстук, повязанный аккуратным узлом на чистую, хоть и застиранную рубашку. Без хозяйки жил Матвей Петрович, бобылем, но держал себя в строгости. Поэтому, наверно, и не согнулся бывший танкист, не тряс старчески головой и смотрел ясно, с пониманием. — Не части, — повторил смотритель, потом вздохнул и сел на стул, чуть горбатясь плечами. — Видать, пора на покой, Вася. Откуковала кукушка, надо и честь знать. Только куда ж мне теперь? Огорода с тех пор, как моя померла, не имею, да и в земле копаться не люблю, не мое... А теперь, значит, и от железа меня отлучили... — Матвей Петрович, — хрипло заговорил директор музея, и его будто топором рубленое, квадратное лицо покраснело кирпичным румянцем, — ты не беспокойся. Все выплаты будешь получать чин по чину, я обещаю. Тебе еще тут причитается, я похлопотал в департаменте... — Да хрен бы с ними, с деньгами! — неожиданно чистым, командирским голосом перебил его старый смотритель. — Ты ж сам офицер, понимаешь, что пустое это. А мне нынче и вовсе много не надо, на том свете с фонарями ищут уже. — Ты брось... — попытался было возразить Василий Григорьевич, но старик не слушал, поднялся, протянул костистую, точно расплющенную тяжелой работой с металлом ладонь. — Ну, бывай, пойду я потихоньку, вещички свои соберу. Хотя у меня там вещичек-то — как говорится, крест да пуговица, — улыбнулся Матвей Петрович. На пороге кабинета он чуть задержался. — К родне съезжу, пожалуй, в Пермь. Там правнук у меня с семьей, звали давно уж. Только вот что, Вася... — Да? — мрачно отозвался директор, без нужды вертя в руках телефон. — Если что случится с ними... ну, ты понимаешь... то номер мой знаешь, хоть и не люблю я все эти сотовые. Но в кармане таскаю. — А что случиться-то может? — директор даже утратил красноту, спал с лица. — Дак ведь капризные они, как дети, — задумчиво отозвался старик. И вышел, не оглядываясь больше.

* * * К Параду Победы в городе готовились, как и везде — загодя. Чистили парки, белили уличные бордюры, красили решетки оград и подновляли ветхие заборы — вот заборы у нас как раз любят строить и умеют, прямо душу в них вкладывают. Что ни забор, огораживающий пустырь или стройку, то произведение искусства, с иголочки. Но в этом городе к параду готовились особо. Ведь танковый музей, один из самых больших в России, шутка ли! Каждый год по улицам, к восторгу малых и старых, колоннами ехали танки и бронемашины — все, от «КВ-2» до «тридцатьчетверок» отреставрированные, на ходу, в свежей краске. И за рычагами, как полагается — механики-водители, мазутное племя, в военной форме. А в башнях, по пояс — командиры. Кто в гимнастерках РККА еще довоенных, кто уже с погонами. Но все как на подбор, будто в этот день оживало прошлое и выходило в люди из распахнутых ворот музея. Впереди — военный оркестр, позади — чеканит шаг пехота, моряки, десантура с флагами. Не столица, конечно, но и не в грязь лицом, настоящий парад, да еще с такими танками, которые, пожалуй, даже в столичной Кубинке по пальцам пересчитать можно. И только немногие знали, что бронированные машины, порыкивающие движками, на самом деле не просто куски брони. Знали, но помалкивали, блюли секрет, годами и десятилетиями хоронившийся среди своих.

— В чем дело? — человек из министерства культуры был холеным и важным, смотрел на провинциалов начальственно, сверху вниз, хоть и сам толкался среди предпарадной суеты. — Почему заминка? Я так понимаю, танки уже должны быть в парадном строю! Скоро выезд. — Понимаете, — пытался объяснить москвичу растерянный Саша Егоров, научный сотрудник музея, — мы не можем найти список... Без списка очень рискуем... — Чем? — барственный чиновник не понимал и от непонимания начинал злиться. — Чем рискуете? Вот утвержденный состав техники, участвующей в параде. Сначала идут два броневика. Потом — КВ-2 и БТ... Дальше по списку перечислять надо? Что? Что вам непонятно, лично вам? — Не совсем так... — Саша вздрагивал и мялся, с тоской озираясь. «Ты рот держи на замке, а сам делай, как надо», — говорил ему смотритель Матвей Петрович. Вот только Матвея Петровича на сей раз рядом не было, а он умел одним взглядом осадить любого начальника и заставить себя слушать. — Значит, так, — чиновник побагровел, пошел пятнами. — Если через полчаса не будет дана команда на выезд, то я гарантирую вам проблемы. Вы что, не понимаете? На параде, возможно, будет заместитель Самого! Саша сунул руку в карман и вздрогнул. «Вот дурак! — подумал он, холодея. — Забыл мобильник дома! Ведь нельзя же, в такой день...» Подумал и отчаянно махнул рукой. Сейчас подъедет директор, вот ему Саша и расскажет. Пусть у начальства голова болит. Он еще раз пробежал глазами список и торопливо пошел к механикам, покуривавшим у ангаров. — Мужики, пора! Давайте, давайте, по машинам. Некогда уже! — Санька, погодь малость, — самый пожилой водитель, дядя Витя Кряжев, схватил его за рукав. — А Петрович-то где? Он же всегда... — Нету Петровича! — злясь на всех, а больше всего — на себя самого, рявкнул Егоров в ответ. — Уволили его! Уехал! Сами теперь будем. Дядя Витя отпустил рукав и растерянно пробормотал: — Вот тебе, бабушка, Юрьев день... Плюнул на асфальт, выматерился и пошел в ангар, заводить свой Т-26.

Ревели моторы, дрожала земля под тяжестью сотен тонн брони, двигающейся по улицам. Танки шли ровно, все было так, как и полагается на параде. Высокие гости сидели на высокой трибуне и с интересом смотрели на площадь, одновременно слушая, как в динамиках хорошо поставленный голос комментирует: — А сейчас перед зрителями проходит техника Великой Отечественной! Это танки, бронемашины и артиллерия нашей Победы... Наверху, на трибуне, веселый и уже поддатый генерал, старый танкист, целый иконостас орденов, повернулся к своему соседу, полковнику артиллерии. — Хорошо идут! Только намудрил нынче Петрович, намудрил! Впереди же всегда «семерка» шла тридцать четвертая, а сейчас «кавэху» погнали. Он, конечно, большой, вон башка какая. Но «семерка»-то героическая! — Так это не Петрович намудрил, — оторвавшись от полевого бинокля, прихваченного с собой на парад, покосился сосед. — Петровича нету нынче, а то бы он с нами тут гвардейские сто грамм уж выпил бы... — То есть как? — нахмурился генерал, что-то соображая. — А кто тогда танки строил на выход? Полковник пожал плечами. Генерал-танкист резко побледнел, сорвал с себя фуражку и вскочил. — Твою в душу мать! — и дальше, пустив в три загиба матерно, он, позабыв о возрасте и хромой ноге, бегом бросился к распорядителям парада. Полковник с удивлением смотрел ему вслед.

— Что значит «остановить парад»? — на генерала, машущего зажатой в руке фуражкой, удивленно уставились несколько пар глаз. — Это же не репетиция... И, тем более, не игра! — Не игра будет, когда они очнутся и поймут, как их распихали! — заорал танкист, потом вдруг скособочился, задышал хрипло и сел, почти повалился на свободный стул. — Евгений Семенович, успокойтесь, — чиновник-москвич, довольный тем, что парад начался вовремя и без происшествий, говорил поэтому мягко. — Вы о ком сейчас? Кто это — «они»? Генерал, вытирая мокрое лицо большим платком, взглянул на москвича и вяло отозвался. — Да вон они, идут. Танки.

Генерал рассказывал ошарашенным слушателям, а сам все время вертел головой, точно выискивая кого-то в толпе, радовавшейся внизу. Встретился глазами с вбежавшим на трибуну директором музея и прервал рассказ на полуслове, подскочил, спросил жадно: — Ну что? — Да я сам только подъехал... Отправили за Петровичем патрульную машину, с «гирляндой», чтобы без остановок и на полной скорости, — директор тоже был бледен, но держался спокойно. — Может и обойдется все. Уже ведь почти закончилось, а на открытой площадке их по углам разгоним и все дела... — Какой бред, — не выдержал столичный чиновник. — Чушь и бред! Я не понимаю, вы что — всерьез все это говорите?! Это же ерунда полная! Генерал, не слушая его, рассказывал дальше. — ... и вот тогда это началось по-настоящему. До этого так, цветочки — то утром техники в ангар придут, а у «кавэхи» башня набок, и ствол прямо на «семерку» глядит. То при пробном выезде КВ-2 этот хренов вдруг разгонится, мехвода не слушаясь, и втаранится лобовухой прямо в бок «бэтэшке». Тот, понятное дело, кувырком, ну там массы-то разные. Ну, «кавэха» тут же успокоилась, как и не было ничего. Долго потом водителя мурыжили менты и начальство, да только ничего не добились — он двадцать лет за рычагами, специалист от бога. А потом репетиция парада случилась, в самый первый раз после того, как решили, что на парад теперь будет старая техника выходить. И впереди КВ-второго поставили плавающую танкетку, еще из первых — так, мол, правильно будет. У той танкетки бронирование смешное, да из вооружения два пулемета. А ее впереди махины этой, «Клима», сунули... Ясное дело, тот и взбрыкнул. Чиновник из Москвы, слушая генерала, возмущенно сопел и порывался что-то сказать. Но тот глядел только на директора музея. — Ты, Василий, тот раз должен хорошо запомнить, я думаю. — Еще бы, — угрюмо отозвался директор. — Все тогда в штаны наложили. — Как только дали отмашку к началу движения — тут «Клим» и взбесился. Рванул вперед, и подмял эту танкетку. Оприходовал ее, как бык овцу. Еле успели выскочить из нее... Ну, что там? — генерал вдруг глянул на площадь, насторожившись, потому что рев моторов стих. Техника остановилась, и теперь с частями, выстроившимися под ярким майским солнцем, здоровался командующий парадом. — Черт его знает, — пожал плечами директор. — Скорей бы уж приехал! — Ладно, — вздохнул танкист. — Ну, а дальше-то что? — один из гостей, замминистра, спросил серьезно, даже с интересом. Генерал повернулся к нему. — Дальше... Дальше, как в сказке — все страшнее и страшнее. КВ через эту танкетку переехал запросто, потом рванул вперед. У собак так же... Нельзя вожака упряжки ставить позади щенка какого-нибудь. Взбесится — и сам вожак, и другим достанется, в кровь и клочья, а погонщики потом расхлебывать будут, если останется, что... Короче, «Клим» рванул, и в аккурат на «семерку», которая стояла лоб в лоб. Внутри мехвод орет как умалишенный, слышно, как матюгается: «Вытащите меня, мужики!» А как тут вытащишь? К этой мясорубке подходить — ищи дураков... А тридцатьчетверка малость назад сдала, вильнула будто бы. И — н-на по газам, врубилась в бок этому дураку «ворошилову»! Снесла ему гусеницу, так он и завертелся на месте. А сама снова назад — и будто ждет. Да тут Матвей прибежал... В общем, много интересного о себе тогда все узнали от Петровича, и я в том числе. Он ведь, считай, с самой войны не расставался с этим танком, номер семь. Разыскал потом, после службы, упросил нужных людей машину списать и в музей перевести, который как раз стали с миру по нитке собирать. Он и рассказал, что машины — как собаки. Так же ревнуют друг друга за хозяйскую ласку, так же грызутся за место... и новичков осаживают так же, до жестокого доходит. Вот и.... — Женя! — директор музея оторвался от телефона, в который что-то говорил, отвернувшись, и помахал генералу-танкисту. — Кажется, порядок. Петрович уже на въезде в город. Повезло нам, что не в Перми был, а как раз в поезде ехал сюда. На полустанке его и сняли, домчали с сиреной. — Ну слава... — генерал не успел договорить. С площади, заглушая голос и военные марши в динамиках, раздался жуткий скрежет рвущегося железа и хруст танковых гусениц, бешено разгоняющихся на асфальте. Отлетевший стул загромыхал по трибуне, но никто на это не обратил внимания. Все смотрели вниз.

КВ-2 был страшен. Вздыбившись над смятой почти в лепешку полевой кухней, он ревел зверем — диким, раненым, рвущимся из клетки. Башня крутилась из стороны в сторону и толстый, короткий ствол пушки рвал праздничные гирлянды, подвешенные высоко, чтобы их не достал гуляющий народ, но недостаточно высоко для трехметрового стального монстра. Дизель выл, кашляя клубами сизого дыма. Перевалившись через раздавленную кухню, «Клим», не сбавляя хода, зацепил легкий танк, стоящий чуть поодаль. Тот громыхнул, спичечным коробком закрутился по площади. Люди, стоящие за ограждением, опрометью бросились в разные стороны, бросая цветы и выпуская рванувшие в небо воздушные шары. Женский визг, мужские матюги — все смешалось в кашу звуков, над которой царил рев шестисотсильного дизеля. — Сука! — генерал бессильно вцепился в поручни трибуны, намертво сжал их, цепенея от невозможности хоть что-то исправить. — Я же говорил! Я говорил! На площади ничего уже не осталось от стройных «коробок» пехотных частей, и даже техника испуганно рассыпалась вразнобой, как будто какой-то великан играл в «чапаева» на шахматной доске, щелчками вышибая с нее подвернувшиеся под удар шашки. Внезапно, сшибая в сторону пустой грузовичок-«полуторку», жалобно крякнувшую деревянной дверцей, наперерез «кавэхе» вылетела «тридцатьчетверка» с белой семеркой на башне. Тормознула, лязгнув люком мехвода, за которым угадывалась темная пустота, и остановилась, нацелившись стволом пушки в сторону взбесившегося тяжелого танка. Тот замер тоже, отъехал и будто задумался, собираясь перед броском на дерзкого соперника, посмевшего встать на пути. «Семерка» тоже скрежетнула фрикционом, провернулась на гусенице, подставляя лобовую броню. — С площади все, все, в бога душу мать! — заорал генерал, срывая голос, пользуясь секундами тишины. — Отходите, гражданских гоните вон! Солдаты, моряки и десантура, услышав командирский рык, привычный строить полки, тут же рассыпались сами, начали отводить народ в переулки. Тишина кончилась разом. «Клим Ворошилов» взревел с удесятеренной яростью, так что на гостевой трибуне все разом оглохли. Оглянувшись, генерал увидел, как охрана бегом увела заместителя Самого; как, забившись в угол, зажимает уши московский чиновник с белым от ужаса лицом, похожим на лист скомканной бумаги. Тяжелый штурмовой танк не поехал, а будто прыгнул вперед, грохнул об асфальт траками, выбивая куски камня, брызнувшие во все стороны с силой осколков. И обрушился на неподвижную «семерку». Почти. В последний миг та газанула, ударив двумя струями выхлопов позади себя, и чудом разминулась с «кавэхой», который все-таки сумел снести кусок заднего крыла. Визжа гусеницами, КВ-2 врезался в несчастную «полуторку», которая взлетела в воздух и, провернувшись вокруг оси, обрушилась куда-то за ограждения, где уже, к счастью, никого не было. Две машины снова разъехались, развернулись, застыли.

Секунда — и на площадь влетел автомобиль с надписью на борту — «ППС». Взвизгнул тормозами, развернулся, оставляя за собой следы жженой резины. Пинком открылась дверь, и дребезжащий старческий голос позвал гневно: — А ну, стоять! Барбосы! Апостолы царя небесного! Вы чего? Кто разрешил? Вой дизелей резко оборвался, превратившись в жалобное, смущенное урчание. «Клим» и тридцатьчетверка, уже дернувшиеся было навстречу друг другу, чтобы смять, уничтожить, разбиться в таране — застыли истуканами. Генералу и полковнику, тоже боящимся шевельнуться на трибуне, показалось даже, что оба танка прижали уши и в страхе припали на животы, точно псы, чующие хозяйскую трепку. А через площадь шел, торопился, прихрамывая, сухонький старичок в немодном, но аккуратном пиджаке, в начищенных офицерских ботинках. Опирался на тяжелую трость, и генералу, да и всем прочим, кто таращился из переулков, казалось, что небо над невысоким человеком раскрывается огромной, необъятной чашей. Матвей Петрович, бывший командир танка, гвардии старший сержант и смотритель музея, чуть задыхаясь, подошел к железной громаде, нависающей над ним кубом башни и способной перемолоть одним поворотом гусеницы. Подошел и изо всех сил врезал по борту тростью, аж зазвенело. КВ-2 заурчал жалко, завыл дизелем — но не грозно уже, а пришибленно — и словно бы съежился, уменьшился в размерах. А бывший смотритель продолжал лупить его кованой рукояткой трости, приговаривая: — Сук-кин ты сын, а?! Шаромыжник! Гнида какая! Ты что это удумал?! Ты что, а? Думаешь, раз меня нету, можно тут свою масть устанавливать? Наблатыкался, коробка чертова! Ты помнишь, где я тебя достал, а? Ты же ржавел в том болоте, тварюка безмозглая! Тебя же вороны обосрали всего, мохом зарос! И чего? Я на тебя столько времени потратил зачем?! Сколько крови ты моей попил, сколько сварки на тебя ушло, краски, рабочего времени! Надо было оставить тебя там гнить, падла ты жестяная! Дальше Петрович пустил длинным матюгом, который, похоже, стал для тяжелого танка последней каплей. Взвыв тоненько, тот умолк и мелко затрясся весь, дергая башней, точно человек, захлебывающийся в покаянных рыданиях. — Ну и чего? На слом тебя? Или со мной пойдешь, а? Шевели хоботом, тупорылый! — прикрикнул на него Матвей Петрович. КВ-2 послушно закивал стволом пушки. — А сразу так было нельзя? — осведомился старый смотритель. — Вот аспид, мамонт трелевочный на мою шею. Затихни теперь, и чтобы ни звука! Он дробно закашлялся, потом повернулся к «семерке» и стукнул свой танк по крылу — но уже не тростью, а жилистым кулаком в старческих пятнах. — А ты чего? Думаешь, хвалить тебя буду? Может, чаем еще напоить? Ишь ты, геро-ой с раной... сраный, то есть! Трудно тебе было не завестись и остаться в ангаре сегодня? Ведь знал же ты, что так будет... Знал! Ишь ты! Как под Балатоном в сорок пятом — так это мы завсегда и с радостью, не завестись-то, чтобы в бой не ходить. А как сегодня, так поскакал вперед, жеребец стоялый! «Семерка» жалобно порыкивала в такт словам и слегка шевелила гусеницей. Словно шаркала лапой в великом смущении. — Ладно. Людишек-то не покалечили, и то хорошо. А иначе разговор был бы другой. Значит, поступим так... Матвей Петрович, тяжело вздохнув, оперся на трость, сгорбился и позвал негромко: — Женька, ты там, что ли? — Тут я, Петрович, — отозвался остолбеневший генерал, только что услышавший и увидевший совершенно невозможные вещи. — И хорошо, раз тут. Значит, берите сейчас это чудо-юдо и гоните в ангар. Пойдет, пойдет, как миленький, не спорь. Дальше разбираться будем, что с ним делать. А «семеру» я сам пригоню. Побуду тут малость. — Матвей Петрович, ты сам-то как? — осторожно спросил директор музея, спустившийся с трибуны и осторожно, боком, косясь на замершую «кавэху». — Нормально я, чего мне в девяносто лет сделается? — устало продребезжал в ответ бывший танкист. — Да ты не шугайся, Вася. Он смирный... у-у, страхоидол чертов! Говорю же — гоните его, как гуся, он теперь шелковый. И это... Егорова шибко не ругай, растерялся парнишка, с кем не бывает. — Я присмотрю, — генерал, веря Петровичу, взобрался на броню усмиренного КВ-2. Когда тот тронулся — почти неслышно, будто крадучись, так, что стакан воды поставь на башню, и тот не расплещется — Евгений Семенович, боевой генерал, прошедший Афган, Чечню и кучу «горячих точек», утер холодный пот и услышал позади грустное: — Эх... Какой парад испоганил, чугунка бестолковая. Ну, погоди у меня...

* * * На опустевшей площади, на всякий случай оцепленной по периметру патрулями, звякнуло бутылочное стекло. В стакан полилась водка, и стариковский голос, похрипывая сильнее обычного, вывел негромко:

— Гремя огнем, сверкая блеском стали Пойдут машины в яростный поход, Когда нас в бой пошлет товарищ Сталин, И первый маршал в бой нас поведет...

Потом забулькало, шумный выдох и снова голос. — Эх, «семера» ты, «семера»... Да как же я тебя брошу-то? На кого? На этих, что ли, жестянщиков криворуких? Ни в жисть не брошу. Молчание, и снова: — А помнишь, как в сорок третьем было? Я тебе тогда полнехонький подвесной бак трофейного спирта залил, чтобы комбат не догадался. Весело тебе было, поди, а? Знаю, весело... На вот, пять капель тебе сейчас плесну. А теперича в люк по старинке — и-эх, старость не радость — а ты вези меня уже обратно, «семера». Вези, я нынче совсем легкий стал...

Лязг траков, грохот дизеля. Тишина и ночь.

ДВА ГОДА

— Петрович! Петро-о-вич!

Степан Петрович Семикондратов проснулся и уставился на белеющий в полутьме квадрат окна. Часы, старенькие ходики, только что пробили пять утра. Даже оказавшись на пенсии, старый каменщик, которого все сплошь и рядом называли просто «Петрович», в бессонницу не впал и своего пристрастия к долгому крепкому сну не утратил, а потому пробуждение никакой радости ему не доставило. Ворча и покряхтывая, Петрович спустил ноги в теплых солдатских кальсонах на пол, вдвинул длинные костистые ступни в новенькие, дареные внучкой шлепанцы и подошел к подоконнику. Отодвинув штору, старый каменщик глянул за стекло.

— А... Ты что ли? Вот ведь, ни свет, ни заря... — мрачно пробормотал он, нашаривая в полупустой пачке сигарету.

— Петрович! Спишь, что ли? — Смерть, стоящая под окном прямо на клумбе, приветливо помахала ему костлявой рукой. Из-за того, что вместо лица у нее был череп, никогда нельзя было понять точно — улыбается Смерть или это просто оскал. Петрович открыл форточку и крикнул в ответ:

— Нет, едрена мать, гопак танцую! Чего блажишь-то? Весь дом перебудила уже! Попозже никак?

Смерть отчаянно замотала черепом в капюшоне и выразительным жестом провела костью большого пальца по позвонкам под нижней челюстью.

— Завал, Петрович! Время поджимает. Слушай, сбрось ключи, я в подъезд попасть не могу, у вас тут домофон новый...

Беззвучно ругнувшись, пенсионер прошаркал в коридор, вынул из замочной скважины ключ, позвенел связкой. Вернулся, долго забирался на табуретку, потом примерился и швырнул ключи вниз. Смерть ловко подхватила связку на лету острием старенькой косы.

— Вот спасибо, сейчас зайду, отдам!

— Эх! — Петрович махнул рукой в ответ и осторожно слез с табурета. Через минуту загремел дверной звонок.

Когда Семикондратов открыл дверь, Смерть невнятно ругалась, отряхивая свой черный саван, щедро перепачканный известкой.

— У вас тут что, капремонт? — скорбно спросила она, оглядывая заляпанный белилами кафель на площадке. — Поди опять молдаване?

— Да не... — Петрович поморщился. — Свои какие-то, сосед Витька привел. Да лучше бы молдаване! Уже неделю тут ковыряются.

Смерть подала ему ключи.

— Погляди, на спине сильно запачкалась?

Петрович похлопал по савану, уколовшись об торчащее ребро.

— Да нормально. Ты сегодня чего так рано-то?

Смерть задумчиво скрежетнула зубами и неопределенно пожала острыми плечами.

— Да вот... Я на четвертый этаж. Работа такая.

— Ты к Марье, что ли? — охнул Семикондратов и хлопнул себя по бедру. — Вот еть-тить его! Да ты что? Она ж вроде здоровехонька?

— Ну да, конечно, — Смерть иронически скривила челюсть. — Сколько ей лет-то? Все, пришел ее срок...

— И никак? — спросил Степан Петрович настойчиво.

— Чего ты привязался, Петрович? Знаешь же, что никак. По-твоему, мне что, в радость это? Бабка хорошая, веселая, и внуки ее любят и дети. Бодрая такая... Так ведь ей же девяносто восемь лет уже. Она ж Николая Второго помнит!

— Ну помнит, — сварливо отозвался каменщик, — дак что теперь? Я вон Никитку Хрущева помню, это куда хуже.

— Тебе, товарищ Семикондратов, ударник коммунистического труда, сколько лет? А?

— Семьдесят один по паспорту.

— Вот! — Смерть назидательно похлопала его по плечу. — И мужик ты крепкий, деревенской породы, почти даже не болеешь. Зубы целы, волосы на голове имеются. Красавец! Вот проживешь как она, тогда и сравнивай.

— Да ладно тебе... — Петрович расстроенно закурил. Смерть молча стояла перед ним и рассеянно следила за сизым табачным дымком, обвивающимся вокруг лезвия косы.

— Ну ладно, пора мне, — вдруг спохватилась она и шагнула к лестнице. Но пенсионер придержал ее за рукав.

— Ты чего?

— Слушай... Ты это... Может, отрежешь у меня немножко? А ей прибавишь? Ну так, годика два, а? Пусть бабулька до соточки дотянет, вот ей-богу! Внуки, правнуки, семейное торжество, да еще и телевидение местное, поди, приедет, журналисты... И всем весело. А тебе-то что? План по валу у тебя, что ли? Я ж от себя честно отдаю!

— Да ты с ума сошел, Семикондратов? — на мгновенье растерявшаяся Смерть тяжело оперлась на косу. — Вот так вот запросто от себя отрежешь, что ли?

— А что? — каменщик поднял густые сивые брови. — Мне не жалко, два-то годочка. И так бездельничаю, иногда хоть пропади оно все пропадом. А тут — на пользу, не на помойку выкидываю...

Смерть долго молчала, постукивая костяшкой указательного пальца по крупным крепким зубам. Несколько раз она быстро и внимательно глянула на Семикондратова, хотя по черным провалам глазниц невозможно было ничего понять.

— Ладно, Петрович, — наконец, разомкнула челюсти фигура в черном, — ладно. Как скажешь. Вот честное смертное слово: ежели бы тебе жить оставалось только два этих года — ни за что бы не согласилась. Поговорить с тобой всегда хорошо, да и опять же... Так и не договорив, что «опять же», Смерть хмыкнула: — Но могу тебя успокоить, проживешь ты куда дольше. — Я и не волнуюсь, не переживай, — хохотнул Петрович. Он чувствовал, что расстройство, сдававшее где-то глубоко сердце, отступает. — Ну, тогда давай. — Бери. Клацнув зубами, Смерть с неимоверной скоростью отскочила на шаг и махнула косой. Степан Петрович почувствовал, как ледяной ветер резанул по лицу, и внутри точно оборвалась тонкая серебряная струнка: прозвенела чуть-чуть и затихла, словно ее и не было. Когда он открыл глаза и глубоко вздохнул, оказалось, что он сидит на нижней ступеньке лестницы, а Смерть заботливо придерживает его за плечи. — Как ты? — спросила она. — Нормально вроде, — каменщик поднялся и потер занемевшую спину. — все, что ли? — А ты думал, я из тебя по кускам эти два года буду выдирать? — ухмыльнулась Смерть, и на этот раз было точно видно, что она именно ухмыляется, а не просто так скалится во все зубы. — Хороший ты человек, скажу я тебе. — Ну, это уж другим видней, — отмахнулся Семикондратов и пошаркал в квартиру. Взявшись за дверную ручку, он остановился и обернулся. — Зайдешь, нет? Побалакали бы о том о сем, а то скучно, да уже и не заснуть после тебя. — На обратном пути заскочу точно, — твердо пообещала Смерть, — ближе к вечеру. Так что ставь самовар, а пряники с меня. — Нет у меня самовара, только чайник. «Тефаль», внучка привезла. — Ну, чайник ставь, — скрипнула черная фигура. — Поставлю. — Бывай, Петрович. — И тебе не хворать. Сильно косой-то не маши... — Как придется. Щелкнул ключ в замке. На площадке стало тихо.

УДЕЛ СИЛЬНЫХ

Памяти настоящего воина — Роберта Эрвина Говарда.

Женщины всегда смотрят в море. Оно притягивает взгляд, оно лениво перебирает волны, точно пряди, которые вот-вот разберут на свои веретена норны. Женщины глядят в море, дожидаясь мужчин. Когда это началось, не скажут, пожалуй, и сами боги, да и что им за дело до человеческих ожиданий?

Она глядела в море, а ее руки в это время двигались мерно и неторопливо — латали мужскую рубаху, продранную на боку. Мудреная наука, но лишь для тех девушек, которые только-только сменили родительский дом на хутор мужа, и еще не могут делать несколько дел одновременно. Стежок за стежком...

— Бабушка!

Вот тут-то и придется прерваться. Рубаху так не залатаешь, коль внучки лезут под руку и так и норовят наткнуться на костяной крючок, зажатый в пальцах.

— Бабушка, мы хотим сказку!

— А ну, брысь! — Сигтрюгг, невестка, цыкнула было на малышей, но бабушка неожиданно остановила ее.

— Будет тебе, дочка, пусть носятся, лето на дворе. Сказку вам?

— Да... Хотим сказку, — несмело пропищала старшая, Торгильд, высунувшись из-за дверного косяка.

— Только чтоб там было про воинов! — поддержал ее еще один внучек, Свейн.

— И про дружбу! — а это подал свой голос самый младший, сопливый еще, но смелый не по годам Торарин.

— Ах, вы...! — Сигтрюгг замахнулась на мальцов полотенцем, но бабушка вновь покачала головой.

— Полно тебе. Садитесь рядом, сейчас я расскажу вам одну историю.

Восторженный вопль огласил окрестности. Дети кубарем подкатились под ноги бабушке, замерли, готовые слушать — даже Торарин подобрал сопли, прошмыгался как следует, не отрывая глаз от сухих пальцев с мелькавшим в них крючком. А крючок замер, неподвижно застыл в руках, потом тихо стукнул об скамью.

— Ну, слушайте... Я расскажу вам не сказку, а настоящую быль. Про воинов, внучек, как ты и хотел. И тебе, Торгильд, есть, что послушать. Только сначала пусть каждый из вас ответит мне, — тут бабушка улыбнулась ехидно, скрестила на груди руки, — что же главное для мужчины?

Наступила тишина, дети сопели носами, хмуря белесые брови и кусая губы. Первой, как всегда, решилась ответить неугомонная Торгильд.

— Сила! Мужчина должен быть сильным, это во всех сказках так!

— Нет, это храбрость! Гуннар Убийца был таким храбрым, что не побоялся даже, когда его объявили вне закона! — а это уже Свейн, кричит во весь голос, чтобы заглушить сестру.

— Он... добрый.

Торарин, который сказал такие слова, тут же спрятался за скамью, укрываясь от брата, который так и норовил дать ему здоровенную затрещину.

Три пары глаз, не отрываясь, глядели на бабушку, которая улыбнулась и кивнула седой головой, оперевшись спиной на теплое, нагретое солнцем, дерево стены.

— Каждый из вас назвал что-то одно. Но сейчас я расскажу вам историю, в которой есть все три этих слова. Слушайте меня хорошенько...

* * *

Пронизывающий осенний ветер тоскливо свистел над каменистыми осыпями Кривой долины, белыми воронками крутил стылую воду в мелкой речке, яростно рвал потертый плащ с плеч одинокого путника, пробиравшегося берегом реки куда-то на север. Унылым шелестом отвечали ветру низкие березы, обступившие курган знаменитого когда-то, а ныне всеми позабытого воина. Нет, неправду говорят люди, будто бы слава героев пребудет вовеки — одно-два столетия надежно стирают из памяти любые следы, и даже саги забываются сказителями.

Правда, никакого ветра не было в приземистом и длинном доме, засыпанном почти по самую крышу землей и кусками торфа (тепло — первое дело!) и надежно обложенном крупными валунами, в которых не было недостатка на ледниковых осыпях. Здесь было жарко и даже душно, но обитателям дома к этому было не привыкать. Где-то в глубине, за дверным проемом, в дочерна закопченном очаге, сложенном из сланцевых плит еще прадедом, буйно плясали языки пламени и булькала в большом котле вкусно пахнущая похлебка — крошеная свинина с диким луком и всяческими приправами. Еще бы, ведь домой ждали мужчин: кого с охоты, кого с рыбной ловли, а сам хозяин — Эйольв Хромой — должен был вот-вот вернуться с тинга, шутка ли! Уже прискакал и начал распрягать коня старший сын, коротко бросив: «Сегодня будет. Жди гостей, мать», а самого Эйольва все не было. Гости — это хорошо, каждый гость — посланник богов и негоже зажиточному хутору затворять перед гостями свои ворота, чтобы потом кто-нибудь посмел сказать, махнув рукой: «Э! Жадные люди живут в Кривой долине!»

Поэтому и без женщин никак не обойтись в такой день. Вот и жена Эйольва, Гудред, крепкая еще и совсем не старая женщина, то и дело степенно выходила из дома и долго, до боли в глазах, вглядывалась в дальний склон у реки, пытаясь отыскать взглядом знакомую кряжистую фигуру мужа на таком же приземистом и широкогрудом коне, заросшем черной шерстью. Нет и нет...

Но вот ее взгляд за что-то зацепился — одинокая фигура, шагающая, то и дело оступаясь, по скользким валунам речного брода. Сколько не всматривалась Гудред, человек казался незнакомым. Он зябко кутался в черный короткий плащ, который, видимо, совсем не защищал путника от промозглого холода. Особо яростный порыв ветра вцепился в плащ, рванул его и распахнул, всего на один миг — но женщина успела заметить под ним кольчугу, тускло блеснувшую в неярком свете осеннего солнца. В это время, щурясь на дневной свет, из дома вышел Торир — старый работник, которого Эйольв давно уже привечал, как родственника. Много лет Торир жил в доме Эйольва, не брезговал самой разной работой, да еще вдобавок, пугая нянек своим заросшим бородой до глаз свирепым лицом, нянчил на загрубевших от черенка граблей и рукояти весла ладонях всех сыновей и внуков Гудред и Эйольва. Скрюченный спинной хворью, Торир, которому было уже далеко за шестьдесят, прихватывал ремешком белые, как снег на ледниках, волосы, падавшие ему на плечи — но крепкие руки его и посейчас бугрились мышцами, а выцветшие серые глаза смотрели цепко и настороженно. Увидев вдалеке незнакомца, Торир не спеша сунул большие пальцы рук за плетеный пояс, и окликнул Гудред: — Эй, хозяйка! Давай-ка, я сам встречу этого человека, а то как бы не случилось чего такого, за что мне потом придется краснеть от стыда перед Эйольвом! Гудред фыркнула, но отошла, предоставив работнику самому говорить с гостем. «И куда это запропастился сын?» — подумала она недовольно. Уверенным развалистым шагом (не зря он столько лет ходил за море с самим Лейфом сыном Эрика, пока чужая секира не рассекла ему левую руку от плеча до запястья и не согнула ее навек) Торир подошел к высоким воротам хутора. Тем временем человек уже взобрался на холм и был совсем рядом. Теперь и Гудред и Торир сумели как следует разглядеть его лицо. Первое, что бросилось в глаза им обоим — длинный косой шрам на левой щеке незнакомца, который начинался где-то на виске, среди волос, и терялся, извиваясь змеей, в густой курчавой бороде. Еще один шрам наискось рассекал широкий лоб, краснея на обветренной коже. При этом глядел чужак на Торира открыто и весело, но не с угрозой или насмешкой, а спокойно и уверенно, так что сразу казалось, будто цену он себе знает и обидеть себя не позволит никому, но и сам в пустую ссору не ввяжется. И все-таки старый воин мгновенно почувствовал, что этот человек, доведись его разозлить или нешуточно обидеть, может стать смертельным врагом. Добела вытертые звенья когда-то вороненой кольчуги сплетались в непривычно длинную броню, прикрывавшую тело до самых коленей; цепкий взгляд Торира сразу углядел на ней несколько разрубленных мест, на совесть заклепанных кольцами совсем новенькими, ярко блестевшими среди прочих. На поясе мужчины, обычном, крепкой кожи, с металлическими бляшками, висел меч. И, глянув на него единожды, Торир не сразу смог оторвать взгляд от оружия. Ножны меча были старыми и потертыми до ветхости, но вот ширина... Лезвие, должно быть, в поперечину ладони здоровенного гребца, если не шире. Прикинув вес, Торир крякнул невольно — сам бы он, пожалуй, с немалым трудом управился с таким клинком и двумя руками. Как и полагалось доброму путнику, крестовина меча была, видимо, совсем недавно, перевязана «вязками мира», накрепко прихватывавшими сам клинок к металлической окантовке ножен. Вот и хорошо, значит, гость идет с добром, коли не собирается выхватывать меч из ножен и крушить налево-направо. — Добра и удачи, хозяева, — первым нарушил молчание чужак, остановившись у полураспахнутых ворот. В его речи звучал странный, непривычный акцент, и Гудред чуть нахмурилась, пытаясь вспомнить, где же она слышала, чтобы так выговаривали слова. Тем временем чужак внимательно присматривался к Ториру, но вот заговорил снова: — Мое имя Бран. Бран Мак Кумхайл. Я из Эйре... По-вашему, это... — Ирландия, — прервал его Торин, прогудев своим низким голосом. — Добра и удачи тебе, гость. — Да, Ирландия. Я прибыл сюда несколько дней назад, на попутном корабле, и здесь у меня есть свои дела. Храфни Старый согласился высадить меня неподалеку, но человек я свой собственный, никому не служу. Не позволишь ли ты, хозяин, и ты, хозяйка, — тут Бран перевел взгляд своих прозрачных глаз на Гудред, точно пронзив ее зрачки невидимыми копьями, — обогреться немного? Сапоги мои промокли, и одежда вся задубела от морской соли... — Я не хозяин, — покачал головой Торир. Он, видимо, заколебался на миг, но в это время из ворот вышла Гудред. Она поклонилась гостю — едва заметно, как и подобает хозяйке, но не пренебрежительно, а как равному. — Хозяйка здесь я, а это Торир, наш старый работник, — сказала она ровно, — а муж мой, Эйольв по прозвищу Хромой, много дней был на тинге, но, я думаю, не стал бы он держать гостя за воротами. Входи, Бран Мак Кумхайл, отдохни и оставайся, сколько нужно. Кивнув головой и уважительно поблагодарив, ирландец не заставил себя ожидать. Он вошел в ворота, едва коснувшись Торира плечом — но в касании этом почуял старый работник каменную твердость мышц и непоколебимую уверенность, исходившую от гостя. Тогда, покачав головой скорее одобрительно, чем с осуждением, Торир затворил ворота на крепкий дубовый засов и вслед за хозяйкой и гостем вошел в дом.

Трое внуков Гудред, которые все это время носились по дому как полоумные, изображая не то поход викингов на Миклагард, не то битву Сигурда Фафнирсбани со змеем, при виде гостя побросали деревянные мечи и во все глаза уставились на незнакомого бородача. Подмигнув им, Бран подхватил один из игрушечных мечей, несколько раз взмахнул им, изображая смертельные разящие удары, и скорчил страшную рожу. — Вот так пал Фафнир от меча Сигурда! — провозгласил он заунывно, и Гудред не смогла сдержать улыбку, глядя на ошарашенных внуков. Только четвертый из них, самый маленьких, Скарпхёддин, не заметил ирландца сразу, продолжая бегать, и, разогнавшись, налетел на него, выскочив из-за угла. Отлетел, упал и приготовился зареветь, раскрыв рот во всю ширь. Гудред не успела и шевельнуться, как Бран Мак Кумхайл подхватил мальчонку на руки и улыбнулся ему ласково, неожиданно для порубанного в боях воина. — Не плачь! — сказал он ему. Потом лукаво прищурился и произнес:

Тополю битв не пристало Плакать, подобно девчонке. Воину боле под силу Резать врага огнем раны!

Торир, разматывавший у очага обмотки, пораженно вскинул голову. Гость-то, оказывается, «хлебнул меду Мимира»! Видно, дар Одина не обошел ирландца стороной: ведь тот, кто слагает висы, всегда любимец сурового Груза Виселицы. Маленький Скарпхёддин совсем забыл о том, что хотел заплакать, и, открыв рот, глядел на воина, нянькавшего его на руках. А когда Мак Кумхайл разрешил ему потрогать свой громадный меч и холодную кольчугу — восторгу мальца не было пределов! Тем временем и другие внуки, осмелев, окружили совсем не страшного бородача и начали дергать его со всех сторон, пока, наконец, Гудред, рассвирепев, не рявкнула на них: — А ну, брысь отсюда! Ишь, совсем замучили человека! Не видите, что ли, что гость только с дороги, он замерз и промок насквозь! — Это ничего, хозяйка, — еще раз, но теперь совсем скупо, улыбнулся Бран Мак Кумхайл, и поставил Скарпхёддина обратно на деревянный пол. — Ребенок есть ребенок. Вот подрастет он, тут ему и придет пора узнать, что почем. Наиграется тогда и мечом, и копьем, а пока... — Да ведь только дай им волю, они тут же и сядут тебе на шею! — не сдавалась Гудред, но возражала уже совсем не так напористо, как цыкала на внуков. Тем временем Торир, давно уже приученный к таким вещам, отвел гостя умыться с дороги и принес ему сухую и чистую одежду — самого хозяина, Эйольва Хромого, так уж было заведено в этом доме. Рубаха, шитая давно потускневшей серебряной тесьмой из Гардарики, просторные штаны и короткие, мягкие и теплые домашние сапоги. Вроде бы и казался Мак Кумхайл худым и жилистым, а когда, растеревшись полотенцем после после ковшей чистой нагретой воды, натянул на себя просторную хозяйскую рубаху, оказалось, что она, будучи впору широкоплечему и кряжистому Эйольву, ирландцу разве что не мала. Мышцы на руках Брана, закаленные до каменной крепости, распирали рукава так, что Торир начал всерьез опасаться — не треснули бы они по шву. Наконец, гостя усадили на деревянную скамью у самого очага, и Гудред попросила подождать немного, пока не будет готова похлебка и прочая еда. Немного времени спустя хозяйка тоже присела чуть поодаль, но то и дело вновь отходила к очагу — помешать длинной деревянной ложкой в кипящем котле, цыкнуть на ребятню, за ухо оттащить от огня заигравшегося внука. Но всем было ясно, что от гостя ожидают хоть какого-то рассказа о себе. Известно ведь, ежели сам человек не захочет поведать о том, кто он и откуда, неволить его не будут, но нет-нет, да и кинут косой взгляд. Путнику, который явился с открытой душой, таить нечего. Когда у очага, как-то незаметно даже для самих себя, собрались все домочадцы, и даже старший сын, Флоси, явился с конюшни, неспешно вытирая руки чистой тряпицей, Бран Мак Кумхайл негромко кашлянул, приветствовал всех, как подобает гостю, и не спеша начал свой рассказ. Потрескивало коптящее пламя под котлом, пожирая пласты сухого торфа и бросая на слушателей багровые отблески, в полумраке тускло блестели развешанные по стенам секиры и щиты. — Я родился в Эйре, — Мак Кумхайл вновь произнес название Ирландии на свой родной манер, — на самом западном побережье острова, в Коннахте. Моя юность не столь интересна, чтобы о ней упоминать, скажу только, что сызмальства я, оставшись без родителей, обучался воинскому делу. Турлох Фейдлех, мой воспитатель, обломал об мои плечи немало палок, обучая тому, как управляться с мечом и копьем, чтобы, как он говорил, «покойному отцу не было стыдно за своего олуха-сына»... — внимательно вслушивающийся в речь ирландца Торир уловил было в голосе рассказчика легкую усмешку, но, когда вскинул глаза, лицо Брана оставалось непроницаемо-серьезным. — Потом, когда мне пошел тринадцатый год, Турлох впервые взял меня в поход на корабле. Финнахт Каэх стоял во главе похода, и много песен потом было сложено теми, кто вернулся назад. Вот только вернулись немногие, больше было тех, кто остался лежать на полях битвы. Единожды покинув родную землю, я редко туда возвращался. Когда мне уже миновало восемнадцать лет, Турлох, который стал мне вместо отца, был подло убит в Норвегии, по приказу ярла Эйрика. У него мы тогда пребывали, потому что он сам позвал Турлоха в свою дружину. Эйрик не смог простить ему того, что жена ярла, Аудольв, предпочла видеть на своем ложе ирландца, открыто отвергая самого мужа. В то время я отлучался — и, да простят меня те, кто слушает, не могу открыть, по какому делу, — а вернувшись и узнав об убийстве, дождался, пока однажды ярл не устроил особенно сильную попойку, и тогда зарубил его насмерть. Правда, Эйрик, боец умелый и опытный, был изрядно пьян, а иначе с разрубленной головой лежать пришлось бы мне, мальчишке. Гудред пораженно покачала головой, старый Торир невольно крякнул. Тихий шепот пронесся между невестками Гудред, но тут же сменился молчанием, едва хозяйка бросила на них суровый взгляд. Мак Кумхайл невозмутимо продолжал: — Месть понятна не всем, и мне пришлось уехать из Норвегии... Но к тому времени я уже достаточно умел, чтобы каждый сэтконунг охотно взял меня на свой корабль. Вот так с Хрольвом из Краснокаменного фьорда мы прошли до самого Миклагарда и вернулись обратно, добыв много славы и золота. С Атли Сивобородым мы ходили на север, где слова замерзают на губах, и сражались там за меха и золотые самородки с неведомыми дикими племенами. Дальше было еще множество походов, которые теперь уже сливаются в моей голове в одну долгую морскую дорогу. Но вот наступил день, когда я решил, что более не хочу служить ни одному из ярлов и конунгов, ныне живущих на свете. Уже двадцать пять лет я не видел родной земли, но когда прошлым летом наконец вернулся домой, то понял, что в Эйре меня никто не ждет, и никто не рад моему возвращению. Видно, правду говорят — отрезав ломоть, обратно не приставишь. Есть еще родич, который был бы рад нашей встрече, но его горы никогда не станут мне родным домом, хоть в свое время он, мой воспитатель и я славно порубились под родовыми знаменами Куалгна. Думаю, ни Фергус, ни его братья этого не забыли. — Но, если случится так, что он не захочет тебя принять? Ведь много воды утекло. Что думаешь делать тогда? — спросил внезапно Флоси, до этого молча сутулившийся за длинным столом. — Тогда... Ну что ж, тогда я просто останусь тем, кем и был до сих пор, пока еще есть сила в руках. Но, хвала и память Турлоху Фейдлеху, он научил меня не только махать мечом туда-сюда, да реветь дикие боевые кличи, — Бран Мак Кумхайл коротко рассмеялся, — я еще могу сложить хоть вису, хоть нид, да и голова на плечах при мне, никуда не делась.

Дорога коня морского Всегда для меня открыта. Ведь каждый готов из ярлов Узреть храбреца в дружине.

Мак Кумхайл вновь усмехнулся, а вслед за ним рассмеялись и все, кто сидел у очага. Только Гудред вновь задумчиво покачала головой, собираясь что-то сказать, но в этот миг кто-то из работников крикнул от дверей: — Хозяйка! Едут наши с тинга! — Ну, слава Фрейе, наконец-то, — облегченно вздохнула Гудред и вмиг засуетилась у очага, подала знак невесткам, которые тут же принялись накрывать стол. Веселая суматоха заполнила весь дом, в очаг подбросили еще торфа, а женщины уже выставляли миски и плошки с разной едой — чтоб побольше да посытнее! Последним на стол бухнули — прямо с жаровни — исходящего мясным соком и паром молодого кабанчика. Даже невозмутимый Мак Кумхайл заметно оживился, глядя, как хутор Эйольва готовится к встрече хозяина. Но вот распахнулась дверь, и большая комната заполнилась гомонящим людом. Бородатые, обветренные лица, крепкие руки и плечи — и все они как-то раздались в стороны и словно бы стали меньше ростом, когда в дверном проеме свет заслонила огромная фигура. На порог шагнул сам Эйольв Хромой. В доме сразу стало тесно. А хозяин прижал к широченной груди Гудред, потрепал по головам обступивших его внучат, подмигнул невесткам («будут, будут вам подарки!»), что-то коротко спросил у Флоси. И тут его взгляд упал на гостя, спокойно сидевшего у очага. Густые белесые брови сошлись к переносице, морщины вспахали широкий лоб Эйольва, словно он мучительно пытался и не мог вспомнить что-то важное. Потом он махнул рукой и широкими шагами, от которых дребезжала утварь на столе, направился к ирландцу. Торир, все это время почтительно стоявший около двери, вдруг заметил, что наступила такая же тишина, как тогда, когда Мак Кумхайл вел свой рассказ. Только за спиной у Эйольва гулко и простуженно кашлял кто-то из родичей. Бран Мак Кумхайл поднялся навстречу хозяину, и коротко звякнули на его шее два серебряных оберега, которые редко кто из воинов не носит на удачу. Лицо гостя побледнело от какорго-то непонятного и еле сдерживаемого волнения, которое он изо всех сил пытался скрыть под маской сурового спокойствия. Не доходя пары шагов до Брана, Эйольв остановился как вкопанный, и тяжело выдохнул. Руки его, вроде бы спокойные и твердые, ладонями лежали на широком кожаном поясе, но встревоженная Гудред заметила, что пальцы мужа побелели, мертвой хваткой вцепившись в тяжелую узорчатую застежку. Тишину нарушил голос ирландского гостя. — Привет тебе, Эйольв, сын Кормака, прозванный ныне Хромым, и известный среди многих людей. Я пришел к тебе с миром, как гость. Если можешь ты принять мою руку и забыть старые распри, то вот он я, стою перед тобой. Если же крепка у тебя память о старом, то все равно — вот он я, стою перед тобой. «Старые распри? О чем он?» — метнулась мысль в голове Гудред, но она не могла отвести взгляд от ладоней мужа, закаменевших на поясе. — Здрав будь и ты, Бран Мак Кумхайл, — хрипло отозвался Эйольв, — ведь так тебя зовут? — Да, это мое имя, — спокойно согласился Мак Кумхайл, — но, чтобы никто из твоих родных не посчитал меня обманщиком, я могу назвать и то, под которым меня знают многие. Меня еще называют Фиан Мак Дабх, по-вашему — Сын Черного... Сдавленно охнула Гудред, выронив из рук миску. Упав на пол, глиняная миска разлетелась вдребезги, но никто даже не заметил этого. Торир, подхватив от порога рабочую секиру, шагнул к Эйольву, но замер, повинуясь взмаху руки. Браги, средний сын Хромого, с маха едва ли не на половину длины вогнал себе в палец толстое шило, которым вертел дырку в ремне — и зашипел от жгучей боли, не отрывая остановившегося взгляда от высокого человека, назвавшего себя Сыном Черного. Фиан Мак Дабх! Не единожды, долгими зимними вечерами Эйольв, нянькая сначала сыновей, а потом, когда они выросли — и внуков, рассказывал им длинные истории о кровной мести между двумя родами — кланом Мак Дабх из Коннахта и кланом Мак Мойр, владевшим землями на самом севере Ульстера. Ведь на самом деле и сам Эйольв Хромой, Эйольв Мак Мойр, был родом оттуда, из Ирландии, но мало кто знал об этом — так давно его корабль пристал к пустому берегу Исландии, где и вырос хутор, со временем разросшийся в достатке и благополучии. Но сам Эйольв никогда не забывал, что его отец, Кормак Мак Мойр, был убит одним из клана Мак Дабх — убит из-за ссоры на лесной тропе. И долгие годы после этого вражда бушевала, как беспощадный лесной пожар, в котором сгорели все воины клана Дабх, кроме одного лишь мальчишки — Фиана. Эйольв не однажды вспоминал, как он с двумя братьями настиг-таки последнего из врагов у реки, прижав его к обрывистому берегу. Но, когда взметнулись мечи, раненый Фиан Мак Дабх словно обезумел. Рыча, как дикий зверь, с пеной, клубящейся на губах, он разбил головы двоим братьям Эйольва, а сам, после удара мечом в грудь, прыгнул в реку и скрылся под водой, оставив только кровавые струи. Больше о нем ничего не слышали, а вскоре и Эйольв уехал прочь из Ирландии, отправившись в Норвегию, где тогда правил конунг Хальфдан, прозванный людьми Щедрым на золото и Скупым на еду. Годы прошли в походах и лязге мечей, пока сам Эйольв, охромев в сражении, не осел здесь, в Исландии, подальше от тяжелой руки любого конунга. Родной дом? О нем Хромой и не вспоминал, да и о чем было вспоминать, ведь родни там не осталось, всех сгубила давняя вражда.

И вот сейчас Фиан Мак Дабх, его последний кровный враг, стоял напротив и спокойно глядел Эйольву прямо в глаза — безоружный, бездоспешный, не желающий враждовать, хотя право мести оставалось за ним, ведь Эйольв когда-то напал первым. Медленно, очень медленно, почти незаметно, ручища Хромого двинулась к ножнам висевшего на поясе короткого меча, который Эйольв еще не успел снять и положить в сундук. Когда его пальцы уже нащупали рукоять, Фиан Мак Дабх чуть повернулся. И стало ясно: еще мгновение — и вон та щербатая, но острая и тяжелая секира со стены, выложенная серебром, окажется у него в руках быстрее, чем кто-нибудь из мужчин успеет двинуться с места. И тогда начнется кровавая пляска железа среди брызжущей крови, и старое пламя разгорится с новой силой. Тишина стала невыносимой, рвущей слух, точно натянутая струна. И вдруг где-то в углу тихонько заревел насмерть перепуганный непонятным молчанием взрослых маленький Скарпхёддин, а вслед за ним всхлипнула Торгильд, готовая тоже расплакаться. У Эйольва дрогнули напрягшиеся плечи; и разом расслабились окаменевшие скулы ирландца, разошлась складка между бровями. Еще пару мгновений Эйольв Хромой, хозяин хутора Кривой долины, смотрел в глаза своему последнему врагу Фиану Мак Дабху, а потом неожиданно широко улыбнулся. Шагнул вперед, грудь в грудь к ирландцу. И протянул руку. Фиан рассмеялся и стиснул, точно клещами, широкую ладонь. — Кто старое помянет, тому несдобровать, — прогудел Эйольв. — При всех объявляю ныне — с этого дня я забыл всякую вражду между нашими родами, Фиан Мак Дабх, принявший имя Бран Мак Кумхайл. Отныне я буду называть тебя этим именем. — Да будет так, Эйольв Мак Мойр, — торжественно сказал ирландец. — Ну, а теперь — чего все застыли, как камни? Хозяйка! Ты чего это держишь гостей голодными, куда это годится? — взревел Эйольв, но в его рыке не было слышно никакой злости, так что даже разревевшийся Скарпхёддин вмиг притих. Тишина лопнула, как ветхий бычий пузырь в окне под напором свежего ветра. Люди вновь загомонили, обмениваясь шутками, и чувствуя, как уползает прочь, извиваясь змеей, холодок пережитого страха. Теперь все по-иному поглядывали на Брана Мак Кумхайла, но не было здесь ни одного враждебного или тяжелого взгляда. — А что случилось-то? — опомнился Кольбьерн, средний сын Эйольва, который только-только вошел в дом и теперь недоуменно хлопал глазами. Ответом ему был новый взрыв хохота. — Садись уж... — добродушно проворчал хозяин, кивнув сыну. Опомнившаяся Гудред уже снова суетилась, тащила внуков умывать лицо и руки, рассаживала гостей и родню за столом. И, словно точку наконец-то поставили во всем, что случилось — это старый Торир оттаял глазами и поставил секиру подальше, за лавку у входа. — А послушай-ка, жена! — вновь гаркнул Эйольв на весь дом, так что все повернулись к нему. — скажи работникам, пусть достанут самое лучшее пиво, которое есть у нас на хуторе! Сегодняшний день того стоит, и если на тинге мы победили в долгой и нудной тяжбе, то сейчас у меня появился новый друг, да такой, какие на дороге не завалялись! Мак Кумхайла, заметно смущенного, усадили по правую руку от хозяина, поднесли самый большой ковш черного крепкого пива. И лишь когда ирландец, весело сверкнув белыми зубами, залпом осушил ковш, фыркнул, отдуваясь и расслабился окончательно — лишь тогда стало понятно, насколько он устал. Как будто ожидание встречи с врагом было тем железным стержнем, что поддерживал его в напряженном спокойствии хищного зверя. а вот теперь стержень убрали, выдернули прочь из тела, и разом ссутулились плечи, обмякли мышцы и даже вроде как седина сверкнула в густой бороде. Зато теперь Бран без устали сыпал шутками и рассказывал одну за другой истории, да такие, что даже неулыбчивая Гудред, прислушиваясь, то и дело тряслась от смеха, а сам Эйольв вместе с сыновьями хохотал так, что дрожало пламя в очаге и тряслась посуда на столе. В краткий миг передышки, когда изрядно захмелевшие гости опять принялись за еду, прозвучал вопрос шурина Эйольва, которого звали Рагнар Лысый. — И все же мне вот что непонятно — как же так, ведь ты вроде как из клана Мак Дабх, а родовое имя носишь другое — Мак Кумхайл... Так принято у вас на острове? Сын Черного неторопливо прожевал жареное мясо, запил его пивом и ответил, не переставая в то же время орудовать ножом над здоровенным шматом кабанятины:

— Так-то оно так, уважаемый Рагнар, не принято, разве что, если ребенка усыновит другой клан... Но моя история короткая и очень простая. Еще тогда, когда мне едва исполнилось восемнадцать лет, и я вернулся из Норвегии, где мне пришлось худо после смерти моего воспитателя — я отправился в долгий путь, чтобы отыскать его родню и рассказать им, какова оказалась участь Турлоха. Но случилось так, что в те дни на побережье высадились юты, разбойники, котрые жгли все на своем пути, убивали и старых и малых. Путь мой пролегал как раз в тех местах, по землям, где издавна проживал небольшой клан Кумхайл. Сюда и пришелся удар ютов, спешивших пограбить и убраться. Неожиданно для меня самого, мне пришлось плечом к плечу с воинами клана защищать их жизни, да, впрочем, и свою в первую очередь — ведь юты не разбирали, кто откуда взялся. И только когда часть разбойников полегла на месте, а остальные отступили к своим кораблям, собираясь не то уйти прочь, не то снова напасть, на меня вдруг что-то нашло, точно красный туман пал на глаза. Когда я пришел в себя, то стоял на берегу, глядя, как догорают корабли ютов, а рядом люди из клана Кумхайл изумленно переговаривались, рассказывая друг другу, как я вел их вперед. Самому мне было все равно, подгибались колени и кружилась голова... После этого они решили, что я достоин стать им кровным родичем. Так я получил второе родовое имя — Мак Кумхайл. Так что, прозываюсь я этим именем по праву, а не обманным путем! Бран закончил свой короткий, как и обещалось, рассказ, и подвинул ближе к жбану свой опустевший ковш, в который тотчас же полилась густая, черная струя пива. — Хороший сегодня день, — задумчиво сказал он, и, отхлебнув пива, добавил громче: — Хороший день. Кто вчера умер, сегодня пожалеет!

ЯН МИЛЕЙ, ОПЕРУПОЛНОМОЧЕННЫЙ

1. Бутылка шампанского

Ночью у круглосуточного ларька убили ангела.

Забили насмерть бутылкой из-под дешевого шампанского.

Продавец, щуплый мужичок, стриженный под ноль и густо покрытый старыми, потускневшими татуировками, клялся подъехавшим операм, что ничего не слышал. Он был испуган, кадык ходил вверх-вниз по гусиной шее. Но говорил вроде бы правду, смотрел прямо в глаза.

— Не... не видел. И самое что удивительное, начальник — не слышал ничего, — сипел он сожженным плохой водкой горлом, — ни единого звука. Сам понимаешь, когда дерутся на улице, то мат-перемат стоит, крики. Даже в соседних домах просыпаются. А тут — тишина была мертвая. Не вру я!

Опера смотрели на лежащую в луже ихора фигуру, качали головами. Белые крылья темнели на глазах, перья с них опадали, скатывались в комочки, шипели, соприкасаясь с прозрачной ангельской кровью. Когда эксперт, замученный работой мужик, добрался со своим чемоданчиком через весь город, набитый пробками — глядеть было уже не на что. Только тихонько позванивал на ветру тающий хрустальный костяк, с которого слезла уже вся невесомая плоть.

— Есть идеи? — старший из оперов, Ян Милей, закурил и хмуро глянул на продавца. Тот мелко затряс головой, забормотал — да что ты, начальник, да какие идеи...

— Не тебя спрашиваю, — оборвал его Милей и повернулся к своим. Опера молчали, только Серега Белецкий пожал литыми плечами под кожаной курткой в обтяжку.

— Ну, Ян, ты спросил. Ясно, что шпана, били неумело. Кто тут на районе?

— Не местные, — вякнул продавец опрометчиво, и тут же испуганно засипел, закашлялся. Но Милей уже развернулся к нему, навис сверху, прибил тяжелым взглядом, точно насадил на булавку.

— Я уже устал тут копаться. Я хочу на обед. И если сейчас не услышу, что было, поедем вместе. Когда я не ел, я злой, — Ян не повышал голос, делать ему этого было не нужно. Голос звучал так, что мужичок съежился еще больше, заперхал сдавленно:

— Начальник... ну чо ты... да мне показалось! Спал я!

— Ну? — Белецкий покрутил на пальце золотую печатку, улыбнулся. Зубы у опера тоже были золотые. А нос — расплющенный, переломанный, и уши как у боксера. Продавец вытаращился на него, вытер мокрые ладони об линялую куртку — китайский «абибас».

— Били трое... — шепотом сказал он. Зачем-то оглянулся через левое плечо. Милей заметил это, взял продавца ладонью за шею — накрыл пальцами, чуть стиснул.

— Ты не их бойся, — сказал и поглядел на Белецкого.

Продавец сплюнул, заговорил быстро, из сиплого горла лезли слова, спотыкаясь друг об друга.

— Стоял он... На витрину смотрел... сияние от него было, аж глазам больно... а потом подходят эти трое... все в черном... и крылья тоже черные... Говорят... слышь, ангел... ты с какого района рая? а кого знаешь? ... сами смотрят глазами прямо сквозь ларек, прямо на меня... хотя лиц у них нет... только корка черная... а все равно смотрят... аж выворачивает... А один пальцем молча погрозил... а палец у него сквозь стенку ларька... ко мне прямо... Я в угол забился, а они отвернулись... и снова на того наехали... Типа — кого знаешь? ... он говорит — Валтиэля... а они смеются... слышь, Валтиэль на этом районе не жил никогда... у него власти и господства в другом месте вообще... а еще кого знаешь? Один другому говорит... ну, то есть, они как бы и не говорили... побожусь, начальник, точно не говорили... лиц-то нету! ... но я все равно слышал... как напильником внутри головы! ... один другому — что с ним делать? ... а тот смеется... как он смеялся, начальник, это сердце у меня как только выдержало, я не знаю... И говорит: кончай с ним...

— Серега, ты Валтиэля знаешь? — Милей знаком приказал сторожу помолчать. Белецкий хмыкнул:

— Сроду не слышал. И в сводках не попадался, и в разговорах никто не упоминал. Из гастролеров, что ли?

— Вроде того... Ладно, — Ян повернулся к продавцу, — дальше давай.

Того била дрожь, словно загнанную клячу.

— Не могу я....

— Давай! — приказал Ян.

— Ну и второй отвечает... как кончать-то? ... найдут же... а тот ему — тебе не все равно? ... это же люди... и мне говорит — подай бутылку... Я не хотел! Не хотел! Но он стоял на улице, а тут уже стоит за плечом... двери закрыты были... как вошел?.. ладонь на плечо положил... как будто током от него...

Щуплый мужичонка стянул с плеча спортивный костюм, и Милей поморщился. Кожа на плече была словно выжжена, или заморожена так, что свисала лоскутами открывая почерневшее мясо. Опер видел темные следы пальцев — длинных, нечеловеческих.

— Ничего не чувствую до сих пор... — продавец не смотрел на плечо, рассказывал на одном выдохе. — ...а он взял бутылку с витрины... стекло в ней треснуло от холода, стекло... а брызги замерзли... и ударил. Тот крыльями заслонился... но другие его схватили... а он ударил... и бил... а бутылка светилась, потом разлетелась на осколки...

— Ладно, хорош, — оборвал его опер и полез в карман за телефоном.

— Ну чего, Ян? — спросил Белецкий.

— Да все ясно, — Милей подумал, быстро набрал номер, послушал гудки в динамике.

— Занято... Ничего, я дозвонюсь, я терпеливый. — Кто там у тебя? — поднял бровь Володя Земсков, который до этого сидел за рулем и молчал, ковыряя в зубах спичкой. — Есть кто... — непонятно ответил Милей, но тут же добавил: — Там, — он ткнул пальцем вверх, — должок есть. Я им пару лет назад помог раскрутить кое-кого. — А, я понял, — Белецкий засмеялся, — ты вроде как этот... детектив Константин, о котором кино показывали? Милей долго смотрел на него, и Сергей резко замолчал. — Я, Сереженька, простой российский опер. И крыльев у меня нет. Но иногда там, — Милей надавил на слово «там», — нужно, чтобы приговор случился раньше Страшного суда. — И? — спросил Земсков, выбросив изжеванную спичку в окно. — И случился, — ответил Ян. — О, взяли трубку. Извините, мужики, этого вам слышать лучше не надо.

Он отошел от машины и заговорил — одними глаголами, без существительных. Опера и продавец молча смотрели друг на друга.

2. Редкий вид

Остро заточенное медное перо воткнулось в стену дома сантиметрах в пяти от щеки. Дзенькнуло — тонко, будто лопнувшая гитарная струна. Старший оперативник Ян Милей матюгнулся и присел на корточки, пытаясь придумать, что делать дальше. Звонок мобильника тут же развалил всю нескладную схему, которая только-только начала строиться в голове. Еще раз помянув неведомую мать, Милей безнадежно уставился на экран телефона. Потом нажал большим пальцем клавишу приема и дернулся, когда очередное перо со стуком врезалось в бревно. — Ян? Что там у тебя? — Серега Белецкий волновался и поэтому, как обычно, чуть шепелявил сквозь золотые зубы. — Да так, нихрена хорошего, — Милей прислушался. За углом было тихо. — Из меня тут пытаются Монтесуму сделать, похоже. — Кого? — удивился невидимый Белецкий. — Джеронимо, блин! — заорал Милей и пнул пустую бутылку из-под «Фанты». — Ситтинг Булла! Индейца, короче! Или павлина! Бля, скоро буду весь в перьях! Вы где там пропали? — Я на обыске был, — виновато прогудел в трубку коллега, — добираемся как можем. Пробки же! — Пробки... — передразнил его Ян. — Доберешься вот... да блин, опять перьями кидается, стерва! ... доберешься, а мне тут кранты-винты! — Кто там у тебя? — Серега, похоже, взволновался не на шутку, потому что Милей услышал, как он, отвернувшись от трубки, закричал кому-то: «Да быстрей ты, давай по тротуару прямо!» — Слышь, Шумахер, людей не подави там. И осторожнее... — сказал Милей, но Белецкий уже отключился. Опер сунул телефон в карман и зачем-то огляделся. Эксперт из Института редких видов топтался у стены, крутя в руках цифровую камеру. — Ученых мне тут не хватало, — прошептал Ян себе под нос. Строгий приказ — гарпию не убивать, а взять живьем как уникальное существо, стоял ему поперек глотки.

Секунду подумав, он с ненавистью посмотрел на мокрую траву, потом лег и осторожно высунул из-за угла голову и руку с пистолетом. Гарпия сидела все там же, на фонарном столбе, и улетать не собиралась. Уловив движение, она стремительно вздернула крылья, и Ян тут же откатился назад. Там, где он только что лежал, чмокнула сырая земля. — Вот сука, а? — вслух подумал Милей, глядя на блестящие перья. Прислонившись спиной к стене, он скрипнул зубами и закричал: — Эй ты, паскуда! Облысеть не боишься, шалашовка? Перья побереги, на подушку не хватит! Оскорбленная гарпия скрипуче заорала что-то, швырнула в сторону, откуда доносился голос, целый пучок бритвенно-острого металла. — Давай-давай! — Ян вдруг сплюнул с досады: забыл о простой вещи! Он пошарил во внутреннем кармане и достал зеркальце. Аккуратно выставил его за угол — совсем чуть-чуть, чтобы не рисковать. Гарпия сидела, чуть вздернув крылья, и теперь опер сумел разглядеть ее как следует. Ничего фигура, вполне женская, неплохо сложенная. Впечатление портили здоровенные когти вместо пальцев ног. Ими гарпия ловко держалась за верхушку столба, ничем не отличаясь от любой крупной птицы. «Как она джинсы ухитрилась напялить, с такими ногами?» — удивился Милей. Потом рассмотрел грудь и хмыкнул — ого. Четвертый размер. — А такой суке достался, — сожалеюще покачал головой Ян, загоняя подальше непрошеные мысли. Впрочем, для этого достаточно оказалось посмотреть на морду гарпии — отвратную, с торчащими кривыми зубавми и вывернутыми наружу черными дырами ноздрей. — Стране цветмета не хватает, а ты швыряешься! — крикнул он. — Сама сдавайся, пока не пришили! Ответом был звон перьев. Милей сокрушенно поковырял мизинцем в ухе, разглядывая в зеркальце труп смотрителя передвижного зоопарка, утыканный перьями гуще, чем дикобраз иглами. Несколько минут он пытался догадаться, что же заставило трезвого и непьющего мужичка (Милей знал его давно) открыть клетку и выпустить такую тварь. Да черт его знает.

И тут Ян почувствовал, как спина покрывается бисером ледяного пота. В зеркальце он увидел, что из-за противоположного угла дома выезжает знакомый «газик». — Белецкий! — заорал он изо всех сил. — Серега, назад, блядь! Что-то взвизгнуло жестяно, хруст осыпающегося лобового стекла показался Милею громким, как взрыв. Он выкатился из-за угла дома и выстрелил — несколько раз, сажая пулю на пулю. Медное перо проткнуло куртку, пригвоздило рукав к земле, но Ян уже увидел, как редкое существо кувыркнулось вниз со столба, разбрасывая вокруг кровавые лохмотья головы. — Нет! — кто-то рванул опера за плечо. — Вам приказали! Это редкий экземп... Голос замолчал, потому что Ян, не глядя, махнул пистолетом назад, крепко приложившись рукоятью к чему-то твердому. Эксперт всхлипнул и брякнулся на землю. Оттолкнувшись от бесчувственного тела рубчатой подошвой ботинка, опер рванул вперед, на ходу поднимаясь с четверенек. Он бежал и видел, как дергается издырявленная перьями дверь «газика». Когда Ян добежал и, не сумев остановиться на скользкой траве, с размаху сел на задницу, въехав ногами под днище машины — он увидел, как оттуда выбирается матерящийся Белецкий. Серега зажимал ладонью щеку, и на манжету джинсовой рубашки густо текла кровь. — Милей! Ебта! — со свистом выдохнул он, брызгая кровавой слюной на дверцу «газика». — Это что за херня?! Ян, предупреждать надо! Бля, она ж мне зуб вынесла! Белецкий сунул под нос Яну лопатообразную ладонь, на которой в лужице крови лежала золотая коронка. Ян Милей глядел на нее и чувствовал, как тело становится ватным от облегчения. — Ты вот что, — сказал он, поглядев через плечо Сереги на шофера, белого как мел, рассматривающего перо, застрявшее в «дворнике», — аптечку возьми и забинтуй его. Ну, Беляш, твою маму, счастливый ты... Он поднялся, грязной рукой размазал пятна глины по джинсам и пошел обратно к дому.

— Ян, ты куда? — прошепелявил Белецкий. — Меня, Сережа, сейчас любить будут. В особо извращенной форме. За убийство одного редкого вида и насилие над вторым, — откликнулся Милей, не оборачиваясь. — А этот процесс я предпочитаю не выносить на слух подчиненных. Ясно? Он повернул за угол, перешагнул через мычащего что-то эксперта и достал мобильник.

3. Невезуха

Ян Милей стер кровь с куртки, посмотрел на испачканную ладонь и скривился. — Не, ну что ты будешь делать! — Серега Белецкий сокрушенно рассматривал бронежилет. — Навылет броник, прикинь! И тут дыра, и там дыра... Чо я теперь Петровичу скажу, как на склад сдавать буду? — Серега, не гунди, — старший оперативник порылся в кармане джинсов, высыпал на полированную крышку старого деревянного стола горсть пистолетных патронов и принялся составлять их в аккуратную линию. — Броник навылет, да и хрен с ним. А если бы ты в бронике был? Оно, конечно, навылет бы тогда не получилось, факт. Тебя даже такая дура не пробьет, не то что пуля. — Да ну тебя... — двухметровый амбал Белецкий махнул рукой, скалясь золотыми зубами, и отвернулся. — Да. Ну меня, — в наступившей тишине согласился Ян. Обойма, лязгнув, встала на место, и Милей щелкнул затвором пистолета. — Ну, пошли, что ли, — сказал он. Белецкий оттолкнулся от стенки, на которую опирался всем своим шкафообразным телом. Скользя по осколкам фарфора и хрусталя, Милей вышел из детской, стараясь не смотреть в сторону залитой кровью кроватки и тщательно обходя длинные, уже засыхающие потеки на полу. Позади него Серега тихо матерился под нос, напяливая пробитый бронежилет.

В гостиной дело обстояло не лучше. Труп хозяина болтался под высоким потолком с узорной лепниной, наколотый на один из рожков массивной люстры, с которой еще осыпались хрустальные висюльки. Его жена, сломанная пополам так, что затылок оказался прижат к пяткам, лежала в углу, и, увидев царапины на обоях, Милей понял, что несколько мгновений она еще пыталась встать, помогая себе наманикюренными ногтями. — Шутники, бля... — пробормотал он. Ян давно уже не ощущал ничего при виде трупов, в каком бы виде они не попадались. Но сейчас он почувствовал, как во рту стало сухо и горько, точно после вчерашней пьянки. За большим круглым столом в центре гостиной сидели несколько человек, на пропитанной кровью скатерти были разбросаны карты и деньги. Судя по всему, гости собрались, чтобы перекинуться в покер, и игра была в самом разгаре. — А потом это случилось, — вслух подумал Милей, разглядывая безголовые фигуры. Оторванные головы были аккуратно сложены пирамидой посреди стола, напоминая не то волосатые кочаны капусты, не то огромные киви. — Что случилось? — не понял Белецкий. — О, гляди, старшой, у этой флэш-рояль. Подфартило, ничего не скажешь. — Сережа, — не оглядываясь, сказал Милей, — ты никогда не задумывался, почему от тебя дети шарахаются на улице, и женщины боятся? — Неа... — озадаченно протянул Белецкий. — Да ладно ты — «боятся». Жена же не боится! — Это потому, Беляш, что твоя Надька даже Кинг-Конга не испугается. — Она у меня такая! — довольно гыгыкнул Серега, но тут же зацепился ногой за ковер, врезался в стол и громко выматерился. Пирамида из голов раскатилась. — Точно, слон, — равнодушно заметил Ян Милей, осторожно заглядывая в дверной проем. — Потом эксперт опять орать будет, что мы, два отморозка, порушили ему всю картину преступления. — Знаешь, Юрьич, если мы отсюда живыми выберемся, я этому эксперту готов буду ботинки почистить, — огрызнулся Белецкий, следом за ним пробираясь к двери. — Тихо, бля! — выдохнул разом побледневший Милей, и Белецкий моментально замолчал — ни вздоха, ни шороха. — Вот они. Мать твою за ногу, Беляш, мы с тобой попали...

Тишина взорвалась ревом и шипением. Едва Ян успел отшатнуться, как в дверной косяк рядом с его головой, влажно чмокнув, врезалось что-то узкое и длинное, начисто снеся одну дверную петлю и выбив щепки, перемешанные со штукатуркой. Вылетевший из-за угла ксеноморф двигался стремительно, его тело, покрытое хитиновыми выростами, смазалось от такой скорости, в оскаленную пасть, усеянную мутно-прозрачными зубами, похожими на обломки стекла, втягивался мускулистый язык. Милей, которому показалось, что время превратилось в кисель, оказался быстрее. Приседая, он ткнул стволом пистолета под нависший сверху «подбородок» и спустил курок. Усиленные патроны старший опер всегда снаряжал сам, распиливая наконечник пули крестообразно, а табельное оружие презирал искренне и от всей души. В грохоте выстрелов голова ксеноморфа разлетелась кусками хитина и слизи, но Милей успел увернуться от очень не понравившихся ему дымящихся «соплей». «Эт-то правильный подход», — протараторил в его голове внутренний голос, уложившись в долю секунды, после которой время перестало быть киселем и бешено скакнуло вперед. Обезглавленный ксеноморф врезался в стол и окончательно смешал все трупы в одну кучу. Сзади заорал Белецкий. — Да что ж, бля, такое! — хруст «липучек» бронежилета сопровождался многоэтажно-матерной тирадой. — Ну, приехали! Отскочив от двери и обернувшись, Ян увидел, как его коллега остервенело сдирает с себя бронежилет, от которого валил густой дым. Кевлар расползался на глазах. — У тебя ухо дымится, — радостно сказал Милей, выщелкнув обойму и вставив новую — оказалось, что впопыхах он вбил в башку ксеноморфа сразу все пули. Теперь над этим местом в потолке квартиры красовался глубокий кратер, щедро заляпанный желтой кашей, шипевшей на бетоне. В воздухе резко пахло какой-то кислотой. Белецкий взвыл так, что Ян на секунду оглох, а потом уважительно онемел, придавленный чудовищной тяжестью замысловатых матюгов. — Ухо... хули... в жопу...! — доносилось из этого потока. Беляш швырнул окончательно рассыпавшийся бронежилет в дохлого ксеноморфа, остервенело вытер ухо куском скатерти, тут же задымившимся, и ринулся вперед. — Куда?!? — теперь уже заорал Милей, но Серегу было уже невозможно остановить. Он окончательно снес болтавшуюся на одной петле дверь и прыгнул в комнату, где навстречу ему с потолка сорвалась еще одна тварь, на голове у которой красовались причудливые выросты, точно огромный шлем. «Преторианец», — зачем-то вспомнил Милей недавний инструктаж. Ноги в это время уже несли его приставными шагами вбок, вдоль стены, подальше от окна. — Иди сюда, бля! Дарт Вейдер гребаный! — Белецкий орал как паровоз, перекрывая визг и шипение преторианца. Не успел тот ощериться и попытаться зацепить опера когтистой лапой, как Беляш нанес ксеноморфу великолепный хук слева, вложив в него всю силу выращенного «на районе» тела весом в сто сорок килограммов. »Я аж рот открыл. А это хвостатое чучело вякнуло что-то — и все, полный отрыв от земли, башкой в потолок. Беляш-то призы брал по боксу, против него на районе еще в школе никто не мог выстоять, не то что эта шавка... Аж захрустело что-то. Но живучая скотина оказалась, брякнулась и снова на ноги, хотя черепушка уже набок», — когда Милей позднее рассказывал об этом на оперской пьянке, он делал многозначительное лицо и сурово качал головой, пока кто-нибудь не наливал еще по одной. Пошатываясь, тварь кинулась в новую атаку, и на этот раз Белецкому, который тряс отшибленным кулаком, повезло меньше, хотя он успел увернуться от колющего удара хвоста, похожего на зазубренное копье. Когти распахали ему правый бицепс, кровь брызнула в морду ксеноморфу. Ошарашенному громкостью матюгов Милею показалось, что сейчас на него рухнет потолок. Он выстрелил в визжащего преторианца, хвост которого застрял в расколотой деке антикварного пианино, потом рванул с места так, что задымились подошвы и, ухватив сорванный с креплений турник, изо всех сил перетянул дергающегося монстра по левой задней лапе. Конечность подломилась, и ксеноморф промазал — его клацнувший мелкими зубами язык обдал щеку Белецкого брызгами вонючей слизи. — Пидор дырчатый! — рыкнул Серега и снова вмазал в череп врага, на этот раз с правой руки, на кулак которой был насажен здоровенный медный кастет с выгравированным на нем словом «PAIN». В этот момент он очень напомнил Яну недавно увиденный по телевизору фильм про мутанта Халка. Хитиновые пластины словно взорвались, преторианец издал хриплый вопль, отлетев к батарее, упал и судорожно задергался, расшвыривая вывернутые когтями плашки паркета. Белецкий запустил вслед ему кастетом, плавящимся в едкой крови. — Сдохни уже! Милей трижды выстрелил в голову подыхающей твари, продолжая двигаться вдоль стенки и лопатками сдирая развешанные тут и там застекленные фотографии. Постоял немного, глядя как затихает преторианец, проваливаясь в яму, образовавшуюся под его телом. — Ничо, нормально, а? — хмыкнул Белецкий, тяжело дыша. — Хорошо, что первый этаж. Прикинь, как соседи бы сейчас орали. — Бомжи орать будут, — отозвался Милей, — хотя нет... Мы же там были, живых не осталось. В следующий раз зато будут думать, когда пожалеют замерзшее непонятно что, и с улицы принесут. В следующий раз... Он замолчал, понимая нелепость своей фразы. — Кастет жалко, — вздохнул Серега, — дареный. — Отнятый, — поправил Милей, бренча в кармане патронами. — Добровольно выданный! — Ну ладно, ладно... Слушай, Беляш, давай-ка прошвырнемся по хате, посмотрим — вдруг здесь кроме той тварюшки, которая на входе тебе в лицо прыгнуть попыталась, еще кто-то остался. — Не, Юрьич, я не понял! — возмутился опер, рассматривая длинную рваную рану на руке. — Мы что — спецназ ГРУ? Бэтмены? — Приказ отменяется. Вон твои Бэтмены, — Ян ткнул пистолетом в дверь, откуда уже слышался топот ног, — замельтешили. А мы с тобой просто менты. Вся невезуха у которых в том, что они ехали по одному вызову, а попали совсем на другой. Сечешь? — Сказано яснее некуда. Золотые слова, — Белецкий вздохнул облегченно, но тут же сморщился досадливо, прогундел ноющим голосом: — Чо я Петровичу-то скажу за броник? — Скажешь, что он пал смертью храбрых. Кстати, — Милей поглядел в окно, потом порылся в кармане, вытащил коробочку, на которой было написано «Полироль для обуви», и сунул коллеге, — на-ка, выполняй. — Это что? — недоуменно вытаращился на него Белецкий. — Ты, как мне помнится, обещал эксперту ботинки чистить. Если, конечно, будешь жив. Ну что — все условия налицо. Вот ты, а вон там, под окном в машине — эксперт в ботинках. Только что подъехал, соколик. — Да иди ты...! — опер швырнул коробочку в угол и выскочил из комнаты, расталкивая спецназовцев локтями. В спину ему громко хохотал Ян Милей.

4. Из глины восстал

Ян Милей стоял и мрачно смотрел на носки своих ботинок, испачканных в чем-то липком и зеленом. Одновременно он по-ковбойски прокручивал на указательном пальце пистолет и тихо, многоэтажно вспоминал родственников. — Слышь, Ян. Ты бы волыну на предохранитель, что ли, поставил... — пробубнил откуда-то из-за спины Белецкий. Тяжело сопя, он подтащил тушу голема ближе и уселся на нее, вытирая пот со лба клетчатым платком. — Там патронов нет... Почему клетчатый? — вдруг спросил Милей, спрятав пистолет в наплечную кобуру. — Чего? — удивленно переспросил опер и покосился на замызганный платок. — Дак это... жена целую пачку таких купила. Все равно постоянно теряю, так она сразу и взяла побольше. А клетчатый почему... да черт его знает. Ян уже не слушал, лицо его было сосредоточенным. Потом он скривился и выплюнул на землю выбитый зуб. — Коренной, — вздохнул Серега, — хорошо он тебя приложил. Милей оглядывался вокруг, тихо зверея и раздумывая, на ком бы сорвать злость. Белецкий задумчиво глядел на него и вздрогнул, когда старший оперативник в два шага оказался возле туши голема и с размаху несколько раз пнул ее ногой. Полетели глиняные осколки, а на ботинке Яна образовалась глубокая царапина. — Да твою-у-у же мать! — нараспев сказал Милей и в полный голос, очень тщательно, принялся выговаривать грязные ругательства. Белецкий слушал его, напряженно наморщив лоб и, двигая тяжелой нижней челюстью, безвучно повторял некоторые выражения. — Ну почему?! — щедро сопровождая вопросы матом, орал Ян, глядя на то, как из-за угла появилась «газель» с натрафареченной на борту надписью: «МЧС». — Почему это опять должны быть мы?! Каждый раз! В субботу! С утра! Какая-то сука! Откопав в семейном архиве случайно оставшуюся от сумасшедшего предка бумажку! Считает своим долгом показать, как здорово ей известны основы запретной боевой некромантии времен Великой Отечественной! В отдельно взятом российском городе, даже не относящемся к столичным! И каждый раз такая сука вместо того, чтобы слепить из того, что было, какую-нибудь мышь! Синицу, в рот конягу! Голубя, в конце концов! Берет и лепит здоровенную тварь, которая что делает сразу?! А, Беляш?? Белецкий, к которому был обращен вопрос, нахмурился еще сильнее. — Ну это... Башку хозяину отрывает и в побег... — Именно! Отрывает башку тупому конструктору! Семье конструктора! Соседям конструктора! Кошке его и собаке, бля! Трепаный го-мун-ку-лус! Из-за того, что нет ни одной инструкции по эксплуатации, у нас нарисовалось серийное убийство на улице Морг! — На Кропоткинской... — заикнулся было Беляш, но, наткнувшись на яростный взгляд Милея, замахал руками и отодвинулся подальше, — Все-все, молчу. Спасатели, появившиеся из-за отъехавшей в сторону двери «газели», оцепенело следили за тем, как Ян тычет пальцем в голема. — Потом это чучело выбивает мне зуб и плюет на ботинки! И пули его не берут! И ничего его не берет! И биту я об него сломал, два года биту в машине возил, ничего с ней не случилось, а тут...! И.... твою мать, дайте мне сюда того, кто принимал этот закон, которым разрешили такое делать дома! Я ему в жопу этого голема забью! Целиком! И пусть после этого попробует вести себя согласно философии стоиков! — Кого? — спросил Белецкий. Ян уже успокоился — так же быстро, как и взорвался. — Никого, — буркнул он и сплюнул на землю красным. Потом обернулся к спасателям. — Извините, мужики. Забирайте эту дуру. Хоть целиком, хоть частями. Появилась складная каталка, спасатели, натужно кряхтя, втроем взвалили на нее глиняную тушу.

— Беляш, как ты этого урода один волочил? — удивленно спросил Ян, пытаясь вычистить ботинок об траву. — Как обычно, — хмыкнул Белецкий, — и не такое таскал. Помню, теща у меня ногу сломала, так я ее каждый день на руках с восьмого этажа выносил воздухом подышать. Лифт не работал. А тещенька у меня — ого-го, полтора центнера, не меньше. Ты вот лучше скажи, как ты его пришибить сумел? — Да я и сам точно не понял, — неохотно отозвался Ян, — помню только, что пока ты выбирался из перевернутого «бобика», я вокруг этого чучела круги нарезал. Всю обойму расстрелял в мелкие брызги, а ему хоть бы что. Потом в руках откуда-то бита оказалась. Мне повезло, что он в проводах запутался и остановился, когда столб переломил своей лапой. Последний раз я ему по лбу врезал со всей дури, аж бита переломилась. А он вдруг остановился и завалился, я еще два круга пробежал, пока не понял, что он копыта отбросил. Может, у него завод кончился или батарейка какая-нибудь села? Черт его знает, я про таких тварей только в книжках о войне читал. — У него на лбу что-то написано было, — вдруг сказал Белецкий. — когда он меня вместе с «бобиком» перевернул, я успел заметить. В глине вырезано. Одно слово, что-то типа «Наступал». А когда его увозили сейчас, на лбу у него кусок глины откололся, и осталось только «упал». Наверное, это ты битой приложил. — Думаешь, это помогло? — поднял бровь Милей. — Да кто его знает... — Ладно, поехали. Мне еще рапорт писать.

5. Коробка с сюрпризом

Битое стекло было повсюду: хрустело под каблуками, тускло блестело на каждой ступеньке, грудами лежало на подоконниках. Ян Милей, коротко выругавшись, вытряхнул несколько мелких осколков из капюшона куртки и тихо прошипел в спину Сереге Белецкому: — Слышь, Беляш, ты осторожней! Не нравится мне это, слишком тихо в подъезде. Чем тут все окна повышибало? — «Людей нет. И птицы затихли...» — процитировал Белецкий любимый фильм. — Да, что-то не так. — Замолкни, — чертыхнулся Милей. — Подходим. Оба оперативника замерли у самой обычной входной двери, на которой был прибит медный номер квартиры — 65. Дерматин, пробитый обойными гвоздиками, давным-давно запылился и выцвел. Но Милей с Белецким не обращали на это внимания. Они, не отрываясь, смотрели на черную лужу, которая вытекала из-под двери и расползалась почти по всей лестничной клетке. — На кой хрен нас сюда опять понесло? — опять пробормотал Серега. — В ковбоев поиграть некому? Это что, кровь? И чего мы опять вместо патруля? — Точно не какао, — скривился в усмешке старший опер, — а все патрули на охране фестиваля. Сегодня ж День города, забыл? И только мы с тобой — тучки небесные, вечные странники. Кстати... слушай, Беляш, ты уверен, что именно из этой квартиры пришел вызов о том, что пьяный зять буянит и кровью все перемазал? — Да из шестьдесят пятой, точно! — убежденно кивнул головой Белецкий, — я сам слышал! Бабка какая-то звонила. — Этот зять уже набуянил как следует, а перемазать у него получилось — просто на пять баллов. Давай по обычной схеме — ты входишь, я прикрываю. И-эх, кто б зарплату повысил! Ян еще не успел договорить, а Серега уже примерился к двери квартиры. Отступил на шаг, стараясь не поскользнуться и оставляя в застышей крови глубокие отпечатки. И ударил плечом — вроде бы, совсем несильно, но дверь сорвалась с петель и загрохотала внутри квартиры, брызнув щепками сломанного косяка. Белецкий, сгорбившись и выставив пистолет, ввалился следом. — Твоя комната, — крикнул ему Милей, вворачиваясь между локтем здоровяка и стеной, покрытой непонятными брызгами, — я остальное проверю! Говорить шепотом было уже бессмысленно. Белецкий что-то рыкнул согласно, загремел басом: «Всем лежать, бросить оружие!» В это время Ян рванул на себя дверь ванной. И соляным столбом застыл на пороге. Обычная облупившаяся ванна была до краев заполнена той же черной, загустевшей жидкостью, в которой старший опер без труда узнал кровь. Запах сшибал с ног и выкручивал желудок как половую тряпку, но, присмотревшись, Милей увидел, что из ванны торчит рука с ножом. — Твою маманю! — прошептал он, не переставая взглядом обшаривать тесное пространство ванной комнаты. Пистолет в его руке поворачивался вслед за взглядом. Но никто не выскочил из-за стиральной машины, никто не орал дурным голосом и не стрелял. В следующую секунду Милей был уже на кухне, где горела одинокая закопченная лампочка. Окно кухни было закрашено черной краской так, что дневной свет не проникал сюда даже в полдень. Здесь тоже никого не было, только тонкой струйкой текла вода из плохо завинченного крана.

В комнате что-то шумно упало, и Ян по-кенгуриному скакнул в коридор, локтем сшибив со стола фаянсовую кружку, которая ударилась об загаженный пол и разлетелась вдребезги. — Серега! — заорал он. — Что там у тебя! — Да ничего, — Белецкий отозвался из дальнего угла квартиры, на удивление спокойно, — нет тут никого. Кровищи только, как будто они здесь мясокомбинат на дому устроили. Ходи сюда, я все проверил. Сунув пистолет в наплечную кобуру, Милей зашел в зал, увидев коллегу, который стоял в дверном проеме, ведущем, похоже, в спальню хозяев. Беляш был явно чем-то озадачен. — Куда они все делись? — хмыкнул он, пожимая широченными плечами. — Окна изнутри забиты, дверь была заперта... — Ну, один точно в ванной, — отозвался Милей, — купается. Полная ванна крови. — Тоже мне, графиня Элизабет Батори, — сказал Белецкий и засопел носом, — вонища тут стоит, не продохнуть. Милей заинтересованно посмотрел на него. — Ты такой умный, Беляш... Тебе череп не жмет? Про графиню ты откуда узнал? — Кино недавно посмотрел, — прогудел Белецкий, — по телевизору ночью показывали. — Спать надо ночью, Беляш, — наставительно сказал Ян, — спать. Крепко и без сновидений. А то нахватаешься всяких слов — «кроатон», «филадельфийский эксперимент», «телепортация», «самовозгорание». Потом отвезут в дурдом. — Да ну тебя! — отмахнулся Серега. Тут его взгляд упал на что-то, лежащее посреди зала. — Ты погляди, — сказал он. В три шага оказался рядом и поднял с пола небольшой кубик, странно поблескивающий гранями и совершенно чистый, несмотря на то, что застывшая кровь волнами расползалась именно отсюда. — Что это? — спросил Ян без особого интереса. Он потряс свой мобильный телефон, зачем-то подул в динамик и несколько раз нажал на кнопки. — Вот, блин! Сдохла трубка, ну как назло! Белецкий молча вертел в руках кубик и щурился, что-то вспоминая. Потом он поднял на Яна глаза, и его лицо просветлело. — Во. Точно, — облегченно хлопнул он себя по лбу свободной ладонью, — это ж головоломка! В детстве батя меня учил что-то такое собирать. — А я думал — в кино показали, — съехидничал Милей, но Белецкий не обратил на него внимания: его пальцы уже прощупывали ребра и грани кубика. В комнате внезапно потемнело, или это просто показалось Яну. Откуда-то, будто из стен, прорезались тонкие полоски яркого света, становившиеся все шире. — Беляш, чо вообще творится? — заорал он, подскочил к оперу и вышиб у него из руки кубик, который медленно разворачивался изнутри, став похожим на распускающийся цветок. Кубик упал на пол, но не покатился, а замер, продолжая вращаться. — Ерунда какая-то... — пожал плечами Белецкий, и в это мгновенье из раскрывшегося ребра кубика в сторону лица опера выстрелило что-то лязгнувшее и черное. Но лица оно не коснулось, Серега машинально перехватил это «что-то», оказавшееся цепью, густо усеянной крючками, похожими на рыболовные, с засохшей на них кровью. Милей ловко, как кошка, уклонился еще от нескольких цепей, свистнувших возле уха. Цепи впились в стены квартиры и задрожали, натягиваясь. — Су-ука! — яростно заорал Белецкий. Крючки попытались впиться ему в ладонь, но лишь до крови оцарапали грубую кожу, об которую Серега на спор тушил бычки и угольки из костра. Он сжал огромный кулак еще сильнее (захрустели, обламываясь, острия крючков) и рванул цепь на себя. Раздался звон, металлические звенья не выдержали и лопнули, цепь брякнулась на пол. Свет становился режущим и почти невыносимым, а посреди зала, прямо из пола, дергаясь и раскачиваясь, вырастал четырехгранный столб, покрытый крюками, шипами и лоскутами сочащейся кровью человеческой кожи. — Знаешь, Беляш, — старший опер снова вытащил свой пистолет, — я уже давно думал, что надо переводиться в ГАИ. Машины, права, полосатая палка... простые радости жизни! А мы с тобой опять вляпались в какое-то говнище. Э, Беляш! Стой! Стой! Но Ян уже знал, что кричать бесполезно. Глаза Белецкого медленно наливались кровью, точно у быка, которого только что поцарапал пикадор. Милею даже показалось, что Серега стал выше ростом и еще шире в плечах, напоминая размерами уже не полтора, а целых два книжных шкафа. Он сорвал с плеч кожаную куртку и швырнул ее прямо на пол — Ян едва успел перехватить кожанку, чтобы та не упала в кровавую лужу. «Живые сейчас позавидуют мертвым», — эта фраза, сказанная голосом Джигарханяна из мультика «Остров сокровищ» закрутилась в голове у Милея, который потихоньку пятился назад вдоль стены.

Шипастый столб замер, натянутые цепи дрожали. А потом из-за столба медленно выступила высокая и худая фигура. Голубой свет упал на лысую голову, и Ян обомлел — вся она была аккуратно утыкана длинными иглами, впившимися глубоко в живую плоть. Впрочем, похоже было, что никакого неудобства фигуре эти иглы не доставляют. — Ты кто? — рявкнул Белецкий. Фигура зловеще поклонилась, окончательно выступив на свет. «Дикобраз», как его про себя окрестил Милей, был одет в какую-то кожаную хламиду, оставлявшую открытой окровавленную грудь. Фигура раскрыла черный провал рта, из которого вырвался клуб пара, и подняла угольно-черные глаза без зрачков на Белецкого. — Ты вызвал нас, и мы пришли. Сейчас я покажу вам все тайные и кошмарные области сознания. Ибо я есть Боль... У Яна невольно зашевелились волосы на голове, потому что голос «Дикобраза» будил где-то внутри него старые, забытые страхи. Но, как выяснилось чуть позже, этот самый голос ровным счетом ничего не пробудил в душе Белецкого. — Чо? — скривился тот. — Ты — кто? — Я — Боль... — заново начала было объяснять фигура, но тут Серегу накрыло. Опомнившийся Милей заорал дурным голосом: — Слышь, дикобраз, беги! Беги, плохо будет! — но его крик перекрыл нечеловеческий рык Беляша. — Чо?!! ЭТО Я, БЛЯ, БОЛЬ!!! «Дикобраз» выбросил вперед руку, из ладони которой вылетела уже знакомая цепь с острыми крючками. Но больше сделать он уже ничего не успел. Кулачище Белецкого врезался ему точно в челюсть, дождем рассыпав вокруг блестящие иглы. Что-то задушенно выкрикнув, фигура подлетела вверх и врезалась спиной в потолок — только чтобы потом снова упасть на кулак Белецкого. Второй удар, страшнее первого, впечатал лысого в стену, да так, что обвалился целый пласт окровавленной штукатурки и обоев, подняв тучу белесой пыли. Цепи хаотично метались вокруг фигуры, но сделать с озверевшим Серегой, окончательно вошедшим в роль берсерка, ничего не смогли, они только рвали на нем футболку и оставляли дыры на потертых джинсах. — Ах ты, гнида! — орал Белецкий. — Н-на! Н-на! И еще получи, пидорюга! Развел тут садомазо! Людей поубивал! Гондон штопаный! Кровищу любишь?! Любишь, когда больно?! Сейчас я тебе хайло перекрою! Как бог черепаху! Столб судорожно трясся, выбрасывая брызги крови и скрежеща шипами, а Ян Милей, застыв у стены, смотрел, как из-за столба одна за другой выходят хари — страшнее некуда: кто с содранной наполовину кожей, кто весь утыканный крючьями. Похоже, что это были коллеги «дикобраза», который в это время скрипел и булькал под кулаками Беляша. И похоже, что шли они сюда вовсе не с добрыми намерениями. Но сейчас это казалось неважным, потому что вся квартира ходила ходуном, как в сильный шторм. Серега методично рушил болтавшимся в его ручищах «дикобразом» мебель и стены, не забывая и про столб. — Хва...тит... — вдруг пробулькал лысый разбитым ртом. Белецкий швырнул его на пол и ботинком от всей души приложился к смятому в лепешку лицу с редкими гнутыми иглами. — Хватит?! Не хватит! Это я — Боль, осознал?!? Лечу без наркоза! — Ты... боль... — заворочался в штукатурке лысый. Ян, который уже опомнился, соображал быстро. Он ткнул пистолетом в направлении ближайшей кошмарной хари и заорал на пределе голосовых связок: — Лежать! Лежать! Руки за голову, ноги раздвинуть шире! Лежать, а то будет то же самое! Он замер, не дыша, но хари уже заворочались, задергались послушно и принялись укладываться на липкий пол, подвывая и руками обхватывая затылки, или что там у них вместо затылков имелось. Столб съежился и начал втягиваться обратно в зев коробки. Голубой свет разом померк, и затихла пакостная заунывная музыка, все это время звучавшая в ушах Яна. — Беляш! Хватит! Хорош уже! — понимая, что опер сейчас ничего вокруг не слышит, Ян несколько раз выстрелил в потолок, обрушив еще кусок штукатурки на спину коллеге. Тот, будто потревоженный медведь, принялся оглядываться вокруг, временно оставив несчастного потустороннего изверга в покое. — Я это! — замахал руками Ян. — Завязывай уже, наши победили. Ну и видок у тебя. Как будто сквозь «егозу» полз... Еще несколько минут ему пришлось оттаскивать Белецкого, увидевшего, во что превратились его любимые джинсы, от полумертвого «дикобраза». Рискуя налететь на кулак, Милей мельтешил вокруг Сереги и нудно зудел о необходимости заточить злодеев в узилище и снять показания. Наконец, тот сдался и слегка уменьшился в размерах. — Ф-фух! — сказал Белецкий, утирая со лба трудовой пот. — А это кто? По ориентировкам, что-то не помню таких, — наконец-то заметил он неподвижно лежащие хари, прикрывающие головы сразу всеми конечностями. — Подельники, — авторитетно заявил Ян. — Все пойдут паровозом вместе с этим... Он достал из кармана связку одноразовых пластиковых стяжек и принялся деловито вязать харям руки. На «дикобраза», поосторожничав, он нацепил сразу три пары стяжек, хотя тот, ворочая вокруг остекленевшим от ужаса взглядом, и не думал оказывать сопротивления.

— Стоп, — спохватился он, — а где эта, ну, головоломка? С которой все и началось? Белецкий как-то смущенно закряхтел и закашлял. Ян сурово посмотрел на него. — Чего ты там хрюкаешь, фокусник-рационализатор, едрить твою? Говорил же сто раз — не суй лапы свои куда попало! Вот к жене — суй на здоровье, и к жратве — суй. И даже к пистолету — суй, а куда попало не надо! Где коробка? — Я, короче, это... Наступил на нее, кажись... — совсем помрачнел Серега. Он поднял ногу и посмотрел на нечеловеческих размеров подошву ботинка, к которой пристало несколько резных щепок. — Дай дураку член стеклянный, — в отчаянии стукнул себя кулаком по бедру старший опер, — он и член разобьет и руки порежет... Беляш! Ну что мы с тобой сейчас в качестве главного вещдока оформим? А? Тоже мне, Доктор Боль нашелся! — Да тут этих вещдоков хоть ложкой ешь, — посмотрел вокруг Серега. — Ладно, разберемся, — плюнул на пол Ян, прислушался к чему-то и расплылся в довольной улыбке. — Чего веселого? — Слыхал? Трубка заработала. Я думал — все, с концами.

ЧЖАО МУЧНОЙ КОЛОБ (миниатюра)

В провинции Шаньси как-то давно жили двое — муж и жена. Жили, как говорится, «точно цитра с лютней», и за всю жизнь соседи ни разу не слышали от них ни одной перебранки.

Только последние годы старик Чань все чаще жаловался, что Великая Милостивица не дает им детей. Жена его на это ничего не отвечала, и хоть супруг ни в чем ее-то и не винил, вечерами со слезами сидела за пряжей. «Греющую ложе» Чань, однако же, брать не соглашался, хоть и сватали ему многих.

Однажды, возвращаясь с базара, старый Чань попал под дождь и зашел погреться в келью хэшана, который жил «на пространстве квадратной сажени», как и подобает. Тот хэшан славился своим умением предсказывать судьбу, в совершенстве владел «отражением духа», хотя никто и не слыхал, чтобы он когда-нибудь брал за это деньги, да и говорил он в глаза все, что думает. О нем и посейчас рассказывают, будто одному способному цзюйчжэню из Шанси, только-только «входящему в возраст» и уже занимавшему важный пост близ яшмовой печати, он предрек опалу — и точно, в год смены династий так и случилось. Поговаривали правда, что хэшан отличался склонностью к «отрыванию рукава», но все эти насмешки злых языков он невозмутимо пропускал мимо ушей.

Согревшись у огня, старый Чань и сам не заметил, как начал жаловаться хэшану на свои горести.

— Я Вам вот что скажу, — молвил тот, видимо, проникнувшись рассказом, — идите сейчас домой и соберите по корзинам все остатки муки. Замесите тесто и вылепите круглую лепешку. А в нее вложите вот эту дощечку, и пусть Ваша жена три дня носит лепешку за пазухой. Может, Истинный Владыка и смилостивится над бедой.

Тут хэшан подал Чаню небольшую бамбуковую пластинку с тайными знаками. Чэнь взял ее, вежливо поблагодарил и отправился домой, в глубине души, однако же, досадуя на хэшана. «Да разве ж моя «горная колючка» сможет сделать из муки что-то путнее?» — думал он. Но пришел домой и рассказал жене все как есть. Та очень обрадовалась.

— Говорят, этот хэшан превзошел все мудрости целительства, подобно самому Цинь Хуаню! — воскликнула она и, преисполнившись надежды, принялась сметать остатки муки. Потом замесила тесто, вылепила круглую лепешку и сунула за пазуху — все, как было говорено.

Надо ли таить, что именно через три дня, как хэшаном и предсказано было, у нее из-за пазухи донесся писк. И вот уже перед изумленными стариками возник круглый колоб, однако же, с глазами и ртом, как у настоящего живого человека.

— Будьте моими «строгим и милостивой»! — воскликнул этот колоб и принялся кататься по дому, звонко смеясь. Оправившись от оторопи, Чэнь и его жена очень обрадовались. Старик кинулся, чтобы отблагодарить хэшана — глядь, а келья пуста и очаг уже давно потух и холоден. Тогда он вернулся и вознес моленье в храме.

Колобу же они дали имя Чжао и стали растить его и ласкать, как сына. Позднее, когда он вырос и вошел в пору «укрепившегося возраста», он испросил у родителей позволения уйти в странствия. Они со слезами отпустили его, заставив поклясться Рекой и Горой, что Чжао не совершит ничего постыдного. Напоследок Чжао Мучной Колоб, как звали его все соседи, сложил двустишие:

Нынче, с криком гуся, я ушел от отца и матери,

Где-то завтра проляжет мой путь?

И впрямь, в скором времени он прославился, как великий воин и мудрец, и даже, как говорится, вовсю пользовался «взглядом темных зрачков» самого государя, с которым поклялся быть «товарищем ступы и песта».

В старых легендах говорится, что Чжао Мучной Колоб сумел избегнуть козней злого Духа-Медведя с горы Синьдан. Самым же великим его деянием стала победа над лисой, которая долгие годы не давала покоя никому в Яшмовом Тереме. Обманув лису своими речами, Чжао загнал ее в тыквенную бутыль, а потом подвергнул, как водится, «участи белого лезвия», так что с тех пор обитателей дворца уже никто не беспокоил. Позднее, успешно сдав все высокие экзамены, Чжао стал начальником Главной судебной палаты, и о неподкупности и справедливости его говорили, словно о втором судье Ди.

От автора:

Один старый хэшан — а сумел оживить мучной колоб! Да кто он такой? Видно, святость его была сильна, раз предсказанное им сбылось с такой точностью. Однако, и старики сделали достойное дело, раз приняли Чжао, как настоящего сына. И он отплатил им добром — значит, сыновние чувства могут своротить горы. Даже лиса перед ним бессильна!

(Пу Сунлин. Из не вошедшего в «Рассказы о людях необычайных»)

НА РЫБАЛКУ (миниатюра)

Однажды Петр Петров Лузгин на рыбалку собрался.

С самого вечера снасти приготовил, сапоги на предмет дыр осмотрел, любимый ящик почистил да ветошкой протер до блеска хрустального. Термос чаю сладкого налил, бутерброды в бумагу вощеную завернул, да поглубже спрятал. Чтоб, значит, мягкие да хрустящие оставались до самой рыбалки.

Приготовил все, и собрался почивать, утреннюю зорьку дожидаючись. Но решил еще раз проверить, все ль собрал. И тут вдруг — открывается дверь в комнату, и говорит ему молодая жена неистовым человеческим голосом:

— Ой ты гой еси, удалой молодец Петр сын Петров! Да не ездил бы ты на ту на рыбалку окаянную! Я ль тебе не жена-красавица? А коль не поедешь, обещаю я тебе утех сексуальных до самого утра, еще и на день останется! Даже и полюбовницу твою зазову, вдвоем ублажим тебя по-царски мы!

Суров ликом остался Петр Петров Лузгин. Не послушал он молодую жену, молча лег на диванчике в комнате. Обиделась жена, повязала платком русы косы, да ушла к маме.

Тревожно почивал Петр Петрович, думы всякие думались. А вот уже и будильник трезвон поднял. Поднялся на ноженьки Петр Лузгин, надел одежду крепкотканую, сапоги цельнокроены, в руки ящик взял железом окованный. Только на площадку шагнул — глядь, а там уж сосед дожидается, старый верный друг Михайло Терентьев.

— Не добро ты задумал, Петр Петрович, друг мой сердечный! — говорит Михайло. — Не нужна тебе рыбалка та, дело темное да богомерзкое. А пойдем-ка мы во мои хоромы на шестой этаж! Там жена моя Татьяна нам в горнице уж и стол накрыла. Ведь суббота нынче, светлый божий день. И зелено вино во чарочках плещется, хрустальные брызги каплют. И гусь-лебедь жареный в печи томится, и пироги да булки пышные, с пылу с жару.

Но суров был Петр Петров Лузгин. Не поддался он на льстивы речи, что Михайло ему говорил. Только плечом крутым повел, да спускаться стал по лестнице. Обиделся тут Михайло Терентьев, закипела злоба, занялось ретивое сердце.

— Не друг ты мне боле, — говорит он вослед, — а ворог лютый, коль от угощенья моего отказался, бела хлеба со мной порушить не захотел. Вострый нож это мне, да обида злая.

Но молчал Петр сын Петров, и не оглядывался.

А на подворье только-только заря занимается. Садится Петр Лузгин в свою самобеглую карету «Ока», а тут, глядь, из магазина мужики идут, Василий да Иван, а с ними слесарь Никодим сын Артамонов. Увидали они Петра, и давай его уговаривать.

— Ох ты гой еси, Петр сын Петров! Аль не любо тебе с нами во дворе сидеть, да в домино играть? Не гневи ты Господа, брось думу свою окаянную. И давай с тобою мы «козла» забьем, партий десять, ну а то и все за двадцать! Вот и пиво разливное в банках плещется, и вобла вялена свежайшая, в газетку «Красная звезда» завернута.

Заскрипел зубами Петр Лузгин сын Петров. Белою рукой дверцу кареты самобеглой захлопнул, ногой в сапоге цельнокроеном на педаль нажал, по газам ударивши. Взвилась «Ока» выше леса стоячего, ниже облака ходячего. Страшно крикнули ему вослед мужики:

— Да будь же ты неладен, змей подколодный! Пропади ты пропадом! Коли дружбу нашу верную да пир горою променял на воду стылую и рыбу скользкую!

Гикнули, свистнули, да и пропали, только пыль в заднем стекле кареты взметнулася.

Так и одолел Петр Петров Лузгин все искушения сладкоречивые, и добрался до потаенного места не бережку речном. И сидел с удочкой три дня и три ночи. Но поймал только окушка заморенного, да пескаря худосочного. Так ни с чем домой и поехал.

Потому что идиотом был Петр Лузгин, идиотом и остался.

Конченым. Стопроцентным.

Соглашаться надо было. Глядишь и пива бы попил, и в домино сыграл, да еще и жена с любовницей.

Нет, точно идиот.

ШАТУНЫ (миниатюра)

Когда в декабре Платон Федорович Савин ходил на шатучих зомби, провожать его собиралась вся деревня. Народ толпился у околицы и, цокая языками, глядел, как тяжело нагруженный охотник, медленно ступая, уходит в глубь чащобы. На самой опушке леса Платон Федорович обязательно останавливался, не торопясь доставал из кармана ватника вышитый кисет, подаренный покойной женой, и принимался скручивать «козью ногу в три колена».

В это время от толпы сельчан обязательно отделялась какая-нибудь баба с туесом, полным теплого молока, густо парившего на морозе. Она подносила его Платону Федоровичу, кланялась и говорила: «На-ко, испей!» Охотник Савин не отказывался, испивал до дна, крякнув, утирал усы и бороду и окончательно уходил в лес.

Все расходились, зная, что теперь неделю или две ничего особенного не произойдет. Если кто-нибудь по незнанию кивал на закрытые ставни савинского пятистенка и спрашивал — мол, где Платон Федорыч? — ему говорили: «Ушел по кости». При этом все понимающе качали головами.

Дней через пять в лесу, до этого глухом и вымершем, начинался треск и шум, обязательно в полночь потемнее. Вокруг деревни было полно старых погостов, сызмальства даже дети кормились тем, что выколачивали из древних домовин погребальные украшения да мелкие серебряные монеты-ногаты. Кого и когда на этих погостах упокоили — не ведал даже дедко Трофим, имевший от роду лет едва ли не столько, сколько древний деревенский дуб в три обхвата, рядом с которым был колодец. «Всегда так было», — отмахивался дедко, голыми деснами жамкая корку хлеба, размоченную в молоке.

Когда начинался шум и треск, деревенские поплотнее замыкали двери, в проушины совали крепкие засовы и затворяли ставни на железные болты.

Потом выходили и добивали ухватами уцелевших и жалостливо стонавших зомби, подползавших близко к хлевам и овинам. Известно ведь, что примета плохая: ежели зомби заполз в овин — урожая на следующий год не жди. Любая живность от мертвяков бежала, сломя голову. Да и вообще, примет таких издавна хватало.

— Если на Татьянин день в лесу осиновую кору объел зомби — морозы будут лютовать.

— Если зомби весной выкапываются из-под земли раньше ледохода — жди дождливое лето.

— Зомби по одиночке скитаются по дорогам, молока просят — к бескормице.

— Коль увидит девка на Ивана Купала зомби у реки — в этот год жениха не найдет.

— Если по зиме развелось много зомби-шатунов — стало быть, весна задержится.

— Много в лесу зомби — жди беды, волков разведется видимо-невидимо.

В общем, ни одной хорошей приметы насчет мертвяков сроду не было. Разве что дождливое лето... так и тут не угадаешь, как бы сенокос не погноить. Так что, когда Платон Федорович недельки через две появлялся на опушке — весь заиндевелый, огромный в своем непрокусываемом армяке из пяти воловьих кож, почти растратив запас метательных ножей — в деревне начинался праздник. Еще бы, ведь все понимали — теперь до весны ни один упокойник больше не покажется и за десять верст. Мужики подпоясывались кушаками, брали с собой веревки и уходили в лес, на большую поляну, куда Платон Федорович всегда заманивал неприкаянных зомби. Из леса они приходили, сгибаясь под тяжестью вязанок с костями. Звонкие, старые, сухие кости горели куда лучше дров и копоти почти не давали. Утаптывали снег, зажигали костры, рядом ставили длинные столы — вот что удивительно, как только шатучие зомби в лесу переводились, погода сразу становилась ясной и теплой. Мелкая противная пурга утихала, открывая ясное небо. Поэтому праздновать Новый год можно было и на улице, не опасаясь поморозить носы. «Зомби вон — год на излом!» — радовались и стар, и мал.

Ярко горели в кострах мосолыги, радовались дети, подбрасывая в огонь мелкие костяшки.

— Завсегда бы так! — степенно говорили мужики, опрокидывая чарку за здоровье «благодетеля Платон Федорыча». — Тишина и спокойствие.

— Да чего там, — отмахивался Савин. А на следующий день с утра было солнечно и хорошо, особенно если на опушке стучал клювом дятел.

Живность возвращалась обратно. Значит, порядок.

САГА О ТОРХИЛЬД ИЗ ЛОСОСЬЕЙ ДОЛИНЫ

В Лососьей Долине жила одна женщина. Ее звали Торхильд. Она была дочерью Скёгульда Рыжего, сына Торфинна Кривого, сына Гуннара из Вика. О них в этой саге больше ничего сказано не будет. Муж Торхильд, Грам Белый, однажды ушел в Гардарику с кораблем Храфна Лысого и не вернулся. У нее родилась дочь, которую Торхильд стала воспитывать сама. Дочь она назвала Гудрун и очень ее любила.

Теперь надо рассказать, что на Гримбьорновом ручье жил человек по имени Торкель. Он был берсерк и носил прозвище Волк. Рассказывают, что у Торкеля Волка был брат по имени Хельги, которого Торкель убил за то, что тот отказался отдать ему плащ, полученный в подарок от конунга Эрика по прозвищу Кровавая Секира. Когда Торкель убил своего брата, на альтинге его объявили вне закона, и он вынужден был бежать, а перед этим поклялся, что отомстит родичам, которые его не защитили.

Торкель долго скрывался в хейди в глубине Исландии. Когда он был голоден, он выходил и силой отнимал скот у хуторян. За это многие хотели его убить, но он никого не боялся. Брандт сын Торарина из Лаксдаля сказал, что убьет Торкеля. Когда эти слова дошли до Волка, тот, говорят, усмехнулся и произнес:

Складно мечет речи Ясень брани поля. Пусть-ка он с секирой Столь же спорым будет!

Той же зимой они встретились на тропе у Широкого ручья. Увидев Торкеля, Бранд соскочил с лошади и замахнулся на него секирой. Но Волк уклонился, и секира ударила в камень так, что у нее сломалось лезвие. Этот камень и сейчас лежит у ручья и его называют «Удар Брандта», потому что на нем виден след секиры. Тут же Торкель ударил Брандта мечом по шее и отрубил ему голову. Когда Брандт умер, очень многие стали злы на Торкеля Волка, потому что Брандт никому не делал зла и многим помог.

Теперь мы вернемся к Торхильд. Когда Гудрун исполнилось двенадцать зим, мать начала давать ей работу по хозяйству, и девочка справлялась хорошо. Многие уже говорили, что со временм из нее получится настоящая хозяйка. Видно было, что Торхильд приятны эти речи, но она молчала, потому что была женщиной с виду суровой и неразговорчивой. У Торхильд была бабка. Ее звали Сигтрюгг и она была прорицательницей. Она жила в доме на холме у залива Рыбного Мыса, и многие ходили к ней, если надо было узнать будущее. Она никому не отказывала и со всех брала самую малость, хотя много было таких, кто готов был платить щедро. У нее была прислужница по имени Торгерд, которая жила там как свободная.

Однажды Сигтрюгг захворала и чувствуя немощь, послала свою прислужницу Торгерд к своей дочери. Та пришла и сказала:

— Сигтрюгг велела тебе сказать, что она, наверно, не дотянет до весны.

— Раз так, — отозвалась Торхильд, — я сейчас же пошлю к ней Гудрун, чтобы та отнесла ей снадобья и немного моей стряпни, которую она так любит.

Торхильд очень встревожилась, но виду не подала. Она позвала Гудрун и пока расчесывала ей волосы, рассказала о просьбе Сигтрюгг. Девочка тут же собралась в дорогу. Она надела синее платье и хороший пояс, который еще Грам Белый подарил Торхильд на свадьбу. На голову она надела красную шапку, которую ей в подарок с альтинга привез брат Торхильд, Скеги по прозвищу Прыткий. Торхильд не боялась отпускать дочь одну, потому что в то время безоружный человек мог спокойно пройти вдоль всего побережья и его никто бы не тронул.

В это время Торкель Волк снова вышел из хейти. Он увидел дом Сигтрюгг и пробрался в него утром, чтоб найти еду. Но Сигтрюгг спала чутко и проснулась. Тогда Торкель приказал ей молчать.

— Не буду я молчать, — сказала Сигтрюгг, — потому что ты проник сюда как вор. Видно, о тебе говорят неправду, когда рассказывают, что ты храбрец и никого не боишься. Настоящий мужчина зашел бы не таясь.

И еще она сказала:

Хвалишься не в меру Храбростью берсерка. Видно, на старуху Только и храбришься.

Торкелю это показалось обидным, и он ударил Сигтрюгг копьем, которое до этого держал острием вниз в левой руке. Старуха упала на кровать и сразу умерла, а Волк набросил на ее сверху одеяло, чтобы крови было не видно. В это время на шум из соседней комнаты выглянула Торгерд. Волк ударил ее мечом и тоже убил.Надо сказать, что раньше он не убивал женщин, но скитания в одиночку повредили его рассудок. Потом Торкель почувствовал, что он устал, потому что берсерки всегда устают после убийства. Он лег рядом с кроватью и уснул.

Теперь надо рассказать о том, что Гудрун быстро дошла до дома Сигтрюгг. Когда она вошла во двор, то удивилась, что вокруг тихо, потому что Сигтрюгг любила сидеть у входа и разговаривать с Торгерд. Она вошла в дом и увидела, что Сигтрюгг лежит на кровати, закрытая одеялом с головой. Тогда Гудрун сказала ей:

— Бабушка, я принесла тебе корзину от моей матери, просыпайся!

Торкеля Волка она не заметила, потому что он лежал на полу с другой стороны кровати. Но он уже проснулся и замыслил недоброе. Он просунул руки под кроватью и схватил Гудрунн за лодыжки, и дернул так, что она упала. Дело в том, что Торкель окончательно утратил рассудок. Потом говорили, что он, должно быть, подумал, что это пришли его враги. Он схватил свой меч и уже собирался убить Гудрун, но слишком сильно размахнулся. Меч зацепился за подпорку и глубоко в ней засел. Тогда Гудрун сказала: — Верно говорят, что человек ты неудачливый. Торкель ответил: — Моей удачи хватит на то, чтобы убить всех, кто мне угрожает. Он прыгнул через кровать, но тут в дом Сигтрюгг вбежал Скёги Прыткий и его люди из Верхнего Фьорда, трое числом. Скёги сказал: — Если ты хочешь биться, Торкель, то бейся со мной, а девчонку оставь! — Хорошо, — отозвался Торкель, — тогда сначала я убью тебя.

Тут он бьет мечом и отрубает ногу одному из людей Скёги по имени Транд, и ранит другого в грудь. Но сам Скёги без царапины, и он ударяет секирой и ломает Волку лезвие меча прямо пополам, и ранит его в руку. Увидев это, Торкель сказал:

Рыба пляски копий Нынче плещет плохо. Но другой рукою Я еще владею.

Он бьет обломком меча и попадает Скёги в лицо так, что от щеки до уха видна кость. Но Скёги только улыбнулся и сказал: — Я-то собирался ехать к годи и попросить его отворить мне кровь, а ты все сделал за него сам. Потом он ударил Торкеля секирой прямо в лоб, так что лезвие зашло в череп и осталось там торчать. Торкель сразу упал и умер. Тогда Скёги поднял Гудрун на ноги и сказал ей: — Передай своей матери, моей сестре, что ее брат велел кланяться и сказал, чтобы она ждала его в гости к первым холодам. Гудрун сказала, что передаст и спросила, что теперь будет с Сигтрюгг. Скёги сказал, что он сейчас же отправится и привезет старух для обмывания тела и годи, чтобы тот все как надо записал и сделал все по закону. Тогда Гудрун сказала, что гордится таким родственником. Она подошла к нему, когда он сидел на скамье и перевязывал лицо, и поцеловала в щеку. Люди Скёги видели это и одобрительно говорили между собой, что дочь Торхильд ведет себя как подобает рассудительной женщине. Потом Скёги привез тело Торкеля на тинг, и все, кто видел его, соглашались, что такого молодецкого удара секирой стоит еще поискать. С тех пор Скёги стали сильно уважать, но он сам никогда об этом не говорил. Когда Гудрун рассказала матери о том, что случилось, Торхильд сильно горевала. Но она была сильной женщиной и скоро успокоилась. Сигтрюгг жила хоть и одиноко, но зажиточно и теперь ее дом перешел во владение к Торхильд. Она сказала, что когда к Гудрун будут свататься, то приданого у нее хватит, и стыдно не будет. Так и случилось потом.

На этом кончается сага о Торхильд из Лососьей Долины.

ЕГО ВЕЧНОСТЬ (миниатюра)

Когда Николай Михайлович Кравцов попал под автобус, для него все перестало быть сразу и очень быстро.

Если говорить без обиняков, он просто успел крикнуть:»А! Куда ты прешь!» — и на этом для него закончились любые диалоги.

...Свет назойливо резал глаза, только поэтому Кравцов очнулся. Больше всего его возмутило то, что он лежал на какой-то гранитной плите посредине абсолютно пустого зала. Николай Михайлович возмущенно пожал плечами, но никому до этого не оказалось ровным счетом никакого дела. Тогда он встал, обернул вокруг тела ослепительно белую простыню («Хоть этого не пожалели, алкашня. Того и гляди, трусы пропьют с покойника!») и отправился искать справедливость.

Долго искать не пришлось.

На выходе из блистающего, нечеловеческих размеров зала, Николая Михайловича встретили ворота. Они были огромных размеров, украшенные чудовищно непропорциональной резьбой и по виду очень тяжелые. Больше всего Кравцова возмутила искусно вырезанная на воротах харя. Хотя, какая там харя? Обыкновенное лицо, средней степени упитанности, бородатое и даже почти без морщин. Кравцов долго глядел на тяжелые створки, потом откашлялся для солидности, и постучал в ворота кулаком, добавив и босой ногой.

— Кто там? Откройте немедленно! По какому праву?..

Речь была заготовлена очень длинная, но не пригодилась, потому что ворота Кравцову сию минуту открыла его собственная жена, Наталья. Усопшая почти два года назад, если кому-то интересно.

— Наташа? — обомлел Николай Михайлович, и весь как-то сразу сник.

— Иди, Коля, — прозрачно улыбнулась жена. — Предваряя твой вопрос, скажу, что мне здесь вроде как бы даже нравится. Жалоб нет.

Кравцов не возразил ни словом — слишком хорошо он знал свою Наташу, с которой в шестьдесят девятом заканчивал Высшую комсомольскую школу в Москве. Если уж сказала «хорошо» — значит, так и есть и точка. Только покрутил головой, пытаясь ослабить слишком жесткий галстук, отчего-то прилагающийся к простыне, и вошел в очередной зал. Да нет, какой там зал. Вошел Николай Михайлович Кравцов в огромное пространство, полное горним светом. Кравцов не знал слова «горний», и потому просто ошеломленно шевелил губами, пытаясь понять, откуда в таком большом помещении столько лампочек.

— Ну что, Николай Михайлович? — спросило его пространство, загремело ослепительно и ошеломляюще, раскатилось хрусталями и алмазами. То есть, спросило по-ангельски.

— В-в смысле? — ошеломленно отозвался Кравцов.

— Ай-ай, — хрустально звякнуло пространство. — Грешен ты, Николай.

Немилосердное сияние резало глаза точно высокотемпературной сваркой. Однако же, прищурившись и утирая слезы, сумел Николай Михайлович разглядеть, что огромное и пустое помещение на самом деле заполнено рядами неподвижных фигур в очень белых одеждах, и с расправленными крыльями. Фигуры с интересом глядели на Кравцова и молчали.

— Говори, Николай, — вновь прозвенело что-то. И тут Кравцов осмелел, сам не понимая, почему.

— Дозвольте... — начал он, мучительно запинаясь, и понимая, что все идет совсем не так. — Дозвольте молвить.

— Коля, — проникновенно ответила выжигающая глаза пустота, — Колян... Братуха... Да говори, как есть. Без понтов. Мы тебя знаем настолько, насколько ты даже не представляешь. До самой последней дырки в зубе.

— Точно, — это добавила пустота рядом. Свет от нее шел не менее обжигающий и яркий, но Кравцов почему-то понимал отчетливо, что говорит с ним кто-то совсем другой.

— Ну ладно, — сказал он, и огляделся. Чуть поодаль виднелось что-то, похожее на кафедру, с которой Кравцову в бытность его комсомольским вожаком пришлось говорить несчетное количество раз. — Можно я туда?

— Иди, — снисходительно разрешила пустота.

Николай Михайлович шагнул, оперся ладонями о жесткие деревянные края. Сначала он только порадовался, что ничего не изменилось, но потом вгляделся в бескрайний, колышащийся перед ним океан света, и оробел. Глотнул несколько раз из графина (и графин оказался на месте, надо же!), поправил простыню, галстук, и начал.

— При жизни я почти не курил, товарищи...

— Га-га-га! — раздался жизнерадостный смех из какого-то ряда фигур в белом. — Отличное начало!

На фигуру зашикали, и Кравцов продолжил:

— Понимая всю ответственность перед собравшимися товарищами, я хотел бы перейти к повестке заседания...

Это была его вечность, и никто с ним не спорил.

ЛЕСА БОЛЬШОГО СЫРТА (миниатюра)

Когда лесоруб Панкрат Иванов вернулся с Марса, все соседи сбежались и начали приставать с расспросами. Было с чего, не каждый день свой в доску мужик — вот так вот запросто прилетает с другой планеты.

— Ты это, Степаныч, — добродушно прогудел старый приятель, кузнец Николай Огарков, поставив на стол бутылку «Московской Особой», — рассказывай давай, как там чево...

Но лесоруб поначалу только зло отплевывался, да одну за одной тянул «беломорины», затягиваясь так крепко, что кончал папиросу в несколько затяжек. Тогда Огарков сбегал еще за одной и разлил по стаканам. Жена Панкрата, Марья, чуя настроение мужа, нажарила котлет, так что вскоре лесоруб отмяк и вздохнул.

— Эх, екарна шняга, Коля! Что ж это получается!?

Соседи ерзали на табуретках, раскрыв рты, а сын кузнеца, Митька, втихомолку скоблил в прихожей ботинки Панкрата, выбивая из рифленых подошв красные марсианские камешки.

— Ну-ка, цыц! — пугнул его Николай и звякнул своим стаканом об стакан приятеля. — Да что там такое стряслось-то, Степаныч?

И тут Иванова точно прорвало. Размахивая своим опорожненным стаканом, он матюгнулся пару раз в душу и апостолов («Тань, а ну-ка, уведи Митьку от греха», — сурово приказал жене кузнец) и сокрушенно пожал плечами.

— Как получилось-то такое? Гляжу я в газетке нашей... ну, «Работа для Вас» которая. Мол, нужны рабочие всех специальностей. На Марс, стало быть. Я, конечно, прикинул — деньги-то сулят немалые! Ну и двинул в контору: пишите, мол. А там сидит такой... — Панкрат снова пустил заковыристыми матюгами, — хмырь городской, отродясь кроме ручки ничего не держал в руках-то. Еле глянул в мою трудовую и говорит: «Пойдет». Ну я и обрадовался, дурак. Посадили нас всех в эту ракету и началось — точно в консервной банке. Летели, летели, я уже света белого не взвидел. Полгода ведь летели, Коля! Потом сказали, что еще две ракеты, которые сразу за нами вылетели, так до Марса и не добрались. Этот... как его... метеорный поток, во! Ни за что мужики пропали, ни за синь-пороху!

Лесоруб закурил еще одну папиросу и продолжил:

— Ладно. Прилетели. Высаживаемся, и сразу на пороге встречает нас такой же хмырь щекастый. Я сначала даже подумал, что обратно на Землю-матушку вернулись — в точности та же морда хитрая. И говорит: добро пожаловать, мол, распределим вас по участкам работ. А потом глянул в мою книжку-то, и аж перекосился. Вы, говорит, как так прибыли? По недосмотру? Какой, ешкина карусель, спрашиваю, недосмотр? Прибыл работать! Тут он берет меня под руку... интеллигент, — лицо Панкрата сморщилось, точно он хлебнул кислого, — и подводит к иллюминатору.

— И что там? — спросил кузнец, хрустя огурцом.

— А нихрена там, Коля, нету! Нихрена, понимаешь? Ни одного пенька чахлого, мать его за ногу и об угол! Я глаза протер, и аж ноги подкосились. Там куда ни глянь, все одно и то же. камни да песок, и небо красное, как наш алкаш цеховой Петряй, после недели запоя! Тычет этот хмырь пальцем в стекло и говорит: «Большой Сырт». Я ему после этого чуть зубы не вышиб. Издеваетесь, говорю. Какой, нахрен, сыр? Где лес у вас тут?

Соседи завороженно слушали, в углу кто-то тихонько, боясь спугнуть рассказчика, чавкал домашней котлетой.

— И так мне, Коля, стало на душе нехорошо... — продолжал Панкрат. — Спрашиваю я этого... а когда-лес-то будет? А он мне: рано, говррит, ты прилетел. Вот лет через сто-двести давай, тут уже будет что рубить. Дальше я уж и не помню.

Марья всхлипнула.

— Не реви! — мрачно погрозил ей лесоруб. — Короче, ахнул я ему по зубам, только сбрякало. Ну а потом как водится — протокол, отделение, штраф. Вот сижу я в кутузке ихней, на Сырте, гляжу в окно на все эти пески безобразные, и хоть волком вой. Потому как думаю про себя: и обратно тебе, Панкрат Степанович, лететь еще полгода, а денег тут не дали ни копья, еще и последние отобрали. Вот те и Марс-Сникерс, чтоб его!

— Ну ничо, брат, — успокаивающе гуднул кузнец, — ничо. Зато теперь умнее будешь, да и на Земле работенки найдется.

— Это точно, — оживился лесоруб, — сейчас вон позвали в Карелию, там-то уж есть что порубить!

Сосед, водопроводчик Мироныч, который в углу шелестел газетой, по старой привычке сворачивая самокрутку, вдруг хмыкнул.

— Глянь-ка, — сказал он, — чо пишут-то, мужики. Набор на Меркурий объявляется, вроде и моя специальность нужна. Сколь там воды, Степаныч, не знаешь?

— Хрен его знает, — пожал плечами Иванов.

— Попробовать что ли, — задумался Мироныч. Потом решительно оторвал угол газеты с объявлением и сунул в карман застиранной фланелевой рубахи, — а попробую!

— Ну, еще по одной! — скомандовал кузнец.

Все выпили. На темном небе за кухонным окном помаргивала красная точка Марса.

ЗА ГРААЛЕМ (миниатюра)

Федор Иванович Извеков закончил разговор и рассеянно вертел в пальцах свою «Нокию», разглядывая вечерний бульвар. На лавочку упала чья-то угловатая тень. Подняв глаза, Федор Иванович обнаружил перед собой бомжа.

— Когда позвоните, телефончик не выбрасывайте, — каркнул старый бомж, нависая над главным бухгалтером банка «Гран-Кредит».

— Простите, — растерялся Извеков, — но почему это я должен его выбросить?

— Да на что ж он вам — настолько плебейский? — презрительно спросил бомж, острым взглядом втыкаясь куда-то в переносицу Федору Ивановичу. — Судите сами, сия машинерия уже отжила свое и не токмо для работы, но и на долгую память не пригодна более.

Удивленный витиеватой речью, Извеков пристальней пригляделся к бомжу, и сердце его екнуло, потому что над засаленным воротником длиннополого черного плаща у того блеснул белоснежный воротничок, на пальце с обкусанным ногтем мелькнул тяжелый перстень с рубином, а палка, которой бродяга ковырялся в мусорном баке, оказалась с золотым набалдашником в виде чаши Грааля.

— О, жестокосердный мир! — вздохнул бомж, и ножны его длинного меча, украшенные богатой чеканкой, звякнули об асфальт.

— Вы кто? — шепотом спросил Федор Иванович и зачем-то перекрестился. Бомж глянул на него еще пристальней, так что Извекову показалось, будто из глаз у того исходят лазерные лучи. Он даже почувствовал, как невыносимо зачесался лоб.

Бомж аккуратно поставил под ноги пакет с пустыми бутылками и протянул главбуху руку, которую тот ошеломленно пожал.

— Вижу! — вдруг возвысил он свой надтреснутый голос до трагических интонаций, так что прохожие начали оглядываться. — Вижу, что в подлунном мире не все предались корысти.

— Журнал «Форбс» с вами бы не согласился, — заметил Извеков, успев прийти в себя. — Вы, должно быть, актер?

Про себя он уже решил, что старик — просто выживший из ума трагик местного драмтеатра. Но тут бомж прищурился, и у главного бухгалтера снова похолодело в груди: нет, не прост был старик, совсем не прост.

— Что мне до лицедеев? — пожал могучими плечами старый бродяга и нервно поправил под плащом белую накидку с большим красным крестом. — Я избрал тебя, поскольку лицо твое открыто и...

В эту минуту мимо скамейки прошел милицейский патруль, и бомж переменился, запахнув плащ.

— Короче, братан, — сказал он, — у меня к тебе, в натуре, дело на сто рублей. Или даже на сто талеров. Есть у меня земеля, Жаком кличут, фамилия евойная — де Молэ.

Патруль прошел мимо, не остановившись.

— Как же, — вежливо отозвался Извеков, — Жак де Молэ, известное дело. А вы кто будете?

— А я буду Жоффруа де Шарне, — отозвался бомж, разглядывая бутылки в пакете, — ну, для тебя по-простому, Жоффруа. Вот сыны погибели, опять треснувшую подсунули!

— Так вас что, не сожгли? — Федор Иванович достал пачку «Великого магистра» и закурил, щелкнув зажигалкой в виде фигурки Папы Климента V, которую ему подарили сослуживцы на день рождения. Проводив зажигалку недобрым взглядом, Жоффруа откашлялся.

— Все было не так просто, — назидательно сказал он. — В то смутное время за баррель нефти, конечно, еще не давали таких безумных денег, как сейчас. Но у нас были свои методы, позволившие бежать от алчных лихоимцев. Под покровом ночи мы ускользнули из сырого узилища и направили свои израненные стопы в сторону суровых северных земель.

Он помолчал и зачем-то добавил:

— Типа как автостопом.

Федор Иванович задумался. Что-то в этом бомже было такое... не позволявшее напрямую объявить его сумасшедшим. Опять же, меч. Для театрального реквизита слишком тяжелый.

— Ты не сомневайся, — искоса поглядывая на него, сказал Жоффруа, — в любой командории тебе скажут, что так все и было. Вот только съездим с тобой, заберем сундуки из Ренн-ле-Шато и все, сделаем тебя почетным рыцарем Храма. Вне очереди.

— Сундуки откуда? — переспросил Извеков.

— Тут недалеко, в сторону Бреста на электричке. Ну и пешком придется пройтись малость. Конечно, не всю дорогу, там уж больно груз тяжелый. Одна Чаша чего стоит, надорвешься, пока поднимешь. Говорил я Иосифу Аримафееву — скромнее надо быть, незачем такую лохань через всю Европу с собой тащить. Говорил, ох, говорил...

— Давайте я вам лучше ячейку банковскую у нас оформлю, — предложил Федор Иванович, — туда и положите. Надежно, как в Швейцарии.

— Как в Сьенне? — обжег недоверчивым взглядом бомж.

— Еще надежнее, — успокоил старика Извеков, — там, по крайней мере, никто не будет интересоваться, откуда Грааль, да почему драгметаллы без пошлины. У нас известные люди свои драгоценности хранят — Аттила, Мария Антуанетта...

— Хорошо, — решительно кивнул Жоффруа и поднялся с лавочки. — Тогда идем. До Ренн-ле-Шато надо бы засветло успеть, а то по темноте в тех катарских ходах и тайниках сам Бафомет ногу сломит.

Извеков вздохнул и бросил окурок в лужу.

— Только я позвоню домой, а? — спросил он. — Жена волноваться будет.

ТАЙНА ГРИМПЕНСКОЙ ТРЯСИНЫ (миниатюра)

Сэр Генри Баскервиль упал ничком и теперь в ужасе заслонял лицо ладонью. Над ухом он слышал рычание и хриплое сипение огромной собаки.

Что-то тяжело топталось вокруг него, задевая полы сюртука.

— Ну? — вдруг прозвучало сверху. Сэр Генри оторопел.

— Что — ну? Кто здесь? — робко, дрожащим голосом, спросил он, не убирая ладонь и чувствуя, как по спине бегут холодные мурашки.

— Послушайте, сэр, — голос хрипло закашлялся, — не одолжите ли пару гиней бедному бродяге-медику?

Отчаянно подумав: «Будь что будет!» — сэр Генри сел и открыл глаза. Прямо перед собой он увидел кошмарную собачью морду, обведенную белыми кругами, источавшими мертвенный свет.

— Господи! — невольно вырвалось у него. Но тут лязгнула металлическая застежка, и верхняя половина головы собаки откинулась назад, выставив длинные клыки. На сэра Генри глядело улыбающееся лицо доктора Мортимера.

Молодой Баскервиль ошарашенно перевел взгляд на ошейник собаки. «От друзей по Ч. К. Л.», — прочитал он витиеватую надпись.

— Боже мой... Мортимер... Это вы? Но откуда, черт побери... — прошептал он белыми от испуга губами.

— Эта шкура? — Мортимер неловко, подобрав хвост, уселся на обломок валуна и закурил коротенькую сигару, с трудом сжимая ее в когтистой лапе. — Верите ли, сэр Генри, все началось тогда, когда мне в руки попался этот старинный манускрипт, повествующий о гибели одного из ваших предков. Человеком я был тогда молодым и веселым, да и мои коллеги по Черинг-Кросской лечебнице от меня не отставали. И вот однажды, на мой день рожденья, они подарили мне эту шкуру вместе с ошейником — кстати, подарили и знакомую Вам, сэр, трость с такой же гравировкой. Простите за то, что подвергнул ваши нервы такому испытанию, но здесь, в нашей глуши, поневоле цепляешься за любое развлечение, пусть даже и не вполне приличное.

Сэр Генри все еще не мог опомниться. Он растерянно потрогал собачий мех.

— Как удивительно... Но поясните — а как же злодей Стэплтон?

— Так уж и злодей! — презрительно махнул сигарой доктор Мортимер. Пепел осыпался прямо на шкуру, и он принялся сбивать его лапой. — Стэплтон был всего лишь неудачливым актером, который за небольшую плату согласился подыграть мне, изобразив циничного и расчетливого претендента на наследствовашего дядюшки. К сожалению, бедняга плохо знал здешние болота, а ему приходилось еще и выставлять себя знатоком энтомологии. Вчера, погнавшись за бабочкой — к слову сказать, самой обычной — он оступился и упал в трясину. Идиот, сэр Генри, просто потрясающий идиот! Во всем Гримпене, который и курица может перейти вброд, он ухитрился найти единственное глубокое место и там утонуть.

— Но если никакой собаки не было — как вы, доктор, объясните найденный нами в ее логове скелет вашего несчастного спаниэля? Ведь он был начисто обглодан!

Впервые за весь свой рассказ доктор Мортимер потупился. Он прокашлялся и нервно повертел в когтях окурок сигары.

— Э.... хм... да. В некотором роде... хм... Понимаете ли, сэр Генри... Я всегда считал, что в образ нужно вживаться со всей возможной тщательностью, пренебрегая... хм... некими условностями и предрассудками.

— Вы что — съели несчастное животное? — наследник рода Баскервилей в ужасе посмотрел на медика.

— Оставим это, сэр, — поморщился тот, — надеюсь, Вам не придет в голову спрашивать меня, отчего умер каторжник Селден? Бывают же люди без чувства юмора...

Генри Баскервиль еще раз вспомнил светящееся чудовище, выпрыгнувшее на него из тумана, и содрогнулся, отметив, что чувство юмора у доктора было весьма специфическим.

Внезапно Мортимер снова опустился на четвереньки и прислушался.

— Черт побери! Сюда кто-то идет! Простите, сэр, я вынужден откланяться.

Он накинул собачью голову и зарычал. Сэр Генри шагнул навстречу голосам, но в это время подошва его нового ботинка скользнула по мокрой глине. Издав отчаянный вопль, Баскервиль рухнул на тропинку.

— Боже мой! — выкрикнул кто-то из тумана. — Собака напала на него! Стреляйте, ради всего святого, Лестрейд, стреляйте!

— Не надо! — отчаянно закричал сэр Генри. Но несколько выстрелов грянуло почти одновременно, и в наступившей тишине раздался отчаянный затихающий вой, в котором не было ничего человеческого. У наследника рода Баскервилей помутилось в голове, и он закрыл глаза, уже не обращая внимания на то, что его тормошит подбежавший доктор Уотсон.

— Как он? — спросил Шерлок Холмс через плечо. Они вместе с Лестрейдом опустились на колени, разглядывая труп собаки.

— Поглядите, Лестрейд, какая интересная форма ошейника, — задумчиво поднял бровь Холмс, — похоже, что он открывается сбоку. Вот здесь.

Лязгнула металлическая застежка...

ХОДОКИ (миниатюра)

Владимир Ильич Ульянов-Ленин сидел за столом, освещенным мягким светом зеленой лампы и писал статью. Судя по его довольному хмыканью и еле слышному насвистыванию, статья к делегатам съезда должна была получиться крепкой, «зубастой».

— Архиважно... — бормотал Ленин, прищурившись, — классовая борьба...

Внезапно он уловил какой-то звук в приемной. Ноздри Владимира Ильича дрогнули, губы крепко сжались.

— Опять ходоки! — пробормотал он, проведя пальцами по рыжеватой бородке. Потом решительно встал, аккуратно снял потертый пиджак, оставшись в жилетной паре и высоко подвернув над ботинками отутюженные брюки. Сбоку в жилетной петле висели два коротких, остро заточенных трезубца. Ленин выдернул их из петли, хитроумно провернул между пальцами. Трезубцы с тихим шуршанием рассекали воздух.

Шум в приемной усилился, теперь уже можно было различить резкие выкрики, звон металла и странные царапающие звуки. Ленин секунду помедлил, потом напружинил мускулы и рывком распахнул обитую дерматином дверь кабинета.

Ходоки лезли в дверь, всей массой проламываясь через сверкающие круги защиты, которую, бешено вращая широкие мечи, пока что обеспечивал секретарь — китаец Ван Ли, надежный товарищ, порекомендованный Ленину Ионой Якиром. Секретарь действовал молниеносно и расчетливо, отшибая лезвиями тянущиеся к нему темные лапы, но ходоки напирали. Их было много — пожалуй, так много Ленину еще не доводилось видеть. И каждый раз, разглядывая их, Предсовнаркома невольно содрогался от отвращения. «Ходоками» этих тварей прозвали потому, что из-под обычного крестьянского армяка у них торчал целый пучок жестких, коленчатых, шишковатых ног вроде паучьих. Ноги масляно блестели хитином, и каждая заканчивалась острыми когтями. Ходоки ловко управлялись со своими конечностями, и могли запросто разрубить зазевавшемуся человеку горло. Похоже, именно это случилось и на этот раз — Владимир Ильич краем глаза заметил валявшийся в темной луже на входе труп латышского стрелка, густо перемазанный кровью.

Ван Ли сквозь зубы выругался по-китайски, когда коготь вспорол ему рукав шелкового халата. Медлить было некогда, и Ленин бросился вперед.

— Куда, хозяин! — выкрикнул секретарь, но Предсовнаркома не обратил на это внимания. Он уже весь был охвачен горячкой схватки. Трезубцы со звоном сталкивались с хитином, размалывали сочленения, из которых выплескивалась вязкая слизь, пробивали плоские черепа и тусклые выпуклые глаза ходоков. Стоя плечом к плечу с Ван Ли, Владимир Ильич действовал бездумно, точно автомат — сказывались годы тренировок.

Ходоки дрогнули. Те из них, кто был в приемной, кинулись обратно в двери, проламываясь через своих же, ожесточенно полосуя армяки когтями. Но тут загремели выстрелы — и по сухому щелканью затворных частей, по звону гильз Ленин узнал маузер.

— Дзержинский! — подмигнул он Ван Ли, ответившему коротким кивком. — Ну, батенька, теперь мы, как говорится, со щитом!

Маузер свирепствовал, разгрызая целые обоймы. Вскоре на пороге приемной выросла груда дергающихся в агонии тел, завалившая дверной проем едва ли не до потолка. Всадив трезубец в глаз последнему, слабо шевелившемуся ходоку, Ленин крикнул:

— Феликс Эдмундович! Как же это так ваше ведомство проворонило этих...? И охрана в Кремле архискверно работает!

— Разберемся, Владимир Ильич, — голос Дзержинского был как всегда бесстрастен, но тут же главный чекист выругался по-польски. — А, курва маць!

Грохнул одиночный выстрел.

— Все, — невозмутимо сказал Ван Ли и опустил мечи. Китайцу можно было верить, и Ленин расслабился, только сейчас удивленно заметив рваную дыру в жилете.

— Зацем туда лез? — укоризненно покачал головой секретарь. — Моя сам с ними законцил.

— Сам, Ван, сам, — рассмеялся Ленин. Груда паучьих тел в дверях на глазах ссыхалась, тонкие ноги звонко ломались, точно сухие ветки в буреломе. Вскоре от ходоков осталась лишь пустая чешуя, даже армяки мгновенно истлели, превратившись в густую бурую пыль. Стало видно Дзержинского, который, держа в руках кусок хитина, что-то сосредоточенно изучал.

— Судя по чешуе — эти из бывшей Тульской губернии, — сказал он, и сунул маузер в деревянную кобуру.

— Я думал, там всех повывели, — удивился Ленин. Потом он повернулся к секретарю и попросил:

— Товарищ Ван, нельзя ли чаю нам с Феликсом Эдмундовичем? И чтобы покрепче.

ТОПЛЕНОЕ МОЛОКО

Когда на огород к старухе Агафье Щукиной повадился ползать молодой, средних размеров шай-хулуд, сначала никто даже и не заметил. Ну ворочается что-то между грядками, хрустит прошлогодней ботвой — мало ли, что такое? Может, Вертячий Корень, их тут полно. А то и вовсе Песочный Глаз — они любят устроиться на солнышке, валяться в горячем песке и вовсю пялиться на тебя своим глазищем в три футбольных мяча размером. Если их не пинать, они и вовсе вреда не причинят, даже не будут подрывать капустные кочаны, которые очень любят за внешнюю с собой схожесть.

Иное дело — шай-хулуд. Те, которые побольше, все на учете состоят, возить на работу шахтеров, да для военных целей: как траншеекопатели ШХФУ («шай-хулуд фортификационный усиленный»), постановщики минных заграждений ШХСС («шай-хулуд саперный средний») и все такое. Да и малых ШХМР («шай-хулуд малый растущий») тоже где попало разводить нельзя, иначе не успеет стриженая девка косу, как говорится, заплести, а они уже вымахают, что твой амбар.

И все-таки где-то военные не доглядели. В стране тогда творился бардак — засилье негуманоидов на рынках, на каждом телеканале сплошная реклама одноразовой загробной жизни и сексуальных услуг с реинкарнацией и без. То падение рубля ниже плинтуса, то бунт зомби-прядильщиц на ткацком комбинате в Иваново-2, закончившийся массовым поеданием готовой продукции. Куда уж там углядеть за одним мелким шай-хулудом. Вот и старуха Агафья не углядела.

Однажды утром, когда она вышла прополоть гряду с морковью, Агафья споткнулась, упала и сильно зашибла коленку. Оказалось, что через тропинку, ведущую к неполотой моркови, кто-то прокопал здоровенный ход, который под ногой-то и провалился. Сначала Агафья подумала на крота, но постучавшись к нему в нору, узнала, что крот уж неделю как хворает и вовсе из дома никуда не выходил. Цвет его шерсти был невеселым, а значит, крот не соврал.

Агафья призадумалась, потом махнула рукой и забыла — да к тому же, из города прикатила внучка, нежданная радость, и закрутила все вокруг себя кувырком.

Однако, через два дня ей поневоле пришлось вспомнить. Вечерком в гости к Агафье забежал Пашка Русаков, известный на деревне пропойца-золотые руки. То есть, в трезвом виде был он дуб дубом, невзрачный мужичонка, кривой на один глаз. Но чуть подпивши, становился совсем другим человеком — на двадцать сантиметров выше, мускулистым красавцем, так и сыпавшим цитатами из Марциана Капеллы, Сенеки и Марка Аврелия. К тому же, в подпитии он мог починить любой аппарат, только глянув на него. Вот Агафья и пригласила Пашку поглядеть свой старенький телевизор «Рубин», который вдруг стал показывать новости, забегая на месяц вперед. На дворе еще август, а по телевизору уже вовсю прогноз на октябрь, совсем странный курс доллара, и сериал недосмотренный уже закончился.

Пашка пришел, выпил, подрос и грозно глянул на телевизор, который тут же исправился и даже стал не «Рубин», а вовсе плазменный «Панасоник».

— Да на что он мне такой, во всю стену-то? — пыталась было возражать Агафья, но Пашка прикрикнул на нее:

— Ты, баушка, очумела, что ли? Бери какой есть! Внучке отдашь, если самой не нужен, а то у меня не всякий раз в нужную-то сторону получается. Вчера вот чинил у Кологреевых холодильник, двухкамерный «Стинол». И что ты думаешь? Починить-то починил, да не углядел, и ровно в полночь он у них перекинулся в «ЗиЛ» с замком, весь из титанового сплава. До сих пор открыть не могут, даже «болгаркой» пилили, без толку. А там пятнадцать килограммов красной икры пропадает, дочке на свадьбу. Ведь предупреждал же я....

Тут Пашка глянул в окно и удивился.

— А кто это у тебя, Агафья, по огороду ползает?

Старуха только ахнула и всплеснула руками. Оказалось, что шай-хулуд, к тому времени подросший до размеров трактора, уже подрыл баню, которая тремя нижними венцами ухнула под землю. Вокруг грядок окаянный шай-хулуд оставил кучи мокрого красного песка, от которого за версту несло запахом корицы. А сам он довольно валялся среди разорения, доедая капустный кочан. Откуда и силы взялись — Агафья схватила ухват и вынеслась на улицу, как молодая. Когда Пашка подоспел, она уже вовсю охаживала разбойного червяка по щетинистой спине. Да что ему — как комариные укусы, не больше. Поглядев на все это, Русаков мимоходом поправил баню и отобрал у Агафьи ухват.

— Ох и попрет у тебя теперь на огороде все, баушка, — сказал он.

— С чего бы? — оторопела Агафья.

— Дак ведь этот красный песок — и не песок вовсе, а штука особенная. Будешь, к примеру, его есть — до ста лет проживешь. Ну, тебе это не то чтобы особенно актуально, — поправился Пашка, внимательно поглядев на старуху, которой нынешней осенью стукнуло двести тридцать лет, — но все-таки... А если будешь вместо удобрения сыпать — то урожай раз пять в год снимать будешь, точно.

— Да куды мне столько? — всполошилась Агафья, глядя, как шай-хулуд лениво ворочается, закапываясь поглубже. — Я ж не колхоз!

— Колхоз не колхоз, а дело полезное. Ну, как знаешь. Я тебе вот что скажу. Дед мне говорил, что эти тварюги очень любят топленое молоко. Раз попробуют — и сразу ручные как собаки становятся. Он в войну механиком-водителем на большом шай-хулуде до самой Японии проехал, через Гоби и Хинган. Про него даже песню написали потом. «И погнали наши самураев — шай-хулудом, сталью и огнем». Так что ты его прикорми, чтоб не безобразничал, а то он сейчас только тебе, а потом и соседям двор ископает.

— А может, военным позвонить? — робко спросила Агафья.

— Да ты что? — всполошился Пашка. — Эти если сюда приедут, изгадят тут все еще почище, чем шай-хулуд. Ты, бабушка, боевого киборга-контрактника видела когда-нибудь? Нет? А боевого киборга с суточного похмелья? Бессмысленное и беспощадное зрелище. Уж лучше прикорми, мой тебе совет. Агафья проводила Пашку, повздыхала и полезла в погреб за топленым молоком, глядя как шай-хулуд раскинулся посреди огорода. Ну чисто кот на завалинке.

СКАЗКА НА НОЧЬ (миниатюра)

— Жили-были три брата...

— И две сестры...

— Да, но сестры умерли во младенчестве, после долгой и продолжительной болезни...

— Одна в возрасте 96 лет, а вторая и до сих пор живет неизвестно где.

— Известно где — подрабатывает привидением в родовом замке герцогов Кентерберийских. Так вот. Жили-были три брата...

— И умерли?

— Нет, умерли они позже. Но сначала у них умирал отец...

— Знаю! И дал им веник. Со словами: «Сломайте его, дети мои». Взяли сыновья веник...

— И сломали его пополам с легкостью необычайной. Ну там — здоровая пища, свежий воздух, деревенская жизнь — еще и не такое ломали.

— Отец так удивился, что даже сел на кровати...

— Чего три года от него ни один врач добиться не мог. И попросил принести метлу.

— ...Которую сыновья тут же сломали тоже. В мелкие щепки, а потом еще развязали и каждый прутик отдельно переломили.

— Отец увлекся, и давай совать сыновьям всякие вещи — кочергу, лом...

— Три тома «Войны и Мира», колоду карт Таро, подшивку «Крокодила», рояль «Беккер» и бидермейеровский комод...

— «Война и Мир» хорошо порвалась, а с комодом пришлось повозиться, но потом и его сломали.

— Тогда отец снова загоревал, и тут же умер...

— Перед этим собственноручно переписав от руки «Британскую энциклопедию», где в 20 тысячах статей зашифровал место спрятанного клада.

— Да. Именно. Но дети были не промах...

— И отец тоже. Приподнялся он вдруг из гроба и говорит: «Сыновья! Оставляю я вам на троих наследство великое!..»

— «Вот ни хрена ж себе, подстава!» — подумал четвертый сын, махнул рукой и ушел в викинги.

— Тогда братья окончательно доломали веники...

— И отца...

— И бросили ключ от дома в колодец.

— Где жили три сестрички — Элси, Лэси и Тилли...

— Собственно, вот этим ключом-то на 48 и убитые...

— А братья отправились копать на указанном месте, расшифровав указания про клад.

— Знатное получилось поле — 60 гектаров методом безотвальной вспашки, зябь, озимые и яровые...

— Когда клад нашли...

— А его нашли?

— Нашли, нашли. Так вот. Когда клад нашли, то обнаружилось, что там все уже испортилось — пятьдесят пудов сала, горилка...

— И красные черевички.

— Да. Зимой и летом одним цветом, потому что окровавленные. Их искал кузнец Дракула, посланный своей невестой Оксаной...

— Графиней Элизабет Батори. Прямо из ванны с кровью девственниц...

— И не нашел. Да и не о них речь. А от клада совсем ничего не осталось?

— Осталось, конечно. Одних золотых коронок на полтора миллиона рейхсмарок — отец заботливым был. Потом еще абажуры из кожи, тапочки, портсигары. Собрали все это братья...

— И в кабак. Пили, гуляли, прослыли садистами и убийцами.

— И я там был, мед-пиво пил...

— И ты?!?

— Кстати, потом выяснилось, что это был вообще не тот клад, а просто братская могила. Тот отец зарыл под старой яблоней, а в энциклопедии вообще от балды понаписал...

— А настоящий клад нашел четвертый сын...

— И было там двадцать килограммов чистейшего кокаина, комиксы про Человека-Паука с автографом, карта Острова Сокровищ, ласты и тонна родезийских алмазов...

— Алмазы он сразу выбросил, потому что некрасивые и твердые — жевать неудобно, карту читать не умел и всю скурил, а кокаином смоделировал снег на новогодней вечеринке...

— И пошла о нем слава, как о лучшем массовике-затейнике.

— И стал он жить-поживать...

— Пока не умер окончательно и бесповоротно. В пятый раз...

— И тогда даже уже не стали пещеру камнем приваливать и легионеров ставить у входа. Надоело.

— Но это уже совсем другая история.

ПАРИС (миниатюра)

Парис недоуменно вертел в руках яблоко.

— Ну? Чего мнешься? Решай уже! — Афина, как всегда, особой тактичностью не отличалась. Богиня сдвинула шлем на затылок и прищуренными серыми глазами вглядывалась в остальных конкуренток.

— Ой, ну вы посмотрите, какие мы нетерпеливые... — игриво отозвалась Афродита, как бы невзначай поправляя волосы и выставив из-под неприлично задравшегося пеплоса длинную гладкую ногу.

— Копье видишь? — мрачно отозвалась Афина. — Могу острием, могу другим концом, как тебе больше нравится.

— Неплохой размерчик! — звонко хихикнула богиня любви. — Хотя мне казалось, ты все-таки палицу Геракла предпочитаешь.

Русоволосая Афина отчетливо скрипнула зубами.

— Пастух, — надменно сказала Гера, державшаяся чуть поодаль и брезгливо морщившаяся, — думай быстрее. Хотя я вообще не понимаю, о чем тут думать. Я жду.

— Я попрошу! — взвилась Афина, звякая доспехами. — Не дави авторитетом, а то не посмотрю, что тебя по ошибке главной назвали!

— Вот так, да? — зловеще-медленно отозвалась Гера, подбоченившись, отчего под натянувшимся хитоном отчетливо прорисовалась отличная грудь. Парис звучно сглотнул и нервно присмотрелся к яблоку.

— Ой, всё, — фыркнула Афродита и бесцеремонно прижалась к пастуху крутым бедром, — Парисик знает сам, кому отдать яблочко... Правда, Парисик?

Парис затравленно кивнул. Рука с яблоком задрожала сильнее. Афродита ослепительно улыбнулась ему и повернулась к сопернице:

— Кстати, Гера, ты пояс мой верни, ладно? А то неспортивно получается, когда ты его на себя напяливаешь.

Жена Зевса хмыкнула, испепелила богиню любви взглядом и расстегнула тяжелый золотой пояс.

— Не очень-то и хотелось... — она небрежно кинула его к ногам Афродиты. Та подняла его и покачала головой.

— Я так и знала, что растянешь.

Из груди Геры вырвалось яростное шипение, шикарная прическа вздыбилась, и верховная богиня напомнила отшатнувшемуся Парису Медузу-Горгону. Видимо, напомнила не только ему, потому что Афина нахмурилась, кинула взгляд сначала на свою эгиду, потом на Геру, и нехорошо улыбнулась.

— Так... — прошипела Гера. — Мое терпение лопнуло. Что это за бредовый конкурс красоты? Кто его придумал? Да, и кстати — почему яблоко? Что это вообще за яблоко такое?!

Парис пожал плечами и с хрустом выкусил из румяного бока яблока огромный кусок. Пробурчал с набитым ртом:

— Геспериды вчера притащили. У них целый огород таких...

Прожевал, глотнул и в наступившей звенящей тишине сказал, пожимая широкими плечами и простодушно глядя на богинь, лишившихся дара речи.

— Хотя мне антоновка больше нравится.

ВТОРОЙ ЗАХОД

— В очередь! — надсаживая голос, орал дюжий ангел. — В очередь! Ну не толпитесь, уважаемые! Здесь все равно время остановлено специально!

Грешники и праведники, смешавшись в одну пеструю толпу, робко толпились перед огромными, почерневшими от времени воротами, в которых то и дело со скрипом открывалась небольшая калитка, чтобы пропустить внутрь еще одного страждущего.

— Этак мы здесь до второго пришествия проторчим, — мрачно сказал соседу здоровенный детина в ватнике. По следу тракторной гусеницы можно было легко определить причину его нахождения перед вратами. Сосед, худой, интеллигентного вида старичок с торчащим из глаза скрипичным смычком, ничего не сказал, а только вздохнул. Детина нервно достал из кармана ватника пачку расплющенной «Примы» и попытался закурить, чиркая спичкой.

— Не загорится, — хихикнула симпатичная девица в мини-юбке, игриво вертящая на запястье руль от «мазды». — Пробовали уже. Тут и спички не горят, и водка, как простая вода.

Недоверчиво поглядев на нее, тракторист вынул из второго кармана чудом уцелевший шкалик, скрутил пробку и глотнул. Прислушался к внутренним ощущениям, плюнул и вылил остаток водки под ноги.

— Аниканов! — голосил ангел. — Аниканов!

Давешний старичок-скрипач вздрогнул и засуетился.

— Это меня! Меня! — радостно взмемекнул он и, цепляя окружающих смычком, начал пробираться к вратам.

— Повезло деду, — поглядел ему вслед детина, — интересно, кто его так? А с виду приличный старикан.

— Да все они такие... — начала было возмущаться девица, но тут небо над вратами раскрылось на всю глубину. Страшная ледяная бесконечность ударила по глазам — толпа съежилась, взвыла, каждый сжимался, стараясь стать меньше, и девица, всхлипывая от ужаса, бросилась к трактористу, который прикрыл ее полой штопаного ватника. Невыносимые, ослепительные звезды острыми лучами шарили в толпе, и даже белизна крыл ангела как-то потускнела, точно опаленная этими лучами.

А потом сверху упал Голос — и никто из услышавших его не смог бы сказать, каким он был.

— КАК ЖЕ ВЫ МНЕ НАДОЕЛИ, — вздохнул Голос, — ИДИТЕ, КУДА ХОТИТЕ.

Тракторист поднял голову и поглядел вверх, жмурясь от света.

— А это... — сказал он.

— ДА-ДА. КУДА ХОТИТЕ. СЧИТАЙТЕ, ЧТО ЭТО УЖЕ ВТОРОЕ ПРИШЕСТВИЕ. ИЛИ ТРЕТЬЕ. А ВЫ ДВОЕ — ТЫ И ТЫ — ВООБЩЕ ИДИТЕ И НАЧИНАЙТЕ ВСЁ СНАЧАЛА.

— Вы это н-нам? — тихо, запнувшись от волнения, спросила девица, наконец-то выпустив руль.

— ВАМ. ВНИЗУ ТОЛЬКО ЧТО СЛУЧИЛСЯ КОНЕЦ СВЕТА, И ЗЕМЛЯ ТЕПЕРЬ ПРАКТИЧЕСКИ БЕЗВИДНА И ПУСТА, ТАК ЧТО КОМУ-ТО НАДО ВСЕ НАЧИНАТЬ. ПОГОДИТЕ, Я ДОБАВЛЮ ДОСТОВЕРНОСТИ.

Голос замолчал и больше ничего не сказал, но дюжий ангел вздохнул и достал откуда-то огненный меч.

— Давайте, давайте, — ангельски незлобиво сказал он, подгоняя парочку к облакам, образовавшим что-то вроде лестницы вниз, — плодитесь и размножайтесь. Как зовут?

— Колян я, — ошеломленно сказал детина, и тут же, поглядев на спутницу, поправился, — Николай, то есть.

— Эльвира, — прошептала девица, и спросила, — Коля, а ты хороший?

— Положительный, — успокоил ее тракторист. Эльвира успокоенно кивнула, почему-то ей показалось этого вполне достаточно.

— Ну вот, — подытожил ангел, — если не считать некоторой неожиданности, то порядок. В первый раз у нас были Адам и Ева.

Он поглядел на закрывшееся небо и добавил:

— А теперь будут Колян и Эля. Ну давайте, давайте.

УЛЫБКА ДРАКОНА

— Помнишь ли ты! О, помнишь ли ты — золотую улыбку дракона, парящего в небе? — надрывно взывал на городской площади какой-то бард.

Был он тощим, длинноволосым, с перхотью, густо лежащей на плечах вытертого бархатного камзола. Яростно тряс головой, красиво взмахивал руками. Несколько бледных юношей, завороженно приоткрыв рты, слушали его — с горящими глазами, прижимая к груди книги. Шевелили губами, повторяя стихотворные строки.

— Слышь. Ты улыбку дракона помнишь? — устало спросил у своего соседа здоровенный сутулый мужик в потрепанной кольчуге. Он сидел за грубо сколоченным столом под уличным навесом базарного трактира и без особого интереса смотрел на барда. На темном лице резкой белой линией виднелся старый шрам, поделивший лоб наискось. Его сосед — худой как жердь, гулко кашляющий бородач в густо проклепанной и покрытой стальными бляшками кожаной куртке отхлебнул пива из глиняной кружки и задвигал челюстями, пережевывая мясо.

— Улыбку-то? — задумчиво отозвался он. — А кто ж его знает... кха... кха! Сдается мне, что ничего такого со мной не было... не, точно, не было!

— Как так? — вмешался в беседу третий — крепкий дед с прокуренными дожелта усами. Он пошевелил вздернутым плечом и рукавом домотканой рубахи, в котором угадывалась пустота. — А в болотах-то, помнишь? За холмами?

— Ну да, — снова забухал нутряным кашлем бородач, — это конешно... кха... кха! Улыбка там была такая, что не дай кому во сне увидеть.

— А я как сейчас вижу, — мужик в кольчуге что-то рисовал на столе, водил пальцем по пролитому пиву, — вот он крыльями махнул, у меня аж гнедого с копыт сбило, еле успел спрыгнуть. А он всеми зубищами щерится...

— Улыбка! — хрипло рассмеялся дед.

— Она самая, — серьезно кивнул головой сутулый, — кха... кха! Ну насчет золотой-то улыбки врать не буду, запамятовал чего-то, он меня тогда крепко хвостом приложить успел. Три деревни спалил, гад, пока мы его не утопили.

Всадник, который подскакал к трактиру, был густо засыпан пылью, под которой угадывались серые бинты и засохшая кровь.

— Эй! — сиплым, надорванным голосом выкрикнул он. — Мужики! Драконобои! За вами прислан! Тварь объявилась — сил нет уже с ней справляться... погибаем!

— Так, — темнолицый допил пиво и плотно, не стукнув, поставил кружку на стол, — ну, вот тебе и улыбка. Айда, ребята.

Он поднялся и взял старую, с изрезанным зарубками топорищем, секиру. Двое других торопливо кинули в рот последние крошки хлеба и вяленого мяса, и двинулись за ним. Они шли молча, плечами раздвигая базарную толпу. Проходя мимо барда, бородач чуть приотстал и кинул серебряную монетку, которую тот ловко поймал.

— Шибко красиво говоришь, — добродушно сказал бородач, — кха... кха! Про улыбку.

Он заторопился, догнал своих и смущенно объяснил кольчужному, внимательно глянувшему на него:

— А чего? Душевно! Я аж заслушался.

КОЕ-ЧТО О ГАМЛЕТЕ

1. ЙОРИК

— Гамлет, — скрипуче сказал череп, — ты бездельник.

Принц Датский растерянно выронил экс-Йорика из рук и проводил взглядом желтый шар, скатившийся в свежую яму. Потом спохватился и полез доставать.

— Негодяй, — равнодушно продолжал череп, ничуть не обеспокоенный своим новым местоположением, — типичный датский негодяй и молодой прожигатель жизни...

Гамлет подобрал его и, сопя, вылез из могилы.

— Гляди-ка, — первый могильщик с интересом оглядел перемазанную глиной тощую фигуру, — чего это он?

— Принц-то? — лениво отозвался второй, чистивший щепочкой заступ. — С ним это бывает. Говорят, сошел с ума.

— На какой почве? — первый могильщик шумно высморкался.

— На нечерноземной! — и оба радостно заржали, то и дело прикладываясь к вместительной глиняной баклаге с элем.

— Бедный Йорик... — собираясь с мыслями, пробормотал Гамлет. — Я знал его, Горацио...

— С кем это ты разговариваешь? — без интереса осведомился череп, пощелкивая отвисающей челюстью. — Я здесь никого не вижу, а это наводит на то, что сплетни о твоем нездоровье имеют под собой основу. И вообще, не перебивай старших.

— За что ты меня так? — горько спросил Принц Датский.

— Как это — за что? — в мертвом голосе грязного черепа впервые послышалась нотка живой укоризны. — Как это — за что? Вот ты сам посмотри. Башмаков она еще не износила?

— Не износила, — уныло согласился Гамлет, стряхивая глину с камзола.

— Не износила, — удовлетворенно подытожил череп. — На брачный стол пошел пирог поминный?

— Пошел. Но я не ел! — на всякий случай, Принц решил все отрицать.

— Неважно. Сам же видел — чем все ели? Ложками. Значит, поминный. Призрак отца приходил?

— Н-нет, — испуганно замотал головой Гамлет.

— Тьфу! — Йорик раздосадованно прищелкнул зубами. — Старый медлительный идиот!

— Я все слышу! — из-за спины Гамлета отозвался замогильный бас. Юноша с воплем подпрыгнул и снова уронил череп, который с громким плеском упал в лужу. Довольный произведенным эффектом, Призрак испарился, оставив после себя еле уловимый запах серы.

— Что... кто..., кто это был? — бледный Гамлет выловил череп из лужи и вытер рукавом.

— Не узнал, что ли? — укоряюще покачался в его ладони череп. — Это же Теньотцагамлет.

— Теньотцагамлет?..

— Он самый. Укоряющий дух и все такое прочее. Не путай с Кетцалькоатлем — хотя, ты о таком, похоже, и не слышал. Ну ничего, теперь тебе часто придется встречаться с Теньотцагамлетом... Впрочем, передвигается он исключительно под землей, по геомагнитным линиям, так что не бери в голову. Ладно. Лучше перечисли мне все основные кости черепа.

— Зачем? — изумился Принц, ковыряя ногтем теменной шов черепа.

— Затем, что приезжают Розенкранц и Гильденстерн, а они люди ученые, из Нюрнберга, и тебе стыдно будет с ними общаться, не зная даже таких элементарных вещей на латыни. Приступай!

Гамлет уныло потоптался на месте, бесцельно позвякал шпагой об ножны, пнул несколько мелких камешков. Могильщики украдкой поглядывали на него, быстро отворачиваясь каждый раз, когда Принц поворачивался в их сторону.

— Значит...

— Ну, ну? — подбодрял череп.

— Значит... ос фронтале. Ос осципитале... Ос темпорале...

— Какой интересный разброс, — одобрительно заметил экс-Йорик, похрустывая сочленениями.

— Ос лакримале...

— Варварское произношение. Марк Аврелий заплакал бы горючими слезами.

— Ос палатинум...

— Мало тебя в детстве по ней бил указкой учитель словесности.

— Мандибула...

На этом Гамлет безнадежно застрял. Последним, что он сумел выдавить, было слово «краниум». Наступила тишина, потом где-то вдалеке истошно зазвонил колокол.

— Черт с тобой, тупица, — проворчал череп, — на этом закончим. А теперь отдай меня вон тем достойным людям, хихиканье которых я слышу отсюда, даже не имея ушей и будучи забитым землей под завязку.

Принц Датский послушно протянул череп могильщикам.

— Да, кстати, — доверительно окликнул его костяной шар, — там сейчас Офелия утопилась, так что поторопись. В тех местах хорошо ловятся раки, ты можешь успеть к сбору... хе-хе... урожая!

— Офелия! — с ужасом завопил несчастный влюбленный и кинулся бежать на звон, не разбирая дороги, прыгая через поваленные каменные кресты и обомшелые надгробия. Вслед ему, затихая, неслось издевательски-радостно:

— Не торопись, утонула надежно. А ты еще про Лаэрта не дослушал! Хотя... заглядывай в гости! Как понесут на кладбище четыре капитана, не проходи ми-и-и-мо!

2. ПРОГРЕСС

— Ну что? — лениво спросил Гамлет. Принц Датский ел финики и забавлялся тем, что кидал косточки, стараясь попасть в голову закатанного в ковер Полония. — Долго мне так сидеть? — Как? — рассеянно отозвался Призрак. Он сосредоточенно ковырялся в бесплотном ухе щепкой. — Вот так! — Гамлет нервно вскочил на ноги и принялся расхаживать взад-вперед по залу, размахивая шпагой. Ловким выпадом он сокрушил неповинный канделябр и снова посмотрел на безмятежное привидение. — Тоскливо здесь у нас. Хоть бы приплыл кто. — Приплывали... — издевательски хихикнул Призрак. Ковырять в ухе щепкой он перестал, и теперь ковырял ею в зубах. — И актеры приплывали, и друзья твои университетские. Первых ты приказал после спектакля отравить, вторых — повесить. Без вариантов. Хотя вот, тоже очень интересный подход — подать Горацию на обед живую мурену. Только он ее, значит, вилкой, а она его за язык — хвать! Умер от потери крови. Призрак отца Гамлета лицемерно вздохнул и покачал полупрозрачной головой в шлеме. — И с Офелией не все гладко вышло, — помолчав, заговорил он снова. Призраку тоже было скучно, и он забавлялся тем, что перевернулся вверх ногами и бесцельно бродил вокруг старого пятна на потолке. — Не напоминай, — принц махнул рукой, но привидение не унималось: — Просто отлично, сынок. Если ты шел ее топить — зачем нужно было по пути заворачивать на кладбище? «Йорика покажу!» — противным голосом передразнил он. — Показал... Пришлось и ее, и Йорика, и могильщиков лопатой... Хорошо хоть, похорон в это время не было, а не то копали бы до утра! Лучше бы ты ей другое что-нибудь показал. — Лаэрта, что ли? — попытался сострить Гамлет и фальшиво захохотал. Нависла тишина. — Даже тишина здесь какая-то мертвая, — с тоской проворчал Призрак. Замотанный Полоний смотрел на него выпученными глазами. — Кто бы говорил... — Принц Датский перекинул шпагу из руки в руку и ловко разрубил экс-отца от плеча до пояса. — Ха! Призрак заклубился, снова собрался вместе и погрозил сыну пальцем. — Да, без Офелии, конечно, трудно, — сожалеюще протянул Гамлет, — горячая девка была. Правда, тут и с крестьянками нет перебоев. — Тихо! — оборвал его острый слухом Призрак. — Идет! — Он? — спросил Гамлет, меняясь в лице. Привидение вытянуло неимоверной длины ухо, развернуло его парусом и принялось вслушиваться. — Точно, — сказало оно. Потом Призрак заметался по потолку.

— Давай быстрее! — командовал он. — Чего копаешься? Как репетировали! Все помнишь? Гамлет растерянно пожал плечами и дрожащими руками достал из ларца тяжелый промасленный сверток. — Помню, — сказал он, — значит, как только Лаэрт откроет дверь, я выхожу вперед... — На два шага вперед. — На два шага... достаю это, направляю на него... — Не забудь потянуть вот эту железку большим пальцем на себя... — И говорю: «Ха!»... — Не «ха», а «ха, презренный ретроград!». — «Ха, презренный ретроград! Пока ты не расставался со своей шпажонкой, полковник... полковник...» — Ну?! — Я все время забываю! — Принц Датский отчаянным жестом взлохматил волосы. — А! Вот! «Пока ты не расставался со своей шпажонкой, полковник Кольт уравнял людей в правах!» И нажимаю на курок. — Спускаешь курок, тупица. Ладно, молодец. А теперь приготовься, он уже за дверью.

Призрак отлетел в темный угол и оттуда замогильно добавил: — И патроны береги. Каждый патрон — пять золотых. Хотя, кому я это говорю...

3. РАПИРА С ЯДОМ

— Как, и рапира с ядом? — удивился Гамлет. Он растерянно оглянулся, ища поддержку среди немногочисленных зрителей. Король Клавдий, занятый королевой Гертрудой, ничего не слышал. Гораций ошеломленно пожал плечами и сделал неопределенный жест рукой. — Понятно, — заключил Гамлет, — заговор. — И рапира, — безмятежно сказал Лаэрт, аккуратно парируя неуверенный удар в грудь, — и кинжал. И, между прочим, даже вилки сегодня тут отравлены. Озрик постарался на славу. Я бы даже сказал — слишком хорошо постарался. Заставь дурака... — И что, хороший яд? — внезапно заинтересовался принц, тесня Лаэрта к краю ковра. — А то! Лучший! Знаешь, как трудно сейчас достать у заезжих генуэзцев aqua tofana? Да еще такую, чтобы не в суп, а на лезвие, и без примесей, и мгновенного действия? Вот, смотри. Песик! Эй, песик! Фьють! — Лаэрт ласково посвистел борзой, пробегавшей вдоль стены с куском бараньей лопатки в челюстях. Подманив ее к себе, он ткнул собаку рапирой в бок. Животное взвыло и мгновенно издохло. — О! Видал? — Ну не знаю... — с сомнением сказал Гамлет. — Это же собака. Ты бы еще сильнее ее ткнул, она бы и так... скончалась. — Не веришь?! — взвился Лаэрт и сделал выпад. Принц отвел лезвие рапиры вбок и выхватил ее из руки соперника. Когда он поглядел на Клавдия, усердно предлагавшего кубок с вином королеве, глаза его радостно загорелись. В два прыжка он преодолел расстояние до трона и сунул Клавдию под левую лопатку добрых шесть дюймов стали. — Ы.... — сказал король-узурпатор и мешком повалился на Гертруду, расплескивая вино по бархатному платью. Королева завизжала. — Гамлет! Что ты делаешь?! Я что, опять вдова? — Мама! — укоризненно покачал головой принц. — С вашей стороны даже как-то неприлично об этом упоминать. Вы же башмаков еще не износили... — Да к черту башмаки! — вдруг взревела Гертруда грубым солдатским басом. Вино Клавдия уже прожгло огромную дыру в бархате и теперь с шипением капало на пол. Королева выдернула рапиру из мужа и швырнула ее в Лаэрта, за спиной которого как раз стоял, что-то нашептывая на ухо, Озрик. С коротким сухим звоном лезвие прошило обоих. — Мать твою... — кто-то потрясенно охнул в толпе придворных. — Вот это удар, Ваше Величество. Лаэрт помутневшими глазами поглядел на гарду в форме розы, которая словно железный цветок, выросла у него на колете, и тихо осел на ковер. Озрик пластом повалился рядом. — Мама, не берите эту вилку! — вдруг заорал принц таким страшным голосом, что Гораций, который как раз вертел в руках кинжал Лаэрта, вздрогнул и порезался. Но было поздно. Королева отдернула палец, уколотый зубцом вилки — вздохнула, невнятно выругалась и сползла вниз с трона. — Да что творится-то вообще? Гораций! Го... — принц осекся, заметив, как расступаются придворные. Из толпы выпал мертвый как сухая щепка Гораций, гулко стукнувшись лбом об каменную плиту. — Как, и вилка с ядом? И кинжалы? — прошептал Гамлет, безумно озираясь. — И дверное кольцо, мой принц! — торжественно объявил звучный голос дворецкого. Принц подпрыгнул на месте. — Почему... — начал было он, но старый дворецкий опередил его. — Извольте видеть, мой принц — там, за воротами, Фортинбрас из Норвегии и его капитаны. Прибыли только что. — Зови, — махнул рукой Гамлет. — Никак не могу, мой принц. Они все мертвы. Взялись за кольцо, чтоб постучать в дверь зала — и вот, пожалуйста... Дворецкий распахнул заскрипевшую дверь. Копотный свет факелов упал на груду тел с вытаращенными глазами. Впереди всех, в начищенной кирасе, лежал Фортинбрас, протягивая вперед руку с каким-то свитком. — И так — по всему Эльсинору, мой принц. Озрик, этот сумасшедший, хорошо поработал. Он побывал даже в конюшнях и в свинарнике.

— Пресвятая Матерь Божья! — ужаснулся Гамлет. Потом прищурился и спросил с подозрением. — Скажите, Карл, а вы почему не умерли? — Я всегда в перчатках, Ваше Высочество, — с достоинством пояснил дворецкий, демонстрируя всем руки. (Стук дверного кольца. Входят Розенкранц и Гильденстерн. Они мертвы, так что яд на них не действует.)

4. ДАЛЬНЕЙШЕЕ – МОЛЧАНЬЕ

— Вот тебе на, Вилли. Говоришь, эту как ее там — пьесу — ты писал для меня? Большое спасибо, конечно. Гран мерси, так сказать. Ты, когда писал, о чем думал, можно узнать? Шекспир недовольно покрутил головой. Он не любил вопросы о творчестве. — О чем, о чем... — рассеянно сказал он. — О тебе и думал. Периодически. Так сказать, весомо и зримо. Как обмакну перо в чернильницу, так и думаю. И вообще, все как ты рассказывал, все взято из жизни. — Мило. Из чьей жизни? Из жизни порождений твоей больной фантазии? Посмотри вокруг, Вилли. Нет, ты не в пиво пялься, а вокруг посмотри. Мы сейчас где? Ну где, ну скажи? — Чего ты привязался? — огрызнулся Шекспир. — В кабаке мы. Лондонском. И не на что тут смотреть. Стены грязные, эль разбавляют... — И не доливают! — сунулся было в разговор пьяный зеленщик из-за соседнего стола. Собеседник Уильяма одним аккуратным ударом кулака отправил его под дощатую столешницу. — ...и не доливают, — согласился с потерявшимся зеленщиком писатель. — А на местных девиц смотреть страшно! — Вот-вот. Но вместо того, чтобы написать, как все было на самом деле, как обычно бывает с людьми, которые просиживают в этом кабаке и ему подобных, ты начал марать бумагу романтическим бредом. Знаешь, Вилли, я, конечно, так и не закончил поганый Кембридж, но ума от этого не утратил. Ты посмотри сюда! — человек, сидящий напротив Шекспира, кинул на стол пачку исписанных листов. — Это что? Как ты меня вообще назвал, давай начнем с этого. Я, сколько себя помню, всегда был Гарретом. — Ну. — лаконично согласился с приятелем Уильям. — Только «Гамлет» звучит как-то... возвышеннее, сам понимаешь. — Нет! Не понимаю, мать твою! — заорал его собеседник. — Гаррет — и точка! Это мое имя! Мне дал его мой старик! Внезапно он успокоился и горько ухмыльнулся. — Но это, Вилли, только цветочки, как говорил мне надзиратель в работном доме перед тем, как дать по морде. Пойдем далее. Мало того, что из обычного копателя могил ты сделал меня чертовым принцем... как у тебя перо в руках только удержалось? — А что? Тебе не нравится быть благородным принцем? — Нравится куда меньше, чем быть могильщиком, который этих благородных принцев закапывает. Не перебивай, а то нос разобью. Господом Христом и всеми апостолами клянусь — я не понимаю! Не по-ни-ма-ю — почему другие имена ты оставил в неприкосновенности. Вот чем тебе Розенкранц с Гильденстерном не угодили? Хорошие парни, хоть и немчура, хоть и спившиеся студиозы. Нет, погоди-ка... ну как я сразу не понял! Это ты за то, что Розенкранц как-то увел у тебя девку, а Гильденстерн занял деньжат и не вернул? Ну, знаешь, Вилли, не ожидал. — Да! — взорвался Шекспир. — Да! Нечего им было ходить и хихикать за моей спиной. Да еще на представлении «Глобуса» освистать мою пьесу. Такое никому не прощается! Несколько секунд Гаррет молча глядел на разозленного Уильяма. Потом кивнул и пожал плечами. — Впрочем, дьявол с ними, с этими двумя пьянчугами. Ты что сделал из моей истории про то, как мой дядя вдрызг поругался с моим отцом? Что ты сделал, а? Хорошо еще, что мой старик живет себе в Шотландии и даже читать не умеет, а то бы я обязательно отправил ему твой шедевр, а потом поглядел бы, как ты объясняешь разъяренному горцу, что отрава в ухо — авторский вымысел для пользы дела. А еще, Вилли, тебе повезло, что мой дядя, который как раз умеет читать — человек веселый и когда читал твой magnum opus, хохотал, точно его щекотали все черти разом. Он все время повторял: «Ну надо же! Это я-то отравил братца! Сколько раз мы с ним дрались после жбана виски, но об этом я и не подумал!»

Шекспир попытался что-то объяснить, но его приятель протестующе взмахнул рукой и со стуком опустил увесистый кулак на стол, разбрызгивая лужу пролитого эля. — Помолчи... писатель. Ты знаешь, все это можно было бы тебе простить, если бы не Джулия. Ты зачем ее утопил, можешь мне ответить? И не ври мне, всем ясно, что твоя Офелия даже в мелочах списана именно с Джулии. Любовь любовью, но утопил зачем, гений пера? Отвечай, кровь Христова на тебя! Уильям Шекспир пожал плечами. — Не горячись, Гарри. Ты уже пьян. Людям нравится, когда герои страдают. А уж смерть и любовь всегда выгодно оттеняли друг друга. Поэтому я.... Договорить Шекспир не успел. Молнией промелькнув в воздухе, кулак впечатался ему точно под левый глаз. Уильям отлетел к закопченной стене, по пути обрушив спиной ветхую полку с глиняными кружками, и тяжело осел в углу, недоуменно глядя в низкий потолок. — Бедный Йорик! — криво усмехнулся его собеседник. Почесал кулак, бросил на стол черный шиллинг, поднялся и вышел, насвистывая шотландскую песенку. Стоя на самом пороге, Гарри вдруг обернулся, пошарил в кармане и кинул еще одну монету в угол. Подмигнул бывшему приятелю: — Ничего личного, дружище. Думаю, ты все равно поставишь своего «Гамлета», верно? Так уж устроены все сочинители, что без славы жить не могут. Так что, считай — аванс размером в шиллинг и часть признания публики ты уже получил. А в следующей пьесе заранее разрешаю тебе многословно описать меня главным злодеем. Привет от второго могильщика. Как там у тебя говорится — «дальнейшее — молчанье». Дверь скрипнула и лязгнула петлями.

ДВА БОГА

1. НОЖ И ФАКЕЛ

Однажды Кзучилбара (кого иные называют Кзучилпабой), и Лобсель Вис решили встретиться с Человеком.

Они долго шли, и пришли они на берег озера Толука, среди густых лесов, где никто не жил; в места, которые много позже назовут «Розовая Вода».

Кзучилбара был одет во все красное и текущее, и на голове у него, как и подобает богу, была окровавленная железная пирамида, скрывавшая лицо. А Лобсель Вис был облачен в желтое и пылающее, и нес в руке горящий факел.

Они встретились и долго ждали среди кленовых лесов, когда придет Человек. Леса шуршали опадавшими листьями и снова покрывались листвой, и так много раз, пока не послышались шаги. Человек пришел с закатной стороны.

Тогда Кзучилбара посмотрел на него сквозь пирамиду и указал красной рукой ему в лицо.

— Выбирай, о Человек, — сказал он, — как ты хочешь отдавать дань богам? Желаешь ли ты стать жертвой крови, — тут Кзучилбара поднял нож, сверкнувший над водой, — и багроветь подобно этим листьям?

— Или же, — это обгоревшими губами вступил в разговор желтый бог Лобсель Вис в пламенеющих одеждах, — быть сожженным как этот факел? Породниться с солнцем?

Человек долго разглядывал факел и нож. Потом он поднял взгляд — и, столкнувшись с ним, боги в смятении переглянулись.

— С ума посходили, точно, — сказал Человек. — Какая жертва крови? Какое солнце? Я спать хочу. Я шел полдня. На богов поглядеть. А увидел сумасшедших. Один весь в крови по уши, другой выглядит как огарок.

Человек покрутил пальцем у виска и ушел в сторону восхода.

Лобсель Вис босой ногой затушил факел.

Кзучилбара молча провел пальцами по мокрой от крови пирамиде.

— Вернемся позже, — сказали они друг другу, — когда среди молчаливых холмов появится город.

— Лишь бы не зря, — глухо, из-под пирамиды завершил Кзучилбара.

2. ПОПЫТКА ПРАЗДНИКА

Лобсель Вис задумчиво смотрел на город, от которого поднимался утренний туман, смешиваясь с тяжелым паром ночного дыхания спящих жителей. Вершины пирамид плыли в этом тумане, высовываясь из него, точно острые костяные ромбы на спине каймана.

Сзади гулко кашлянули. Желтый бог неторопливо повернулся, факел в его руке описал плавный полукруг. В предрассветных сумерках это выглядело красиво.

— Доброе утро, — вежливо поздоровался Кзучилбара. Из-за железной пирамиды, закрывающей лицо до самой шеи, голос его звучал глухо, обрываясь сразу же, точно слова падали на землю у самых ног.

— Да, ничего так, доброе, — охотно отозвался Лобсель Вис. Его одеяние вспыхивало красными искорками, точно трещинками в остывшей лаве. Кзучилбара, качнув пирамидой, подошел и встал на краю обрыва.

— Хочу тебя поздравить, — сказал он. Капельки крови стекали с пирамиды и падали на плечи, прикрытые кожаным плащом, разрисованным блестящими сохнущими дорожками.

— С чем? — удивился Лобсель Вис. Где-то в темноте под пирамидой, красный бог улыбнулся и клацнул зубами (Лобсель Вис поморщился. Он не любил этот звук, так же, как и треск обгоревшей кожи.). Потом он пошарил окровавленной рукой под плащом и протянул своему приятелю вздрагивающий кусок плоти.

— Это сердце, — спокойно констатировал желтый бог. Он чуть наклонился вперед, чтобы разглядеть мускулистый комок, но руки к нему не протянул.

— Ну конечно же, это сердце, — иронически протянул Кзучилбара, — самое настоящее человеческое сердце. И я хочу подарить его тебе, потому что сегодня праздник.

— Какой? — Лобсель Вис перевел взгляд с сердца на красную линию над горизонтом. Солнце уже ворочалось где-то, выкатываясь из пелены облаков, но город внизу оставался в тени, и только на самых вершинах пирамид заплясали блики.

— День всех влюбленных! — Кзучилбара протянул последнее слово, и оно, отскакивая от стен пирамиды, зазвенело колоколом.

— Не слышал, — Лобсель Вис все же протянул руку и взял с красной ладони сердце. Оно зашипело в его пальцах, дым от горящей крови и плоти потянулся вверх. Кзучилбара задумчиво прищурился — это было каким-то образом понятно, хотя на пирамиде никак не отражалось.

— А никто не слышал, — наконец сказал он, глядя как сердце превращается в комок черного пепла, — это я придумал. Сегодня хороший день, почему бы влюбленным его не праздновать?

— Почему бы влюбленным не праздновать его вчера? Или завтра? Или осенью? — спросил желтый бог, и дунул на пепел. Сноп искр вырвался из его рта, и черные хлопья закружились в воздухе. — Нет. Это будет сегодня. Кзучилбара показал рукой на город. — Смотри. Сейчас они проснутся и примутся праздновать. Потому что каждому в эту ночь приснилось одно и тоже. Туман поднялся вверх, и стало видно, как улицы города заполняются полуодетыми людьми, спешащими к пирамидам. Воины тащили связанных пленников. — Сейчас они будут дарить друг другу сердца! — радостно проговорил Кзучилбара, и снова улыбнулся в темноте.

...Солнце уже стояло высоко в небе, и Лобсель Вис, не мигая и не отводя глаз, смотрел на него. Лицо желтого бога дрожало в огненном мареве. Потом он посмотрел на Кзучилбару, поднимавшегося на холм. Кзучилбара выглядел смущенным. — Ну как? — спросил Лобсель Вис. Он потушил факел и бросил его вниз. — Я немного не ожидал... — медленно протянул бог крови, — ... такого толкования моих снов. Залитые красными потоками пирамиды покрывались коричневой коркой под лучами солнца. Груды сердец высились повсюду, и на улицах стояла мертвая тишина. Лобсель Вис внезапно развеселился. — Я так понял, они подарили сердца друг другу? — спросил он, улыбаясь, отчего кожа на его лице хрустела, точно пергамент. Кзучилбара что-то буркнул в ответ, и раздосадованно воткнул блестящий нож в землю. — Они ВСЕ подарили сердца друг другу? — переспросил желтый бог. — Да, да, — проворчал Кзучилбара. — С радостью и признаниями в любви, с танцами и песнями. Те, кто умел, писали друг другу поздравления, а потом своими руками вырывали собственные сердца и протягивали их любимым. — Ты не находишь, что это все слишком буквально? — Любовь требует смерти, — отрезал красный бог. — Иногда, — спокойно парировал Лобсель Вис. — А постоянно любовь требует взаимных уверений. В любви. Но сейчас у тебя тут, — он обвел тлеющей рукой долину, — уверять некого. И некому. — Что ты предлагаешь? — расстроенно спросил Кзучилбара. Лобсель Вис задумался, потом поднял голову и указал на город пальцем. Вокруг построек вспыхнули джунгли, кольцо огня начало медленно сжиматься, оставляя за собой гладкую черную проплешину. — Забудем этот неудачный опыт, — пожал он плечами, — надо подождать. Через несколько веков праздник влюбленных откроют заново и назовут по-другому. Нет, не твоим именем, но это неважно. Ты же все равно попробовал первым, верно?

Лобсель Вис сошел с холма первым, окруженный искрами. За ним, оглядываясь на остатки города, спускался Кзучилбара. В каждой руке он нес по сердцу.

3. МЫШЬ

Кзучилбара сидел на берегу реки и смотрел в воду. Сидел он уже так долго и так неподвижно, что кровь, тоненькими струйками стекавшая по накинутому на плечи кожаному плащу, образовала маленькую красную запруду между ступнями. В руке он держал мертвую мышь. — Зачем? — спросил Лобсель Вис, появляясь, как всегда, сзади. Сухой треск обугливающейся травы сопровождал его. Кзучилбара вздрогнул от неожиданности, железная пирамида, закрывавшая его лицо, колыхнулась. — Напугал, — сказал он, и погладил мышь ободранным пальцем. — Извини, — Лобсель Вис был немногословен. Он сунул в рот мундштук длинной трубки и закурил, поднеся палец к мгновенно затлевшему табаку. — Это мышь, — Кзучилбара продемонстрировал тушку. — Это доказательство того, что ни одно смертное существо не может разговаривать с богом. — Да? — бог огня проявил неожиданный интерес. Он наклонился к руке Кзучилбары. Кровь на пальцах сразу зашипела и начала спекаться в корку, но красный бог не обратил на это внимания. Лобсель Вис некоторое время пристально смотрел, потом тихо окликнул: — Эй, мышь! — Ты бы еще позже спросил, — едко отозвался красный бог. — Было так. Я шел по берегу реки, и вдруг увидел ее. А она увидела меня. Я присел перед ней на корточки и окликнул ее так же, как ты сейчас. Она пискнула что-то в ответ, и сразу умерла.

Лобсель Вис выпрямился, и долго изучал серьезным взглядом железную пирамиду, измазанную кровью. Потом задумчиво покачал головой, колыхаясь в жарком мареве. — Знаешь, я бы тоже умер наверно — будь я смертным. Ты как-то не вызываешь особого желания общаться. — Да? — обиженно отозвался Кзучилбара. — И у тебя? — Почему? Я — бог. И умереть не могу, поэтому меня можно не принимать в расчет. Желтый бог помолчал, потом добавил: — Но иногда очень хочется испугаться, пискнуть и сразу лишиться жизни.

Кзучилбара промолчал. Он стиснул мышь в кулаке и сквозь пирамиду следил за тонкой струйкой крови, смешивающейся с его собственной.

4. ВОПРОС ВЫЖИВАНИЯ

Лес горел. Черные, скрученные от жара ветви сыпались вниз с пылающих стволов-свечек. Сквозь дым мелькало солнце — иногда, и тут же снова пряталось будто в испуге, поглядев на пожар. Впрочем, на солнце никто не обращал внимания. Кзучилбара шел вперед по тропе, меланхолично отмахиваясь от языков пламени, лизавших плечи, покрытые кровавой коркой. Железная пирамида, закрывающая его лицо, раскалилась докрасна, и капли крови, срывавшиеся с пальцев Кзучилбары, шипели на ней, точно на сковороде. Наступая босыми ногами на угли, бог крови тихо насвистывал какую-то мелодию. Когда он дошел до лесной реки, где пожар кончался, точно отрезанный ножом, Кзучилбара остановился и поглядел вперед сквозь пирамиду. На другом берегу стоял Лобсель Вис. Он улыбался и смотрел на горящие деревья. — Объясни мне, — заговорил Кзучилбара после долгого молчания, — зачем тебе это все понадобилось? Он обвел рукой лес и закончил плавный жест, ткнув длинным пальцем в Лобсель Виса. Капля крови шлепнулась в воду, булькнула и расплылась багровыми нитями. — Муравейник, — безмятежно отозвался тот, провожая взглядом падающий древесный ствол. Толстая ветка скользнула по железной пирамиде Кзучилбары, так что он слегка покачнулся, зашуршав кожаным плащом. — Муравейник? — Муравейник, — подтвердил Лобсель Вис. — Здесь, в середине леса, есть один муравейник. Несколько раз я проходил мимо него и всегда останавливался, чтобы посмотреть на этих насекомых поближе. — Представляю, — хмыкнул Кзучилбара, — сразу же все вокруг обугливалось, горела трава и бедные муравьи метались как угорелые. От пристального внимания. — Так и было, — желтый бог одним движением пересек реку, не коснувшись воды. Кзучилбара не пошевелился, хотя кожа плаща начала коробиться от жара. Заметив это, Лобсель Вис отошел на несколько шагов и покачал головой. Огонь вокруг мгновенно унялся. — Один раз, признаюсь, я основательно подпалил это земляное обиталище. И что же? На следующий день я обнаружил, что муравьи успели натаскать новых травинок и веточек. И продолжают жить дальше. — Тебя это настолько раздражает? — осведомился Кзучилбара, для чего-то постукивая острым ногтем по своей пирамиде. — Нет. Напротив, восхищает. Но мне интересно узнать, каков предел у муравьев. — Для этого ты поджег лес, — констатировал бог крови, — а я-то думаю, отчего дотла сгорели четыре людских деревни, которые я собирался навестить.

— Я что-то сделал не так? — тревожно спросил Лобсель Вис. Пламя, скрывавшее его лицо, поблекло, и на миг красному богу даже показалось, что он сейчас узнает цвет глаз приятеля. Но этого не случилось, и Кзучилбара успокоился. — Не то чтобы совсем не так. Мне кажется, ты слегка не рассчитал силы, — он пнул ногой обгорелый человеческий череп. — Можно было бы обойтись всего лишь пожаром вокруг муравейника. — И правда... — растерянно признался Лобсель Вис, но тут же оживился. — Я думал, что живое существо нужно ставить на грань возможностей. — Отчего оно немедленно превращается в абсолютно мертвое существо, — бесстрастно подтвердил Кзучилбара, пристально изучая череп. — Скажи мне, ты можешь сказать, где сейчас этот муравейник? Желтый бог задумчиво помолчал, неопределенно крутя пальцами. — Не-а, — наконец признался он. — Здесь все так изменилось... после пожара. — Значит, — съязвил бог крови, — итог твоего эксперимента остается неясен. Хотя... Вот люди не выжили. Означает ли это, что не выжили и муравьи? — И мыши? — подхватил Лобсель Вис. — И туканы? — недоуменно поднял пирамиду Кзучилбара. — И землеройки? — И белки-летяги? — И броненосцы? — И колибри? — И тапиры? — Нет. Муравьи выжили, — внезапно оборвал жонглирование словами Лобсель Вис и пристально поглядел под ноги Кзучилбаре. Проследив за огненным взглядом, красный бог увидел, что его босые окровавленные ступни облеплены мелкими рыжими насекомыми, которые тонкой струйкой текли по тропе — откуда-то из-под обгорелого валежника. После долгого молчания, нарушаемого только треском пламени, Кзучилбара сказал: — Однако. Мне даже немного жаль, что люди оказались слабее.

Лобсель Вис пожал плечами и снова оказался на другом берегу реки. — В конце концов, — крикнул он оттуда, — ты же все равно собирался навестить эти деревни, верно? Так что для них это был всего лишь вопрос времени.

5. ПУТЬ ЯЩЕРИЦЫ

Кзучилбара внимательно вслушивался в тихую музыку с другой стороны реки. Он стоял так неподвижно и уже так долго, что осмелевший енот выбрался из своей норы и принялся, сопя, обнюхивать босую ногу, покрытую бурой коркой засохшей крови. Но тут сзади послышался треск пламени, и енот, высунувший шершавый язык, чтобы лизнуть кровь, мгновенно исчез в траве. Кзучилбара медленно обернулся, и железная пирамида, закрывавшая его лицо, мокро блеснула в лучах солнца. — Тебя можно узнать по запаху дыма, — заметил он, — даже если ты пытаешься подобраться ко мне незаметно. Кстати, зачем? Лобсель Вис разочарованно пожал плечами, с которых срывались крохотные язычки огня, и неопределенно покрутил пальцами. Желтый бог выглядел озадаченным. Он аккуратно выколотил длинную раскаленную трубку о тлеющий ствол дерева и спросил в свою очередь: — Судя по этой луже крови под твоими ногами, ты простоял здесь все утро. Что случилось? Кзучилбара ткнул красным пальцем в сторону другого берега и лаконично пояснил: — Музыка. Если бы Лобсель Вис умел, он бы громко рассмеялся, но вместо этого желтый бог издал невнятное шипение и фыркнул так, что над его окруженной маревом головой поднялись искры. Потом он встал рядом с Кзучилбарой и принялся смотреть в ту же сторону. — Мне кажется, — заметил он спустя некоторое время, — это все же, скорее, пение. Церковный хор. — Что такое «церковный»? — равнодушно спросил Кзучилбара, переступая с ноги на ногу в луже собственной, шипящей от жара крови. — Люди собираются вместе в особом здании и поют песни, обращаясь к богу. Или к богам, — пояснил Лобсель Вис, глядя, как на его ладони, извиваясь и скручиваясь, догорает ящерица. Вот она в последний раз вспыхнула угольком, и желтый бог поднял искрящиеся провалы глаз на неизменную пирамиду Кзучилбары. — То есть, к нам с тобой? — спросил тот, стряхивая с кожаного плаща влипшие в кровь листья. Лобсель Вис фыркнул еще раз. — У них много других богов, — сказал он, — больше того, к нам никто из них не обращается. Насколько я помню, последних своих поклонников ты, повинуясь сиюминутному любопытству, принес в жертву руками других своих поклонников... — ... которых ты потом ради эксперимента сжег всех до единого, — закончил красный бог. — Нехорошо как-то получилось, — задумчиво отозвался его спутник. Кзучилбара надолго замолчал, и только по его пирамиде стекали капли крови, словно железо потело ею. — Громко? — внезапно спросил он. — Что? — Громко нужно петь, чтобы услышали боги? — Я не знаю, — пожал дымящимися плечами Лобсель Вис, — ты же услышал. — Но ведь я не их бог, эта песня не для меня. — Мы с тобой в некотором роде огонь и кровь, — терпеливо пояснил ему желтый бог, — а если не огонь, то кровь есть у всех существ. — У нее нет, — Кзучилбара показал на обугленную ящерицу, и щелчком сбросил ее трупик с горящей ладони приятеля. Потом он чуть запрокинул голову, и Лобсель Вис на мгновение увидел под краем пирамиды окровавленные зубы, блеснувшие в растянутой щели ободранных губ. — У всех живых существ, — терпеливо пояснил желтый бог. — У живых людей тоже. Кзучилбара задумался, потом медленно покачал пирамидой. — Я хотел бы пойти к ним. — С момента твоего последнего похода к своим верующим прошло очень много времени. Кстати, и тогда ничего хорошего из этого не вышло, — Лобсель Вис, забывшись, прикоснулся рукой к плащу Кзучилбары, но тут же, увидев, как сырая кожа скручивается и темнеет, виновато отдернул ладонь. — Я знаю, — сказал красный бог. — Но раз ты говоришь, что мы тоже их боги... — Какой ты иногда упрямый, — укоризненно посмотрел на него Лобсель Вис. Кзучилбара присел на корточки и дотронулся длинным пальцем до трупика ящерицы. Спустя секунду живая ящерица выскользнула из-под пальца и запетляла в траве, убегая от жара. — С людьми ты мог бы сделать то же самое? — спросил Лобсель Вис. — Да, если бы захотел. Я же кровь, — легко согласился его приятель. — — Но ящерицы тебе нравятся больше, — подытожил желтый бог. Кзучилбара выпрямился и пожал плечами: — Ящерицы мне нравятся больше.

6. ВЫСОКАЯ РЕЧЬ

— Каждый раз... — обиженно проговорил Кзучилбара и оборвал фразу, не закончив. Он постучал красным пальцем по железной пирамиде, закрывавшей лицо, и продолжил, запинаясь и неуверенно. — Я не знаю, но, по-моему, каждый раз повторяется одно и то же. — Если ты про День Влюбленных, — отозвался Лобсель Вис, появившийся как всегда внезапно, — то несколько столетий назад ты сам это придумал. Мне помнится, тогда из-за твоего внезапного приступа любвеобильности пострадал целый город. — Ну уж и город, — презрительно отозвался бог крови, — разве это был настоящий город? Посмотри на эти современные мегаполисы! Какой размах, а? Весь тогдашний город, пожалуй, мог бы уместиться на нескольких кварталах этого муравейника. Оба балансировали на самом верху Эйфелевой башни, оставаясь невидимыми, но распространяя вокруг себя: один — сухой, почти непереносимый жар, скручивающий железо, а второй — тревогу и желание перевязать отсутствующие раны. Многочисленные туристы, сновавшие внизу, сегодня, сами не понимая отчего, не решались подняться выше, к вершине башни. — Мир примитивен, — с горечью констатировал Кзучилбара. Кровь капала с его кожаного плаща и шариками устремлялась вниз, но исчезала, не достигая асфальта. — Давай поглядим на это с другой стороны, — неожиданно предложил Лобсель Вис, и принялся расхаживать туда-обратно по ажурной конструкции, гудящей под ветром. Зыбкое раскаленное марево дрожало над его неразличимым лицом и руками. Желтый бог на секунду задумался и продолжил: — Допустим, некая часть населения города — назовем ее, например, «а», — собирается подарить цветы и объясниться в любви части населения, которую мы назовем «б». Если включить в эту категорию... — Избавь меня от формул! — тихонько взвыл Кзучилбара, теряя невозмутимость и принимаясь махать руками так быстро, что внезапно стал похожим на гигантскую колибри. Пирамида на его голове глухо загудела, соприкоснувшись со стальной балкой. — Хорошо, — слегка удивленно согласился Лобсель Вис, — и правда, нет никакого смысла в этих знаках и цифрах. Скажи мне вот что — ты ведь знаком с этим Валентином лично, насколько я понимаю? — Я бы не назвал это близким знакомством, — незримо поморщился под своей пирамидой красный бог и рассеянно поскреб ее железную поверхность пальцами, оставляя на ней мокрые багровые следы. — Но да, мы несколько раз виделись. И, судя по его глазам, он меня тоже видел. Правда, в тот момент это его совершенно не интересовало, поскольку если у человека где-то очень сильно болит, то все остальное отходит для него на второй план и несколько теряет смысл. А у него как раз болело. — Ты, конечно, в это время вдохновлял палачей, которые своими инструментами пытались сделать из пресвитера Рима что-то вроде обыкновенного свитера? — неуклюже и очень несмешно пошутил Лобсель Вис. Кзучилбара всей пирамидой молча уставился на него, и желтый бог смутился, неопределенно повертев головой. — Иногда я просто удивляюсь, — после долгого молчания ответил бог крови, — сколько времени мы с тобой общаемся. Если учесть твою склонность к неудачным каламбурам. — Но мы же встречаемся раз в двадцать лет! — возмутился Лобсель Вис, выдыхая сноп искр из обугленного рта. — Можно и потерпеть. — Терплю... Но я вовсе не вдохновлял палачей, — пожал плечами Кзучилбара, — я вообще никогда никого не вдохновляю, но мне есть дело до крови. Так что, я там просто присутствовал. Конечно, если ты подумаешь, что я присутствую всегда и везде, когда кто-то порежет палец, то это будет неправдой. У меня бы просто ноги отвалились, если бы я попытался везде успевать. Но ведь не каждый раз такое происходит с потенциальным кандидатом в святые. — И что он сказал? — с интересом спросил желтый бог. — Какими были его последние слова? Что-то эпохальное? Классическое? На высокой латыни? Прощание с дочерью тюремщика, благословление всем любящим сердцам в мире? При слове «сердца» Кзучилбару заметно передернуло, и он глубоко задумался. — Tuam matrem feci... — забормотал он, — м-м-м.... futue te ipsum... canis matrem tuam subagiget... Или что-то в этом роде. Но это он не переставал кричать все время. Кстати, у тюремщика не было никакой дочери... А что же было самым последним, что? Лобсель Вис слушал приятеля с возрастающим ужасом, мысленно переводя грязные латинские ругательства. — Я вспомнил, — внезапно сказал Кзучилбара, — перед тем, как Валентину отрубили голову, он вздохнул и произнес два слова — «Stercus accidit». Но ведь эта фраза не имеет смысла, верно? — Shit happens, — машинально, думая о другом, перевел вслух более искушенный в языках Лобсель Вис. — Что? — Неважно. Он просто хотел сказать, что ему не повезло, — успокаивающе отозвался желтый бог, качая головой. — Ничего себе. Удивительно, как ему, с таким характером, удалось стать святым. — Думаю, что его просто никто не спрашивал, — угрюмо сказал красный бог и замолчал, закутавшись в плащ.

7. ПРАХ И ПЕПЕЛ

Отвалы шлака простирались до самого горизонта. Многие были уже старыми, покрытыми жухлой травой, которая росла на слое земли, принесенном ветрами и дождями. Некоторые, самые ближние, еще курились, пряча в себе остывающее нутро. Лобсель Вис, в ореоле раскаленного воздуха сидящий на вершине свежего шлакового террикона, задумчиво подбрасывал на ладони оплавленный комок. В контурах потрескавшегося черного шара угадывался человеческий череп, каким-то чудом сохранившийся после пребывания в огне. — Бедный Йорик? — вопросительно раздалось за спиной желтого бога. Каменная крошка заскрипела под босыми ступнями. Лобсель Вис, не оборачиваясь, пожал острыми плечами. — У Шекспира мне больше нравятся комедии, — пробубнил Кзучилбара и устало бухнулся рядом с приятелем на кучу шлака. Кожаный плащ, мокрый от крови, зашипел, соприкасаясь с дрожащим вокруг Лобсель Виса ореолом. Бог крови, осматриваясь, повертел железной пирамидой, закрывающей лицо. — Неплохой вид. Выглядит так, будто здесь много и со вкусом воевали. Мне это нравится. — Рискну тебя разочаровать, — возразил Лобсель Вис, — но здесь много и со вкусом плавили металл. Всего лишь. Там, за этими горами шлака, чугунолитейные заводы. Вид чудесный. Печи, домны, котлы для жидкого чугуна, или как они там называются. Впрочем, почти все заводы тоже разрушены... — Для тебя чудесным является все, хоть как-то связанное с огнем, — усмехнулся Кзучилбара. Он покопался мокрой от крови рукой в шлаке, выбрал кусок побольше и отправил его под пирамиду. Раздалось громкое хрустение. — Тьфу, — равнодушно сплюнул бог крови. — Зачем ты это ешь? — со слабым интересом осведомился Лобсель Вис. Наблюдая за ястребом, описывающим широкие круги в небе. Он поднял сияющий палец и погрозил птице. Обуглившийся ястреб рухнул вниз, выбив из террикона облачко черной пыли. — Зачем... — хмыкнул его приятель. — А зачем ты убил ястреба? Чтобы почувствовать биение жизни? Мешал ли он тебе? И кстати, почему я так не могу? — Но я его вовсе не убил, а только прекратил на время, — удивился Лобсель Вис. — Спустя несколько... — тут бог огня замялся, пытаясь подобрать слово. — ...несколько наших с тобой мгновений он возродится где-то еще. — «Измерениям несть числа»? — ехидно процитировал Кзучилбара. При этом было отчетливо ясно, что с цитатой он не согласен. Тряхнув рукой, он заставил кровь, стекающую по пальцам, собраться в шарики и начать медленно кружиться вокруг ладони по разным орбитам. Лобсель Вис покосился на приятеля. Шарики затрещали и испарились. — Поднимаясь на этот холм, — задумчиво сказал желтый бог, — я размышлял о природе вещей и пришел к выводу, что мы с тобой лишены многих человеческих радостей, которые... — Естественно, мы лишены! — возмутился Кзучилбара. — Мы же боги! Мне иногда тоже жаль, что я не могу пользоваться мобильным телефоном. Клавиши отказывают, когда под них затекает кровь. Я уже не говорю о фотоаппарате... — Вообще-то, я имел в виду, например, стремление завести семью. Или детей. Кзучилбара качнул пирамидой, изучая фигуру Лобсель Виса так, будто видел его впервые. — Меня часто спрашивают... — менторским тоном начал он, но желтый бог мгновенно перебил: — Тебя никто не может спрашивать. Как, впрочем, и меня. Они, подобные нам, все мертвы. Причем, мертвы так давно, что даже я забыл, сколько времени прошло с тех пор, как нас было много. — И хорошо, — буркнул красный бог. — А то у меня постоянно звенело в голове от всех этих голосов и попыток разделить между нами области влияния. Правда, в те времена войн было много, но все какие-то мелкие. Зато пожаров было больше, — примирительно сообщил он. Лобсель Вис поднял неразличимые глаза к небу. Через мгновение там из ниоткуда возникла черная точка ястреба, расправившего крылья. — Возвращаясь к вопросу о шлаке, — будто и не заметив этого, начал бог крови. — Таков мой способ ощутить мысли человеческих существ, обитавших здесь. Раньше я предпочитал свежие сердца, но времена меняются. — Но здесь никто не обитал! — Лобсель Вис воздел руки вверх. — Здесь никто не жил, никто ничего не строил. — Разве? — неподвижная пирамида Кзучилбары отразила легкое недоумение. — Ах да... Вот я и думаю: отчего у меня нет никаких ощущений и воспоминаний, а только вкус горелого камня на языке? — Лучше попробуй этот череп! — бог огня сунул в красные руки Кзучилбары почерневший костяной шар. — Он не влезает в рот, — безмятежно отозвался красный бог. Несколько секунд Лобсель Вис молчал. Потом оба рассмеялись.

© Шарапов Вадим Викторович, 2017-2020