Дневники космонавта

Стремиться к лучшему

— Запустилась! — раздался крик, полный торжества.

Пришелец с любопытством повернул сначала уши-антенны, а затем и голову в направлении источника. Поняв, в чём дело, он снисходительно усмехнулся. Люди... Восторженно прыгают вокруг каждого ржавого механизма, который когда-то был работоспособным. По личному мнению Пришельца, все самые прогрессивные человеческие технологии не стоили и обсуждения: к тому времени, когда его собственная цивилизация начала свою экспансию в космос, всё это уже было морально устаревшим. А сейчас и от самих людей почти ничего не осталось.

Готовясь к экспедиции, Пришелец изучал человеческую историю. Когда-то гордая, амбициозная раса, удивительным образом сочетающая в себе как пытливый творческий ум, так и безграничное стремление к саморазрушению, отправилась на край доступной им вселенной и там наткнулась на других — таких же, уверенных, что им все всё должны. Люди, как с горькой иронией говорил его спутник, «не вывезли». Те, другие, оказались злее, агрессивнее и чужды человеческому «великодушию». В итоге от человеческой цивилизации остались только бороздящие космос автоматические колонии-скитальцы и несколько резерваций.

Пришельца, как лучшего специалиста по гуманоидным расам этого сектора, наняла корпорация Тра-Зин, управляющая галактическим музеем. В коллекции музея были тысячи экспонатов со всех концов мира и корпорация нанимала частных археологов по всей галактике для нахождения и доставки самых выдающихся образцов технологий, культуры и ценностей тех цивилизаций, которые прекратили или почти прекратили существование. С согласия Совета резерваций, он взял с собой одного из представителей человеческой расы, как «консультанта».

То, что осталось от вершины технологического прогресса на материнской планете людей представляло собой навевающий тоску хлам. Сейчас же они остановились посреди какой-то безымянной пустыни дозаправить всеядный космолёт. Человек умудрился найти какую-то засыпанную песком груду железа, откопал часть и впал в едва ли не религиозный восторг. Пришелец поморщился при этой мысли, он не одобрял эту выдумку неразвитых рас про невидимого, но всемогущего творца всего мира. Тем не менее, по просьбе спутника, выдал ему ящик с инструментами, силовой формопаяльник и репликатор. «Чем бы ни тешилось», — кажется, так они говорят?

Теперь, он наблюдал, как человек возбуждённо приплясывает вокруг порыкивающей и исторгающей дым кучи металла, в которой Пришелец смутно угадывал что-то из ранних веков человечества.

Дав мысленную команду системе анализа и поняв, что же перед ним, Пришелец задергал вторыми веками в явном раздражении.

— Нашёл, чему радоваться. Это же «каменный век» даже по вашим меркам! Я думал, ты что-то хоть сколько-то полезное откопал. ЭТО мы точно с собой не возьмём.

Человек повернулся к нему и Пришелец удивился дорожкам слёз на щеках.

— Вы, люди, странные существа. Никогда мне не понять эту вашу эмоциональность, — хмыкнул он.

Человек утёр лицо рукавом, улыбнулся и произнёс: — Тут ничего не нужно понимать. Тут надо чувствовать! ты только послушай, какой звук! Он закатил глаза и замер с блаженной улыбкой на лице.

Пришелец, казалось, проигнорировал предложение оценить звучание устройства и сказал: — Ладно, чувствующий, нам пора отправляться. Увидев разочарованную гримасу на его лице, Пришелец добавил: — Ты же знаешь, я этого всего не понимаю.

Человек пожал плечами, подошел к рычащей груде ржавого металла, что-то нажал и она с легким хлопком затихла. Затем он подкатил на платформу инструменты и встал на неё вместе с Пришельцем. Бросив быстрый, сожалеющий взгляд через плечо, он кивнул Пришельцу и в мгновение ока они исчезли, переместившись на корабль, похожий на насекомое. Тот беззвучно взмыл в небо и унёсся прочь.

Находку человека обдавало ветром. Неторопливо ползущий бархан медленно укрывал её песком, снова погружая в пучину забвения. Последней навсегда скрылась под зыбучей волной ржавая металлическая пластина с тремя изящными иероглифами: «トヨタ».*

*Toyota

Главный экзамен

Не забудь, что 27-го числа книгу надо вернуть! — строгая библиотекарша напутствовала последнего юного читателя — белобрысого мальчишку с ушами, чуть ли не больше головы, — и вернулась к столу. Сегодня Саре Соломоновне решительно не работалось: в груди поселилось странное волнение. По любому школьному предмету в её фонде находилась нужная книга, а вот пособия «Как достойно выйти на пенсию» не существовало. Даже коллеги из других библиотек разводили руками.

В этом году на долю Сары Соломоновны выпало двойное испытание: закрыть учебный год в школе и получить пенсионное удостоверение. Библиотекарем она работала так давно, что сама история страны проступала в её памяти: детство, пришедшееся на войну; послевоенная нехватка людей, когда женщин ставили куда угодно. Распределение после Института Печати, Москва, школа. Муж - военный, вечно в разъездах. Она - в книгах, которые становились утешением в разлуке.

Налив из термоса крепкого чаю, библиотекарша позволила себе минуту ностальгии. Книги были её жизнью: от редких дореволюционных томов в типографии, которой владел её дед и работали сёстры, до пахнущих свежей краской учебников на современных полках. И вот — без пяти минут пенсионерка… Мысль кольнула сердце, и в тот же миг в зал ворвались две пожилые дамы. Схватив её под белы руки, они решительно потащили её к выходу.

— Что вы… кто позволил?..откуда... — опешившая библиотекарша попыталась вырваться, но захват оказался стальным. — Прошу не шуметь в библиотеке! — машинально вскрикнула она, однако было поздно. На неё шикнули с двух сторон, вывели из школы на крыльцо и она непроизвольно охнула. Перед входом в школу выстроился настоящий бабушкин парад. Платки, чепцы, береты; в первых рядах — с тележками, во вторых — с авоськами. Командовала этим строем статная дама в ярко-малиновом кандибобере.

Главбабушка окинула Сару Соломоновну взглядом, способным укротить дикого льва, она требовательно протянула ладонь — ей тут же откуда-то сбоку передали пухлую папку. Надев очки в роговой оправе, она распахнула внушающий уважение размерами том и начала педантично зачитывать:

— Урожай овощей с перевыполнением плана десять лет подряд — зачтено с отличием. Цветоводство — с отличием. Бег с авоськой — зачтено. Отстоять очередь в поликлинике — зачтено с отличием. Общая кулинария — зачтено. Народная медицина — зачтено. Воспитание внука… — дама поморщилась, взглянула поверх очков. — Удовлетворительно. Балуете, матушка, строже надо.

Сара Соломоновна внука любила без памяти и тут же попыталась возразить, но главбабушка тут же рявкнула "Отставить!" и вернулась к зачитыванию послужного списка библиотекарши под одобрительные кивания остального собрания.

...Марафон в автобусе на рынок за чесноком в 5 утра в другой конец города - зачтено. Тут Сара Соломоновна перестала вообще понимать, что происходит, и хотела уже снова попытаться что-то спросить, но чтение закончилось и женщина с кандибобером громогласно объявила:

- Пришло время финального экзамена! Несите тележку! Две ловкие бабушки выкатили небольшую, но битком набитую хозяйственную тележку, тяжеленную даже на вид. «Охранницы» подвели Сару Соломоновну вплотную. Главная снисходительно посмотрела на неё и провозгласила:

— Я, Евлампия Поликсеновна Замиокулькас, глава Профсоюза пенсионеров, объявляю экзамен на присвоение статуса пенсионера гражданке Куцкой Саре Соломоновне открытым! Она подошла к библиотекарше и ледяным тоном произнесла: — Возьмите тележку. На остановку за воротами сейчас подъедет автобус. Ваша задача - вломиться в него, потолкаться, занять место и проехать две остановки. — Евлампия прищурилась поверх очков. — И обязательно поругайтесь хотя бы с половиной пассажиров! Пожилые дамы вокруг вновь одобрительно загудели. - За вами будет следить экзаменатор. По итогам экзамена вам будет присвоено звание пенсионера либо вы будете отправлены на пересдачу.

Дальше всё было как в тумане. Сара Соломоновна взяла за ручку тележку, вышла за ограду школы к остановке автобуса и увидела старый Лиаз на два звена. Вдруг её охватила невесть откуда взявшаяся ярость. Ухх, как она была зла на всё и всех. На Якова Сорокина из 5го "Б", который залил чернилами учебник по литературе, на физрука курившего под окнами, на дочь, которая давно не приходила в гости, на консьержку, на кошатницу из соседнего дома, на продавщицу на рынке, на жкх, на почтальона.... — Р-р-ря-а-а! — проревела Сара Соломоновна, взяла разбег и как только двери автобуса распахнулись, вломилась в салон лихим кавалерийским наскоком. Отдавив ногу тележкой какой-то девушке, толкнув парня с книжкой и обведя налитыми кровью глазами автобус, она гаркнула куда-то в сторону водителя:

— "До Щукинской доеду?!" Не дожидаясь ответа, она впилась взглядом в мужчину средних лет с газетой в руках. Толкнула его тележкой в колено и прошипела:

— Сколько тебе? Пятьдесят два? А мне — пятьдесят пять! Живо уступай место!

За этим разгромом тихо наблюдала из угла женщина в форме контролёра. Кивая самой себе, она отмечала что-то в блокноте.

Словно заколдованная, Сара Соломоновна вышла через 2 остановки. В голове метались мятежные мысли. Она, всегда была спокойна и вежлива. Никогда ни с кем не ругалась. Ну разве что с директором спорила пару раз до хрипоты о книжных фондах и то это была скорее интеллигентная дискуссия... На выходе её уже ждала делегация во главе с Евлампией Поликсеновной. Она, как и в первый раз, властно, не глядя, протянула руку и женщина в форме контролёра, вышедшая вслед за экзаменуемой, передала предводительнице блокнот. Та мазнула по нему взглядом и посмотрела на Сару Соломоновну, но уже без прежней колкости и холода. Теплом и участием лучился теперь её взгляд.

Гражданка Сара Соломоновна Куцкая! По результатам независимой экспертизы от пенсионного фонда и постановлению профсоюза пенсионеров, я присуждаю вам звание пенсионера первого класса. Позвольте торжественно вручить вам удостоверение и эту несмываемую одноразовую фиолетовую краску для волос. Вам в подарок остаётся экзаменационная тележка. Дополнительно вам предоставляются прогрессивные скидки и акции на рынках и товарных складах, растущие пропорционально расстоянию от дома. О прочих льготах вам придёт письмо с уведомлением. Ура товарищи!

Бабушки издали победный клич, побросали вверх свои чепцы и беретики и, вместо того чтобы поднять героиню на руки, начали толкать её из стороны в сторону. Новоиспечённая пенсионерка запаниковала — и… проснулась.

Её бережно трясла за плечо уборщица Зинаида Сергеевна — женщина вечно усталая, но неизменно добрая. — Сара Соломоновна, голубушка, совсем себя не жалеете: засиделись допоздна, учёт вас сморил, — вздохнула она.

— Ой, Зинаида Сергеевна, который час? Батюшки, дома, поди, заждались! — спохватилась библиотекарша, быстро собрала вещи и поспешила к мужу и внуку...

Уже у подъезда она вдруг остановилась, топнула ногой и твёрдо прошептала: — Никакой пенсии! Я ещё ого-го! Завтра зайду к директору и скажу, что остаюсь работать! Погрозив ночному небу кулачком, она скрылась в подъезде.

На лавочке во дворе две старушки с тележками обменялись понимающими взглядами; у одной на голове пламенел ярко-малиновый кандибобер.

Якорь

Мегаполис жил своей привычной какофонией. Небо пересекали линии транспорта, рекламные биллборды мигали над головами, бросая в глаза бесконечные ролики: реклама новейшей зубной пасты сменялась секс-игрушками, кредитами, пластическими модификациями и так по кругу. Сквозь шум синтетических голосов прорывался запах горячего пластика и дешёвого уличного соуса. Корпуса из карбона и стали летели ровными рядами. Внизу по земле шли потоком люди, одинаково стройные, одинаково безликие. Их лица блестели от фильтров и хирургии, тела были гладкими, как пластмасса, а взгляды — пустыми, скользящими по витринам и экранам. Москва уже давно не была "златоглавой". Небоскрёбы, как хищные зубы монстра, неровными рядами торчащие из земли, сожрали город и его тысячелетнюю историю. Купола, шехтелевские львы и старинная кладка давно проиграли битву за место под солнцем синтетическим постройкам сверх-корпораций. Миру больше не была нужна история, он дышал лишь сегодняшним днём.

Но были и другие места. Те части города, в которых очередной виток эксплуатации остановился и спасовал. Где земля вырвала, выгрызла победу из лап технологического прогресса. Высоколобые снобы в костюмах вещали с экранов, что эти места непригодны для строительства и комплексной реновации, а значит и жизни. Жизнь и впрямь тянулась к полимерному будущему и вскоре некоторые участки города стали буквально заброшены, а природа, вступив в свои права, постепенно заключала их в свои удушающие объятия.

Где-то, где калейдоскоп непрекращающихся рекламных призывов, строительный гул и шум каменных джунглей сменялся настоящими, за парой кварталов от новой башни одной из технологических корпораций, стоял он — «Якорь». Один из последних реликтов ушедшей эпохи. Так в былые времена называли старый памятник первому космонавту. Когда-то ослепительно сияющий, устремлённый в бесконечность неба, он ныне зарос мхом, изъеден ржавчиной, наклонился вперёд, будто и сам устал держаться. Никто не обращал на него внимания — монумент просто торчал, как случайный обломок из другого мира.

И только раз в год, 13го апреля, когда праздничные экраны уже сменяли баннеры со скидками, из недр неонового хаоса появлялся человек. Сгорбленный, почти прозрачный от старости, с трясущимися руками. Летающие машины пролетали слишком близко, разрезая воздух острым звуком, но он не обращал внимания. Каждое его движение было борьбой: шаг — вдох, шаг — выдох, и снова. Он шёл сквозь людской поток, проламываясь, как нерестящийся лосось плывёт вверх по течению. В его руках дрожал маленький букет — свежие живые цветы. Настоящие, пахнущие землёй, а не выращенные в искусственном свете для витрины. Он нёс их, прижимая к груди, словно сердце. Добравшись до «Якоря», старик задержал дыхание, откинул голову вверх. Изрытое ржавчиной лицо первого космонавта всё так же триумфально смотрело в небо, которое теперь было занято рекламными трассами. Он поднял дрожащие руки и аккуратно положил цветы к подножию памятника. Ветер, казавшийся голосом другого времени, шевельнул лепестки. Донёс запах горелого топлива и проводки. На огромном экране в вышине в это время промелькнула очередная реклама — розовый логотип, улыбающаяся кукольная девушка. Никто не заметил старика. Он стоял, опираясь на трость, и смотрел вверх. Там, за неоном, за чадом, за бесконечным шумом, когда-то было настоящее небо.

Маффин по-кавказски

Когда-то, ещё в конце восьмидесятых, в городе нашем жил один человек по имени Аслан. Его отец держал Аслана в строгости, а у метро Выхино - шаурмечную и был уверен, что мир делится на два вида людей: тех, кто режет баранину, и тех, кто ест. Всё остальное — подозрительно.

Аслан же мечтал о креме. Не о крем-соусе не в шаурме, а между бисквитами. Он тайком листал старые кулинарные журналы, где на обложках сверкали «Наполеон», «Муравейник» и загадочный «Маффин». В семье считалось, что это всё от безделья и «европейских причуд», но мальчик упорно месил тесто и верил, что однажды его лаваш станет сладким. Он уважал чурчхелу, почитал пахлаву, но хотел взбивать сливки, а не только мариновать баранину.

— Сынок, у нас сладости другие. Ты что, француз, что ли? — ворчал отец, ставя шампура в мангал. — Если уж хочешь на факультет восточных сластей, сразу скажу: это жизнь с фруктами и тяжелыми ящиками! Хочешь быть, как Сулейман, который полгода торгует там-сям, а полгода возит виноград? Это ли путь нашей семьи?

Прошли годы. Аслан поступил в академию кулинарных ремёсел имени Джафара, которая обучала всем премудростям жарки, тушения и заворачивания. На кафедре шаурмы — строгие мастера, на кафедре самсы — философы. А на кафедру выпечки по-прежнему смотрели, как на факультет поэзии: красиво, но бесполезно.

Академия была строгим заведением, не допускавшим инакомыслия. Говорили, однажды один студент даже подал экзаменационной комиссии лаваш с вареньем — и был изгнан из академии с громким скандалом. Но всё же там зрела тайная революция. Аслан трудился не покладая рук: изучал рецептуры, ездил на лекции именитых кондитеров, подрабатывал летом в европейских ресторанах. Он закончил академию с отличием, преподнеся на финальном экзамене... маффин. Говорят, ректор прослезился, когда не смог устоять перед ароматом и всё же попробовал кусочек.

Теперь же, в наши дни, в той самой семейной шаурмечной на Выхино подают донер, самсу и... маффины с бельгийским шоколадом. Сосиски в тесте там лежат сиротливо, курица-гриль скучает, а очередь к витрине с десертами не кончается даже ночью.

Продавец маффинов — уже пожилой, но крепкий кавказский мужчина, сын того самого Аслана. Он крутит шаурму так же ловко, как все его многочисленные родственники, но в душе — такой же романтик, каким был сам Аслан. Все знают, что он никогда не откажет рассказать тонкости сладкого дела, стоит только спросить. Каждое утро можно увидеть, как он посыпает свежие маффины сахарной пудрой — будто снегом вершину Эльбруса — и усмехается сам себе, наверное думая, что отцу бы это понравилось. И, может быть, где-то в другом измерении его строгие предки всё-таки улыбаются: потому что из династии шаурменов выросли люди, для которых сладкое стало не позором, а гордостью.

Что вы знаете о котах?

Ведьмы хранят свой город. Хранит ли город своих ведьм?

Осень уже вступала в права. В честь её воцарения улицы были устланы ковром листьев всех оттенков красного и жёлтого вперемешку. Встречали громом и проливными дождями. Город готовился — был тщательнейшим образом промыт от духоты и жары, оставленной беспечным летом.

В помрачневших от скупости солнца аллеях и проулках танцевали с ветром пакеты. Они кружились, словно дервиши, завораживая своим танцем. Раньше их танец сопровождался мягким шелестом магнитных кассетных лент, щедро разбросанных невесть кем вдоль бордюров. Уж и в помине не осталось тех лент. Остались ли те, кто их помнил? Может быть, и нет. Всё течёт, всё меняется — в такой разной Москве.

Но лишь одно было неизменно: ковены городских ведьм существовали всегда. Их было несколько — знал о них лишь исчезающе небольшой круг. Но даже они не знали, когда ведьмы появились: были ли они задолго до первых обывателей или самозародились позднее, как мыши в полях. А может быть, это непрерывная цепь наследования, и каждый раз, когда ведьме предстояло уйти на покой, её место занимала другая?

В любом случае, три ведьмы были всегда. Почему же их считали ведьмами? Так ведь известное дело — все бабы ведьмы, а те, что постарше, так уж и точно. Вот и сейчас одна из них шла по своему коварному делу. На алкоголика возле углового магазина она уже проворчала несколько ругательств, дворнику Данияру вслед плюнула, а модницу из третьего подъезда прокляла куриной походкой. Не зря же окрестные приматы из мужского населения вечерней улицы звали её «Цыпа»?

Дело было важным. Каждый день, ровно два раза в день, она повторяла свой непримечательный для обычного взгляда маршрут. Забор возле детского сада, площадка у подвальных окон дома напротив школы, крыльцо чёрного хода местной стоматологии — всё нужно было обойти в определённом порядке. Каждый день. Два раза.

Так получилось, что именно в этих местах водились коты. Ведьмы котов уважали. Исторически они всегда «работали» вместе. Затем оказалось, что это крайне удобное прикрытие — бабуля подкармливает уличных котиков, что может быть невиннее?

Она усмехнулась самой себе и своим мыслям. Ох, славная была битва с невесть что о себе возомнившим орденом псарни почти три сотни лет назад. Это были молодые и горячие головы — к сожалению, все как один фанатики. Ничерта они в древней магии не смыслили. Как бы то ни было, орден не выдержал борьбы с ковеном и внезапно вымер.

Вынырнув в холодное и мокрое осеннее сейчас из воспоминаний о своей юности, бабка тем временем, кряхтя и скрипя колёсами тележки по мокрой, залепленной листьями улице, бодро добралась до своей следующей точки. Необходимо было провести очередной ритуал.

Город рос — становился больше, отращивал металлические зубы-небоскрёбы. Как и раньше, за частоколом из дерева и стенами из камня, люди продолжали прятаться от неведомого в понятном и простом. Но город всё так же был бессилен перед первобытной опасностью. Нужно было защищать его от тёмных сил. Ведьма вздохнула, чертя пальцем символы на кирпичной кладке возле лотка с кошачьим кормом.

Защищать его становилось всё сложнее, но таково предназначение. Вдруг она ощутила, как рядом раздалось мурчание, а затем об ногу обтёрся трёхцветный кот, взглянул на неё одним глазом и, как бы невзначай коснувшись хвостом символов, завершил ритуал, скрепив его толикой божественной силы.

Ещё один круг завершён. Можно идти домой, к внукам — и надо не забыть купить таблетки от ревматизма. Осень всё-таки, поясница не вечна, в отличие от долга службы.

Последствия

Глава 1.

— Подходите ближе, не растягивайтесь по коридору, господа, у нас большой список задач, вам еще очень многое предстоит освоить и изучить! — раздавался как набат под сводами клиники зычный голос главного врача, эхом расходясь по переходам и альковам. Принадлежал голос мужчине на вид пожилому, но крепкому. Лицо его было изрезано морщинами, словно наскальная летопись, повествующая о бессонных ночах, полных труда над научными публикациями и бесконечной работы с пациентами. В глубоко посаженных глазах пылали искры любви к своему делу.

Группа из десятка будущих врачей, молодых и неопытных, растянулась нестройной цепочкой по залитому светом коридору. Стоял полдень, лето уже заканчивалось, но солнце всё еще грело. Психиатрическая лечебница штата Невада, самое прогрессивное заведение по эту сторону американской территории, не выглядела в его свете чем-то ужасным или зловещим. Лишь самый внимательный взгляд мог обнаружить зацепки, ведущие к мрачной судьбе здания в будущем. Поскрипывающие половицы, кое-где провисшие петли, небольшие потеки по потолку или стенам, трещинки краски на рамах окон, ржавчина и пыль, - всё это говорило об усталости места и нехватке сил. Пациентов было много. Работники почти растворялись в их числе.

В главном коридоре основного корпуса было и без того людно. Открытые двери палат, персонал, спешащий по своим делам, медсёстры с каталками. Резиденты заведения не запертые по показаниям, прогуливались по корпусам. Новому поколению докторов всё, конечно же, было любопытно. Вон там кто-то рисует портрет своего соседа по палате, а через её окно видно, как кто-то ухаживает за цветами в саду. С другой стороны группа людей под руководством энергичного мужчины с пышными усами занимается чем-то похожим на гимнастику.

Студенты следовали за главврачом по лечебнице как крысы за флейтистом и воздух в его лёгких казался бесконечным. Он рассказывал, задавал вопросы, поправлял, ссылался на научные труды, раздавал указания персоналу и всё это, будто бы не прерываясь, чтобы вдохнуть. Только один раз он позволил себе сделать паузу, проходя мимо отделения, где пациенты работали с инструментами. В воздухе витали запахи кожи, дерева и парусины. - Мистер Иствуд, как вы сегодня? Надеюсь, вы скоро представите нам ваш шедевр? Усмехнувшись и удостоверившись, что за пациентами неотрывно следят санитары, руководитель лечебницы двинулся дальше. Он не заметил, что в это мгновение нечто странное промелькнуло в глазах пожилого джентльмена, работавшего с заготовкой из древесины. На краткий миг он сжал резак не как инструмент, а скорее как кинжал. Казалось бы секунда и его рука вонзится в деревяшку там, где у живого человека была бы диафрагма. Но словно опомнившись ото сна и стряхнув наваждение, мужчина одним филигранным движением сменил жёсткий хват убийцы на изящество мастера-краснодеревщика, а затем утёр лоб платком.

— Мистер Вэнс, врач обратился к проходившему мимо служащему, — Мистеру Фримену и Мистеру Кляйнеру в котельной нужна была ваша помощь и да, прихватите инструмент. Руководитель продолжил движение и лекцию о лечебнице, её истории и особенностях, не замедлив шаг.

Закончив экскурсию первого дня и ознакомив новоприбывших со своими владениями, главный врач собрал всех в холле и завершил свою лекцию, подытожив: — Чтож, господа, пожалуй мы ознакомились с нашим замечательным заведением в общих чертах. Вам следует пройти в корпус для работников нашей лечебницы, медсёстры вам все покажут и расскажут. Я думаю вам есть над чем поразмыслить. В полдень общий обед для персонала, а в 2 часа пополудни разберем in vivo* лекцию о новейшей методике профессора Ледю́ка по работе с электротерапией. До встречи в корпусе для процедур.

Новоиспеченные интерны уже уходили, когда один из них, смуглый юноша с чертами, выдававшими в нём кровь коренного населения северной Америки, обратился к доктору:

— Сэр, позвольте вопрос?

— Извольте, юноша. Кажется вы мистер Вожжи?

— Уассаджа, сэр. Дэвид Уассаджа, так на языке шошонов произносится "Путеводный голос".

— Занятно, весьма занятно, юноша! Ах да, а ваш отец был, если мне память не изменяет, протеже генерала Пратта, военным врачом, верно?

— Да, сэр. Не сочтите за нескромность, первым индейцем, получившим медицинское образование. Ему было довольно непросто построить карьеру и прокормить меня и четырех братьев.

— И вы решили продолжить династию... Прекрасно, юноша, прекрасно. Ваш отец достиг довольно многого для не-европейца. Надеюсь, вы нас так же не разочаруете. Глав-врач усмехнулся, заметив тень, набежавшую на лицо молодого индейца. — Ни в коем случае не думал вас задеть, юноша, мы живем в сложном мире, где предрассудки всё еще довольно сильны. Надеюсь, это однажды изменится. Итак, ваш вопрос? — Я...мне... — замялся Дэвид, смущенный репликой собеседника. — Соберитесь с мыслями, юноша, здесь приходится соображать довольно быстро, пациенты у нас иногда весьма экстравагантны в повадках. Думаю, позже мы еще не раз сможем поговорить, а сейчас, — доктор не глядя щёлкнул часами-брегет, мельком взглянул на них и ловким движением сбросил их обратно в нагрудный карман, — позвольте откланяться. Неумолимое время идёт только вперёд, меня ждут пациенты. — С этими словами он развернулся, и, напевая что-то себе под нос, удалился по коридору, аккомпанируя себе бодрым ритмом шагов, сопровождавшимся гулким, удаляющимся эхом.

*in vivo обозначает проведение экспериментов на (или внутри) живой ткани при живом организме.

Глава 2.

— Кетцаль! Сколько можно! Как ты мне надоел! Сил моих нет! — причитал старый шаман, охаживая пучком прутьев плечи и спину нерадивого ученика. — Иди набери воды, буду отвар готовить, — бросил он плетью слова. — На это ты всяко лучше годишься, чем на следование пути предков.

Мальчик индеец понуро склонив голову схватил пустые бурдюки, висящие на стене, и вышел из типи. Старик же насыпал в ступку трав, уселся на циновку и принялся методично их толочь, погрузившись в думы. Много лун назад дух предков явил шаману видение о том, что у его пятого брата скоро родится пятый сын и однажды займет место проводника воли духов. А на старого шамана возложено провести юношу по своим следам и обучить всем премудростям. Он уже был пожилым мужчиной к тому моменту, пережил пять десятков зим и временами и сам задумывался о наследнике ремесла. Это был возраст, когда человек уже одной ногой стоит в мире духов, но пока не спешит пересечь черту. — Ох уж этот лентяй! О, духи предков, дайте мне сил. То ли дело его брат, он и смышлён и уважает традиции. Жаль, что он родился на два года раньше Кетцаля, а не наоборот!

Юноша в это время плёлся к ручью и думал примерно то же самое, но совсем иначе. Дойдя к воде, Кетцаль начал наполнять бурдюки. Закончив, он положил ношу в траву и присел перевести дух перед дорогой обратно к стоянке. Мягкое журчание прозрачной воды всегда успокаивало его. Да, старик был не в духе, но ведь он, Кетцаль, всё сделал нормально. Подумаешь, чуть чуть напутал в конце. И в середине не так вороньей лапкой помахал в воздухе вроде... Ой, как тяготило юношу обучение.

Сам не заметив, он улетел мыслями в прошлое. Много зим назад отец взял его с собой на торжище к дальним границам территории племени. Там Кетцаль впервые услышал о других людях, странных бледнолицых, у которых были другие порядки, другая культура. Охотники соседних племён говорили о железных чудовищах, что дышат дымом и бегут быстрее лошади. Они рассказывали, будто эти чудища пожирают землю, оставляя за собой огненную тропу. О том, что бледнолицые строят мосты из железа, ездят в повозках и живут в каменных домах, совсем не похожих на типи. С тех пор Кетцаль был заворожён чужаками и их инаковостью. Ему так хотелось знать всё, но не через бесконечный стук бубна и завывания старика-шамана. Не через сбор трав и изготовление курительных смесей. Каждый раз при любой возможности он стремился обо всём расспросить сородичей, которые видели бледнолицых. Его интересовало буквально всё. Те посмеивались над Кетцалем и говорили, что их путь совсем иной, нежели путь индейцев и даже знать его неполезно. Ох, нужно же принести воду! Наставник совсем рассердится на него! — вынырнул Кетцаль из своих грёз и подхватив изрядно потяжелевшие бурдюки побежал обратно к стоянке. По дороге ведущей через лагерь его окликнул строгий мужской голос, впрочем, не без нотки теплоты.

— Кетцаль! У меня есть слова для тебя.

— Да, отец?

— Мокрый Дождь снова ругается. Он не в духе, потому что ты не оправдываешь его надежд. Однажды ты будешь на его месте...

Кетцаль не смог удержаться. Он всегда почтительно относился к родителю, но сейчас позволил себе немыслимое, перебить его. Сомнения были выше уважения. — Отец, я не знаю как быть лучше, как делать всё правильнее. Духи не говорят со мной так, как с ним. Не дают мне видений, каких дают наставнику. — Он замер от собственной дерзости, но позволил себе посмотреть на мужчину. Лицо того, вопреки ожиданиям Кетцаля, осталось мягким и спокойным.

— Твоё время еще придет. Ты должен стараться, таков путь предков. Твой учитель знает путь.

Кетцаль вздохнул. — Да, отец. С этими словами он пошел в типи старого шамана, понимая, что его ждет дальше очередная взбучка и ворчание. О том, что он уже совсем не уверен, таков ли его собственный путь, он никому не сказал.

Так и вышло, стоило ему занести бурдюки с водой и повесить их на жердь, старик сразу же нагрузил мальчишку кучей работы. Большая часть её была довольно рутинной, но собирать слизь с ядовитых лягушек Кетцаль ненавидел больше всего. Тут не помечтаешь. Шаман использовал её для снадобья, чтобы входить в глубокий транс и всё надо было делать ответственно и точно. Работа не клеилась, настроение Кетцаля было плохим после разговора с отцом. А наставник лишь повторял "таков путь". Задумавшись, Кетцаль выронил деревянную миску и расплескал ценную жижу под недовольное кваканье. Последней же каплей стал привычный, но в этот раз особенно хлесткий удар пучком прутьев и он вздрогнул от каркающего голоса старика: — Опять всё не так, ты совершенно невыносим! Видит небо, пророчество верно не про тебя! Зря я вообще взял тебя в ученики! После этих слов старик замер, пожевал губами и отвернулся. Он явно сказал лишнее, но не хотел продолжать разговор. Впрочем, Кетцалю было всё равно. Он стрелой вылетел из типи учителя. Щеки его пылали от обиды. Снаружи пахло пылью. Воздух казался чужим.

Глава 3.

Схватив свой верный лук и колчан стрел, Кетцаль ощутил буквально насущную необходимость двигаться. Словно какая-то сила влекла его. Он до белых костяшек сжал рукоять лука. Как старик к нему несправедлив! Кляня шамана и периодически вопрошая небо, Кетцаль удалялся от стоянки всё дальше, сначала шагом, потом вприпрыжку, и вот он уже бежит. Вскоре он пересёк Бобриную Пойму, где всегда набирал воду, а затем и дальние овраги. Он всё бежал и бежал, снова перейдя на шаг лишь тогда, когда в боку закололо, а сердце загромыхало в груди, будто одинокая картофелина в пустой корзине.

Какое-то время юный индеец шел просто так, не глядя, куда ведёт тропа, пока не обнаружил, что он уже очень далеко от лагеря племени. Кетцаль остановился. В эти земли он и его соплеменники редко забирались. Оглядевшись, он ощутил любопытство, сродни азарту первооткрывателя. Эта часть леса не была ему знакома. Как и любой его соплеменник, Кетцаль обладал прекрасным чувством направления и отлично ориентировался в лесу и степи. Знал он и как вернуться обратно. Но зов неизведанного пересилил и Кетцаль двинулся дальше, уже подмечая, как опытный следопыт, то примятую животным траву, то клок шерсти на ветке, то перышко в кустах. Вскоре лес начал редеть, а солнце, беспощадное в песчаных долинах и гораздо более снисходительное к лесным обитателям, припекать. Наступала прерия и её законы. Другие, не такие как в привычной Кетцалю местности.

В какой-то момент чуткий слух лесного охотника уловил стук деревянного инструмента и незнакомые звуки, не похожие ни на что из известных Кетцалю. Это были...слова? Да, верно, слова на неведомом ему языке. Кетцаль весь обратился во внимание, молниеносно накинув стрелу и стараясь слиться с окружающим пейзажем. Едва дыша, он двинулся вперёд, плавно перенося вес с ноги на ногу, огибая хрусткие ветки. Вскоре, ориентируясь на звуки речи и непонятный шум он добрался до густого кустарника, из которого устроил свой наблюдательный пункт.

Взору его открылась дивная картина. Бледнолицые люди в странной одежде без привычных Кетцалю опознавательных знаков суетились вокруг чего-то, напоминающего огромную корзину с крышкой из ткани. С одной стороны к ней была привязана лошадь. Корзина стояла на четырех дисках из дерева и один был явно сломан. Бледнолицые ругались. Кетцалю не нужно было знать чужой язык, чтобы догадаться, что они ругаются друг на друга. Голос одного из них был более высоким и мелодичным, а одежда просторной, к тому же голову человека венчал вычурный головной убор. "Женщина", — догадался Кетцаль. Вдруг лица белых исказились гримасой ужаса, а порыв ветра донёс отчетливый запах мужского пота и окрик. Эти звуки тоже были ругательными, но иначе. Они несли в себе угрозу. Из кустарника с другой стороны медленно вышли еще два бледнолицых, но в руках их были ружья. Чем больше Кетцаль наблюдал, тем явственнее понимал, эти двое явно желают зла троице других. Он не знал, какова история между этими людьми, но ощущал нарастающий конфликт. Женщина явно просила о чем-то в слезах, заламывая руки. Двое мужчин побросали инструменты. Тот что постарше, примирительно подняв ладони, пытается что-то быстро говорить. Один из двоих с ружьями исторгает отрывистый рёв, направляет свое оружие на пожилого мужчину и стреляет. Гром слился с визгом женщины, испуганным ржанием лошади и криками её оставшегося в живых спутника.

Кетцаль, незримый для остальных, больше не был наблюдателем. Он даже не заметил, как переместился поудобнее для стрельбы: руки натянули тетиву, тело само приняло решение. Всего тридцать шагов отделяло его от жертвы, возомнившей себя хищником. Так надвигается буря: сначала прерываются песни птиц, затем умолкают растения. И только первые капли ливня наконец разрывают воцарившуюся за миг до их появления звенящую тишину.

В тот же миг убийца дернулся, цапнул воротник, сделал шаг вперед и неловко завалился набок, подняв столб пыли.

Из шеи чуть ниже уха торчала стрела с ярким, красным оперением.

Его подручный видимо был опытным воином, поскольку моментально начал разворачиваться в сторону притаившегося в кустарнике индейца, но недостаточно быстрым, чтобы избежать немедленной встречи с еще двумя стрелами из колчана Кетцаля.

Одна ударила его в плечо, доворачивая. Вторую бледнолицый встретил уже грудью и, выронив ружье, упал на спину. Лишь пару раз издав сдавленный хрип и подёргав сапогами он затихает.

За какие-то мгновения всё было кончено. Никто не успел понять что произошло.

Так же внезапно время будто вернуло свой обычный ход. Вот женщина и её спутник с возгласами ныряют в укрытие под свою корзину на колёсах. Вот они тихонько переговариваются. Вот Кетцаль, снова переместившись, медлит, осматривая окрестности. Он знает наверняка, что кроме тех двух белых, что ужалили его стрелы, угрозы больше нет, но инстинкт охотника требовал осторожности. Кетцаль погружён в свои мысли. Его тело работает само по себе, пока его разум пытается объять немыслимое: он убил человека. Двух. Он целенаправленно отнял две жизни. Это совсем другое, не то же самое что охота, пусть они чужаки. Он поймал себя на мысли, что не может унять дрожь.

Медленно в груди Кетцаля заворочалось доселе неизвестное ему чувство. Больше всего это было похоже на пустоту.

Пустота. Отец никогда не рассказывал ему об этом. Мокрый Дождь никогда не рассказывал ему об этом. Кетцаль забирал жизни куропаток, белок, кроликов и прочих лесных зверей, когда это было нужно. Всё это было частью великого круга жизни. Он всегда благодарил роа* этих животных и чтил цикл.

Из транса его выдернул робкий голос бледнолицего мужчины: — Кто там? Кетцаль догадался, что спасённые интересуются им. Медленно, держа лук наготове, он вышел из кустарников. Услышал как женщина невольно ахнула. Мужчина занервничал еще сильнее чем в присутствии двух бандитов, и порыскав взглядом по кустам за спиной у Кетцаля неуверенно спросил его уже на ломаном наречии его соплеменников: — дра...друуг?

Кетцаль вопросительно изогнул бровь и встал слегка более расслабленно, чтобы снять напряжение. Его собеседник заметил это и уже с меньшим страхом повторил вопрос, произнеся более правильно: — ты..друг?

— Друг, — усмехнулся индеец и опустил лук.

*роа — сила, дух, энергия, проходящая через всё живое в мифологии северных индейцев-шошонов.

Глава 4.

Паровоз размеренно тянул состав по рельсам, покачивая вагоны. За окном пролетали равнины, пастбища и леса.

Кетцаль сидел на скамье, держа чертёжную папку на коленях. Перо в его руке дрожало в такт постукиванию колёс. Буквы шли неровно, будто сам поезд писал вместе с ним. Кетцаль знал, где-то там, за дальними холмами, лесами и изгибами рек — простирается земля его детства. Заглянув через плечо, кто-то любопытный смог бы увидеть, что Кетцаль, теперь уже младший инженер Элайджа Кетцаль, старательно пишет письмо. Рядом на скамейке уже валялись несколько скомканных листов бумаги. В этом варианте тоже было несколько клякс, несколько зачеркнутых слов, пара ошибок. Но это не умаляло его ценности. Как только Кетцаль выйдет на станции, он сразу же отправит его адресату.

Закончив, юноша еще раз перечитал письмо перед тем, как убрать в конверт. Будто хотел удостовериться, что всё на этот раз правильно:

Дорогая мисс Мэриэм,

Пишу тебе после многих зим и лун. Перо слушается руки, хоть и не так верно, как когда-то лук, — но я стараюсь, как ты учила. Я часто думаю о том дне, когда гром говорил с землёй и наши пути сошлись. Тогда я был мальчиком, а не воин. Я знал, как брать жизнь у зверя и благодарить землю, но не знал, как благодарить за жизнь, которую дают тебе. Когда всё произошла, в груди было место, выжженное молния, и я не знал, как его заполнить. Тогда я пошёл за ты. Не из страха — из пустоты. Думал: может, у вас есть слова, которые помогут мне. Прошло столько времён, я узнал много новых дел. Ты дала мне вашу речь, ваши цифры и ваши премудрости. Теперь же я обучился как инженера. Камень и железо слушаются терпеливые руки. Я понимаю: порядок вещей не просто так. Всё, что живёт и движется, держится одной рукой. Может, это и есть воля Бога, который ты говорила. Иногда мне кажется, что Великий Дух и ваш Бог — один и тот же. Вы зовёте его по-своему, я — по-другому, но, может, он и дал нам встретиться тогда, чтобы я не остался в тени. Спасибо тебе за то, что не отвернуться, когда увидела меня во-первых. Ты говорила: «Каждая дорога — учение». Я помню это. Теперь я возвращаюсь в земли предков, чтобы принести им победа над духами камня, металла и пара. Не знаю, примет меня племя или нет, но я должен попытка.

Пусть твой путь будет лёгкий, как ветер в траве.

Лучших пожеланий, Кетцаль.

Последний раз взглянув на конверт и убрав его в папку, Кетцаль поморщился. В его груди снова шевельнулось то странное чувство — будто легкий ток прошел под кожей. В последнее время он чувствовал себя плохо, утратил сон и аппетит. Томление в груди приходило всё чаще — смутное, непонятное, будто чей-то зов. Как движение на краю взгляда, как дыхание, которое чувствуешь, но не можешь услышать.

Этот зов появился еще давно, но редко давал о себе знать. За последний год он становился всё сильнее сильнее. Иногда он отзывался жжением под рёбрами, будто изнутри раздули угли костра — изжога везде, сразу, не в теле, а в душе. Изредка ощущался будто шепчущее дыхание над ухом, оставляющее мурашки на шее. Последнее время он ощущал давление и ломоту. Будто каждый сустав в его теле медленно сдавливали в тисках.

Сняв шляпу, Кетцаль промокнул выступившую испарину платком. Ему снова было плохо, его мутило. Приступы становились всё ярче, промежутки между ними всё короче. Проворочавшись на скамье, он так и не смог заснуть почти всю ночь, дергаясь от неровных теней и иллюзорных шепотков в углах и лишь с рассветными лучами провалившись в беспамятство.

Однажды, работая учеником инженера, еще лишь подмастерьем, Кетцаль точно так же лишь под утро вернулся в своё жилище. Хотя день выжал из Кетцаля все силы, сна не было ни в одном глазу. Кетцаль готов был уже плакать от злости на проклятое тело, не желающее отдыхать, как видение пришло внезапно — без какого либо предупреждения. Просто перед глазами встала картина, слишком ясная, чтобы быть сном.

Вот стоянка его племени, вот типи отца и матери, вот длинный дом*, вот старик, который стоит к нему спиной. Он оборачивается, это Мокрый Дождь, но чудовищно старый и дряхлый. От него пахнет прелой травой и землёй. Кетцаль собирается уже что-то сказать, но Мокрый Дождь протягивает руку. Он открывает рот и из него вылетают птицы. Угольно чёрные птицы с мёртвыми глазами-бусинами, роняя перья, кружат с криками вокруг Кетцаля. Он чувствует ветер от их крыльев, хлопки которых оглушительны, будто пощёчины. В ужасе Кетцаль зажмуривается. Внезапно он понимает, что больше не слышит ни каркающих криков, ни хлопанья крыльев, ни гула в ушах. Он открывает глаза и больше не находится в типи наставника. Вокруг царит упадок и разруха. Трава пожухла, деревья срублены или обожжены, длинный дом покосился и потерял куски крыши. Его соплеменники в обрывках одежд сидят большим кругом у потухшего костра и поют песню. Тягучую песню. Она резонирует в груди Кетцаля. Вот он поднимается над землёй. Он парит, звук обволакивает его, унося от старого шамана, от стоянки. Вдруг он видит, как на опушке леса маленький индейский мальчик едет в повозке с бледнолицей женщиной и мужчиной куда-то. Внезапно мальчик оборачивается и смотрит прямо в глаза Кетцалю. Он беззвучно произносит "твоё место не здесь".

Кетцаль очнулся в холодном поту, сердце его билось, как после долгого бега. Он понял, что не имеет права оставаться здесь. Его путь — туда, где всё началось. Там — его племя. Они зовут его. Они нуждаются в нём.

Вот оно — его роа. Его видение. Его обет.

*длинный дом - большая в длину, узкая одноэтажная постройка, служащая местом собрания старших членов племени и/или жильём для некочующей общины.

Глава 5.

— Мистер, проснитесь, мы прибыли в Эли. — раздался за дверью грубый и неожиданно мерзкий голос, в аккомпанементе со стуком в эту самую дверь, будто кто-то лупил молотком в ящик с консервами. Кетцаль потянулся на не самой удобной скамье, помассировал лицо ладонями и, зябко поведя плечами, протяжно зевнул. Навскидку прошло немного времени с тех пор как очередной приступ отпустил его. Поезд шёл всю ночь, то замирая на станциях, то гремя по мостам через сухие овраги. Лампа в вагоне коптила, окна покрылись пылью, и Кетцаль то вздрагивал, то снова проваливался в вязкую беспокойную дрёму, оказалось недолго.

Накинув верхнюю одежду и подхватив свой чемодан, он вышел из поезда на полустанок, чтобы поежиться от утренней свежести и оценить взглядом весь колорит шахтёрского поселения, раскинувшийся перед ним. Небольшой, но кипящий жизнью городишко, горсть которых небрежно раскинута по горам и долам. Панака, Калиенте, Пайош, Эли — все они такие. Пыльные, затёртые, прокуренные и изъеденные ветром с песком, благословлённые крепким словцом шахтёров-горняков, которые жили в них. Всех благ - почтовая станция, она же вокзал, лавка "всё в одном месте", да маленький постоялый двор.

Слегка помятый и не выспавшийся, Кетцаль тем не менее был преисполнен энтузиазма. Первым делом он отправил письмо. Немного постояв перед окном служащего, и, будто сомневаясь, покачал конвертом в воздухе. Затем всё же передал его клерку, заполнил адрес и вышел из здания станции. Путь его лежал в конюшню.

— Сэр, я хотел бы арендовать лошадь. — обратился Кетцаль к небритому коренастому мужчине, распространявшему вокруг себя дивную смесь запаха пота, кожи, табака и конского навоза. Тот сидел на крыльце, закинув ногу на ногу и дымил сигарой. Шляпа, потёртая и засаленная, закрывала пол-лица, а рука при виде Кетцаля машинально касалась пустого места у бедра, моментально выдав не самый лучший опыт общения с индейцами в прошлом и видимо внушительное его количество. Кетцаль верно уловил настроение хозяина конюшни и поспешно достал из кармана несколько монет и побренчал ими в руке, озвучив: — Деньги есть.

Взглянув прищуренным глазом из под шляпы и оценив внешний вид Кетцаля, мужчина всё же выдохнул вместе с дымом: — Все хотят. Куда поедешь?

— В Кедровые болота, южная дорога. Два дня пути.

— Вернешься?

— Я еду в племя, к своим, надолго.

— Ясно. Четыре серебром за лошадь в седле, еще один за хлопоты. Оплата вперёд. Днём послезавтра мои парни поедут за тобой забрать лошадь.

Кетцаль достал еще несколько монет. Небритый мужчина кивнул, поднялся с жалобно скрипнувшего стула и бросил гулкое: — Пойдём, вождь, есть у меня отличная кобылка.

Спустя полчаса индеец уже скакал в сторону исторических земель его предков, наслаждаясь ветром в волосах. С каждой милей он чувствовал, как ему становится легче. Будто ослабевает захват и он наконец может дышать свободнее. Ещё пара часов и он увидит своё племя. Радость от предвкушения встречи сменилась переживанием. На шесть долгих лет Кетцаль исчез. А что, если соплеменники отвернутся от него? Что если они не примут? Вдруг ни вождь, ни старый шаман, ни отец с братьями не станут с ним говорить? А мать? Если она не признает Кетцаля в новом обличье? Нет, всё будет хорошо, — думал Кетцаль. — Не зря я столько старался, столько учился науке бледнолицых и постигал их ремёсла. Мы будем жить в мире и гармонии, соединим наш путь и путь белых людей... Индеец не заметил, как эти думы его захватили и увлекли. Балансируя между ними, Кетцаль не сразу осознал, что видит в лесу на холме. А видел он дым. Не сигнальный огонь, не густой чёрный дым пожара. Самый мерзкий дым, когда уже всё сгорело, а горело знатно. Кетцаль был уже частично бледнолицым сам, по одежде, манере держаться, но внутри он оставался индейцем, охотником, следопытом. Он знал разный дым и понимал что видит.

В тот же миг он пришпорил кобылу, которая жалобно ржанув, задала ускоренный темп. Он гнал её частой рысью, переходя местами в галоп. Солнце еще не опустилось к верхушкам крон, как Кетцаль уже добрался в места, которые помнил мальчишкой. Дальше лес уже был плотным и придется идти пешком. Доскакав до опушки, индеец спешился. От лошади пахло солью и потом, в уголках губ собралась пена от уздечки. Грива была мокрой, а дыхание тяжелым. Кетцаль привязал её к дереву и поспешил туда, где, как он помнил, была стоянка его племени и откуда он заметил тревожащий его дым. Но стоило ему отойти от лошади подальше, как в ноздри ему ударил другой запах, который заставил сердце пропустить удар, а глаза расшириться. Тяжелый, металлический, густой. Запах крови.

Кетцаль бежал. Бежал, не помня себя, игнорируя ветки, корни деревьев, неудобную обувь бледнолицых. Спотыкался, падал, вскакивал и снова бежал вперед. Запахи гари и крови становились всё сильнее и отчетливее. Исцарапанный, с растрепанными волосами и в порванной об сучья одежде, он выскочил из зарослей. В первый миг его сознание помутилось. Он не верил тому, что видит. Видение Кетцаля обрело реальность. Гораздо более жуткую и кошмарную, чем он мог бы подумать. Он закрыл глаза и опустился на колени. Вокруг была его стоянка, его люди. Но все они были мертвы. Типи сожжены, длинный дом обрушился внутрь, сложившись как карточный. Трава вытоптана множеством ног. Вокруг кружили птицы. Чёрные, с бесчувственными глазами-бусинами. Они появились тут не так давно, но явно расчитывали на пир. Кетцаля била крупная дрожь. Не зная, куда двинуться, невольно сжимая и разжимая кулаки, он топтался на месте, затравленно озираясь в поисках ответов на невысказанные вопросы, но натыкаясь взглядом лишь на искалеченные тела. Повинуясь какому-то порыву, он вдруг бросился в один из немногих уцелевших шатров. Там было темно. Вдруг его ноги что-то коснулось. В ужасе Кетцаль отпрыгнул в сторону и тут же с воплем приник к лежащему человеку. Не смотря на мрак, царивший внутри, он сразу узнал Мокрого Дождя. Тот, держась одной рукой за развороченную выстрелом грудь, посмотрел на Кетцаля на мгновение прояснившимся взглядом и в последнем выдохе произнёс: — Бобриная пойма. Тотчас испещренное морщинами лицо обмякло, разгладилось и жизнь покинула его.

Не шаман. Не охотник. Не инженер. Отчаянно потерянный мальчик в слезах бежал по лесу от типи бывшего наставника. Кетцаль удалялся от стоянки всё дальше, бегом, вприпрыжку, не обращая внимания на уколы в боку, на жжение в лёгких и сердце, стремящееся вырваться из груди. Вскоре он пересёк Бобриную Пойму, где всегда набирал воду. В отчаянии он огляделся и крикнул на родном наречии: — Кто-нибудь! Братья! Отец!

Ответом ему было лишь журчание ручья, но вода в этот раз была красной. Вдруг Кетцаль услышал сдавленный хрип и кашель. Осторожно двинувшись в сторону звука, он, увидев его источник, снова побежал. В потоках ручья, на мелководье, привалившись спиной к нависающему над водой берегу, сидел его старший брат. Одежда его была изорвана в клочья, окровавлена во множестве мест. Лицо, искаженное болью, застыло бледной маской. Лишь губы шевелились, повторяя беззвучно какое-то слово.

Кетцаль подбежал к брату и, схватив его за руку, сквозь душащие его слёзы спросил: — Что случилось? Что произошло, брат? Почему? Как? Ответь мне, где мама, где отец? Лицо его родственника обрело осмысленное выражение и повернулось к Кетцалю. Губы в запёкшейся корке треснули, с видимым усилием говоря каждое слово, будто жернова, перемалывающие камни: — Кетцаль...Ты вернулся...Чтобы стать шаманом племени...Только племени больше нет. На этом он закашлялся и поморщившись продолжил еще тише: — Исполни обряд. Поговори с духами. Отправь нас в поля вечной охоты, брат. Только ты можешь... Речь давалась ему всё труднее, слова вылетали со свистом, на подбородке собралась кровавая пена, смешиваясь со слезами Кетцаля, падающими на лицо брата и стекающими вниз. — Не оставляй меня, брат. Держись. Я отвезу тебя, ты поправишься. Мы найдем всех выживших. Всё будет хорошо. Брат посмотрел на Кетцаля пустым взглядом и затих, уронив голову на грудь. Последний шошон посмотрел на свою ладонь, в которую перед смертью брат вложил что-то. Это был самородок золота, вымазанный в глине и крови. Страшная догадка, будто молния, поразила индейца: его сородичей безжалостно перебили из-за золота. Презренного металла, который никогда не был ценностью для его соплеменников. Который был у них буквально под ногами всегда. Отчаянный крик раздался над Бобриной поймой, крик полный горя и утраты.

Вдруг Кетцаль ощутил жар внутри, который заставил его согнуться. — Нет, не сейчас, только не опять, —забормотал он. Жар превратился в боль, пульсирующую, тянущую по всему телу. Сознание Кетцаля помутилось. Он утратил равновесие и упал в воду. Падает Кетцаль бесконечно. В падении он видит всю свою жизнь, детство, обучение у старого шамана, охоты и пляски, убитых бандитов, встреченных шесть лет назад бледнолицых миссионеров, обучение их письму и наукам, школу инженеров, работы на руднике и все видения, которые сменяют друг друга безумным калейдоскопом. Вдруг он наконец падает на землю. Она пахнет прелой листвой. Кетцаль с усилием отрывает голову от земли и взгляд упирается в окровавленные босые ноги. Он в ужасе, скользя по мокрой траве и листьям отшатывается. Вокруг него стоят индейцы. Всё его племя. В рваных одеждах они стоят плотным кругом. Вдруг Мокрый Дождь затянул протяжную ноту. Ему вторили женщины, дети, мужчины племени, все. Они не открывали рты, звук выходил из ран на их телах. Он нарастал, становился все более ужасным и невыносимым. Кетцаль зажал уши ладонями и зажмурился, но это не помогало, скрипучий тон жуткого хора ввинчивался в мозг будто бы прямо через череп. Вдруг всё стихло. Он открыл глаза и увидел, что стоит в идеально ровном кругу из обожженых камней, на хворосте, у его ног горка золота. В одной руке он сжимает куклу, смотанную из окровавленной тряпки, а в другой золотой самородок, тот самый, из ручья. Вдруг чьи-то руки обхватили Кетцаля за плечи. Он поднял взгляд и увидел Мэриам. Та смотрела на последнего индейца как удав смотрит на кролика. Хищно и жестоко. В её лице не было ничего человеческого. Вдруг она сдавила его стальной хваткой, так, что ногти прорвали одежду и впились в кожу. Каркающим тоном, обдав лицо Кетцаля дымом и искрами она закричала: — ОТПУСТИ ИХ! СДЕЛАЙ ЧТО ДОЛЖЕН! Искры садились на изодранную рубашку и в тех местах сразу же вспыхивало пламя. Пожар начал поглощать индейца. Он пытался вырваться, но не мог. В ужасе Кетцаль закричал: — Что я должен сделать? Я всё сделал правильно! Я сделал обряд, я принёс жертву! Боль становилась нестерпимой. Бледные мёртвые лица кружились вокруг Кетцаля, крича с ним в унисон. Наконец, свет погас.

Глава 6.

— А теперь, господа, пациент Кей сорок восемь. В зал с устрашающего вида шкафами, заполненными датчиками и циферблатами со скрипом вкатилось сначала потёртое кресло, а затем вошел служащий лечебницы, им управляющий.

— Прошу, не трогайте его. Он не отвечает и, по всей вероятности, не слышит вас вовсе. В досье сказано: представитель коренного населения, найден на территории шошонов, возраст около двадцати шести лет, поступил 6 лет назад с тяжёлым реактивным психозом после неуточнённой травмы, но затем при переезде в наше заведение впал в апатию. Внешне, посмотрите, можно дать все шестьдесят. Кожа как пергамент, волосы полностью седые, но при этом густые. Уникальный случай canities subita. Пульс медленный, но устойчивый. Всё тело словно усохло, как будто человек годами находился под прямым солнцем. Когда его привезли, он был в состоянии крайнего истощения и, по словам свидетелей, не произнёс ни слова с того дня. Ни единого. Не кричит, не стонет, не поёт. Сначала думали — истерия, потом кататония, теперь мы называем это апатическим мутизмом. Но, честно говоря, я не уверен, что термин что-то объясняет. Иногда он шевелит губами — не в такт речи, скорее как человек, который что-то вспоминает на вкус. Мы брали пробы, проверяли слух, зрачковые реакции — всё в норме. Мозг жив, но канал связи снаружи отсутствует. Посмотрите в глаза. Видите? Они не пустые. Там движение, как у человека, который что-то наблюдает. Только не здесь. Сегодня мы будем проверять методику профессора Ледюка при участии нашего пациента. Мистер Фриман, Мистер Калхаун, подготовьте пожалуйста оборудование и пациента. Господа, прошу разойтись и пропустить ассистентов.

С этими словами главный врач психиатрической лечебницы прошел мимо кресла с ремнями, видимо для рук и ног, и уступил место своему подручному. Тот подкатил скрипучую каталку к установке для экспериментов и с помощью своего коллеги переложил в неё абсолютно никак не реагирующего мужчину с внешностью глубокого старика. Студенты-интерны скучковались поближе, и с интересом наблюдали за подготовкой, переговариваясь и делая пометки в планшетах. Тем временем служащие застегнули кожаные держатели на руках и ногах мужчины и надели ему на голову в районе висков подобие ободка с дисками и подведёнными к ним проводами. Такие же обода надели на конечности. В рот ему запихнули кусочек кожи.

— Господа, внимание. Методика экспериментальная, требует осторожности. Хотя я провожу процедуру не впервые, с этим пациентом еще так не работали. Стартовый ток небольшой, затем будем повышать после краткого перерыва. Терапия электрошоком довольно прогрессивная вещь и мы добились с некоторыми пациентами значительных результатов. Руководитель больницы повернулся к служащему и кивнул: — Мистер Фриман, начинайте.

Служащий повернул какие-то рукоятки, настроил приборы и дал ток. Пациент Кей не издал ни звука, лишь дёрнув притянутой к ложу головой.

— Повышаем! — скомандовал главный врач и сделал пометку в блокноте. Ассистент сразу же крутнул ручку прибора и снова вдавил кнопку пуска, не отрывая взгляда от лежащего тела. Дэвид Уассаджа, стоящий чуть сбоку от остальных товарищей и внимательно следивший за всем происходящим был готов поклясться, что лицо мистера Фримана на мгновение исказила гримаса смеси радости и ярости. Будто он получает невообразимое удовольствие от спазмов человека, через которого пропускают электрический ток.

Пациент вновь не отреагировал никак, кроме неконтролируемых конвульсий. Доктор жестом приказал усилить ток и с интересом повернулся к пациенту, пытаясь уловить в его взгляде хоть какую-то связь с реальностью. Спустя минуту, выражение лица доктора с энтузиазма сменилось на скуку и разочарование. — Мистер Фриман, отключаем пациента. Господа, я думаю вы всё видели, эксперимент, увы, пока не возымел эффекта. Возможно в следующий раз мы начнем с более высоких токов для достаточной стимуляции нервных узлов пациента. А сейчас перейдём к другому случаю. Идёмте, господа, у нас есть некоторое время, я расскажу вам о трудовой терапии и её блистательных результатах. Голос главного врача, вновь полный увлеченности к своей работе, начал удаляться прочь из процедурной, эхом разносясь по помещению, обрамлённому строгим кафелем. Дэвид увлёкся записями в рабочий планшет и спохватился лишь когда все уже вышли. Он было двинулся к выходу, но огибая ложе, на котором всё еще лежал пациент Кей, Дэвид уловил какое-то движение. Повернувшись обратно, он заметил, что пациент сидит и что-то шепчет, глядя прямо ему в глаза. От неожиданности у Дэвида вырвался вздох, но мистер Фриман, всё еще возившийся с приборами и стоящий спиной к ним, никак не отреагировал. Он будто застыл, как муха в смоле. Внезапно свет моргнул и в тот же миг пациент оказался практически вплотную к Дэвиду. Тому, стоящему у стены, некуда было пятиться. В глубоком шоке он смотрел в глаза на изможденном лице. Глаза-бусины, безжизненные и ничего не выражающие, но одновременно внимательно следящие за каждым движением. Губы пациента разомкнулись и произнесли — Пятый сын пятого брата. Пророчество должно быть исполнено. Путь еще не окончен. — Дыхание его было отдавало чем-то горелым, прелой листвой и землёй. Дэвид зажмурился, шепча — Не может быть, — а когда открыл глаза, то изумился еще больше, увидев, что молодой старик, которого доктор пытал электричеством неподвижно лежит на своем месте, будто ничего не было, а мистер Фриман тормошит его безжизненное тело. — Мистер Уассаджа, скорее зовите главного, бегите за ним! Наш молчун кажись помер! С этими словами молодой доктор и служащий выбежали из процедурной. Никто не заметил, что всё это время за ними следила сидящая на открытом окне под потолком чёрная птица. Она каркнула, не громко, а как издав смешок, расправила крылья и, описав стремительный круг над телом, вылетела на волю. Лишь иссиня-черное перо медленно кружилось в воздухе, чтобы опуститься на грудь Кетцалю, чье лицо впервые за 6 лет выглядело на свой возраст.