Дневник министерши озорства

Глава 1

Деревня и зов судьбы

Солнце в долине Шенонсо вставало не так, как во всем остальном княжестве Лютеция. Оно не выползало лениво из-за туманных холмов, а словно выкатывалось огромным, начищенным до блеска медным тазом прямо из недр старой водяной мельницы мсье Пьера. И звук у этого солнца был соответствующий — громкий, скрипучий, перемежающийся сочными ругательствами самого мельника, который каждое утро пытался договориться со своим механизмом о помоле зерна для княжеской пекарни.

Луиза проснулась ровно за секунду до того, как первое «Бра-а-атцы, да чтоб тебя!» мсье Пьера разнеслось над сонной черепичной крышей деревни Вдовьи Слезы. Она села на кровати, свесив босые ноги, которые тут же утонули в пушистом ковре из пыли и прошлогодних сухих листьев, залетевших сквозь щели в ставнях.

Ей было пятнадцать лет, три месяца и двенадцать дней. По меркам деревни — возраст критический, почти перезрелый. Девок помоложе уже начинали потихоньку спроваживать к свахам, примерять им материнские чепцы и учить вздыхать томно, прикрывая рот ладошкой. Луизу вздохнуть томно никто не учил. Во-первых, потому что ее матушка, старая служанка Агата, считала томные вздохи первым шагом к падению нравов и радикулиту. А во-вторых, потому что легкие Луизы природой были созданы совершенно для другого: для заливистого смеха, способного перебрехать цепных псов на псарне; для пронзительного визга, когда она с разбегу прыгала в ледяную речку; и для отдачи команд, от которых сбегались все окрестные гуси.

Она была не красавицей. Если бы местный живописец решил написать портрет мадемуазель де Вьей (а именно такую фамилию носила дочь служанки), ему пришлось бы сильно постараться. Нос у Луизы был прямой, но кончик его вечно смотрел чуть вправо, потому что в семь лет она поспорила с сыном кузнеца, что сможет удержать на нем яблоко, пока тот бьет молотом по наковальне. Яблоко удержала, нос победила, но симметрию утратила навсегда. Глаза у нее были разного оттенка: один — цвета болотной тины после дождя, второй — ярче июньского василька. Веснушек хватило бы на троих, и они расползались по щекам даже зимой. Фигура напоминала молодую лозу дикого винограда — гибкая, непредсказуемая и готовая в любой момент оплести шею зазевавшегося кавалера.

Но стоило Луизе улыбнуться — а улыбалась она часто, обнажая два передних зуба, между которыми застревал кусок яблока или соломинка, — как вся эта нелепость превращалась в нечто невероятно притягательное. От нее пахло летом, парным молоком и шалостью.

В свои пятнадцать она была абсолютной королевой местной ребятни. Не княжной, которой поклоняются из страха перед титулом, а атаманом, за которым идут в огонь, воду и соседский вишневый сад.

— Мадлен! Жан-Поль! — гаркнула Луиза, натягивая штаны своего младшего брата Анри, умершего от оспы еще в год назад. Штаны были ей велики, зато позволяли делать шпагат без треска ткани. — Кто вчера спер солонину из погреба вдовы Марты?

Мадлен, толстощекая дочка булочника, виновато шмыгнула носом. Жан-Поль попытался спрятаться за плетень, но задел головой подвешенный там старый башмак, отчего весь двор наполнился гулким звоном.

— Так это… пробовали, испортится ли, — промямлил он. — Для науки!

— Для науки будет наука, — хмыкнула Луиза, заплетая свою густую каштановую косу так туго, что кожа на лбу натянулась, приподнимая веснушки. — Берем метлы. До заката драим крыльцо вдовы Марты языком. Если успеем — дам каждому лизнуть котел с утренней кашей тетушки Жоржетты. Там корица.

Дети восторженно загалдели. Наказание под предводительством Луизы всегда граничило с праздником. Они любили ее той слепой, собачьей любовью, которая доступна только тем, кто никогда не видел настоящей власти.

Жизнь в деревне текла размеренно, как патока. Дни делились на те, когда нужно полоть огород, те, когда нужно воровать яблоки, и те, когда приезжал бродячий цирк. Луиза знала каждый камень на единственной улице Вдовьих Слез. Знала, какая половица в доме старосты скрипит громче всего (вторая слева от камина), где находится тайный лаз через стену монастыря Святого Себастьяна (за выгребной ямой) и сколько шагов нужно сделать от старого дуба, чтобы найти клад виконта-извращенца, зарытый двести лет назад (спойлер: клада не было, но легенда отлично помогала заманивать мальчишек на ночное дежурство).

Она привыкла быть заводилой. Привыкла, что мир вокруг понятен, предсказуем и состоит из запахов сена, вкуса диких груш и ощущения мягкой земли под ногами. Ее амбиции заканчивались на желании однажды уговорить кучера княжеской кареты дать подержать вожжи хотя бы пять минут. Или стащить перо из шляпы проезжего барона. Ничего глобального. Судьба государства волновала ее примерно так же, как волнует крестьянина курс обмена золотых монет в далекой Кастилии — теоретически интересно, практически есть не просит.

Все изменилось в четверг. Четверг вообще считался в их семье днем проклятым. Именно в четверг дед Луизы упал в колодец, отец проиграл в кости единственную козу, а сама Луиза умудрилась покрасить княжеского любимого дога в синий цвет, перепутав краску для шерсти с чернилами.

Агата слегла.

Это произошло не вдруг. Старая служанка таяла месяц. Сначала она просто жаловалась на ломоту в пояснице, потом начала путать травы, заваривая вместо успокоительного ромашки отвар из крапивы для князя, отчего тот неделю ходил красный и чешущийся, как ошпаренный петух. А затем Агата просто перестала вставать.

Жар стоял такой, что мокрые тряпки, которые Луиза меняла каждые полчаса, высыхали на лбу матери быстрее, чем она успевала их намочить. Кожа Агаты стала похожа на старый пергамент, плотно обтянувший скулы. Только глаза оставались ясными, черными и очень тревожными.

Луиза сидела на низком табурете у постели, механически сжимая сухую, горячую руку матери. За окном снова орал мсье Пьер, требуя от шестеренок уважения к труду. Где-то мычала недоеная корова. Жизнь шла своим чередом, огромная, равнодушная, и внутри этой жизни маленькая девочка отчаянно пыталась удержать одну-единственную нить, связывающую ее с миром.

— Хватит тереть мне пальцы, бесовка, — прохрипел вдруг голос Агаты. Он шел откуда-то из глубины груди, сухой и скрежещущий. — Ты сотрешь кожу до костей, кому ты тогда такая гладкая в жоны нужна?

Луиза вздрогнула, роняя полотенце в миску с водой. Брызги полетели на земляной пол.

— Матушка! Вы очнулись! Сейчас бульона… У меня остался куриный, жирный…

— Сядь, — приказала Агата. Голос ее внезапно набрал силу, ту самую властность, за которую князь держал ее при дворе сорок лет, доверяя ключи от казны и тайны спальни княгини. — Слушай внимательно, Луиза. Повторять не буду. У меня язык присох к нёбу.

Девушка замерла, подобравшись. Таким голосом мать обычно сообщала либо о пропаже серебряной ложки, либо о начале войны.

— Княгиня Элеонора опять брюхата. Срок малый, а характер у неё тяжелый. Ей нужен покой, которого в замке нет. Вечно эти два олуха-княжича скачут, то мечами звенят, то химию свою вонючую варят. Служанок своих она поедом съела, кухарка рыдает третий день, мажордом пьет горькую. Меня зовут обратно.

— Куда обратно? — пискнула Луиза. — Матушка, вам встать нельзя, вы ж легче куриного пера!

— Меня зовут в замок, дура деревенская, — отрезала Агата и зашлась тяжелым, лающим кашлем. Когда приступ прошел, она продолжила тише: — Но я туда не дойду. Ноги отказывают. Спину огнем печет. Видать, костлявая моя экзаменационная комиссия встречает, скоро диплом получать, а я и есть диплом.

Луиза почувствовала, как холодеет затылок. Страх пополз по спине липкими пальцами.

— Нет. Мы позовем отца Тибо. Он святой человек, он молитвой любую лихорадку гонит…

— Отец Тибо твой сейчас пьянее сапожника Мартина, потому что Мартин ему за отпевание будущей свиньи заплатил вперед, — Агата попыталась усмехнуться, но вышла лишь кривая гримаса. — Замолчи и слушай. Завтра утром прибудет повозка от управляющего замком. Старик Мишель. Он глуховат, но честен. Ты соберешь узел. Тот синий, что я тебе запрещала трогать. Возьмешь мое платье темно-синее, парадное. То, с воротником, который шею трет. Возьмешь туфли. Свои лохмотья оставишь здесь.

— Матушка, я никуда не поеду! — Луиза вцепилась в одеяло. Мысль покинуть деревню, оставить друзей, коров, шумную мельницу мсье Пьера показалась ей концом света. — Как я там… среди князей? Я ж ложку мимо рта пронесу! Я смеяться начну громко, меня высекут! Я некрасивая, неуклюжая…

— Ты шкодливая, — оборвала ее Агата. Впервые за много дней в ее глазах блеснуло что-то похожее на прежнюю живость. — Ты наглая, языкастая и любопытная, как хорек в курятнике. Именно поэтому ты едешь.

— Почему?! — взвыла Луиза.

— Потому что мои старые кости чувствуют гниль, — серьезно сказала Агата. — В замке неспокойно. Княгиня слаба духом, хоть и мнит себя львицей. Князь погряз в счетах. А сыновья… Один строит катапульту, чтобы стрелять горшками с горящим маслом по воронью, другой пытается вывести формулу философского камня из мышиного помета. Им нужна голова на плечах. Своя у них забита рыцарскими романами и формулами. Мне нужна замена. Мои глаза и уши.

— Я ничего не смыслю в делах двора! — Луиза готова была разреветься. — Я умею только лягушек в молоко подбрасывать, чтобы оно кислее было!

— Вот этим и займешься, если потребуется, — жестко припечатала Агата. — Будешь ходить за княгиней. Подносить нюхательные соли. Вытирать плевки. Молчать, когда спрашивают, и слушать, когда думают, что никого рядом нет. Ты видишь людей насквозь, Луиза. Ты знаешь, когда пастух врет про волка, а когда собака действительно задрала овцу. Этого достаточно, ты такая же как я.

Старуха перевела дыхание. Капли пота блестели на ее верхней губе.

— И вот еще что. Это мой последний тебе наказ. Что бы ты ни увидела в замке… какую бы грязь, какое бы золото, какие бы чудеса или ужасы… запомни. Ты — Луиза. Дочь Агаты. Ты родилась в хлеву, научилась ходить, держась за хвост коровы Зорьки, и первый свой зуб потеряла, пытаясь разгрызть орех, который нашла в навозе. Никакие шелковые простыни этого не изменят. Если станешь жеманной — выпорю розгами лично, пусть даже с того света. Поняла?

Луиза смотрела на мать широко раскрытыми глазами. Весь привычный, теплый, пахнущий сеном мир рушился. Впереди маячила неизвестность, страшная, огромная, пахнущая воском, пылью и чужими людьми.

— Поняла, — прошептала она, чувствуя, как дрожит подбородок.

— Реветь прекрати, — велела Агата, вновь становясь строгой ключницей. — Слезы портят цвет лица. Тебе завтра представать перед управляющим. Соберись. Узел положи у порога. Платье отгладь угольным камнем. И волосы… Господи, Луиза, сделай что-нибудь с волосами. Эта твоя коса похожа на веревку, которой давили теленка.

Ночь прошла в суматохе, слезах и тихих наставлениях. Луиза собрала узел. Синее платье оказалось неожиданно тяжелым, ткань приятно холодила руки, но пугала своей чужеродностью. Рядом лежали кожаные туфли с пряжками — вещь невиданной роскоши. Девушка примерила их, сделала шаг и тут же наступила себе на пятку. В деревне она бегала босиком круглый год, считая обувь глупым изобретением для тех, кому нечего делать.

Перед рассветом жар Агаты спал. Мать забылась тяжелым, но ровным сном. Луиза, одетая в свое лучшее домотканое платье, которое теперь казалось ей убогими лохмотьями, стояла у двери.

Она оглядела родную лачугу. Низкий потолок, почерневшие балки, стол, на котором осталась стоять ее деревянная кружка с отколотым краем. Взгляд зацепился за старую куклу, сплетенную из соломы. Луиза схватила ее, сжала в кулаке и выбежала на улицу.

Деревня просыпалась. Запахло дымом и свежим хлебом. На востоке солнце уже начало плавить туман над рекой.

У околицы стояла крытая повозка. Старый Мишель сидел на козлах, клевал носом, и тихо похрапывал. Его мул, животное философского склада ума, меланхолично жевал репейник.

— Эй! — крикнула Луиза, подходя ближе. Голос сорвался. — Мсье Мишель!

Управляющий вздрогнул, открыл мутные глаза и долго фокусировал взгляд на девушке.

— Ась? — прокричал он, приставив ладонь к уху. — Чего шумишь, девка? Ворота сами не откроются!

Луиза глубоко вдохнула влажный утренний воздух. Внутри все кричало, рвалось назад, к теплому боку матери, к друзьям, к безопасной скучности Вдовьих Слез. Любопытство боролось с первобытным ужасом.

Она подошла к повозке, забросила внутрь свой узел. Солома внутри фургона колко кольнула ногу сквозь тонкую подошву самодельных башмаков, которые она надела вместо туфель с пряжками.

— Едем, что ли? — спросил Мишель, поправляя шапку. — Аль передумала? Ежели передумала, так я лучше сразу в замок, чего животину зря гонять.

Луиза посмотрела на крышу родного дома. Потом перевела взгляд на свои руки — крепкие, загорелые, покрытые мелкими царапинами. Руки крестьянки.

«Ты — Луиза», — прозвучал в голове хриплый голос матери.

— Поехали, — решительно сказала она и, подтянувшись за край борта, неуклюже плюхнулась на жесткое сиденье рядом с кучером. — Только медленно. Я высоты боюсь.

Мишель хмыкнул, дернул поводья, и мул тяжело сдвинулся с места. Колеса повозки жалобно скрипнули, оставляя две глубокие черные полосы на влажной земле.

Первые тревоги пришли, когда деревня скрылась за поворотом. Лес вдоль дороги стал гуще, вековые дубы сплелись кронами, создавая сумрачный тоннель. Солнечные пятна исчезли, уступив место зеленоватому полумраку. Запахло прелой листвой, грибами и чем-то еще — сладковатым, металлическим, тревожным.

Луиза плотнее запахнула на груди платок. Она впервые оказалась одна так далеко от дома. Без надзора матери, без знакомых лиц, без возможности юркнуть в кусты, если станет страшно.

— Далеко ехать-то? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал бодро, а не пищал, как у мыши.

— К вечеру будем, ежели колесо не отвалится,а оно хочет... — отозвался Мишель. — Хорошее место этот замок Монфор. Тихое. Только сквозняки жуткие. Прошлым годом одного писаря на лестнице продуло, так он месяц икал жабой. Очень смешно было, пока князь палкой его не отходил.

Луиза кивнула, хотя управляющий смотрел на дорогу. Она прижала колени к груди, обхватив их руками. Соломенная кукла больно упиралась ребрами.

Любопытство возвращалось толчками. Замок. Князья. Принцесса-колдунья, о которой ходили слухи шепотом даже в их глухой деревне. Другая жизнь. Огромная, непонятная, полная опасностей и, возможно, чудес.

Она украдкой достала куклу из-под рубашки. Соломенное лицо казалось насмешливым.

— Ну что, подруга? — тихо сказала Луиза кукле. — Похоже, наше с тобой озорство выходит на новый уровень. Держись крепче. Кажется, судьба решила прокатить нас с ветерком. И надеюсь, у этих господ хватит посуды, которую можно безнаказанно бить.

Повозка подпрыгнула на очередном корне, Луиза клацнула зубами и инстинктивно вцепилась в рукав старого Мишеля. Тот покосился на нее, добродушно осклабившись беззубым ртом, и подстегнул мула.

Дорога пошла вверх. Начинались предгорья, владения замка Монфор. Позади осталась деревня, детство и тишина. Впереди ждал зов судьбы, пахнущий старым воском, страхом и приключениями. Луиза расправила плечи, насколько позволяло тесное пространство повозки, и хищно улыбнулась навстречу неизвестности. Озорства в ней было больше, чем здравого смысла, и именно это чувство подсказывало ей: скучно точно не будет.

Глава 2

Первый день во дворце

Если бы кто-нибудь спросил меня, чем пахнет княжеская роскошь на второй неделе сентября, я бы ответила без запинки: пылью, мастикой для паркета и чужим отчаянием.

Дорога от Вдовьих Слез до замка Монфор заняла не обещанный вечер, а целые сутки, колесо всё таки укатилось в пруд. Старый мул Мишеля оказался философом-ипохондриком. Он отказывался идти в гору быстрее шага беременной улитки, мотивируя это тем, что «копыта скользят по ночной росе». Я провела ночь, свернувшись калачиком на жестком сиденье повозки, прижимая к груди соломенную куклу, которая за время пути растеряла половину соломы и теперь напоминала общипанного цыпленка.

Замок возник из утреннего тумана внезапно. Сначала показались шпили — черные, острые, пронзающие низкое небо, словно иглы гигантского ежа. Потом проступили стены цвета мокрого пепла, поросшие мхом у самого основания. А затем дорога сделала последний поворот, и мы выехали на подвесной мост.

Под нами ревел ров. Но вместо воды там клубилась какая-то сизая дрянь с зеленоватыми прожилками. От нее воняло тухлыми яйцами и жженым сахаром. На берегу рва паслись гуси. Обычные белые деревенские гуси. Они мирно щипали травку прямо у кромки этой химической отравы, и выглядело это так буднично, что мне стало жутко. — Серный источник подтекает, — прокричал сквозь скрип колес старый Мишель, заметив мой ужас. — Третий год чинят. Зато комаров нет совсем. И воровать боятся.

Ворота открылись беззвучно. Тяжелые дубовые створки разошлись сами собой, движимые механизмом, который скрежетал где-то глубоко под землей, как страдающий несварением желудка левиафан. Мы въехали во внутренний двор.

И вот тут моя душа ушла в пятки окончательно. Деревня приучила меня к горизонтам. Там всегда было куда бежать: в поле, в лес, на мельницу. Здесь же каменные стены давили со всех сторон, уходя вверх на такую высоту, что кружилась голова. Двор был выложен идеально подогнанными плитами черного гранита. Ни единой травинки, ни одной пылинки. Идеальная чистота убийственного свойства.

Мишель помог мне выбраться. Ноги затекли и отказались держать вес тела. Я покачнулась, наступила на развязавшийся шнурок своего лучшего башмака (того самого, что жмет мизинец) и непременно рухнула бы носом в гранит, если бы не натолкнулась спиной на что-то твердое, холодное и звякнувшее металлом.

— Осторожнее, девица, — прогудел голос над самым ухом. — Броню полируете или просто решили проверить ее на прочность собственным затылком?

Я обернулась. Передо мной стоял человек-гора. Его рост превышал два метра, плечи загораживали солнце, а нагрудник кирасы был отполирован до состояния зеркала. Из этого зеркала на меня смотрела растрепанная девчонка с косой, похожей на крысиный хвост, и лицом, покрытым дорожной грязью пополам с испугом.

— Сама ты девица, — огрызнулась я чисто из вредности, потому что колени все еще тряслись. — Я мадемуазель де Вьей. Новый личный помощник ключницы Агаты. Где здесь можно помыть руки и съесть кусок хлеба? Желательно одновременно, чтобы сэкономить время.

Стражник моргнул. Видимо, обычно новые слуги начинали плакать, падать в обморок или бормотать извинения. Моя реакция сбила его с толку.

— Ключница… Помощник… — он поскреб закованной в сталь пятерней шлем. — Вам в Северное крыло. По галерее направо, мимо гобеленов с охотой на единорога, потом вниз по лестнице, где статуя плачет кровью по вторникам. Увидите дверь с медным молотком в виде жабы. Только…

— Что только? — подбоченилась я.

— Мадам Агата вчера преставилась, голубь прилетел от старосты деревни, — стражник снял шлем, обнажив абсолютно лысую голову, покрытую капельками пота. — Князь распорядился хоронить сегодня после обеда. Так что ваш первый рабочий день начнется с поминок. Добро пожаловать в Монфор, барышня.

Он развернулся и ушел обратно в караулку, оставив меня стоять посреди идеального двора с открытым ртом. Смерть матери ударила меня не сразу. Она была похожа на камень, брошенный в глубокий колодец: звук падения еще не слышно, но он долетел до дна, вода уже пошла кругами. Я сглотнула вязкую слюну, крепче сжала свою соломенную куклу и шагнула внутрь дворца.

Северное крыло встретило меня холодом. Настоящим, могильным сквозняком, который путался в складках моей юбки. Стены здесь были увешаны портретами предков нынешнего князя. Все они смотрели одинаково: высокомерно, скучающе и с легким укором, мол, посмотри, какую чумазую оборванку пустили топтать наш паркет.

Паркет, кстати, действительно сиял. Я посмотрела на свои ноги. Башмаки оставляли на нем серые следы. Внутри меня проснулся бесенок, требующий пройтись колесом прямо до кабинета мажордома, но желудок предательски квакнул, напоминая о пропущенном ужине и завтраке.

Дверь с жабой оказалась тяжелой. Медный молоток имел форму высунутого языка. Я постучала. Три раза. Как положено приличной девушке. Тишина. Я толкнула дверь плечом. Она открылась с тихим вздохом, выпуская в коридор облако запахов: сушеных трав, пчелиного воска, кислого молока и чего-то горького, аптечного.

Комната ключницы была огромной. Казалось, замок поглотил целую крестьянскую усадьбу и переварил ее в этот зал. Под потолком висели связки чеснока, лука-порея, омелы и каких-то синих кореньев, названия которых я даже не знала. Вдоль стен стояли сундуки, окованные железом. На длинном столе громоздились гроссбухи, счеты, весы для специй и почему-то человеческий череп, использовавшийся как пресс-папье.

На широкой кровати с балдахином лежала женщина. Маленькая, сухонькая, с лицом, похожим на печеное яблоко. Это была ключница. Дома она казалась большой, заполняющей собой всё пространство лачуги. Здесь она потерялась среди шелковых простыней и горы подушек.

Рядом с кроватью стояла девушка примерно моих лет. Одета она была скромно, в темно-коричневое платье служанки, но осанка выдавала породу. Спина прямая, подбородок чуть вздернут. Руки сложены на животе, пальцы тонкие, нервные. — Вы опоздали, — сказала она вместо приветствия. Голос у нее был мелодичный, но холодный, как родниковая вода. — Матушка велела её не будить, начинать инвентаризацию серебряных ложек ровно в шесть утра. Сейчас половина седьмого. Ложки ждут.

— Хорошо, ложки так ложки... — ляпнула я первое, что пришло в голову. — Моя матушка мертва, мне сказал стражник. Пьер. Или Жак. Тот, что блестит.

Девушка побледнела так стремительно, будто из нее выпустили воздух. Глаза, огромные и темные, наполнились слезами, но ни одна капля не упала на щеки.

— Я знаю, — прошептала она. — Я была с ней в хороших отношениях, ну почти в хороших. Ее последние слова были… очень странными. Она сказала: «Передай Луизе, пусть никогда не доверяет тени».

У меня мороз пошел по коже. Мать никогда не говорила загадками. Если она хотела передать совет, она говорила прямо: «Луиза, не ешь зеленые ягоды», «Луиза, не смейся, когда князь ест суп, подавится». Про тени она молчала.

— Меня зовут Софи, — продолжила девушка, справившись с голосом. — Я младшая помощница покойной. Теперь старшая, видимо. А вы… та самая дочь шлюхи?

Вот это было обидно. Не то чтобы я стеснялась происхождения своей матушки — Агата работала честно, спина у нее была шире мужской, а язык острее кинжала. Но слышать такое от сопливой девчонки, которая наверняка вилку держит тремя пальцами…

— Я дочь Агаты, — отчеканила я, делая шаг вперед. — А моя матушка мыла полы чище, чем ваши господа думают своими напомаженными головами. Если вам нужны ложки — берите тетрадь. Будем считать вместе. Потому что либо мы сейчас работаем, либо я иду искать того блестящего парня Пьера и прошу его подержать вас за ноги, пока я буду выбивать из вас дурь через уши.

Софи моргнула. Уголки ее губ дрогнули в подобии улыбки.

— Ваша матушка предупреждала, что вы буйная.

Мы считали ложки три часа. За это время я узнала о замке больше, чем за всю дорогу сюда. Замок Монфор жил двойной жизнью. Днем он был символом власти, богатства и порядка. Ночью превращался в огромный механизм, полный поломанных шестеренок, протекающих труб, пьяных истопников и тайных ходов.

Софи оказалась идеальным учителем. Сухая, педантичная, знающая историю каждой царапины на серебряном канделябре. Я впитывала информацию, как сухарь воду. Мой мозг работал как счетная машина. Я запоминала количество ступеней, расположение дверей, привычки горничных и график смены караула. Детектив внутри меня просыпался медленно, принюхиваясь к новой обстановке.

К обеду нас прервали. В комнату вошел мажордом — человек настолько прямой и негнущийся, что казалось, если его толкнуть, он упадет и разобьется, как глиняная статуя.

— Мадемуазель де Вьей, — проскрипел он. — Его Светлость требует вас к себе. Немедленно. Вас проводят.

Сердце пропустило удар. Одно дело — перебирать тряпки в кладовой, другое — предстать перед князем. Я судорожно попыталась пригладить волосы. Поняла, что выгляжу как огородное пугало после бури, плюнула на приличия и расправила плечи. Озорство снова подняло голову. Раз уж меня ведут на эшафот, я хотя бы посвищу по дороге.

Кабинет князя находился в Круглой башне. Подниматься пришлось по винтовой лестнице, такой узкой, что мои бедра терлись о влажный камень.

Его Светлость сидел за массивным столом из мореного дуба. Он пил вино. Прямо из горла пузатой бутылки. При нашем появлении он икнул, поставил бутылку на стол (та оставила на пергаменте красное пятно, подозрительно похожее на карту боевых действий) и уставился на меня мутным взглядом.

Ему было около сорока пяти. Лицо одутловатое, мешки под глазами размером с те самые картофелины, которые мы сажали в деревне. Камзол расстегнут на животе, парик съехал набок.

— Ну? — рыкнул он. — Ты новая метелка моей жены? Дочь той старой ведьмы, что лечила мою подагру мочой молодого поросенка?

— Это был настой на еловых почках, ваша светлость, — вежливо поправила я, приседая в неуклюжем книксене. — Мочу поросенка она рекомендовала вам наружно, для растирания поясницы. Внутренне — только по праздникам.

Князь замер. Бутылка зависла в воздухе. Мажордом позади меня издал звук, похожий на предсмертный хрип астматика. Князь вдруг расхохотался. Громко, раскатисто, запрокинув голову. Смех перешел в кашель, князь выхлебал остатки вина и ткнул в меня пальцем:

— Огонь! Люблю огонь. Как и обещала твоя ныне покойная матушка. Садись, девка. Выпьешь?

— Благодарю, ваша светлость, но я на службе. И мне нельзя смешивать виноградную брагу с желанием врезать кому-нибудь по лицу. Второе обычно побеждает, а виноватой остаюсь я.

Он снова захохотал, стукнув кулаком по столу так, что подпрыгнули чернильницы.

— Вот таких мне и надо! — провозгласил он. — А то ходят вокруг, глазки строят, фиалки нюхают. Тьфу! Значит так, слушай приказ. Моя жена… — он скривился, как от зубной боли. — …Елена, слабеет. Врачи говорят — нервы. Я говорю — дурь. Но король настаивает на браке нашей семьи с их семьей. Принцесса едет к нам. Через три дня. Твоя задача — быть при Елене. Глаз с нее не спускать. Если начнет чудить, бросаться вазами или разговаривать с паутиной — докладывать мне. Поняла?

— Поняла, — кивнула я. — Шпионить за собственной госпожой. Оплата двойная?

— Нахалка, — фыркнул князь, но глаза его блеснули одобрением. — Свободна. И скажи моему сыну Филиппу, чтоб перестал палить из мушкета в мой кабинет. Попал в глобус. Теперь Австралия течет.

Филиппа я нашла в оружейной зале. Вернее, сначала я нашла дым, едкий запах пороха и звон в ушах. А потом увидела старшего княжича.

Ему было восемнадцать. Высокий, широкоплечий, одетый в кожаный колет, заляпанный маслом и гарью. Волосы цвета воронова крыла торчали в разные стороны, лицо перемазано копотью, но голубые глаза сверкали чистым восторгом фанатика. В руках он держал нечто среднее между аркебузой и кухонной мясорубкой. Из ствола валил сизый дым.

— Получилось! — завопил он, увидев меня. — Видишь?! Заряд картечи лег точно в центр мишени! То есть… почти в центр. Левее на ладонь. Но зато какой звук!

Мишенью служил щит с гербом соседнего герцогства. Щит висел на стене, рядом с коллекцией алебард. Рядом со щитом зияла огромная дыра в дорогой деревянной панели.

— Ваша светлость, — кашлянула я. — Батюшка ваш гневается. Просил передать, что Австралия опять протекает, и если вы взорвете еще одну полку с фарфором, он заставит вас жениться на дочке стеклодува. У нее растут усы и четыре брата-кузнеца.

Филипп опустил свое орудие убийства. Уставился на меня, хлопая длинными ресницами. Похоже, к нему еще никто не обращался с такими речами.

— Ты новенькая? — спросил он, наконец. — От Агаты? Почему не дрожишь? Все дрожат. Даже капитан гвардии бледнеет, когда я экспериментирую с зажигательными смесями.

— Я выросла возле водяной мельницы, ваша светлость, — честно призналась я. — Когда над головой крутятся жернова весом в тонну, желание дрожать атрофируется за ненадобностью. Позвольте заметить, что пороховая гарь плохо отстирывается. Ваше лучшее кружево на воротнике испорчено безвозвратно.

Он посмотрел на свой воротник, расстроенно цыкнул зубом, но быстро забыл об этом. Энергия била из него ключом. Он подошел ближе, нависая надо мной, как осадная башня.

— Как тебя зовут?

— Луиза.

— Луиза… — он покатал имя на языке. — Звучит как название легкого пехотного орудия. Мне нравится. Хочешь посмотреть чертеж катапульты, стреляющей горшками с живыми гадюками? Идеальное средство против заговорщиков в тронном зале!

Я посмотрела в его глаза и поняла главное: старший княжич Филипп не думал о государстве. Государство для него было лишь огромным полигоном. Ему не нужны были налоги, законы или дипломатия. Ему нужен был враг. Четкий, понятный, желательно вооруженный, чтобы можно было красиво скрестить с ним мечи, получить шрам на мужественном лице и войти в легенды. Он был рожден для войны, которой в княжестве не было уже двадцать лет, и эта невостребованная жажда славы делала его опасным ребенком с арсеналом взрослой артиллерии.

— Обязательно покажете, — пообещала я. — Сразу после того, как мы найдем способ спасти ваше кружево. Кстати, а где ваш брат? Говорят, он собирается стать монахом. Наверное, ему тоже нужно новое кружево, для смирения плоти?

Лицо Филиппа мгновенно изменилось. Восторг сменился тяжелым, глухим раздражением.

— Анри… — протянул он с презрением. — Этот книжный червь. Да, он мечтает о монастыре. Представляешь? Наш род, кровь воинов, правителей… А он хочет сидеть в келье, читать псалмы и мазать лоб лампадным маслом. Отец в ярости. Запер его в библиотеке. Сказал, пока не прочитает трактат о налогообложении портов, жрать не даст.

Библиотека находилась в Западном крыле. В отличие от гулких залов и мрачных коридоров, здесь пахло иначе. Пылью, сухой кожей переплетов, старым пергаментом и пчелиным воском. Воздух был густым, пропитанным знаниями. Сквозь высокие стрельчатые окна пробивались лучи солнца, в которых танцевали мириады золотых пылинок.

Младший княжич Анри сидел прямо на полу, обложившись фолиантами. Стол рядом был завален свитками, ретортами и какими-то засушенными насекомыми. Самому Анри было шестнадцать. Худой, нескладный, с вечно сутулой спиной. Волосы неопределенного мышиного цвета падали ему на лицо, закрывая глаза. Одет он был в простую темную куртку, явно перешитую из старого платья камеристки.

Когда я вошла, он не поднял головы. Он был полностью поглощен процессом. Одной рукой он держал огромную лупу, другой осторожно водил кисточкой по крылу бабочки, приклеивая его к бумаге.

— Красиво, — сказала я тихо, чтобы не спугнуть ни его, ни насекомое.

Анри дернулся, лупа выскользнула из пальцев и покатилась по ковру.

— Кто здесь?! — пискнул он, вскакивая. Книга, которую он читал, упала, раскрывшись на гравюре с изображением внутренних органов человека. Судя по цвету иллюстрации, художник обладал больной фантазией.

— Луиза, — представилась я. — Ваш отец просил напомнить, что траты на свечи для чтения превысят годовой доход деревни Вдовьи Слезы. И что если вы не спуститесь к ужину, он посадит вас на хлеб и святую воду.

Анри смотрел на меня поверх оправы очков (еще одна деталь, выдающая ученого — простые солдаты очки презирают). Взгляд у него был удивленный, но не испуганный. Скорее, любопытный, как у кота, впервые увидевшего снег.

— Ты разговариваешь цитатами отца, — заметил он. — Зачем?

— Экономлю собственное воображение, — пожала я плечами. — Оно мне понадобится вечером, когда придется объяснять вашему брату, почему его любимый сапфировой кубок превратился в решето после попытки смешать в нем селитру и уксус. Вы правда хотите в монастырь?

Он вздохнул, подошел к окну и прижался лбом к холодному стеклу.

— Хочу тишины, — ответил он, глядя на верхушки деревьев парка. — Там, в аббатстве Святого Бенедикта, камни веками лежат на одном месте. Вода в источнике имеет постоянную температуру. Никто не орет тебе в ухо, что пора спасать династию. Никто не пытается взорвать сарай ради эксперимента. Я хочу покоя, Луиза. Чтобы просто думать. О звездах. О том, почему трава растет вверх, а дождь падает вниз. Разве это преступление?

— Нет, — серьезно ответила я. — Преступление — оставлять вашего брата одного с химикатами. Он только что пытался доказать мне, что лучший способ чистки серебра — это кипячение его в моче кабана. Пойдемте отсюда, ваша светлость. Пока библиотека не взлетела на воздух вслед за Австралией.

Анри слабо улыбнулся. Впервые за утро кто-то отреагировал на мое присутствие не приказом и не снисхождением, а интересом.

— Кабанья моча оставляет пятна, — сказал он. — Лучше использовать смесь золы и лимонного сока. Я могу написать рецепт для вашей матушки… то есть, для вас.

— Напишите, — согласилась я. — Только на латыни. Господин мажордом считает, что знание языков и умение читать, особенно для девушки, делает людей бунтовщиками. Пусть думает, что это молитва.

Вечером, лежа на узкой койке в крохотной каморке под самой крышей, выделенной мне экономкой (потолок здесь сходился углом, и выпрямиться во весь рост было невозможно), я подводила итоги первого дня.

Маму похоронили. Я не смогла пойти — работы было слишком много. Софи принесла мне кусок пирога с кухни. Пирог был вкусным, но отдавал формалином и чужими слезами.

Мир дворца оказался сложнее деревни. Здесь правила были другими. В деревне сила была в кулаках и умении громко ругаться. Здесь сила пряталась в шепоте, в вовремя закрытой двери, в знании того, чей сын проиграл деньги в кости капитану стражи.

Братья оказались двумя половинами сломанной монеты. Филипп — слепящая, горячая сторона, готовая сжечь всё дотла ради красивой вспышки. Анри — холодная, тусклая оборотная сторона, мечтающая спрятаться от света вообще. Оба бесполезны для управления государством. Один видит врагов там, где их нет, другой не видит проблем, даже когда они написаны кровью на стенах.

А еще была княгиня Елена. Я видела ее мельком, проходя мимо будуара. Она сидела перед зеркалом, бледная, прозрачная, и расчесывала длинные седые волосы костяным гребнем. Хотя ей едва исполнилось тридцать пять. Служанки шептались, что княгиня начала седеть в одну ночь, десять лет назад, когда родилась принцесса-королевна.

Я перевернулась на бок, подложив соломенную куклу под щеку. Солома больно кололась, но это успокаивало. Это напоминало о сеновале, о безопасности, о простых законах физики. На днях приезжает принцесса. Наследная принцесса-колдунья, которая якобы не хочет колдовать, но не может остановиться. Король-отец, которому зачем-то срочно понадобился брак дочери с одним из этих двух недоразумений, настаивает, что она сама должна выбрать.

Я закрыла глаза. В голове крутились слова матери: «Никогда не доверяй тени». Во сне мне приснилось, что тьма под моей кроватью дышит. Ровно, спокойно, как спящий зверь. И ждет.

Первый день закончился. Игра началась. И судя по тому, как трещал потолок моей каморки от гуляющих по замку сквозняков, партия будет долгой и очень веселой.

Глава 3

Появление принцессы

Третий день пребывания в замке Монфор ознаменовался тем, что из кухни пропала лучшая копченая нога окорока, князь Филипп разбил свою любимую фарфоровую вазу династии Мин (которая на самом деле была куплена у бродячего торговца за три медяка и выдавалась за антиквариат), а княгиня Елена впервые за неделю вышла из своих покоев, чтобы потребовать нюхательную соль с запахом лаванды вместо привычного уксуса.

Для меня это означало одно: уровень напряжения во дворце достиг точки кипения. Когда аристократы начинают вести себя как нормальные люди — воровать еду со стола и бить посуду от скуки — жди беды. Настоящей, государственной.

Принцессу ждали к полудню. К одиннадцати часам внутренний двор замка напоминал разворошенный муравейник, если бы муравьи страдали тяжелой формой бурного расстройства разума. Мажордом Жан-Гаспар, человек-циркуль, носился по плитам, размахивая серебряной указкой, словно шпагой. Он лично измерял расстояние между гвардейцами, стоящими в почетном карауле. Разница в два пальца грозила немедленным разжалованием и отправкой чистить нужники на северной башне.

— Выровнять носки! — визжал он. — Шпаги на плечо! Подбородки выше! Мсье Дюбуа, вы чихнули или это был звук скорби? Уберите эмоции с лица, мы встречаем невесту короны, а не телегу с репой!

Я стояла в тени арочного прохода, ведущего на кухню. Официально я числилась «помощницей ключницы», но поскольку ключи теперь находились у Софи, а сама Софи рыдала над мамиными записями, так как читала с трудом, моя должность превратилась в «девочку для битья при чрезвычайных ситуациях». Сейчас моей задачей было следить за подносами с легкими закусками. Вернее, следить, чтобы их никто не трогал до приезда высоких гостей. Это было сложнее, чем пасти стадо котов в рыбной лавке.

Рядом со мной, привалившись плечом к холодной кладке, стоял старший княжич Филипп. На нем был новый камзол цвета бургундского вина, расшитый золотом так густо, что стоять прямо ему удавалось только благодаря врожденному чувству равновесия и крепкому позвоночнику. Волосы были уложены, напомажены и завиты колечками. Он выглядел как идеальный портрет героя, если бы не красное пятно ожога на левой скуле (последствие утреннего эксперимента с селитрой) и выражение вселенской тоски в глазах.

— Луиза, — прошипел он, не поворачивая головы. — Если этот идиот Анри появится здесь в своем балахоне послушника, я утоплю его в фонтане. Мы ждем дочь короля. Здесь должно пахнуть мускусом, властью и победой. А от моего брата пахнет ладаном и отчаянием.

— От вас пахнет паленой шерстью, ваша светлость, — любезно отозвалась я, поправляя кружевную салфетку на подносе. — И немного паникой. Расслабьте челюсть, иначе зубы раскрошатся раньше, чем карета въедет в ворота. Принцесса любит мужчин с целыми зубами?

— Понятия не имею, — фыркнул Филипп. — Я собираюсь произвести впечатление не зубами. Видишь ту батарею фальконетов у восточной стены? Мастер Готье обещал, что после залпа уши будут звенеть еще сутки. Вот это — аргумент. А ты почему не переоделась? Твоя ливрея… она пугает лошадей.

Моя «ливрея» представляла собой темно-синее платье мамы, которое оказалось мне безнадежно коротко. Оно заканчивалось ровно там, где начинались мои щиколотки. Чтобы скрыть этот позор деревенского кроя, я надела поверх него огромный белый передник с таким количеством крахмала, что им можно было забивать гвозди. Голову венчал чудовищный чепец, похожий на парус маленькой лодки.

— В этом наряде я выгляжу как добродетельная вдова-пуританка, которая собирается читать псалмы над гробом врага, — пояснила я. — Идеальный контраст для вашей сияющей персоны. На моем фоне даже фонарный столб покажется Адонисом.

Филипп скосил на меня глаз. Уголок его губ дрогнул в улыбке. — Ты невыносима.

— Зато экономлю вам деньги на придворных шутах, — парировала я.

Ровно в полдень ударил главный колокол. Звук был тяжелым, вибрирующим, он прошел сквозь камни фундамента и поднялся вверх, заставив витражные стекла тихо загудеть. Гвардейцы взяли «на караул» с такой синхронностью, будто ими управлял невидимый кукловод.

Ворота поползли в стороны. Но вместо ожидаемого грохота колес по булыжнику раздался лишь тихий шелест. Во двор вплыла закрытая карета. Черная, без гербов, запряженная шестеркой вороных коней настолько идеальных пропорций, что они казались вырезанными из эбенового дерева. Ни пылинки на лакированных боках, ни единого сбившегося волоска в гривах.

Карета остановилась. Кучер спрыгнул с облучка. Он был одет в глухой черный плащ с капюшоном, скрывающим лицо. Движения его были плавными, текучими, совершенно бесшумными. Мне стало зябко, несмотря на послеполуденное солнце.

Дверца открылась сама. Без помощи кучера. Просто откинулась черная створка, и оттуда появилась нога в изящном кожаном сапожке. Затем показалась вторая.

И вот тут время замедлилось. Двор ахнул единым вздохом. Даже мажордом Жан-Гаспар забыл про свои линейки и замер с открытым ртом.

Принцесса Изабелла спускалась по ступенькам кареты. Она не опиралась на руку слуги. Она просто шла — плавно, царственно, неслышно.

Ей было восемнадцать, как и моему хозяину Филиппу, но рядом с ней он вдруг превратился в неуклюжего подростка. Ростом она была чуть ниже среднего, но держалась так, что казалось, башня донжона должна склониться перед ней. Ее волосы были цвета старого золота, но не того теплого, пшеничного оттенка, который бывает у крестьянских девушек после лета в поле. Это было холодное, лунное золото, тяжелое и тусклое, собранное в сложную прическу, скрепленную шпильками из черного янтаря. Никаких лент, никаких цветов, никакой легкомысленности.

Лицо ее поражало странной, почти болезненной красотой. Бледная кожа, белая, как алебастр, без намека на румянец. Губы четко очерченные, бледно-розовые, сжатые в одну тонкую линию. Нос прямой, с едва заметной горбинкой. Но главным были глаза. Огромные, миндалевидные, глубокого фиолетового цвета. Цвета аметиста в сумерках. Они смотрели не на князя, не на роскошь двора, не на гвардейцев. Они смотрели сквозь всё это. Взгляд человека, который находится в одной комнате с вами, но мысленно уже давно ушел куда-то далеко, возможно, за грань жизни.

На ней было платье из ткани, названия которой я не знала. Темно-лиловое, оно струилось по фигуре, как вода, поглощая свет. Казалось, что ткань живая — складки перетекали одна в другую при каждом шаге. Никакого тяжелого бархата, никакого шитья жемчугом, которым так кичились наши дамы. Только холодный блеск черной бриллиантовой броши в виде паука, застывшего на ее плече.

За спиной принцессы клубилась тень. Не та обычная тень, которую отбрасывает тело на камень. Эта была гуще. Плотнее. Она имела объем. Иногда мне казалось, что я вижу внутри этой тьмы движение — взмах тонкой руки или поворот головы. Но стоило моргнуть, и наваждение исчезало.

Князь сделал шаг вперед, пытаясь изобразить величие, хотя живот его перевешивал вперед, нарушая баланс. Княгиня Елена осталась стоять у дверей террасы. Она куталась в соболиную накидку, хотя день был теплым. При виде дочери короля она побелела еще сильнее, если это вообще было возможно, и вцепилась пальцами в косяк двери так, что костяшки побелели.

— Ваше Высочество, — голос князя предательски дрогнул на последнем слове. — Добро пожаловать в Монфор. Лютеция счастлива принять…

Изабелла остановилась в трех шагах от него. Поклон, который она отвесила, был безупречно вежливым и абсолютно лишенным почтения. Ровно столько градусов наклона спины, сколько требовал протокол, ни миллиметром больше.

— Ваша Светлость, — произнесла она. Голос оказался под стать внешности: низкий, глубокий, с легкой хрипотцой, словно она долго молчала на морозе. — Мой отец передает приветствия. Надеюсь, погода не слишком утомила ваши кости.

По рядам свиты пронесся тихий ветерок шепотков. Обращаться к правящему князю упоминанием его возрастных проблем с суставами считалось либо высшей степенью дерзости, либо признаком безумия. Лицо князя пошло багровыми пятнами, но он сдержался. Король-отец прислал дочь не для танцев, это понимали все.

— Что вы, мы всегда рады… — начал князь, но Изабелла уже скользнула взглядом дальше.

Ее фиолетовые глаза нашли Филиппа. Старший княжич попытался принять героическую позу: ноги на ширине плеч, рука на эфесе шпаги, подбородок вздернут. Со стороны это выглядело так, будто петух пытается проглотить ежа.

— Мадемуазель, — пробасил он, стараясь звучать низко и мужественно. — Позвольте представиться. Ваш будущий супруг, полагаю. Или кандидат. В общем, Филипп.

Принцесса посмотрела на него. Секунда тишины растянулась в вечность. В этот взгляд можно было завернуться, как в мокрую простыню.

— Рада знакомству, сударь, — ровным голосом ответила она. — У вас… интересное украшение на лице. След знакомства с пороховым тестом?

Филипп вспыхнул от гордости:

— О, да! Это результат испытания новой зажигательной смеси для осады вражеских укреплений! Скоро мы модернизируем всю артиллерию княжества!

Глаза Изабеллы не изменили выражения. Ни восхищения, ни интереса. Лишь легкая, микроскопическая усталость в уголке фиолетовой радужки.

— Укрепления обычно строят из камня, — заметила она. — Камень плохо горит. Впрочем, пиротехника — достойное хобби для юноши вашего положения.

Она отвернулась от него так же легко, как стряхивают пылинку с рукава. Ее взгляд переместился на младшего брата, стоявшего чуть поодаль.

Анри действительно пришел в своем ученическом сюртуке. Он явно пытался спрятаться за колонну, но колонны в замке Монфор были слишком изящными, чтобы скрыть долговязого подростка. В руках он комкал край рукава.

— Э-э… здравствуйте, — пискнул он, когда взгляды всех присутствующих обратились на него. — Я Анри. Я… читал о вашем королевстве. Там очень интересная гидрография подземных вод.

Изабелла слегка наклонила голову набок. Впервые за весь разговор в ее глазах мелькнуло нечто похожее на удивление. — Гидрография? — переспросила она.

— Да! Как грунтовые воды влияют на осадку фундаментов древних построек, — оживился Анри, делая роковую ошибку — он сделал шаг из-за колонны навстречу ей. — Например, замок Монфор стоит на известняковой плите, которая активно впитывает влагу. Если дренажная система засорится, северная стена может просесть на четыре дюйма за десятилетие. Я проводил замеры вчера утром. Кстати, ваш приезд вызвал небольшое смещение почвы из-за веса ваших сундуков. Ничего критичного, конечно…

Он говорил быстро, захлебываясь словами, спеша поделиться своей радостью — встретить кого-то, кто, кажется, понимает разницу между базальтом и туфом.

Изабелла смотрела на него своими невозможными глазами. Пауза затягивалась. Анри смешался, покраснел до корней волос и уставился в пол.

— Простите, — буркнул он. — Я опять говорю глупости.

Принцесса медленно моргнула. Ресницы опустились и поднялись, закрывая фиолетовую бездну.

— Нет, — сказала она. — Вы говорите факты. Это редкое качество при дворе. Обычно говорят комплименты или угрозы. Продолжайте изучать вашу почву, господин Анри. Возможно, однажды она скажет вам больше, чем живые люди.

С этими словами она развернулась и направилась к террасе, где ждала княгиня.

Вот тут началось самое интересное. Моя работа детектива началась именно в эту секунду, потому что мой мозг отказывался верить тому, что видели глаза.

Изабелла шла к матери своего потенциального жениха. По законам жанра, написанного сотнями менестрелей, сейчас должна была произойти сцена женского соперничества. Две хищницы должны были сойтись в битве взглядов, оценить платья друг друга, длину родословной и остроту ногтей. Должны были быть натянутые улыбки, вопросы о здоровье и скрытый яд в каждой букве.

Ничего этого не было.

Когда принцесса приблизилась к княгине Елене, воздух вокруг них стал плотным. Настолько плотным, что дышать стало трудно. Я физически ощутила давление на барабанные перепонки. Запахи во дворе сменились: ушла пыль и конский пот, остался лишь запах озона, какой бывает после удара молнии, и горький аромат полыни.

Княгиня Елена сделала неуверенный шаг вперед. Протянула дрожащую руку.

— Девочка моя… — выдохнула она. — Какая ты стала… красивая.

Изабелла остановилась. Она не взяла протянутую руку. Вместо этого она позволила своим фиолетовым глазам скользнуть по лицу княгини сверху вниз. Очень медленно. Оценивающе. Так мясник оценивает тушу на рынке. А потом принцесса сделала нечто невероятное. Она обошла княгиню по широкой дуге, словно та была мебелью. Или прокаженной.

— Матушка сегодня бледна, — громко сказал князь, пытаясь сгладить неловкость. — Эти мигрени…

— У нее не мигрени, — внезапно произнесла Изабелла. Она остановилась у самых дверей, ведущих внутрь, но не вошла. Стояла спиной к нам всем. Фиолетовые глаза снова смотрели куда-то в пустоту. — У нее истощение ауры. Северный сектор замка фонит некротической энергией. Кто-то открывал порталы в нижних катакомбах. Полагаю, лет пятьдесят назад. Старые захоронения редко консервируют правильно.

Воцарилась мертвая тишина. Было слышно, как на кухне зазвенела ложка о кастрюлю. Мажордом Жан-Гаспар икнул. Князь открыл рот, закрыл его. Посмотрел на жену. Та пошатнулась, схватившись за сердце.

— Некротическая… что? — просипел князь.

Изабелла наконец повернулась. На ее губах играла самая холодная, самая неживая улыбка, которую я когда-либо видела.

— Плесень, Ваша Светлость, — ласково пояснила она. — Древняя погребальная плесень. Она разъедает фундамент изнутри. Советую освятить подвалы. Желательно человеческим жиром. Говорят, помогает лучше всего. Ну что ж, ведите меня в мои покои. Дорога была долгой, а завтра нам предстоит обсуждать брачный контракт. Я надеюсь, пункты о праве собственности на магические потоки земли прописаны достаточно четко? Отец говорил, вы склонны забывать о таких мелочах.

Обед проходил в Малой столовой. Присутствовали только семья и я (потому что кому-то нужно было подавать соус и слушать).

Принцесса ела мало. Очень мало. Ковырнула вилкой паштет из фазана, отпила глоток белого вина. Всё остальное время она наблюдала.

Я двигалась вдоль стен, сливаясь с интерьером. Этому фокусу я научилась еще в деревне, когда пряталась от разъяренного соседа, чья свинья случайно съела мое новое платье. Главное — двигаться тогда, когда собеседник моргает или отводит взгляд. Человеческое зрение инертно. Оно цепляется за яркие пятна. Ярким пятном был Филипп, сверкавший орденами. Я же была просто тенью в синем.

Я внимательно следила за нашей гостьей. За деталями, которые упустили очарованные мужчины.

Во-первых, она не пользовалась приборами так, как принято. Она держала нож тремя пальцами, профессионально. Так держат кинжал перед броском. Каждое ее движение было рассчитано до миллиметра. Экономия усилий абсолютная.

Во-вторых, ее тень. Та самая, густая, что пришла вместе с ней. Теперь она лежала под столом, у ног принцессы. Обычная тень от канделябра падала вправо. Тень Изабеллы тянулась влево, пересекая границу ковра. Более того, иногда мне казалось, что эта тень пульсирует. Словно дышит. Один раз длинная черная лента отделилась от основного массива тьмы и змеей метнулась под скатерть в сторону Филиппа. Старший княжич ничего не заметил, увлеченно рассказывая о баллистике, но его левая нога, стоявшая на полу, дернулась, словно от слабого укола иглой. Тень втянулась обратно.

В-третьих, кольцо. На правой руке принцессы, на указательном пальце, сидел перстень из тусклого серебра. Камня в нем не было. Вместо камня в оправе шевелилось нечто. Похожее на кусочек густой нефти. Капля живой тьмы. Время от времени Изабелла непроизвольно поглаживала эту каплю большим пальцем. Жест был интимным, собственническим. Так гладят любимого пса или проверяют остроту лезвия.

Но самым важным было другое. То, что я заметила, когда принесли десерт — крем-брюле с ягодами.

Принцесса смотрела на ложку. На белоснежный фарфор. На золотистую корочку крема. И в ее глазах плескался ужас. Чистейший, незамутненный страх.

Это длилось долю секунды. Маска холодного равнодушия вернулась мгновенно. Но я увидела. Я, выросшая на свежем воздухе, привыкшая замечать малейшее изменение ветра по траве, поймала этот момент.

Изабелла ненавидела это место. Ненавидела нас. И боялась чего-то гораздо сильнее, чем нашего недовольства.

Когда обед закончился и мужчины удалились курить трубки и спорить о политике, я задержалась в буфетной под предлогом чистки серебряных солонок. Отсюда через открытую дверь мне был виден коридор.

Княгиня Елена догнала принцессу, идущую в сопровождении двух своих молчаливых служанок (таких же черных и неподвижных, как статуи).

— Изабелла, постойте, — голос княгини сорвался. — Прошу вас… Я знаю, мы чужие. Я не была добра к вашему отцу в письмах. Но дайте нам шанс. Этот брак… он нужен княжеству. Нам нужна защита Короны.

Принцесса остановилась. Медленно обернулась. Опять этот жуткий наклон головы птицы.

— Защита, матушка? — мягко спросила она. — От кого? Ваши границы закрыты. Соседи боятся вашей артиллерии. Вашего сына, который взрывает голубятни ради науки. И вашего мужа, чьи налоги довели крестьян до людоедства. Вам не нужна защита. Вам нужны новые цепи. Отец пообещал вам сильного мага в роду взамен угасшей крови княгини. Магию нельзя передать по контракту, подписанной нотариусом. Ее берут кровью.

— О чем вы говорите? — прошептала княгиня, становясь белой как мел.

— Ни о чем, — отрезала Изабелла. — Просто совет. Проверьте винные погреба. Там, где хранят старое бордо. Стены покрыты трещинами. Если нажать на третий кирпич слева во втором ряду снизу, откроется тайник. Судя по запаху сырости, там живет что-то многоногое и голодное. Хорошего вечера.

Она пошла дальше. Служанки двинулись за ней, ступая абсолютно синхронно. Их тени слились с тенью госпожи, образовав на стене огромное, пульсирующее пятно, напоминающее силуэт гигантского нетопыря.

Я осталась стоять в темноте буфетной, сжимая в руке тряпку. Принцесса приехала выполнять волю отца. Это факт. Принцесса презирает братьев. Это второй факт. Принцесса боится собственной магии или того сосуда, в который ее заставляют эту магию перелить. Третий факт.

И четвертый, самый важный вывод, который сформировался в моей голове, пока я смотрела на пустой коридор: Эта девочка не хочет замуж. Она хочет выжить.

А значит, наш скучный замок Монфор внезапно перестал быть местом ссылки для неудачников и превратился в игровую доску. Где фигуры сделаны из живого мяса, а правила меняются каждую минуту.

Я ухмыльнулась своему отражению в начищенном боку чайника. Зубы у меня были целы, мозги на месте, а любопытство разгоралось пожаром. Тень подмигнула мне из-под стола. Или мне просто показалось в пляске теней от сквозняка.

Глава 4

Дружба вопреки всему

Третий день пребывания принцессы Изабеллы в замке Монфор выдался на редкость душным. Лето, казалось, решило напоследок плюнуть нам в лицо раскаленным маслом перед тем, как уступить место осенней сырости. Камни внутреннего двора плавились от жары, воздух дрожал над крышами, и даже обычно неугомонный Филипп передвигался по галереям медленно, обмахиваясь шляпой с таким трагическим видом, будто лично проиграл войну солнцу.

Я же чувствовала себя рыбой, выброшенной на лед. После вчерашнего обеда княгиня Елена слегла с «нервической горячкой», князь заперся в кабинете считать убытки (визит королевской особы обходится казне дороже, чем осада соседа), а Софи плакала в подушку так громко, что у меня началась мигрень от акустического резонанса.

Моя официальная должность — «помощница ключницы» — подразумевала бесконечное блуждание по переходам. Но ключей мне не давали, справедливо полагая, что я либо потеряю их в ближайшем колодце, либо обменяю на банку вишневого варенья. Поэтому я занималась тем, что умею лучше всего: шпионила из праздного любопытства.

Спасаясь от духоты парадных залов, где пахло пылью веков и застарелым потом придворных, я нырнула в Княжеский сад. Это было единственное место в Монфоре, которое мне нравилось. Сад был запущен ровно настолько, чтобы сохранять дикую прелесть. Стриженые кусты самшита здесь мирно соседствовали с разросшейся малиной, а мраморные статуи нимф были покрыты благородной зеленой плесенью и птичьим пометом.

Я шла по гравийной дорожке, жуя сорванный по пути кислый крыжовник и планируя мелкую пакость. В голове зрел план намазать ручку двери в библиотеку Анри сажей смешанной с медом. Идеальный баланс высокой науки и низкого хулиганства.

За поворотом, у старого фонтана, который давно высох и теперь служил поилкой для воробьев, сидела она.

Принцесса Изабелла выглядела совершенно неуместно среди этой запущенной зелени. На ней было платье цвета грозовой тучи — тяжелое, шелковое, расшитое тусклым бисером. В таком наряде хорошо принимать послов или присутствовать на казни, но никак не сидеть на каменном бортике заброшенного фонтана. Она держала спину прямо, сложив руки на коленях, и смотрела на сухую чашу бассейна. Ее неизменная свита — две молчаливые служанки-тени — стояла поодаль, сливаясь со стволами старых лип. Они напоминали ворон, охраняющих падаль.

Мое появление сопровождалось классическим звуком человека, уверенного в своей невидимости: я наступила на сухую ветку. Хруст прозвучал в тишине сада как выстрел аркебузы.

Изабелла медленно повернула голову. Фиолетовые глаза встретились с моими. Я уже приготовилась к холодному презрению, к приказу схватить дерзкую девицу и бросить ее в подземелье к крысам. Вместо этого принцесса моргнула. Дважды. Медленно, словно просыпаясь от долгого сна.

— Ты опять здесь, — сказала она своим низким голосом с легкой хрипотцой. — Ты… экономка. Луиза.

— Помощница ключницы, — поправила я, выходя из кустов малины. Колючки цеплялись за мой дурацкий крахмальный передник. — Ключница — это Софи, но она сейчас занята тем, что превращает свои слезные железы в Ниагарский водопад. А вы почему не в покоях? Там прохладнее. Мажордом Жан-Гаспар обещал устроить истерику виноделам, если они не привезут еще льда из северных пещер.

Изабелла чуть склонила голову набок. Птица. Всегда эта жутковатая грация птицы.

— Холод камня напоминает о смерти, — тихо ответила она. — А здесь… хотя бы есть иллюзия жизни. Слышишь?

Я прислушалась. Жужжали пчелы. Где-то далеко кричали павлины, которых князь завел ради престижа, но забыл покормить, отчего те питались преимущественно мелкими грызунами. Шелестели листья.

— Слышу, — кивнула я. — И слышу, как кухарка Марта ругает поваренка за то, что тот украл корицу. У нее отличный баритон для женщины ее габаритов.

Губы принцессы дрогнули. Это была не улыбка, лишь намек на нее, мимолетная трещина в ледяной маске.

— Ты странная, — констатировала Изабелла. — При дворе все пытаются быть значительными. Важными. Глубокими. А ты ведешь себя так, будто жизнь — это ярмарочный балаган, и тебе досталось лучшее место в первом ряду.

— Потому что так оно и есть, — фыркнула я, подходя ближе. Я села прямо на траву, игнорируя возможность испачкать юбку. Трава приятно холодила ноги сквозь тонкие подошвы. — Ваша Светлость, можно вопрос? Только честно. Если соврете, я узнаю, у меня нюх на ложь развит с тех пор, как я убедила половину деревни, что старый пень умеет предсказывать будущее за кусок колбасы.

Принцесса позволила себе легкую усмешку:

— Спрашивай.

— Зачем вам этот брак? Вы красивее всех картин в галерее. Ваш отец — король. Магия вашей матери течет в ваших жилах. Вы могли бы выйти замуж за принца драконов или стать Верховной Жрицей чего-нибудь блестящего. Зачем вам наш медвежий угол? Наш князь, чей живот перевешивает его дипломатические таланты? И два его сына — один ходячая бомба, второй ходячая книжная пыль?

Воздух вокруг нас внезапно стал плотнее. Температуры упала градусов на пять. Воробьи, купавшиеся в пыли неподалеку, с паническим чириканьем взмыли в небо. Служанки-тени за спиной Изабеллы шагнули вперед, выступая из-за стволов. Их лица оставались неразличимыми пятнами мрака.

Изабелла подняла руку ладонью вверх. Не приказывая им остановиться — просто констатируя факт своего контроля. Тени замерли, втянулись обратно в листву.

— Ты задаешь вопросы, которые приравниваются к государственной измене, — ровным голосом произнесла принцесса. — За меньшее отправляют на дыбу.

— На дыбе неудобно, там веревки натирают, — парировала я. — И потом, пытать меня бесполезно. Я знаю только рецепт пирога с ревенем и местонахождение тайника с прошлогодним вареньем. Тайных протоколов я не читала. Так зачем?

Она долго молчала. Смотрела на свои руки. Тонкие пальцы, лежащие на черном шелке, слегка подрагивали.

— Меня никто не спрашивал, хочу ли я родиться, — наконец сказала она, глядя куда-то сквозь меня. — Моя мать… Королева Моргана. Великая Ткачиха Теней. Когда она узнала, что носит дочь, а не сына-наследника, она попыталась прервать беременность ритуалом. Выпила отвар из корня мандрагоры и крови черного козла. Думала, вытравит плод.

Меня передернуло. Я знала, о каком корне идет речь. В деревне бабки шептались, что он орет, когда его вытаскивают из земли, и сводит людей с ума.

— Но ты выжила, — прошептала я.

— Выжила, — эхом отозвалась Изабелла. — Но магия матери отвергла меня. Понимаешь? Наследная сила должна войти в ребенка, как нож в масло. А моя… ударилась о стену. Внутри меня пустота, Луиза. Огромная, сосущая бездна. Мать смотрит на меня и видит ошибку природы. Оскорбление своей великой силы. Отец… Король умен. Он политик. Ему нужен союз с вашим княжеством. Горы защищают ваш север, ваши серебряные рудники кормят нашу армию. Брак скрепляет договор надежнее печатей. Но главное…

Она запнулась. Подняла на меня взгляд. В фиолетовой глубине плескался такой ужас, что у меня перехватило дыхание.

— Главное — проклятие. Дар моей матери — это дар управления смертью. Тенями. Ночью. Любой, кого я полюблю искренне, кто коснется моего сердца… умирает. Месяц назад умер конюший. Молодой парень, приносил мне яблоки. Мы просто разговаривали. Он смеялся. Утром нашли его в стойле. Разрыв сердца. Никаких ран. Просто… сердце остановилось. Врачи сказали — аневризма. Я знаю правду. Моя пустота высасывает чужую жизнь, чтобы заполнить саму себя. Если я выйду замуж по любви — жених ляжет в гроб до рассвета.

В саду стало невероятно тихо. Даже пчелы замолчали. Я сидела на земле, комкая в руках стебель подорожника, и пыталась уместить в голове масштаб трагедии. Быть дочерью богини и чувствовать себя пустой скорлупой. Бояться собственного тепла.

— Значит, выходите за Филиппа, чтобы он гарантированно дожил до старости? — брякнула я, потому что мозг отказывался работать иначе. — Его здоровье крепкое, как наковальня. Разве что взорвет сам себя.

И тут случилось непредвиденное. Принцесса Изабелла, наследная колдунья, надежда Короны и объект всеобщего трепета, запрокинула голову и рассмеялась. Громко, искренне, сбрасывая маску векового страдания. Смех был немного скрипучим, но живым.

— Именно! — выдохнула она, вытирая выступившие слезы. — Практичный подход. Твой практичный подход, Луиза. Это самое разумное, что я слышала за последние полгода.

Она посмотрела на меня уже другими глазами. Не как на предмет мебели или говорящую собачку прислуги. Как на равную.

— Сядь сюда, — велела она, хлопнув ладонью по камню фонтана рядом с собой.

Я послушно перебралась с травы на холодный камень. Наши плечи почти соприкасались. От нее пахло озоном, горьким миндалем и чем-то неуловимо цветочным.

— Расскажи мне про деревню, — попросила она. — Про настоящую. Не ту, которую описывают в балладах, где пастушки плетут веночки. Настоящую.

Следующий час перевернул наше представление друг о друге.

Я рассказывала ей о Вдовьих Слезах. О том, как мы воровали яйца из гнезд диких куропаток, привязав корзинку к хвосту самого ленивого кота. О том, как кузнец Мартин однажды перепутал руду и выплавил вместо меча гигантскую ложку, которой потом три года мешали похлебку в общинном котле. О запахе мокрой псины после дождя и вкусе дикого яблока, схваченного первым морозцем.

Пока я говорила, Изабелла слушала, подавшись вперед. Ее аристократическая отстраненность таяла, как воск. Впервые за долгое время кто-то говорил с ней не о политике, магии или долге. Кто-то говорил с ней о жизни.

— Этого не может быть, — вдруг оборвала она меня, когда я дошла до истории о том, как утопила штаны брата в выгребной яме. — Жизнь не может быть такой… хаотичной. Такой грязной и веселой одновременно. При дворе всё стерильно. Всё просчитано. Каждый вздох имеет цену.

— Стерильность ведет к плесени, — мудро заметила я. — Хотите узнать секрет счастья, Ваше Высочество? Он прост. Нужно делать глупости. Регулярно и с энтузиазмом.

Я встала. Огляделась. Мой взгляд упал на старую яблоню, ветви которой гнулись под тяжестью мелких, зеленых еще плодов. Потом на лужайку, покрытую мягкой травой.

— Идемте, — я протянула ей руку.

Изабелла посмотрела на мою ладонь — загорелую, с обломанными ногтями и въевшейся землей — на свою бледную, полупрозрачную кисть. Казалось, прикосновение ко мне вызовет химическую реакцию.

— Куда? — спросила она, но вложила свои пальцы в мои. Рука оказалась ледяной.

— Учиться нарушать протокол.

Мы отошли к яблоне. Я подобрала юбки, обнажив колени (скандал!), разбежалась и подпрыгнула, пытаясь ухватить нижнюю ветвь. Пальцы соскользнули.

— Проклятье, — пропыхтела я. — Высоковато.

Изабелла наблюдала за мной с вежливым недоумением хирурга, смотрящего на пляску святого Витта.

— Что ты делаешь?

— Пытаюсь достать яблоко без палки. Это азарт. Адреналин. Чувствуете? Нет, конечно, откуда вам знать…

Я оглянулась. Решение пришло мгновенно, озарив мой мозг вспышкой чистого хулиганства.

— Ловите!

Я сделала шаг назад, разбежалась и прыгнула прямо на принцессу.

Это был самый идиотский поступок в моей жизни. Напасть на потенциальную правительницу. Толкнуть наследницу древней крови.

Эффект превзошел ожидания. Изабелла ахнула, инстинктивно выставив руки. Мы рухнули на траву. Мягкий дерн смягчил падение. Я навалилась сверху, прижимая ее к земле всем весом своих костей и амбиций.

— Попалась! — торжествующе крикнула я прямо в ее ошарашенное лицо.

Несколько секунд она просто дышала. Смотрела на меня снизу вверх. Фиолетовые глаза расширились до невозможных размеров. Затем произошло нечто удивительное. Она начала смеяться. Сначала тихо, трясясь подо мной, потом громче, пока смех не перешел в настоящий, заливистый хохот. Она смеялась так, как не смеялась, наверное, с детства. Свобода падения лишила ее страха.

— Луиза… ты сошла с ума… — выдавила она между приступами смеха. — Тебя четвертуют…

— Сначала догонят! — рявкнула я, перекатываясь на бок и увлекая ее за собой.

Мы барахтались в траве, как двое щенков. Мой крахмальный передник моментально превратился в зеленый компресс. Ее идеальное платье цвета грозы украсилось желтыми пятнами пыльцы и влажными разводами. Чепец съехал набок, открывая растрепанную косу.

В какой-то момент она извернулась и толкнула меня в плечо. Легко, играючи. Но учитывая разницу в весовых категориях, я кубарем откатилась в сторону. Инстинкты сработали быстрее мысли. Я сгруппировалась, вскочила на четвереньки и зарычала, изображая медведя-шатуна.

— Сейчас я съем знатную особу! — прорычала я, делая выпад.

Изабелла взвизгнула и бросилась бежать.

Никогда я не видела ничего более прекрасного и абсурдного. Принцесса королевства убегала от дочери служанки по зарослям папоротника, придерживая руками задравшуюся юбку и визжа так, что наверняка распугала всю дичь в окрестных лесах. Ее идеальная осанка исчезла. Грациозность улетучилась. Осталась просто девчонка, спасающая свою жизнь от сумасшедшей крестьянки.

Я преследовала ее недолго. Догнала, конечно — бегаю я быстро. Обхватила за талию сзади, и мы снова полетели на землю, сцепившись в клубок, хохоча до боли в животе, до икоты, до полного изнеможения.

Когда мы наконец затихли, лежа на спине посреди примятой травы и глядя в пронзительно-синее небо сквозь кроны деревьев, солнце начало клониться к закату. Воздух посвежел.

— Мой отец будет в ярости, — прохрипела Изабелка, ощупывая свое лицо. Кажется, я умудрилась мазнуть ее щеку травинкой, оставив грязный след. — Платье стоит больше, чем вся твоя деревня.

— Скажем, что на вас напал бешеный лебедь, — предложила я, доставая из рукава платок и начиная стирать грязь с ее шеи. — Или что это новый стиль «Лесная нимфа». Очень модно в этом сезоне среди ежей.

Она перехватила мою руку. Держала крепко, но мягко.

— Почему ты это делаешь? — спросила она совсем другим, серьезным голосом. — Зачем тебе возиться со мной? Я опасна. Моя тень… она голодна. Она чувствует твою жизненную силу. Ей нравится твой смех. Для нее это деликатес.

Я перестала тереть пятно и внимательно посмотрела на нее. Лицо принцессы было серьезным, губы плотно сжаты. Она действительно боялась. Боялась убить меня своим присутствием.

— Ерунда, — отмахнулась я, возвращаясь к чистке платья. — Во-первых, судя по аппетиту вашего телохранителя номер два, ему нужно целое стадо коров, а не одна худосочная служанка. Во-вторых… Знаете, Ваше Высочество, в деревне очень скучно. Скучно полоть репу. Скучно слушать сплетни. Скучно ждать, пока тебя выдадут замуж за кривозубого мельника ради объединения наделов. Единственное, что делает жизнь выносимой — это компания. Хорошая компания способна превратить даже поход за дровами в приключение.

Я закончила оттирать грязь и критически осмотрела результат. Пятно осталось.

— Ну вот, — вздохнула я. — Теперь ваше платье выглядит так, будто вы действительно пытались жить. Это портит весь похоронный вид.

Изабелла села, подтянув колени к груди. Она смотрела на свои руки, затем на закатное солнце.

— Я забыла, каково это, — тихо сказала она. — Тепло солнца. Щекотка травы. Боль в боку от смеха. Мне в восемь лет запрещали проявлять эмоции сильнее почтительного интереса. Эмоции создают связи. Связи ведут к привязанности. Привязанность ведет к трупам.

— Старый метод воспитания, — буркнула я, тоже садясь. — Ремнем по филейной части работает эффективнее и безопаснее для окружающих. Послушайте. Если ваша магия убивает тех, кого вы любите… Может, проблема не в том, что вы любите, а в том, как вы это делаете? Любовь бывает разной. Можно любить так, что сожрешь человека заживо от страсти и собственничества. А можно… ну, как любят собаку. Радуются, когда видят, чешут за ухом, делятся куском хлеба. Без попыток поглотить душу.

Я сама удивлялась тому, какую философию развожу, сидя в грязи в разорванном переднике. Видимо, близость настоящей магии стимулирует мозговую деятельность.

— Собака… — повторила Изабелла. Уголки ее губ дрогнули. — У меня никогда не было собаки. Мать говорила, животные слишком искренние, они выдают присутствие теней.

— Зря, — авторитетно заявила я. — Собаки — лучшие детекторы демонов. Если пес начинает гадить под дверью гостя — гость плохой. Проверено. Кстати, о гостях. Нам пора возвращаться. Если мажордом увидит вас в таком виде, у него случится удар, а чистить ковры от остатков мажордома — занятие крайне неприятное. Запах держится годами.

Я встала и протянула ей руку. На этот раз она приняла помощь без колебаний. Мы отряхнули друг друга. Процесс напоминал попытку двух ежиков причесаться. Мой чепец восстановлению не подлежал вообще.

— Завтра, — сказала Изабелла, расправляя безнадежно испорченные кружева манжет. Голос ее звучал твердо, впервые без тени смертельной усталости. — Завтра утром, Луиза де Вьей. Приходи сюда же. Покажешь мне, как делают рогатки. Говорят, ими удобно сбивать спелые груши.

— Рогатки? — я аж присвистнула. — Да вы бунтарка, Ваше Высочество. За изготовление рогаток в моем детстве полагалась неделя чистки свинарника.

— Тогда сделаем двойную порцию свинства, — хищно улыбнулась принцесса. — Чтобы никому не было обидно. Иди первой. Скажи, что помогала мне искать потерянную брошь в розарии. Розарий воняет старыми духами, это сойдет за правдоподобное объяснение твоей помятой одежды.

Она развернулась и пошла к замку. Шла она теперь иначе. Плечи опущены, шаги короче, голова чуть наклонена. Она больше не несла себя как хрустальную вазу. Она двигалась как человек, которому развязали тугой корсет.

Служанки-тени метнулись к ней, окружая защитным коконом. Одна из них обернулась в мою сторону. Черная маска лица на мгновение стала четче, обретая черты юной девушки примерно моих лет. Демоница подмигнула мне абсолютно белым глазом без зрачка и растворилась в сумерках вслед за хозяйкой.

Я осталась стоять одна посреди разгромленной лужайки. В волосах запутались семена одуванчика, колени были зелеными, а на душе было легко, как никогда.

Первый раунд остался за нами. Пусть князья делят земли, пусть короли подписывают союзы. Здесь, в старом саду замка Монфор, самая могущественная колдунья поколения только что научилась стрелять из воображаемой рогатки.

А я получила самую интересную подопечную в мире. И предвкушение грандиозного скандала завтра утром стоило любого наказания.

Я отряхнула юбку, насколько это было возможно, водрузила набекрень останки чепца и бодро зашагала к кухне. Судя по запаху дыма, Филипп уже начал испытывать новую систему вентиляции. День определенно удался.

Глава 5

Напряжённый выбор

На четвертый день пребывания принцессы Изабеллы в замке Монфор природа, видимо, решила компенсировать вчерашнюю жару ледяным дыханием приближающейся осени. Утренний туман был таким густым, что казалось, будто замок отрезало от остального мира и он плывет по молоку. Сырость пробиралась под одежду, оседала каплями на серебряной посуде и заставляла факелы в коридорах шипеть жалобно и тускло.

Атмосфера во дворце соответствовала погоде. Радикальное оздоровление настроения Ее Высочества, случившееся накануне у фонтана, не прошло незамеченным для тех, кто умел смотреть дальше собственного носа. А таких при дворе было двое: князь Борис, чей нос чуял выгоду за лигу, и король Гаспар (чье письмо, скрепленное пятью печатями, прибыло с рассветом вместе с почтовым голубем, едва не врезавшимся в витражное окно от спешки).

Я узнала о королевском письме первой. Не потому, что я важная птица — мажордом Жан-Гаспар просто споткнулся о мои ноги, когда бежал из кабинета князя в покои княгини, размахивая пергаментом так, словно это была ядовитая змея. — С дороги, девка! — рявкнул он, путаясь в собственной перевязи. — Государева воля!

Государева воля пахла дорогими чернилами, пчелиным воском и грядущей головной болью. Я проводила взглядом широкую спину мажордома и нырнула следом. Инстинкт самосохранения подсказывал мне, что сейчас в кабинете князя будут раздаваться такие раскаты грома, что крыша может прохудиться. А где гремит гром, там обычно льется вино, а иногда и чья-то кровь. И то, и другое лучше наблюдать из укрытия.

Кабинет князя напоминал поле боя после артиллерийского обстрела. Сам Его Светлость мерил шагами пространство между глобусом с дырой вместо Австралии и камином. Лицо его цветом напоминало свеклу, которую слишком долго держали в рассоле.

— «Настоятельно рекомендую», — брызгал слюной князь, тыкая толстым пальцем в строчки письма. — Настоятельно ему! Да чтоб его стрекозы искусали на утренней прогулке! Он сидит в своей Золотой Гавани, ест фазанов, а я должен ломать комедию перед девчонкой, которая смотрит на моих сыновей, как энтомолог на редких слизней!

Княгиня Елена сидела в кресле у окна. За эти дни она осунулась еще сильнее. Черные круги под глазами стали почти фиолетовыми, сливаясь с тенями комнаты. Она куталась в шаль, хотя огонь в камине пылал так жарко, что кожа на лицах присутствующих натянулась.

— Ты давишь, Борис, — тихо сказала она. Голос ее звучал как шелест сухих листьев. — На нее нельзя давить. Чем больше ты требуешь любви по протоколу, тем быстрее она закроется.

— Любовь?! — взревел князь, хватая со стола хрустальный бокал и сжимая его так, что стекло затрещало. — Какая любовь, Лена?! Нам нужен магический щит над границами! Нам нужно золото короны на починку этих проклятых стен! Твоя протеже вчера упала в крапиву с дочерью служанки! Это позор дипломатии! Если Король узнает, что его дочь ведет себя как крестьянка…

— То он будет счастлив, что она наконец-то дышит полной грудью, — раздался спокойный голос от двери.

В кабинет вошел Филипп. Без стука. Камзол расстегнут, волосы в живописном беспорядке, на щеке пятно копоти величиной с монету. Выглядел он как пират, забредший на светский раут, но уверенности в нем хватило бы на целую эскадру.

— Доброе утро, батюшка, матушка, — кивнул он, проходя к буфету и бесцеремонно наливая себе вина прямо из графина. — Луиза говорит, крапива полезна для кровообращения. Особенно если добавить туда соли и водки — отличное средство от ревматизма. Мы с Анри как раз обсуждали состав мази, пока… ах да, Анри нет. Он опять сбежал.

Филипп сделал большой глоток, вытер рот рукавом (вышивка протестующе хрустнула) и посмотрел на отца ясными, наглыми глазами.

— Вы хотите знать, почему Принцесса валяется в траве? Потому что сидеть в четырех стенах ей скучно. Ей надоело быть функцией. Брачным контрактом с ногами. Дайте ей неделю. Пусть побегает. Когда она поймет, что здесь безопаснее, чем дома, где мать готова принести ее в жертву ради баланса сил, она сама придет подписывать бумаги. Только перестаньте смотреть на нее как на племенную кобылу.

Князь замер с открытым ртом. Затем медленно повернулся к сыну. В глазах Бориса мелькнуло нечто похожее на уважение, смешанное с желанием дать наследнику хорошего отцовского тумака.

— Философ, — процедил князь. — Выпороть бы тебя. Но мысль дельная. Где этот второй книжный червь?

— Уехал, — пожал плечами Филипп. — Сказал, что монастырские библиотеки чище, а братья-монахи меньше воруют свечи. Просил передать, что вернется, когда мы перестанем призывать демонов в подвалах. Кстати, о демонах… Кто-нибудь видел моего дога? Он синий. Опять.

Пока князья решали судьбу государств методами кухонной ссоры, объект их политических амбиций наслаждался завтраком в малой столовой. Вернее, делала вид, что наслаждается. Изабелла ковыряла серебряной ложечкой воздушный омлет, но взгляд ее был устремлен в одну точку — на белую розу в вазе. Лепестки цветка медленно темнели по краям, сворачиваясь в сухие трубочки. Цветок увядал от одного лишь присутствия принцессы, отдавая свою жизнь, чтобы заполнить ту пустоту внутри нее, о которой она говорила мне в саду.

Я сидела напротив, делая вид, что усердно переписываю меню кухни на завтра. Карандаш в моей руке дрожал от сдерживаемого смеха. Вчера вечером мы все-таки сделали рогатки. Моя получилась идеальной. Рогатка Изабеллы стреляла криво, зато один из ее выстрелов разбил окно в покоях отца Игнатия, который как раз читал проповедь о смирении гордыни. Скандал удалось замять, свалив всё на сквозняк и дефект свинцовых переплетов.

— Они говорят обо мне? — спросила Изабелла, не отрывая взгляда от умирающей розы. Голос ее был абсолютно ровным.

— О, да, — отозвалась я, ставя галочку напротив пункта «гусиные паштеты». — Князь обещает лопнуть от злости. Княгиня боится, что вы умрете от простуды, схватив насморк в крапиве. А Филипп доказывает отцу, что синяя собака — это новый тренд в геральдике, и скоро все соседи обзаведутся псами цвета индиго.

Принцесса позволила уголкам губ дрогнуть.

— Твой язык острее стилета мэтра Дюрана. Будь осторожна, Луиза. Стилеты часто остаются в теле жертвы.

— Мой язык всегда при мне, Ваше Высочество. В отличие от мозгов некоторых князей, которые они оставляют в банке с формалином ради науки.

Изабелла отложила ложку. Звук серебра о фарфор прозвучал неожиданно громко.

— Я должна выйти замуж за одного из них, — произнесла она без всякого вступления. — Через три дня состоится официальный ужин. Отец требует ответа. Выбор должен быть сделан до полнолуния. Магия крови наиболее сильна, когда луна полная.

Я перестала писать. Положила карандаш. Посмотрела на нее внимательно. Маска холодного равнодушия, которую Изабелла надела утром, трещала по швам. Под ней проглядывала растерянность загнанного зверя.

— Ну так выбирайте, — пожала я плечами. — Старший красив, как античная статуя, только взрывается чаще. Младший тихий, благочестивый, глаза умные. По-моему, идеальный набор запчастей для мужа.

— Я не могу выбрать, — прошептала Изабелла. Она наклонилась вперед, сцепив пальцы в замок. Костяшки побелели. — Луиза, пойми меня правильно. Дело не в том, что они сыновья твоего господина или что наш брак — политическая сделка. Дело в том, что я знаю их. Настоящих.

Она посмотрела мне прямо в глаза. Фиолетовая бездна затягивала.

— Филипп храбрый. Он действительно хочет защищать людей. Но его храбрость слепа. Ему нужна война, враг, цель. Мирная жизнь убьет его быстрее, чем вражеское ядро. Он превратит наш дом в арсенал, а спальню — в полигон. Он будет любить меня так же, как любит свои мушкеты — страстно, ревностно и постоянно пытаясь улучшить. Я сгорю рядом с ним. Буквально. Или замерзну, ожидая, когда он отвлечется от калибровки пороха.

— Суровый диагноз, — хмыкнула я. — А младший?

— Анри… — голос принцессы потеплел. — Он единственный человек здесь, кроме тебя, кто видит мир настоящим. Он чувствует боль камня под фундаментом. Он жалеет старую мышь, попавшую в ловушку. Его душа огромна и глубока. Но он не принадлежит этому миру. Он уже ушел в монастырь в своем сердце. Если я привяжу его к себе браком, я стану его тюремщицей. Он возненавидит меня за то, что я лишила его алтаря и тишины келий. А ненависть любимого человека… это самый быстрый яд для такой, как я. Моя тень выпьет досуха нас обоих.

Наступила тишина. Омлет на тарелке окончательно остыл. Роза в вазе теперь напоминала скелет.

— Значит, оба варианта ведут к катастрофе, — подытожила я. — Что будем делать? Отравим кухаря и скажем, что еда была несвежей? Объявим войну мыши в кладовой?

— Я думала притвориться больной, — призналась Изабелла. — Эпилепсия. Проказа. Помешательство. Но отец пришлёт своего личного лекаря. Тот осмотрит меня и всё... Скажет, что я здорова, как породистая кобыла. Король не отступит. Ему нужен мой дар. Мать… Моргана написала мне сегодня. Письмо пришло через зеркало в будуаре. Она напоминает, что сила Королевы Теней должна найти сосуд. Иначе сосуд разрушится изнутри. Мне девятнадцать лет, Луиза. Большинство женщин моего круга уже имеют двоих детей и третьего в животе. Я даже не знаю, каково это — держать кого-то за руку, не боясь оставить ожог вечности.

Она закрыла лицо руками. Плечи ее мелко затряслись. Впервые за все время нашего знакомства железная принцесса дала трещину. Она плакала беззвучно, горько, безнадежно.

Это было невыносимо. Я, привыкшая решать проблемы пинком под зад или хорошей затрещиной, оказалась бессильна перед слезами той, кто повелевает смертью.

Я обошла стол, подошла к ней сзади и положила руки ей на плечи. Просто тепло ладоней. Никакой магии. Просто вес человеческого тела.

— Знаете, Ваше Высочество, — сказала я тихо. — В деревне, если телега застряла в грязи, ее не вытаскивают по одному колесу. Ее либо распрягают, либо зовут всех мужиков деревни, и они толкают разом. Может, вам не нужно выбирать колесо? Может, стоит вылезти из телеги вообще?

Изабелла подняла заплаканное лицо. Слезы блестели на бледных щеках, как драгоценные камни.

— Я не могу. Контракт подписан кровью предков.

— Кровь можно смыть хорошим щелоком, — оптимистично заявила я. — А контракты… контракты пишутся людьми. А люди смертны. Даже короли. Особенно те, кто любит пить холодное пиво на сквозняке. Давайте подождем естественного хода вещей?

Она фыркнула сквозь слезы. Смешок перешел в истерическое хихиканье.

— Луиза де Вьей, вы опасная бунтарка. Вас нужно казнить.

— Сначала поймайте, — улыбнулась я. — Пойдемте в сад? Сегодня обещали дождь. Можно пускать бумажные кораблики в лужах. Очень аристократичное занятие, укрепляет дух.

Дождь начался ближе к обеду. Мелкий, противный, сеющийся из серых небес. Идеальная погода для похорон или государственного переворота.

Я шла по галерее второго этажа, направляясь в прачечную (нужно было спасти наше с Софи белье, которое экономка грозилась кипятить в щелочи). Коридор был пуст. Большинство придворных пряталось от сырости по своим норам. Именно поэтому я заметила Филиппа сразу.

Он стоял у высокого стрельчатого окна, выходящего на внутренний двор. Капли стекали по стеклу, искажая перспективу. Старший княжич смотрел на струи воды, и профиль его выглядел непривычно задумчивым. Ни капли обычной бравады. Меч в ножнах, никакой копоти. Чисто выбрит, одет в темно-зеленый бархат, который очень шел к его глазам.

Когда я проходила мимо, стараясь ступать тише (хотя скрипучая половица все равно предательски взвизгнула), он вдруг обернулся.

— А, это ты, — сказал он. Без удивления. Словно ждал именно меня. — Куда крадешься? Украсть последнюю свечу из часовни?

— Спасаю простыни вашей мачехи от химической атаки, — честно ответила я, останавливаясь. Стоять навытяжку я не собиралась, поэтому просто прислонилась плечом к стене, скрестив руки на груди. — Ваша Светлость выглядит подозрительно трезвым. Конец света близок?

Филипп усмехнулся. Но усмешка вышла кривой, невеселой. — Батюшка собрал малый совет. Требует определиться с кандидатурой. Говорит, пора начинать свадебные приготовления, иначе портнихи не успеют сшить платье. Платье, Луиза! Они думают о кружевах, а эта девочка… Изабелла… она смотрела на меня сегодня за завтраком так, словно прикидывала, сколько динамита поместится в моем черепе.

— Возможно, она просто оценивала форму черепа для коллекции, — предположила я. — Принцессы любят странные хобби.

Филипп вздохнул и отвернулся обратно к окну. Прислонился лбом к холодному стеклу.

— Я не нравлюсь ей, — глухо сказал он. — Я это вижу. Я чувствую. Я пытался рассказать ей про баллистику. Про новые фитили. Про захват крепости Сен-Пьер. У нее глаза становились стеклянными. А потом она ушла гулять в парк с тобой. И вернулась с грязными коленями и улыбкой.

Последняя фраза прозвучала с отчетливым оттенком ревности. Не злой, собственнической, а какой-то детской, обиженной.

— Колени легко отмыть, ваша светлость, — мягко сказала я. — Сложнее отмыть репутацию после взрыва лаборатории. Попробуйте поговорить с ней о чем-то, что не убивает. О музыке. О звездах. О вкусе яблок.

— Я ничего не смыслю в звездах, кроме того, как ориентироваться по ним при ночной атаке, — буркнул он. — А яблоки я люблю печеные, с медом. Это считается романтичным?

— Это считается кулинарией, — фыркнула я. — Для романтики нужно хотя бы два яблока. Одно ей, одно вам. И желательно не бросать ими друг в друга.

Он снова посмотрел на меня. Взгляд изменился. До этого момента Филипп воспринимал меня как часть интерьера. Забавную говорящую табуретку, приставленную к сестре. Сейчас он впервые увидел меня. Оценил рост, цвет волос, линию подбородка.

Взгляд стал тяжелее. Теплее. Опаснее.

— Ты много времени проводишь с ней, — заметил он. Медленно, взвешивая каждое слово. — Она доверяет тебе. Почему?

— Потому что я единственная, кто не пытается продать ей душу оптом и в розницу, — пожала я плечами. — И потому что я научила ее свистеть в два пальца. Весьма полезный навык для будущей королевы, если нужно подозвать стражу или оглушить заговорщика.

Филипп издал звук, средний между кашлем и смешком. Сделал шаг от окна ко мне. Галерея была узкой. Расстояние между нами сократилось до неприличного. Я запахнула плотнее воротник своего платья Агаты, остро ощущая нехватку привычного панциря из сарказма.

— Свистеть, значит, — повторил он, глядя на меня сверху вниз. Ростом он превосходил меня на голову, и приходилось задирать подбородок, чтобы отвечать на его взгляд. — А чему еще ты можешь научить мою невесту? Полезному.

— Например, как отличить съедобный гриб от ядовитого, — ляпнула я, чувствуя, как начинают гореть уши. — Чтобы избежать случайных отравлений при дворе. Очень актуально. — Важная наука, — согласился он. Еще на полшага ближе. Теперь я чувствовала запах мокрой шерсти от его плаща и слабый аромат мужского пота и железа. — Луиза…

Его голос стал ниже, потерял металлические командирские нотки, став бархатным и шершавым.

— …если она выберет Анри… ты ведь останешься при ней? При дворе? Замок станет совсем невыносимым местом без твоего… своеобразия.

Сердце пропустило удар. Потом еще один. Так вот оно что. Старший брат беспокоился не только о политике. Ему было больно от мысли, что источник шума и жизни, появившийся в замке, исчезнет. И, кажется, дело было не только в дружбе с принцессой.

— Зависит от того, насколько сильно ваш брат любит грибы, — выдавила я из себя, пытаясь вернуть шутливый тон. Горло внезапно пересохло. — Если он решит поститься исключительно на мухоморах, моя помощь понадобится вам обоим. В качестве плакальщицы.

Филипп моргнул. Механизм обработки юмора в его голове явно дал сбой. Он нахмурился, открыл рот, чтобы сказать что-то важное, возможно, сделать признание, от которого зависела бы вся следующая глава нашей жизни…

Но тут дверь в конце галереи с грохотом распахнулась. В дверном проеме возник князь Борис. Красный, потный, с бумагами в руках.

— Филипп! — рявкнул он. — Хватит ворон считать! Живо в малую гостиную! Совет ждет! И скажи этой… своей суженой, что через час примерка колец. Пусть хоть умоется прилично!

Князь смерил меня тяжелым взглядом, задержавшись на моем лице чуть дольше, чем положено этикетом, хмыкнул и удалился тяжелой поступью командора.

Мы с Филиппом остались одни. Момент был разрушен вдребезги.

Княжич разочарованно выдохнул воздух, провел рукой по лицу, стирая остатки мечтательности. Передо мной снова стоял воин, готовый идти на штурм родительских требований. — Продолжим позже, — бросил он мне. Не приказ, скорее это было обещание. Развернулся и широкими шагами пошел вслед за отцом.

Я осталась стоять посреди коридора, прижимая к груди воображаемую стопку спасенного белья.

«Продолжим?» — эхом пронеслось в голове.

Половица под моими ногами снова скрипнула. Я посмотрела на свои ладони. Они слегка дрожали.

Старший княжич влюблялся. Причем влюблялся катастрофически неумело, как медведь учится танцевать менуэт — топорно, шумно, рискуя отдавить всем ноги, но с огромным энтузиазмом. И объектом его интереса была не та бледная красавица с волосами цвета лунного света, а чумазая деревенщина с длинным языком и привычкой падать лицом в кусты.

Ситуация принимала оборот куда более интересный, чем государственный переворот. Похоже, моему сердцу тоже предстояло пройти проверку на прочность. Оставалось надеяться, что иммунитет к княжеским взглядам вырабатывается быстрее, чем сыпь от ядовитого плюща.

Я поправила съехавший набок чепец и решительно зашагала в сторону прачечной. Война за чистоту белья никогда не ждет, особенно когда вокруг назревает романтическая лихорадка.

Глава 6

В замке Монфор утро всегда начиналось одинаково: с запаха мастики, сварливого крика мсье Пьера с мельницы и попыток мажордома Жан-Гаспара выстроить реальность в одну прямую линию. Сегодня линия дала трещину.

Я узнала об этом не от глашатая и не от перепуганной горничной. Я узнала об этом по тишине. Настоящей, густой, звенящей тишине, которая бывает только перед грозой или после того, как кто-то совершил непоправимую глупость.

Обычно в шесть утра младший княжич Анри уже сидел в библиотеке. Сквозь приоткрытую дверь моей каморки под крышей я слышала его мерное дыхание, шелест страниц и тихий скрип пера — он вел дневник наблюдений за влажностью воздуха. В это утро библиотека встретила меня пустотой. Стол был девственно чист. Ни одной книги, сдвинутой хотя бы на дюйм. Ни единой чернильной капли.

Тревога кольнула где-то под ребрами. Анри был человеком привычки. Если человек привычки исчезает из своей норы, значит, либо его съел волк, либо волком стал он сам.

— Софи! — шепотом позвала я, заглядывая в покои ключницы. Старшая помощница сидела перед зеркалом и пыталась приколоть чепец так, чтобы скрыть огромный синяк под глазом. Синяк переливался всеми оттенками заката — от лилового до болезненно-желтого.

— Луиза, ради всего святого, тише, — прошипела она, дергаясь от моего голоса. — У меня мигрень от этого замка. И синячище от падения со стремянки. Экономка утверждает, что пыль на люстре сама бросилась мне в лицо, но я подозреваю руку твоего… то есть, старшего княжича. Он вчера испытывал какую-то пружину для запуска горшков.

— Филипп испытывает судьбу, а страдает прислуга, — кивнула я. — Слушай, ты видела Анри?

Софи замерла с булавкой в зубах. Глаза ее расширились.

— А разве он не в часовне? Или в оранжерее? Он должен был показывать Принцессе коллекцию мхов…

— Мхи на месте. Мха нет.

Мы переглянулись. В глазах Софи отразился тот же первобытный ужас, который охватывает любого слугу, когда пропадает хозяйское имущество. Только «имуществом» в данном случае была целая княжеская особа.

Анри сбегал впервые в жизни. Для человека, чей позвоночник привык сгибаться над книгами, а не над плугом, процесс бегства оказался сложнее высшей математики.

Его комната находилась в Башне Мыслителя — самом холодном и продуваемом углу замка. Стены здесь были уставлены стеллажами от пола до потолка. Книги пахли пылью, кожей и вечностью.

Он стоял посреди этого бумажного лабиринта, освещенный лишь тусклым светом масляной лампы. На нем было простое дорожное платье из плотной шерсти, темно-серое, почти монашеское. Никаких кружев, никаких лент, никакого бархата. Рядом на кровати лежала грубая сума из домотканого полотна. Внутри глухо позвякивали пузырьки с какими-то реактивами (без них ученый чувствовал себя голым) и аккуратно свернутая ряса послушника, выкраденная три дня назад во время визита в нижний город.

Руки Анри дрожали. Не от страха — от адреналина. Это было самое дерзкое преступление в его короткой биографии. Хуже, чем тот случай, когда он случайно превратил волосы экономки в синий лишайник, пытаясь создать стойкую краску для пергамента.

На столе, придавленная тяжелым латунным циркулем, лежала записка. Анри смотрел на нее минут десять, грызя кончик пера. Как объяснить отцу, что душа важнее серебряных рудников? Как сказать брату, что запах пороха вызывает у него физическую тошноту? Как написать принцессе Изабелле, что он недостоин даже дышать с ней одним воздухом, потому что его собственная тень кажется ему слишком тяжелой?

Наконец он склонился над бумагой. Почерк у него был мелкий, бисерный, убористый — почерк хрониста.

«Батюшка, матушка, брат Филипп. Простите мой уход без прощания. Обстоятельства требуют моего отсутствия более, чем мое присутствие требует вежливости. Брак с Ее Высочеством невозможен для меня не из-за неуважения к Короне, а из-за уважения к собственному духу. Я не могу быть мужем, воином или правителем. Я плохой инструмент для спасения государства. Попытка сделать из меня князя убьет ту часть меня, которой я единственно дорожу — мою способность удивляться миру. Да, я уже вчера пытался сбежать под предлогом поездки в церковь и вернулся. Но сегодня всё обдумав я всётаки решился. Не ищите меня с собаками и стражей. Вы опозорите наш род погоней за монахом. Я ухожу в Аббатство Святого Бенедикта. Там высокие стены, хорошая библиотека и настоятель отец Игнатий обещал приютить заблудшую душу в обмен на помощь в составлении каталога инкунабул. Филипп, береги свои пальцы. Они тебе еще пригодятся для нажатия на курок. Матушка, простите, что оставляю вас одну в этом каменном мешке. Батюшка… не повышайте налоги ради поисков. Монастырь кормит своих братьев бесплатно. Ваш сын и брат, Анри.»

Он перечитал текст трижды. Сухо. Логично. Предательски. Сложив лист вчетверо, он запечатал его каплей сургуча, предварительно нагрев его над лампой. Оттиск получился смазанным — печать изображала сову, символ мудрости, но сейчас птица выглядела так, будто ей прищемили клюв.

Сборы заняли пятнадцать минут. Тяжеловесные фолианты остались на полках. Дорогие атласы — в сундуках. Он взял лишь смену белья, гребень, те самые пузырьки и маленькую деревянную фигурку волка, которую старший брат вырезал ему в детстве.

Под окном тихо всхрапывал старый мерин Жуль, которого Анри купил месяц назад под предлогом изучения механики лошадиного шага. Конюшня спала. Даже ночной конюх дремал в сенях, распространяя вокруг себя ароматы дешевого вина и чеснока.

Анри перекинул суму через плечо. Посмотрел на свою комнату в последний раз. Взгляд зацепился за глобус в углу. Австралия на нем все еще текла синей краской — напоминание о неудавшемся эксперименте Филиппа. Анри горько усмехнулся. Мир огромен. Ему хватит места, чтобы затеряться.

Он бесшумно открыл створку окна. Спуск по плющу прошел на удивление гладко — страх высоты отступил перед уверенностью в своей правоте. Через пять минут копыта старого Жуля застучали по камням дороги, ведущей прочь от замка, вверх, в горы, туда, где туманы касаются крестов древних обителей.

Пропажа обнаружилась к завтраку.

Столовая зала казалась пустой, несмотря на два десятка лакеев, стоящих вдоль стен. Огромный дубовый стол мог вместить роту солдат, но сегодня за ним сидели только четверо. Князь Борис мрачно давил яичницу вилкой, превращая желток в лужу расплавленного золота. Княгиня Елена крошила круассан на мелкие кусочки, складывая их в идеальную геометрическую фигуру траура. Филипп метал в тарелку взгляды, способные прожечь дыру в стали. Между ними, прямо посередине стола, стояла фарфоровая супница, накрытая крышкой. Под крышкой должна была лежать записка которую беглец в спешке оставил в библиотеке.

Изабелла ела тост с абрикосовым джемом. Делала она это с таким невозмутимым видом, словно завтракать в компании трех памятников скорби — обычное дело. Лишь легкая бледность выдавала напряжение.

— Где этот книжный червь? — наконец нарушил молчание князь, отбрасывая вилку. Металл лязгнул о тарелку. — Почему я жру один? Мне нужны сыновья рядом, когда я ем жирное, иначе печень бунтует!

— Ваше Высочество, возможно, Его Светлость молится, — пролепетал мажордом, материализуясь из воздуха. — Утренняя месса…

— Мой сын ненавидит утреннюю мессу больше, чем чесотку! — взревел князь. — Он знает, что у нас совет по поводу брачного контракта! Филипп, прекрати дырявить взглядом дочь короля и скажи своему брату, что если он не спустится, я лично принесу его сюда по частям!

Филипп медленно поднял глаза от тарелки. Лицо его, обычно открытое и румяное, стало жестким, хищным.

— Я не видел его с вечера, батюшка. Он сказал, что идет проверять влажность гербария.

— Так иди проверь его спальню! — рявкнул князь.

Филипп встал. Стул отъехал назад с оглушительным скрежетом. Он вышел из столовой пружинящим шагом охотящегося леопарда. Вернулся он через семь минут. За эти семь минут тишина в зале стала такой плотной, что ее можно было резать ножом. Изабелла успела доесть тост и теперь методично слизывала остатки джема с серебряной ложечки, глядя на узор скатерти.

Старший княжич вошел тяжело. Остановился у своего места. Оперся кулаками о столешницу. Наклонился вперед, нависая над отцом.

— Окно открыто, — голос Филиппа звучал странно глухо. — Плющ примят. Со следа Жуля сошла утренняя роса. Значит, он уехал меньше часа назад. Сумки в комнате нет. Ряса послушника исчезла из шкафа вместе с его дурацкими банками с кислотой.

Княгиня Елена тонко вскрикнула. Она закрыла рот ладонью, но звук все равно вырвался — похожий на писк раненого зверька. Фарфоровая чашка в ее руках дрогнула и выплеснула чай на колени княгини. Горячая жидкость промочила шелк, но Елена даже не заметила. Она смотрела на мужа глазами, полными ужаса.

— Князь… он ушел в монастырь. Я видела сон. Черные камни и колокол…

— Заткнись, Лена! — оборвал ее князь, ударив кулаком по столу. Супница подпрыгнула. — Какой монастырь?! У нас подписание договора через три дня! Король голову снимет мне, а потом вам обоим! Думаешь, почему я терплю эту вашу крапивную дипломатию? Чтобы выдать дочь Короля за монаха?!

— Я не собираюсь выходить замуж за монаха, — спокойно заметила Изабелла, промокнув губы салфеткой. — Насколько мне известно, целибат исключает продолжение рода, а пункт девять контракта гласит о необходимости наследника мужского пола в течение первого года брака. Возможно, нам стоит пересмотреть условия сделки ввиду форс-мажора.

Ее ледяной тон отрезвил князя лучше ушата воды. Борис осел в кресле. Массивная фигура вдруг показалась старой и уязвимой. Он потер грудь там, где сердце.

— Форс-мажор… — просипел он. — Мальчишка. Щенок неблагодарный. Я дал ему всё. Лучших учителей. Лабораторию. Библиотеку размером с городскую ратушу. Что ему еще нужно?!

— Свободу, — тихо сказала Изабелла. Она отложила салфетку. Теперь фиолетовые глаза смотрели прямо на князя, и князю стало неуютно под этим взглядом. — Ваш младший сын ищет покоя не потому, что слаб. А потому, что он единственный в этом замке, кто понимает истинную цену силы. Ваша сила строит стены. Его сила пытается понять, зачем они стоят. Эти две материи редко находят общий язык.

Она встала. Поклонилась ровно настолько, насколько требовал этикет.

— Прошу прощения, Ваши Светлости. Пойду проверю, не завяла ли моя коллекция папоротников от расстройства вашего супруга. Луиза, — она повернулась ко мне, скромно стоящей у дверей, — захвати корзинку. Кажется, сегодня будет дождь, грибы пойдут раньше срока.

Мы вышли в коридор. Когда тяжелая дубовая дверь столовой закрылась за нами, отсекая рык князя Бориса, Изабелла шумно выдохнула и прислонилась к стене.

— Боги, — выдохнула она. — Я думала, ваш князь лопнет. Зрелище было бы живописным, но уборка заняла бы неделю. — Вы очень рисковали, Ваше Высочество, — заметила я, подавая ей руку. — Говорить князю про пункты контракта, пока он в стадии кипения, опасно для здоровья.

— Зато эффективно, — она слабо улыбнулась. — Переключила его ярость с сына на юридическую несправедливость. Теперь он будет думать, как наказать Анри финансово, а не физически. Куда твой нюх ведет нас дальше?

— В библиотеку, — уверенно сказала я. — Анри оставил послание. Он не дурак сжигать мосты окончательно. Такие люди оставляют документальное подтверждение своей невиновности. Идемте, пока господа не начали бить посуду.

Кабинет Анри встретил нас запахом книг и разочарования. Кто-то явно побывал здесь до нас. Судя по тому, как стояли стулья — перевернутые, сдвинутые, — обыск проводил Филипп. Методичный, злой и быстрый.

Записки на столе не было. Циркуль валялся на полу.

— Искали плохо, — констатировала Изабелла, проходя вглубь комнаты. Она двигалась плавно, скользя между мебелью, словно кошка. — Искали гневом. Гнев сужает зрение. Нужно искать логикой.

Она опустилась на колени возле камина. Провела пальцем по каменной кладке внизу.

— Теплый, — пробормотала она. — Камень теплый, хотя огонь давно погас. Здесь что-то стояло. Что-то металлическое, оно удерживало тепло. Латунь. Вот тут царапины от основания.

Она указала на небольшую полку слева от камина. Полка была пуста.

— Что там обычно стояло? — спросила принцесса, поднимаясь и отряхивая ладони.

— Глобус, — ответила я. — Тот самый, австралийский. Филипп разбил его несколько дней назад, стреляя из арбалета по мухам. Сказал, что тренирует точность.

Изабелла подошла к разбитому глобусу, сиротливо лежащему в углу на куче старых газет. Перевернула его. Днище полусферы было откручено. Внутри, среди картонных перегородок материка Евразия, белел сложенный вчетверо лист бумаги.

Она достала его осторожно, двумя пальцами. Развернула. Прочитала. Брови ее поползли вверх.

— Какая восхитительная смесь смирения и шантажа, — прокомментировала она. — «Не повышайте налоги». Он умеет торговаться, ваша книжечка. Даже убегая, он заботится о бюджете налогоплательщиков.

Я заглянула ей через плечо. Пробежала глазами ровные строчки. Сердце сжалось. Записка была адресована семье, но читалась как эпитафия. Эпитафия мальчику, который умер в день рождения юноши.

— Он правда пойдет пешком в горы? — тихо спросила я. — Ночью? Там волки. И туман. И старая дорога местами обрушилась.

— Он пошел на Жуле, — напомнила Изабелла. — Но да. Он пойдет. Люди такого склада ума предпочитают физические страдания душевным компромиссам. Лучше замерзнуть в снегах, чем всю жизнь слушать скрип гусиного пера, выписывающего счета за содержание двора. Нам пора возвращаться. Сейчас начнется второй акт трагедии.

Второй акт начался с появления Филиппа. Он возник в дверях нашей с Софи каморки пять минут спустя. Вид у него был такой, словно он лично преследовал брата до самых границ княжества, загнал его в угол, проиграл бой чести и вернулся униженным.

Швы на его куртке едва не трещали по швам от напряжения мышц. Волосы растрепались, щеки горели лихорадочным румянцем.

— Где эта бумага? — прохрипел он с порога.

Я молча протянула ему письмо Анри. Филипп схватил его, развернул. Читать он умел быстро, но сейчас буквы прыгали перед его глазами. По мере чтения краска сходила с его лица, сменяясь пепельной серостью.

— В Аббатство Святого Бенедикта… — прошептал он, дочитав. — Три дня пути верхом. Четыре — если Жуль собьет подковы. Отец знает?

— Пока нет, — сказала Софи из угла, прижимая кусок сырого мяса к своему многострадальному глазу. — Мы ждали вас. Думали, вы захотите первым сообщить родителям, что ваш брат предпочел Бога этой невесте. Это довольно оскорбительно для жениха, кстати.

Филипп скомкал письмо в кулаке. Подошел к окну. Уставился на серый, моросящий дождь. Кулаки его сжимались и разжимались. Я видела, как ходят желваки на его скулах. Он был старшим. Защитником. Неудачником, потерявшим половину семьи за одно утро.

— Почему? — спросил он, не оборачиваясь. Голос сорвался. — Почему он просто не пришел ко мне? Мы могли бы… я поговорил бы с отцом. Договорился. Выписал бы ему патент королевского алхимика, черт возьми! Зачем эти камни, молитвы и власяница?

— Потому что ты — это ты, — тихо сказала я. — Ты громкий, Фил. Ты занимаешь собой всё пространство. Рядом с тобой трудно дышать человеку, которому нужна тишина для мыслей. Он не бежит от вас. Он бежит от шума.

Филипп резко обернулся. Шагнул ко мне. Оказался вплотную. Огромный, горячий, источающий ярость и отчаяние.

— А ты? — спросил он хрипло. — Ты бы тоже сбежала? Если бы могла?

Вопрос повис в воздухе. Софи перестала охать. Изабелла, стоявшая чуть позади, напряглась, превратившись в слух. Все смотрели на меня. Простую девчонку из деревни, которая попала в этот серпентарий благодаря больной матери.

Я посмотрела в голубые глаза княжича. Впервые в них не было веселья победителя или снисходительности господина. Была бездна. Страх одиночества.

— Нет, — честно ответила я. — Я бы осталась. И отравила бы всех, кто мешает спать. Но твой брат сделан из другого теста. Он хрустальный. А мы пытаемся забивать им гвозди.

Лицо Филиппа исказилось. Он издал странный звук — нечто среднее между рычанием и всхлипом. А затем сделал то, чего никто не ожидал.

Он рухнул на колени. Прямо на грязный пол нашей каморки. Положил руки мне на бедра — жестко, отчаянно, впиваясь пальцами сквозь ткань платья. Прижался лбом к моему животу, пряча лицо.

Мое сердце пропустило удар и рухнуло куда-то в район желудка. Воздух мгновенно раскалился.

— Найди его, Луиза, — глухо прозвучал его голос откуда-то снизу. — Пожалуйста. Я знаю, ты умеешь находить неприятности и людей. Найди моего брата. Привези его обратно. Живым. Я… я не хочу венчаться с могилой вместо жены. И я не хочу терять его из-за собственной слепоты.

Горячее дыхание сквозь ткань обжигало кожу. Его плечи тряслись. Великий воин, будущий спаситель отечества плакал на коленях перед служанкой, размазывая грязь дорогого сапога о мои юбки.

Изабелла деликатно кашлянула. Звук прозвучал как выстрел. — Должна заметить, — произнесла она своим мелодичным голосом, — что анатомически положение крайне неудобное для планирования поисковой экспедиции. Кроме того, если старший наследник проведет весь день на коленях перед прислугой, слухи дойдут до столицы быстрее почтовых голубей. Придется объявлять войну соседям, чтобы отвлечь внимание.

Филипп дернулся, словно его обожгли. Медленно, невероятно медленно, он поднял голову. Отпустил мои бедра. Встал. Красный, как вареный рак, с блестящими глазами и помятым лицом.

— Война подождет, — буркнул он, старательно глядя в сторону. — Собирайся. Берешь Софи, припасы, лошадей из моей конюшни. Скажешь конюху, что я приказал. Едете по северному тракту.

— Одну Луизу отправлять неразумно, — вмешалась Изабелла, поправляя манжету. — Если ваш брат действительно решил посвятить себя Богу, потребуется вмешательство Церкви высшего порядка. Моя магия имеет специфический оттенок, епископ может неверно истолковать появление Наследной Колдуньи в святой обители. Однако, — она сделала паузу, — я неплохо умею договариваться с животными. И читать следы. Луиза научила меня отличать след кролика от следа безумного ученого. Хотя разница минимальна.

Филипп посмотрел на нее. Затем на меня. В его взгляде боролись благодарность, стыд и зарождающееся понимание. Он переводил взгляд с моего разрушенного вида (платье мятое, чепец кривой) на идеальный облик принцессы. Контраст был убийственным. И, кажется, старший княжич впервые понял разницу между красивой куклой на троне и живой женщиной, способной вытащить его задницу из огня. — Вы едете обе, — принял решение он. — Официально — сопровождение Принцессы на прогулке. Неофициально — найдите этого святошу. И Луиза… — он шагнул ко мне снова, но уже соблюдая дистанцию. — Спасибо.

Когда дверь за высокими гостями закрылась, Софи села на кровать и разразилась нервным смехом.

— Пресвятая дева, — простонала она, держась за бок. — Мой хозяин упал в ноги служанке. Мир перевернулся. Завтра солнце взойдет на западе.

— Заткнись, Софи, — попросила я, подходя к своему сундуку. Руки все еще слегка дрожали от прикосновения его пальцев. Кожа на бедрах горела там, где впивались его ногти. — Начинай паковать сухари. И найди мой старый плащ. Тот, с капюшоном. В котором я похожа на прокаженного разбойника. — Зачем? — икнула Софи.

— Затем, — я вытащила из-под подушки спрятанную рогатку и сунула ее за пояс. — Что вести переговоры с монахами лучше всего, имея вид человека, которому нечего терять. Особенно если этот человек собирается украсть у них новоиспеченного послушника.

Дождь за окном усилился, барабаня по стеклам похоронный марш по спокойной жизни. Но впервые за долгое время я чувствовала не тревогу, а азарт. Охота началась. И добычей был не олень и не кабан. Добычей был мальчишка, потерявшийся между долгом и собственным сердцем.

Глава 7

Тень раскрывает правду

Ночь в замке Монфор всегда звучала иначе, чем ночь в деревне. Там, дома, темнота дышала стрекотом сверчков, далеким воем собак и уютным скрипом старой мельницы мсье Пьера. Здесь же тишина была плотной, тяжелой, как бархатная штора, пропитанная пылью веков. Она давила на уши, заставляя слышать собственное сердцебиение — громкое, тревожное «тук-тук», словно кто-то маленький бьет молоточком изнутри по ребрам.

Я лежала на своей узкой койке под самой крышей, закинув руки за голову, и смотрела в темноту. Князь не отпустил нас с прицесой в погоню за сыном, он так трясся и так орал, что мы поняли - он умрёт от нервого взрыва мозга если принцеса покинет замок.

Сон не шел. После сцены с Филиппом утром, после его отчаянного падения на колени, мой разум отказывался успокаиваться. Кожа на бедрах все еще помнила жесткую хватку его пальцев, а в груди ворочалось что-то теплое, колючее и совершенно непонятное.

Внизу, в покоях княгини Елены, горел свет. Я видела тонкую полоску желтого сияния под дверью, ведущей на служебную лестницу. Княгиня ждала сына. Или молилась о нём. А может, просто боялась закрыть глаза.

Изабелла тоже не спала. Это я знала наверняка. Наследные колдуньи вообще редко предаются обычному человеческому отдыху. Слишком много мыслей, слишком много силы, которая бурлит даже в покое. Где она сейчас? В своих комнатах, увешанных черными гобеленами? Или снова разговаривает со своим единственным другом?

С этой мыслью я села. Друг. Тень. Та самая странная подружка, о которой Изабелла обмолвилась лишь однажды, назвав ее голосом разума. Что-то царапнуло меня тогда, какая-то неправильность в формулировке. Разум обычно не просит приносить жертвы. И уж точно не советует передавать магию через брачный контракт.

Сон окончательно улетучился, сменившись зудящим любопытством. Детектив внутри меня проснулся, потянулся и потребовал действий. Если младший брат сбежал искать Бога, то мне сам бог велел найти Дьявола. Ну, или хотя бы выяснить, почему у принцессы такие грустные фиолетовые глаза.

Коридоры замка ночью превращались в лабиринт Минотавра. Сквозняки играли злую шутку: сквозняк из левого крыла пах старыми книгами Анри, а сквозняк из правого — порохом Филиппа. Я двигалась бесшумно, босиком, держа башмаки в руках. Подошвы моих ног, привыкшие к деревенской земле, хорошо чувствовали холодный камень.

Дверь в покои Изабеллы была приоткрыта. На два пальца. Тонкая щель сочилась холодом и запахом озона — таким пахнет воздух перед грозой. Я прижалась к стене рядом с косяком и заглянула внутрь.

Комната тонула во мраке. Плотные шторы задвинуты наглухо. Но света здесь было больше, чем в коридоре. Он исходил от самой Принцессы. Изабелла стояла посреди комнаты спиной ко мне. Лунный свет, пробивающийся сквозь неплотную ткань штор, серебрил ее волосы, делая их почти седыми. На ней была простая ночная сорочка из белого льна, абсолютно целомудренная, скрывающая фигуру. Контраст между строгой тканью и мощной, звенящей энергией в воздухе был пугающим.

Она говорила. Тихо, ровно, но каждое слово резало пространство, как стекло.

— Ты требуешь невозможного, — сказала она пустоте перед собой. — Луиза — дочь служанки. Она забавная, смелая, живая… но она не девственница для алтаря. Она сама жизнь. Ты не посмеешь.

Пустота ответила. Голос раздался прямо из воздуха, густой, вибрирующий, лишенный пола и возраста. Он казался вязким, как смола.

— Посмею, моя дорогая Иззи. Еще как посмею. Ты удивляешься моей кровожадности, но забываешь о правилах игры. Экзамен есть экзамен. Кафедра Демонологии Высшей Академии Преисподней славится своими высокими стандартами. Нам нужны результаты. Чистая передача матрицы первородной тени в сосуд королевской крови. Для этого нужен катализатор. Девственная кровь работает лучше всего. А твоя маленькая подружка-ящерка так восхитительно наивна. У нее нет защитных амулетов. Ее аура чиста, как первый снег. Идеальный проводник.

У меня перехватило дыхание. Я вжалась в стену, чувствуя, как ледяной пот течет по позвоночнику. Академия Преисподней? Матрица первичной тени? Они обсуждали меня так, будто я была куском мяса на рынке.

Я медленно, миллиметр за миллиметром, опустилась на корточки. Колени затекли, но страх парализовал волю. Я должна была услышать всё.

Изабелла резко обернулась. Сорочка всколыхнулась.

— Ты лжешь! — голос принцессы дрогнул. Впервые в нем прозвучал не гнев правителя, а ужас ребенка. — Ты обещала помочь мне избавиться от проклятия матери! Помочь стать нормальной! Ты говорила, что если я найду мужа из рода воинов, сила перельется в него безопасно!

Тень отделилась от стены. До этого момента я принимала ее за игру воображения, за оптический обман. Теперь тьма сгустилась, обретая форму. Высокая, изящная фигура, сотканная из антрацитового дыма. Лицо постоянно менялось: секунду назад это была красивая девушка с лукавой улыбкой, мгновение спустя — древний старик, затем — хищная птица. Только глаза оставались неизменными. Огромные, миндалевидные, ярко-желтые, с вертикальными зрачками, светящимися в темноте, как две капли расплавленного золота.

Демоница сделала шаг вперед. При каждом движении полы ее призрачного одеяния оставляли на паркете следы копоти. — Я никогда не лгу смертным, Иззи, — промурлыкал голос. — Я говорю им полуправду. Это гораздо веселее. Разве я не помогла тебе? Ты перестала убивать взглядом тех, кто тебе нравится. Конюший умер от аневризмы только потому, что ты позволила себе привязаться к нему чуть сильнее дозволенного. Моя методика работает! Мы сдерживаем твою пустоту твоей же волей. Но резервуар пустеет, милая. Тебе девятнадцать. Пик магического созревания пройден. Если до следующего полнолуния ты не сбросишь избыточное давление дара, твой внутренний вакуум схлопнется. Вместе с тобой. Бум! — демоница звонко хлопнула в ладоши. Звук прозвучал как удар хлыста. — Красивый, но бесполезный фейерверк. Останется лишь пятно сажи на троне.

Изабелла пошатнулась. Она схватилась рукой за горло, словно ей не хватало воздуха.

— Зачем? — прошептала она. Слезы, черные в лунном свете, покатились по ее бледным щекам. — Зачем тебе это? Месть Короне? Мой отец обидел тебя?

Демоница мелодично рассмеялась. Смех эхом отразился от стен, множась десятками голосов.

— Месть? О, святая простота. Мне плевать на твоего отца, на вашу войнушку с соседями и на курс золотых монет. Я студентка, Иззи. Старшекурсница. И ты — мой дипломный проект.

Повисла пауза. Такая тяжелая, что казалось, каменные плиты пола прогибаются под ее весом.

— Проект? — выдохнула принцесса.

— Именно! — Тень подплыла ближе, обходя принцессу по кругу. — Видишь ли, душечка, ваша Королевская Академия Магии — это скучнейшее место. Светлые магички вечно нюхают цветочки и лечат прыщи крестьянам. Некроманты воняют формальдегидом и спорят о философии скелетов. Никакого полета фантазии. То ли дело наш Университет Низших Планов. Факультет Интегративной Демонологии.

Фигура остановилась. Форма стабилизировалась, превратившись в точную копию Изабеллы, только кожа у копии была цвета мокрого угля, а вместо волос клубился дым.

— Декан нашего факультета, архидемон Азазакс Четвертый, очень консервативен. Ему подавай классику. Ритуалы передачи силы, кровавые печати, сломленные судьбы. Каждый выпускник обязан сдать Практический Экзамен Высшего Уровня. Задание повышенной сложности. В этом году досталось мне. Карты Таро так легли, — демоница пожала плечами. — Тема задания: «Принуждение носителя инертной теневой магии к добровольному суициду личности ради передачи дара третьему лицу». Звучит зубодробительно, правда?

Изабелла закрыла лицо руками. Ее плечи затряслись в беззвучных рыданиях. Вся ее боль, весь страх последних лет вырывался наружу.

— Значит… всё это время… — прохрипела она. — Ты не подруга. Ты… Паразит.

— Не груби, — укоризненно цокнула языком демоница (теперь у нее появился рот — широкий, полный тонких игл-зубов). — Я симбиот высшего порядка! Я вела тебя. Обучала. Кто научил тебя прятать эмоции, чтобы мать не считывала их? Я. Кто подсказал, как создать щит отрицания, когда король хотел проверить твой дар? Я. Я отличный наставник. Просто финал обучения немного… огнеопасен. Для окружающих.

— Луиза… — простонала Изабелла.

— Ах, твоя ручная крестьянка, — демонстративно закатила глаза копия-принцесса. — Да, она идеальна. План безупречен. Завтра бал. Официальное представление кандидатов. Король будет настаивать. Ты выберешь старшего. Филипп глуп, тщеславен и силен физически. Его тело выдержит перегрузку при инициации. Вы сочетаетесь браком. Ночью, согласно традиции, первая брачная ночь. Романтическая обстановка, свечи, вино… возможно, легкое снотворное в кубке жениха, чтобы не мешал работать…

Меня начало мутить. Холод камня под ногами вдруг стал невыносимым. Зубы выбивали дробь, которую я едва сдерживала, зажимая рот ладонью.

— …А потом, — продолжала вещать тень сладким голосом, — когда он уснет, мы спустимся в старые катакомбы под часовней. Там отличная акустика и естественные линии силы земли. Ты приведешь свою подружку. Скажешь, что хочешь показать ей тайный ход или редкий вид светящихся грибов. Она пойдет за тобой куда угодно, хвостиком. Святая простота. Ты прикрутишь ее к алтарю — там замечательные железные кольца, кузнец ковал на совесть, я проверяла. Один быстрый надрез серебряным ритуальным ножом по сонной артерии… Кровь фонтаном. Жизненная сила, замешанная на неиспорченной ауре. Я открою портал, впитаю поток, перенесу его в себя, подтвержу квалификацию декану…

Демоница мечтательно причмокнула.

— А ты станешь свободной, Иззи. Пустой. Обычной женщиной. Смертной. Счастливой. Будешь рожать детей князю, полоть грядки и плакать над сентиментальными романами. Никаких больше выжженных роз в саду. Никакой ответственности. Разве не этого ты хотела?

Изабелла отняла руки от лица. Оно было страшным. Маска холодной отчужденности рухнула, обнажив голое, трепещущее отчаяние. Она посмотрела на своего мучителя глазами, полными такой бездны боли, что даже демоница на миг замерла.

— Ты чудовище, — прошептала принцесса.

— Золотая медаль факультета, — самодовольно поправила тень. — Лучшая выпускница выпуска семьсот шестьдесят шестого года от Великого Раскола. Горжусь собой. Так что прекращай ныть. Соберись. Улыбнись завтра Филиппу. Пообещай ему наследника. Пусть мальчик порадуется перед смертью. Кстати, о смерти — советую использовать кинжал с волнистым лезвием. Анатомически эффективнее для быстрого истечения крови, да и смотрится драматичнее на гравюрах.

Изабелла подняла руку. Медленно, дрожащим пальцем она указала на дверь. Ту самую дверь, за которой скорчилась я. — Она слышит всё, — тихо сказала принцесса.

Демоница замерла. Желтые глаза-плошки моргнули. Форма тени пошла рябью, искажаясь от ярости.

— Что?! — прошипела она. Голос утратил мурлыкающие нотки, став змеиным. — Какая… досадная помеха. Маленькая грязная дрянь. Шкодливая веслушка. Думала спрятаться? За плинтусом?

Воздух в комнате загустел мгновенно. Температура упала так резко, что мое дыхание превратилось в белые облачка пара. Серебряная пудреница на туалетном столике Изабеллы покрылась толстым слоем инея.

— Выходи, мясо, — прорычала демоница. Черты ее лица окончательно потеряли сходство с человеческой красотой. Нос исчез, остались лишь черные провалы ноздрей. Глаза заполнили собой пол-лица. — Выходи, пока я не вытащила твои кишки через ноздри и не завязала ими бантик на шее твоей мамаши!

Сердце пропустило удар. Потом провалилось в желудок и попыталось там прогрызть выход. Ноги примерзли к полу. Каждая клетка моего тела кричала одно слово: «БЕГИ». Но другая часть меня — та самая Луиза, что бросалась на принцессу в саду и воровала яблоки, — понимала: бежать нельзя. Если я выскочу сейчас, они поймут, что план раскрыт. Изабелла испугается разоблачения и натворит глупостей. А эта тварь… она действительно выпустит кишки. Всем.

Я сглотнула ком в горле. Встала. Медленно, стараясь не делать резких движений, вышла из-за двери в комнату. Башмаки я оставила на лестнице — теперь мои босые ноги стыли на ледяном мраморе. Я сложила руки на животе, сцепив пальцы так, что побелели костяшки. Надела на лицо самое идиотское выражение безмятежной тупости, на которое только была способна.

— Ой, — сказала я высоким, испуганным голосом, который сама едва узнала. — Простите великодушно, Ваше Высочество. Я тут… это… пыль протирала. На притолоке. Знаете, паутина такая, липкая, аж жуть берет. Думаю, дай зайду, тряпочкой махну, чтоб госпоже принцессе мухи спать не мешали…

Я говорила и мелкими шажками продвигалась вглубь комнаты, подальше от выхода, заходя сбоку. Старая уловка: жертва всегда кажется менее опасной, когда добровольно идет в ловушку, считая, что перехитрила охотника.

Демоница развернулась ко мне полностью. Ростом она теперь превышала Изабеллу вдвое. Тело стало текучим, маслянистым, состоящим из клубов черного дыма, внутри которых вспыхивали искры, похожие на болотные огни.

— Паутину она пришла протирать… — проскрежетала тварь. От звука трескались губы принцессы, стоявшей неподалеку. — Какая трогательная забота о гигиене. Перед тем, как стать главным блюдом на моем выпускном банкете.

Она вытянула руку. Пальцев у нее не было — лишь острые, шевелящиеся отростки тьмы. Эти отростки щелкнули в воздухе, издав звук ломающейся кости.

— Знаешь, что бывает с наивными девственницами, которые подслушивают разговоры старших, деревенщина? Их души становятся отличным десертом. Сладкие, хрустящие, с легким привкусом паники. Прямо как ты любишь.

— Я не десерт! — пискнула я, продолжая играть роль. — Я постная галета! Сухарик! От меня зубы сломаете! Может, договоримся? Я вам пирожков принесу? С грибами? Хорошие грибы, сама собирала, ни одного поганого…

Изабелла дернулась. Сделала шаг ко мне.

— Луиза, беги! — крикнула она. — Сейчас же! Запри дверь в коридоре!

Это была ошибка. Фатальная ошибка доброты. Стоило принцессе подать голос, как маска слетела с демоницы окончательно. Игра закончилась. Студентка устала возиться с материалом.

— Хватит болтовни, — отрезала тень.

Черный дым взорвался движением. Это не было шагом. Тварь просто оказалась там. Между мной и дверью. Воздух наполнился запахом серы, жженых перьев и дешевых духов — видимо, именно так благоухала студенческая общага в Преисподней.

Отростки тьмы метнулись ко мне. Быстрее кобры. Быстрее мысли.

Я не герой. Я обычная девчонка, выросшая в грязи и бегавшая быстрее ветра. Инстинкты сработали раньше разума. Вместо того чтобы стоять столбом, я сделала единственное, что умела делать идеально в моменты смертельной опасности.

Я запела.

Во всю глотку. Народную песню, которую мы орали пьяными вечерами в деревне, возвращаясь с ярмарки. Песню про кривоногого мельника и его неверную жену.

— ЭЙ, КРИВОЙ МЕЛЬНИК, ПОЧИНИ КАДРИЛЬ! — заревела я так, что, наверное, перебудила половину стражи. — У ТВОЕЙ БАБЫ В САРАЕ — ТРЕТИЙ КОБЕЛЬ!

Мой рев смешивался с визгом разрываемого пространства. Демоница отшатнулась. Желтые глаза округлились в изумлении. Ни одна жертва в учебниках истории не встречала смерть исполнением похабных частушек.

Пока тварь пыталась обработать внутренний разлад, я швырнула в нее первое, что попалось под руку. Это оказался тяжелый фолиант в кожаном переплете — «Анатомия внутренних органов высших демонов» авторства какого-то мученика науки. Книга пролетела сквозь облако тьмы, не причинив вреда, но следом полетела фарфоровая ваза эпохи Тан (подарок императора), ночной горшок с золотой росписью (из-под кровати) и бронзовый канделябр.

— ЛОВИ, НЕЖИТЬ! — орала я, прыгая вокруг принцессы, используя ее как живой щит. — ВАШЕ ВЫСОЧЕСТВО, ПРИСЯДЬТЕ, ТУТ ГРЯЗНО!

Изабелла стояла в ступоре, глядя на творящийся хаос огромными глазами.

— Луиза, прекрати портить интерьер! — наконец опомнилась она. — Это ценные вещи!

— ЦЕННЕЕ МОИХ КИШОК?! — взвилась я, уворачиваясь от очередного щупальца, которое срезало прядь моих волос. — Бегите к двери! Я задержу эту студентку преисподней!

Демоница взвыла. Студенческое благодушие испарилось. Осталась чистая, концентрированная злоба экзаменационной комиссии.

— Достаточно! — проревела она голосом, от которого лопнуло зеркало. Осколки посыпались на пол, как ледяная крошка. — Игрушки закончились. Время обеда.

Она сформировала свое главное оружие. Шар чистой, непроглядной тьмы размером с человеческую голову. Внутри шара вращались звезды иных миров и скалились черепа. Этот снаряд предназначался мне. Одно касание — и от Луизы де Вьей останется лишь пепельная тень на паркете.

Время замедлилось. Я видела, как шар отрывается от рук твари. Летит плавно, неотвратимо. Я видела расширенные от ужаса глаза Изабеллы. Слышала топот сапог в коридоре — стража бежала на шум, но они не успеют. Никто не успеет.

В голове осталась только одна мысль, ясная и четкая, как стеклышко: «Вот черт. А я так и не успела узнать, умеет ли Филипп печь яблочные пироги».

Я зажмурилась. Сжалась. Попрощалась с мамой мысленно. Прости, Софи, похоже, твой глаз придется лечить уже ангелам на небесах, е не мне…

Шар тьмы преодолел половину расстояния. Оставалось три фута. Два. Один.

И в этот момент произошло нечто невероятное.

Изабелла, которая до этого стояла неподвижно, словно статуя, вдруг вздохнула. Глубоко. Всей грудью.

Это был не вдох человека. Это был вдох океана перед штормом.

Ее ночное платье пошло складками от порыва ветра, возникшего из ниоткуда. Волосы разметались. Фиолетовые глаза вспыхнули ослепительным, белым светом. Не желтым огнем демона, а чистым, солнечным золотом, выплавленным в горниле.

Белый свет ударил из ее ладвей не лучом, а сплошной стеной.

Стена чистого пламени столкнулась с шаром тьмы.

Раздался звук, похожий на тот, что издает утюг, если утопить его в кипящем масле. Визг разрезаемой реальности.

Темнота и Свет схлопнулись. Комнату тряхнуло так, что картины попадали со стен. Меня сбило с ног воздушной волной и впечатало в бюро. Перед глазами поплыли круги.

Когда пыль и запах озона слегка рассеялись, я рискнула открыть один глаз.

Посередине комнаты стояла Изабелла. Ноги на ширине плеч, руки выставлены вперед. Из кончиков ее пальцев продолжали срываться маленькие молнии, треща и рассыпаясь искрами по ковру. Волосы стояли дыбом, потрескивая статикой. Она тяжело дышала, но глаза… глаза были ясными. Живыми. И в них не было страха.

Напротив нее оседала на пол демоница. Форма студенистой тьмы потеряла плотность. Угольная масса стала полупрозрачной, серой, как старая зола. Желтые глаза потускнели, превратившись в тусклые лампадки.

— Невозможно… — прошелестела тварь, пытаясь собраться обратно. — Ты… ты Теневая Королева… Магия поглощения… Ты не можешь генерировать Свет…

— Заткнись, недоучка, — голос Изабеллы звучал низко, властно, с металлическими нотками, которых я раньше не слышала. Она сделала шаг вперед. Воздух вокруг нее мерцал защитным полем. — Ты спутала отсутствие навыка управления с отсутствием источника. Мать дала мне силу Тени. Древнюю, глубокую, жадную. Но она забыла одну маленькую деталь. Чтобы отбрасывать тень, нужно иметь источник СВЕТА.

Она сжала кулак. Демоница издала булькающий вопль и втянулась в собственную тень на полу, стремительно уменьшаясь.

— Ты использовала меня, — чеканила Изабелла, наступая на отступающую тень. — Ты называла меня проектом. Хорошо. Любой проект имеет право защищаться. И любой экспериментатор должен помнить технику безопасности.

— Принцесса, стой! — прохрипела я, поднимаясь на четвереньки. Голова гудела. Во рту был вкус крови. — Она нам нужна! Спроси ее, где Анри! Эта дрянь знает пути через горы!

Изабелла замерла занесенной ногой. Посмотрела на меня. Затем на жалкий комок черной слизи, пульсирующий у ножки кресла.

— Говори, — приказала она. — Где мой деверь.

Демоница захихикала. Смех перешел в кашель.

— Уже поздно, детишки… Ваш монашек уже миновал Перевал Плачущих Вдов… Он хочет уйти от мира… Мир решил прийти за ним сам… В монастыре Святого Бенедикта сегодня неспокойно… Там открылись врата… Нижних Кругов… Выпускникам нужно практиковаться, знаешь ли…

Тень издевательски оскалилась остатками зубов и растворилась окончательно, оставив после себя лишь лужицу вонючей черной жижи на паркете и запах паленой шерсти.

В комнате повисла тишина. Настоящая, мертвая тишина.

Изабелла стояла посреди разгромленной спальни. Битое зеркало, перевернутая мебель, прожженный ковер, пятна сажи. Сама принцесса выглядела так, словно только что вышла из эпицентра взрыва: волосы дыбом, платье разорвано и опалено на плече, на скуле красуется свежая царапина. Но она стояла на ногах. Твердо.

Я сидела на полу, прислонившись к ножке стола, и пыталась заставить легкие дышать. Ребра болели адски. Кажется, минимум два сломаны.

Принцесса повернулась ко мне. Золотое сияние в глазах угасало, сменяясь привычным фиолетовым омутом. Но теперь в этом омуте не было дна. Там была глубина. Океан.

Она подошла ко мне. Опустилась на колени прямо в черную слизь, не обратив внимания на грязь. Взяла мое лицо в свои ладони. Прикосновение было теплым. Очень живым.

— Луиза, — прошептала она. Губы ее дрожали. — Ты… ты знала? Когда вошла?

Я попыталась усмехнуться, но получилась кривая гримаса боли.

— Я догадалась, когда она назвала меня «наивной девственницей», — прохрипела я, сплёвывая кровь. — Ваша Светлость, у меня много недостатков, но наивность в список жертвенных качеств не входит. Я шкодливая. А шкодливые люди чувствуют подвох за милю. Особенно когда речь идет об их собственных кишках.

Изабелла всхлипнула. По ее щеке скатилась слеза. Упала на мою переносицу.

— Прости, — зашептала она, прижимая мою голову к своей груди. — Прости меня, прости… Я думала, спасаю себя. А оказалось… Я привела убийцу в дом. Я чуть не убила тебя сама.

— Эй, полегче, — буркнула я, морщась от боли в ребрах. — Не дави так, я хрупкая девственница, мне еще замуж выходить. Кстати, насчет замуж…

Я подняла голову, глядя в ее залитое слезами лицо.

— Поздравляю, Ваше Высочество. Кажется, вы только что выяснили, что вы не бракованная кукла вашей матушки. Вы — самый настоящий фонарь. И судя по тому, как вы засветили этой студенточке, фитилёк у вас вечный.

Изабелла горько рассмеялась сквозь слезы. Звук был одновременно счастливым и безнадежным.

— Я монстр, Луиза. Я излучаю свет, способный убить демона, но я все еще связана этим проклятым контрактом. Отец ждет ответа. Король требует брака. А единственный человек, кого я могла бы… — она запнулась, покраснев даже в полумраке, — …кого я могла бы видеть подругой, сейчас стоит на коленях в грязи и истекает кровью из-за моей глупости.

Я проследила за ее взглядом. Она смотрела на мои руки, которыми я цеплялась за ее платье. Мои ладони были ободраны в кровь.

Где-то внизу, в главном зале, часы начали бить полночь. Громкий, торжественный гул меди отсчитывал секунды нашей новой жизни.

Выбор сделан не был. Но маски упали. Принцесса оказалась волшебницей. Служанка оказалась приманкой. А война за будущее княжества только началась, и воевать в ней предстояло не мечами, а хитростью, смехом и внезапно открывшимся талантом к генерации божественного света.

Глава 8

Заговор набирает силу

Утро после битвы с демоницей выдалось подозрительно тихим. В замке Монфор тишина редко предвещала что-то хорошее — обычно она означала, что Филипп готовит взрыв в подвале такой мощности, что уши закладывает даже у крыс в соседних деревнях, или что княгиня Елена снова плакала всю ночь, и теперь слуги ходят на цыпочках, боясь разбудить эхо.

Но сегодня было иначе. Тишина была вязкой. Она липла к коже, как паутина в заброшенном склепе.

Я проснулась от того, что моя соломенная кукла попыталась меня задушить. Это не метафора. Старая соломеная кукла в тряпичном платье, которую я привыкла класть под подушку, каким-то образом оказалась обмотана вокруг моей шеи, причем узел затянулся так туго, что перед глазами уже начали плыть красные круги. Я захрипела, вцепившись в веревочную руку куклы обеими ладонями. Мышцы взвыли болью — ребра, вчера познакомившиеся с темной магией Изабеллы, протестовали против любого движения.

— Да чтоб тебя! — прохрипела я, скатываясь с узкой койки вместе с взбунтовавшейся игрушкой.

Кукла шмякнулась об пол и тут же обмякла, превратившись обратно в безобидный комок соломы и тряпья. Я сидела на холодных досках, тяжело дыша, растирая шею. На коже проступали багровые следы. Это был не сквозняк. Сквозняки не умеют вязать морские узлы. И они не пахнут серой и жженым сахаром, как та дрянь во рву.

В коридоре кто-то истошно завизжал. Визг был женским, высоким, переходящим в ультразвук. Через секунду к нему присоединился мужской бас, орущий про «святую инквизицию» и «верните мои портянки».

Начало дня обещало быть интересным.

Завтрак превратился в фарс, разыгрываемый актерами сумасшедшего театра. Большой зал гудел, как растревоженный улей, но это был не радостный гул предвкушения свадьбы. Это был гул нарастающей паники.

Стол, накрытый для утренней трапезы, выглядел так, будто по нему прошелся табун диких кабанов. Скатерти сбились набок, серебряные приборы перепутались местами: ножи лежали лезвиями вверх, вилки были завязаны бантиками, а супница главного повара почему-то висела под потолком, медленно вращаясь и капая луковым бульоном прямо на лысину мажордома Жан-Гаспара. Сам Жан-Гаспар сидел неподвижно, только моргал, когда очередная жирная капля попадала ему между глаз, и монотонно шептал: «Сбалансировано… всё должно быть сбалансировано…»

— Это саботаж! — ревел князь Борис, стуча кулаком по столу. От удара подпрыгнули бокалы. — Северные шпионы! Они прокрались в кухню и отравили воздух!

Княгиня Елена мелко крестилась. Лицо ее стало белым, как алебастр, губы посинели. Она смотрела на мужа расширенными от ужаса глазами.

— Князь, умоляю, — прошептала она, хватая его за рукав. — Не кричи. Ты же видишь… стены… они слушают…

Я проследила за ее взглядом. Каменная кладка зала действительно жила своей жизнью. Гобелены, изображающие сцены охоты на единорогов, шевелились. Нет, не от ветра — окон здесь не было. Сами фигуры охотников изгибались, лошади вставали на дыбы, а несчастные единороги корчили такие похабные рожи, что покраснел бы даже старый конюх Мартин. Бархат ворса переливался, складываясь в лица — искаженные, страдающие, беззвучно открывающие рты.

Филипп сидел мрачнее тучи. Перед ним стояла тарелка с яичницей. Вернее, то, что пыталось быть яичницей. Два желтка на глазах княжича превратились в маленькие злобные глаза, вытянули лапки из белка и попытались спрыгнуть со стола. Филипп молниеносным движением пригвоздил их вилкой к дереву. Раздался тонкий предсмертный писк.

— Жир совсем протухший, — буркнул он, ни к кому не обращаясь. — Даже зародыши бунтуют.

Изабелла сидела по правую руку от князя. Выглядела она безупречно: платье цвета грозовой тушки идеально отглажено, волосы уложены волосок к волоску. Но ее руки, лежащие на коленях, сжимали салфетку так, что побелели костяшки. Фиолетовые глаза метались от одного безумного предмета к другому. Она чувствовала эту гниль лучше всех нас. Как-никак, светлая волшебница сейчас работала мощнейшим детектором аномалий.

А вот король-отец, прибывший утром якобы «проверить готовность дочери», вел себя странно. Он восседал во главе стола, румяный, довольный, и с аппетитом поглощал ветчину, игнорируя тот факт, что соусник рядом с ним методично отплевывался горчицей ему на камзол.

— Превосходно! — провозгласил Король Гаспар, вытирая подбородок рукавом парчи. — Какой боевой дух! Какое единение стихий! Луиза, дорогая моя, передайте мне еще булочку. Только попросите ее не кусаться.

Он улыбнулся мне. Широко, радушно. Но глаза короля были пустыми. Абсолютно плоскими, стеклянными пуговицами. Внутри них не отражался свет факелов. Там клубился серый туман.

Моя кожа пошла мурашками. Холодными, колючими. Что-то было чудовищно неправильно. Демоница мертва? После вчерашнего света Изабеллы сомнений не оставалось — студенистая тьма испарилась. Но зло никуда не делось. Оно просто сменило тактику. Перешло от лобовой атаки к партизанской войне.

— Ваше Величество, — тихо позвала я, поднимаясь со своего места (я прислуживала за столом). — Возможно, нам стоит сменить меню? Кажется, мука нынче одержима бесами. Булочки выглядят слишком агрессивно.

Король перевел на меня взгляд своих пустых глаз. Улыбка стала шире, обнажая десны.

— О, нет, милочка, — голос его звучал сладко, приторно, как перебродивший мед. — Всё идет по плану. Великому Плану. Союз Короны и Княжества должен быть скреплен. Любой ценой. Разве ты не хочешь увидеть свадьбу? Белое платье, цветы, марш Мендельсона… ой, то есть, менестрелей. Девочки любят свадьбы. Особенно служанки. Им потом щедро бросают монеты в грязь.

От этого голоса тошнота подступила к горлу. Это был не голос моего знакомого, хитрого, но понятного короля Гаспара. Это был голос куклы чревовещателя, чей рот двигается, а слова говорит кто-то другой. Кто-то, сидящий глубоко внутри черепной коробки.

Я сделала шаг назад. Нога наткнулась на что-то мягкое. Посмотрев вниз, я увидела кота. Нашего старого кухонного кота Брыся. Обычно ленивый до мозга костей, сейчас он стоял на задних лапах, вытянувшись в струну, а передними отчаянно дирижировал в воздухе, пытаясь попасть в ритм музыки, которой не слышал никто, кроме него. Его выпученные желтые глаза смотрели в одну точку над дверью кухни. Рот был открыт в беззвучном арии. Зрелище было настолько жутким, что Софи, стоявшая рядом со мной с кувшином воды, икнула и перекрестилась левой рукой через правое плечо.

— Мне нужно… выйти, — пробормотала я, пятясь к двери. — Проверить запасы уксуса. Для дезинфекции. Очень важный процесс. Государственная безопасность зависит от чистоты маринадов.

Я выскользнула из Большого Зала быстрее, чем Филипп успел взорвать десерт. Оказавшись в прохладной тишине служебного коридора, я привалилась спиной к стене и закрыла глаза. Сердце колотилось где-то в горле.

Демоница проиграла бой, но выиграла войну. Она поняла, что лезть напролом к Изабелле — самоубийство. Принцесса теперь знала свою силу. Значит, план изменился. Зачем ломиться в крепость, если можно открыть ворота изнутри?

Луиза де Вьей обладала уникальным талантом — умением замечать детали, которые нормальные люди списывают на усталость или плохое вино. Сейчас этот талант звонил пожарным колоколом.

Первое: поведение мужчин. Князь Борис всегда был вспыльчивым, но его гнев имел причину — налоги, плохая погода, дырявые сапоги. Сегодняшняя ярость была беспричинной, фоновой. Он искал повод взорваться. То же самое с Королем. Гаспар никогда не отличался сентиментальностью, но называть дочь «брачной пошлиной» вслух при свидетелях — это выходило за рамки даже королевской придури.

Второе: физика замка. Замок Монфор старел. Вместе с ним старели его призраки и мелкие чары-обереги. Но то, что происходило сейчас, было искусственным. Я видела, как тени в углах отрываются от пола. Они больше не повторяли контуры предметов. Они ползли сами по себе, собираясь в темные лужицы под дверьми комнат Филиппа и Изабеллы. Словно выставляли оцепление.

Третье: запах. Запах серы исчез, уступив место запаху старой пыли и сухих роз. Так пахнет в кабинете некроманта-недоучки. Магия увядания. Магия манипуляции разумом.

Нужно было найти слабое звено. Кого проще всего зачаровать? Того, кто хочет чего-то сильнее всего на свете.

Я развернулась и решительно направилась в сторону казарм.

Капитан гвардии Маркус был человеком простым. Он любил три вещи: хороший клинок, крепкий табак и порядок. Когда я вошла в оружейную, порядка там не было.

Доспехи, висящие на стенах, ожили. Они исполняли какой-то причудливый военный танец. Латная перчатка сама собой отвесила звонкую оплеуху шлему соседа. Шлем покачнулся и грустно звякнул. Щиты постукивали друг о друга краями, отбивая ритм похоронного марша.

Маркус стоял посреди этого хаоса. Огромный, бородатый, с обнаженным торсом, покрытым шрамами. В руках он держал свой любимый двуручный меч. Капитан пытался фехтовать с собственной тенью. Тень явно выигрывала. Она уходила от ударов, делала выпады, и один раз даже нагло показала капитану язык, отразившись на полированном лезвии клинка.

— Левой! Парируй левой! — рычал Маркус, делая выпад. Меч со свистом рассек воздух. — Куда прешь, скотина?! Держать строй!

— Капитан! — окликнула я. — Если ваша тень получит повышение раньше вас, вам будет обидно?

Маркус замер с занесенной ногой. Опустил меч. Обернулся. Взгляд его был мутным, расфокусированным.

— А, это ты, девка, — прогудел он. — Видишь, какая пакость? Раньше тень как тень была. Знала свое место. А теперь командует. Говорит, что у меня неправильная осанка. Представляешь? Меня, ветерана трех кампаний, учит плясать какой-то кусок мрака!

— И давно началось? — спросила я, подходя ближе и стараясь не делать резких движений. Воздух вокруг капитана дрожал от напряжения. Магия здесь была густой, почти осязаемой.

— С рассвета, — Маркус оперся на эфес меча, как на трость. Устало потер переносицу. — Сначала ложки в столовой стали летать. Потом княжич Анри начал разговаривать со своими гербариями, и те ему отвечали. А теперь мой лучший сержант утверждает, что видел, как портрет прабабки князя в южной галерее подмигнул ему и потребовал вернуть карточный долг. Мы теряем контроль, Луиза. Замок сходит с ума.

— Или кто-то сводит с ума замок, — поправила я. — Капитан, скажи честно. Тебе очень хочется, чтобы свадьба состоялась? Прямо до зубовного скрежета?

Маркус нахмурился. Казалось, вопрос требовал от него огромных интеллектуальных усилий.

— Свадьба… — протянул он. — Да. Порядок. Наследник. Договор. Король сказал, что если союз состоится, война закончится. Я ненавижу войну, Луиза. Я хочу просто спать в казарме и знать, что завтра никого не придется хоронить.

Вот оно. Крючок. Добрый, уставший солдат, который мечтает о мире. Идеальная мишень для манипулятора.

— Король говорил это лично? — мягко уточнила я.

— Ну… да… — Маркус смутился. — Хотя… нет. Он прислал гонца. Гонца в золотой маске. Сказал передать на словах. Золотая маска… красивая такая. Глаза оттуда смотрят. Прямо в душу.

Золотая маска. Я слышала о таких. Артефакты-посредники. Позволяют видеть и говорить через кого-то, полностью подавляя волю носителя. Но чтобы наложить такую иллюзию на двух монархов одновременно, находясь при этом далеко… нужна колоссальная энергия. Или очень умелый перенаправитель потоков.

— Капитан, — сказала я, глядя ему прямо в глаза. — Нам нужен совет ведьмы. Настоящей. Бабки Глашки из деревни Кривые Овраги. Она единственная, кто умеет варить зелье от «королевского дурмана». Собирай людей. По одному. Тихо. Тех, чьи тени еще не требуют автономии. Встречаемся у старой мельницы через час. Без доспехов. Чертям металл нравится, он звенит красиво.

Маркус посмотрел на меня сверху вниз. В его взгляде прояснение боролось с остаточным влиянием чар. Наконец он кивнул тяжелой головой. — Ведьма, значит… Давно пора. Эти придворные шарлатаны только кровь пускать умеют да задницы царственные нюхать. Кривые Овраги, говоришь? Далековато.

— Зато бабка берет плату курями, а не душой, — усмехнулась я. — Поторопись, капитан. Пока ваш собственный сапог не начал учить вас строевому шагу.

Оставив гвардию приходить в себя, я отправилась искать второго человека, чья голова могла устоять перед массовой истерией благодаря природному цинизму.

Граф Элиас, новый советник короля, прибыл в Монфор пару дней назад. Эльфийская кровь делала его внешность обманчиво юной и прекрасной, но глаза выдавали возраст в несколько столетий. Я нашла его в библиотеке, где он пыталась спрятаться среди стеллажей, надеясь, что древние книги защитят от современной магии.

Эльф сидел в глубоком кресле, закинув ногу на ногу, и читал трактат о разведении шелкопрядов. При моем появлении он лишь поднял одну идеальную бровь.

— Мадемуазель Луиза, — мелодично произнес он. — Ваш наряд напоминает последствия взрыва на красильной фабрике. Учитывая, что полчаса назад я наблюдал, как люстра в главном зале исполняет балет «Жизель», рискну предположить, что день выдался насыщенным.

— Люстра хотя бы танцует, — выдохнула я, падая в кресло напротив. — А наши правители пускают слюни и готовятся продать детей в обмен на хорошую погоду. Граф, у вас есть опыт борьбы с массовым помешательством высшей знати?

Элиас отложил книгу. Его длинные пальцы с ухоженными ногтями сплелись в замок.

— Опыт огромный, — кивнул он. — Большую часть Третьей Эпохи я занимался именно этим — успокаивая королей, которым казалось, что они деревья, или генералов, решивших, что их армия состоит из кремовых пирожных. Симптомы знакомые. Иллюзия всемогущества, навязчивая идея фиксированной цели и полное отсутствие критического мышления. Классический профиль ментального вторжения третьего уровня.

— Вторжения? — я подалась вперед. — Думаете, наша старая подружка-демоница не ушла? Мы же сожгли ее, тоесть Изабелла сожгла дотла!

— Сжечь физическую оболочку низшего импа — это как прихлопнуть комара на стене, — тонко улыбнулся эльф, показывая чуть заостренные кончики клыков. — Комар мертв, но зуд остался. А в нашем случае зуд намеренно поддерживается извне. Обратите внимание на вектор агрессии, Луиза. Демоница хотела убить Изабеллу и забрать силу. Теперь же сила направлена не на уничтожение, а на ускорение. Король и князь давят на брак с остротой гильотины. Почему?

— Потому что контракт? — предположила я. — Контракт — бумага. Ее можно сжечь. Или переписать. Здесь же мы видим иррациональное упорство. Монархи готовы пожертвовать стабильностью двора ради соблюдения формальности. Это не политика. Это физиологическая потребность. Словно отмена свадьбы вызовет у них болевой шок.

Элиас встал и подошел к окну. За стеклом сгущались сумерки. Неправильные сумерки — фиолетового оттенка, словно небо готовилось исторгнуть кислотный дождь.

— Демоница провалила экзамен методом прямого действия, — продолжил эльф, глядя на перекошенные тени деревьев в саду. — Деканат Преисподней вряд ли поставил ей «зачет». Но Университет Низших Планов славится тем, что дает второй шанс самым изобретательным двоечникам. Думаю, девочка поняла: зачем самой пить яд, если можно заставить врага выпить ведро яда добровольно, убеждая, что это целебный отвар?

У меня мороз пошел по коже.

— Жертвоприношение… — прошептала я. — Луиза-наивная-девственица. План остается прежним. Ей все еще нужна моя кровь на алтаре, чтобы завершить передачу силы. Но теперь вместо того, чтобы тащить меня силой, она заставляет Изабеллу сделать это самой. Под предлогом спасения государства. «Обычная женщина, Луиза. Никаких выжженных роз. Просто убей подругу ножом в сердце, и будешь свободна».

Элиас резко обернулся. В его изумрудных глазах впервые мелькнуло нечто похожее на тревогу.

— Вы удивительно четко видите структуру заговора для девушки, выросшей в деревне, — заметил он. — Большинство ваших сверстниц на вашем месте обсуждали бы фасоны платьев.

— Большинство моих сверстниц не работали официантками в логове буйнопомешанных, — огрызнулась я. — Вопрос в другом, граф. Где кукловод? Чтобы держать в узде двух королей и целый замок, нужно сидеть где-то близко. Нужна сигнальная башня. Маяк.

Эльф задумчиво потер подбородок.

— Маяк должен питаться. Мощно. Постоянно. И находиться в центре пересечения силовых линий. В Монфоре такое место одно. Старый донжон. Фундамент первого замка, заложенного на жертвенном камне древних племен.

— Подвал? — догадалась я. — Главный архив? Там вечно сыро и полно крыс размером с собаку.

— Скорее, крипта под часовней, — поправил Элиас. — Место упокоения основателей рода. Там грань между мирами истончена веками скорби. Идеальный маяк для темной магии. Вопрос лишь в том, как туда проникает сигнал. Амулеты княжеской защиты должны блокировать подобное.

— Амулеты обновлял Анри, — вспомнила я. — Перед своим побегом. Он говорил, что северная стена башни Мыслителя оседает, потому что дренаж забился костями предков. Наверное, он лазил и в крипту.

Я прикусила губу. Мысль была мерзкой, но логичной.

— А что, если… — начала я медленно. — Что, если демоница не одна? Демонеса перед гибелью хвасталась про то, что врата Нижних Кругов открылись. Та тварь сказала, что выпускникам нужна практика. А вдруг наш младшенький монашек ушел прямо из огня да в полымя? Вдруг он принес «подарок» отсюда туда? Святой человек с печатью преисподней на ауре — идеальный троянский конь. Никто не станет проверять будущего святого на наличие хвоста и запаха серы.

Элиас медленно опустился обратно в кресло. Его лицо, обычно напоминающее красивую маску, стало серьезным, почти старым.

— Это меняет диспозицию сил кардинально, — произнес он. — Если источник заразы находится в святом месте, любая попытка применить чистую боевую магию Изабеллы ударит по ней самой. Свет причиняет боль тому, кто несет скверну внутри освященных стен. Нам понадобится хирургически точный инструмент. И отвлекающий маневр.

— Хирургический инструмент — это я, — я встала, оправляя помятое платье. — Маленькая, незаметная, знаю все тайные ходы. Проберусь в крипту, найду эту гадость и разобью молотком. А вы займитесь маневром. Нужно устроить пожар. Большой. Желательно в крыле Филиппа. Там все равно бардак, одним взрывом больше, никто не заметит.

— Ваша тяга к разрушению частной собственности пугает даже мое бессмертное эго, — вздохнул эльф, тоже поднимаясь. — Но признаю эффективность. Пойдемте. Нам нужно составить список ингредиентов для дымовой завесы. И найдите мне ведро дегтя. Кажется, я знаю, как заставить танцевать не только люстру, но и весь гарнизон внешней стены. В обратную сторону.

Мы вышли из библиотеки. Коридор встретил нас изменениями. Картины на стенах поменялись местами. Теперь суровый предок-князь, вооруженный секирой, соседствовал с пасторальной сценой соблазнения молочницы, и оба персонажа игриво подмигивали нам вслед. Ковровая дорожка дышала. Ворс поднимался и опускался, словно дышал во сне.

Мы прошли мимо галереи, ведущей к покоям Изабеллы. Дверь была приоткрыта. Оттуда лился тот самый золотистый свет, теплый и надежный, как огонь в очаге. Принцесса укрепляла периметр.

Рядом с дверью стоял Филипп. Он не пытался войти. Он просто стоял, прислонившись плечом к косяку, и смотрел на свет. Его лицо было непривычно спокойным. Кулаки разжаты. Когда мы проходили мимо, он повернул голову. Наши взгляды встретились. Голубые глаза старшего княжича были ясными. Никакого стекла, никакой пелены чар. Он видел всё. Понимал всё. И страх в его взгляде был гораздо страшнее любой ярости. Страх не за государство. Страх за конкретную девушку в синем платье, которая шла впереди с эльфом, хрустя суставами пальцев, готовая спуститься в ад ради спасения подруги.

Он открыл рот, чтобы что-то сказать. Предупредить? Остановить? Но я лишь качнула головой. Едва заметно. Почти незаметно для обычного взгляда. «Разберись с отцом, Фил. Удержи крышу над замком. А подземелья — моя работа».

Я отвернулась и продолжила путь, высоко подняв подбородок. Внутри всё тряслось, колени подгибались от страха. Но снаружи я оставалась Луизой де Вьей. Шкодливой веселушкой. Той, кто смеется в лицо бездне, потому что знает: бездна не понимает шуток, а смех выводит ее из себя эффективнее любых экзорцизмов.

Заговор набирал силу. Замок сходил с ума. Где-то в горах монах-неудачник, сам того не зная, стал проводником древнего зла.

Но у нас был эльф с ведром дегтя, ведьма, любящая кур, и пара сломанных ребер у главной героини.

По моим расчетам, шансы были примерно пятьдесят на пятьдесят. А учитывая мою феноменальную удачу в азартных играх, демон внизу мог заранее начинать писать завещание.

Глава 9

Любовь и признание

Замок Монфор сошел с ума, но жизнь продолжалась. В этом была своя жуткая ирония: пока тени в коридорах складывались в неприличные фигуры, а серебряные ложки пытались построить баррикады на кухне, высшее общество готовилось к балу. Бал должен был стать официальным представлением принцессы Изабеллы двору как невеста княжича, если звезды сойдутся удачно (а точнее, если никто не взорвет бальный зал).

Я ненавидела балы. Ненавидела платья, которые надо было шнуровались так туго, что глаза вылезали из орбит и у шнурующей и у шнуруемой. Ненавидела фальшивые улыбки и необходимость делать реверанс каждые тридцать секунд. Но сегодня моя ненависть достигла апогея, потому что мое единственное приличное платье — то самое темно-синее наследие мамы — было безнадежно испорчено вчерашним побоищем с демоницей. Шелк покрылся пятнами сажи, которые отказывались выводиться даже смесью уксуса и слез Софи.

— Ты похожа на огородное пугало, которое пережило ураган, — безжалостно констатировала Софи, обходя меня по кругу с булавками в зубах. — Если ты появишься перед князем в таком виде, он прикажет тебя выпороть просто ради эстетического удовлетворения.

— Пусть попробует, — огрызнулась я, пытаясь почесать нос под тяжелой конструкцией чепца. — Мои ребра еще помнят его дружеские объятия. Я ему ногу сломаю. Тоже ради эстетики.

Софи фыркнула, вынимая булавки. Мы находились в ее новых покоях — тесной комнатушке рядом с гардеробной княгини. Здесь пахло лавандой, воском и отчаянием.

— Его Светлость Филипп просил передать, что ждет тебя в Саду Каменных Роз через полчаса, — сообщила она, перекалывая складку на моем лифе. — Сказал, это важно. И чтобы ты надела что-нибудь… менее похожее на половую тряпку.

Филипп. Старший княжич. После сцены в моей каморке, когда он стоял на коленях, умоляя спасти брата, между нами повисло напряжение. Оно звенело в воздухе всякий раз, когда мы оказывались в одной комнате. Он перестал шутить про взрывы. Начал смотреть на меня иначе — не как на забавную зверушку или полезный инструмент для общения с Изабеллой. Его взгляд стал тяжелым, изучающим, от которого кожа покрывалась мурашками, а внутри все скручивалось тугим узлом.

Я боялась этого взгляда. Боялась гораздо больше, чем теней в подвале. Теням можно дать по морде метлой. А что делать с сыном князя, который вдруг решил, что твоя компания интереснее пороха?

Сад Каменных Роз встретил меня вечерней прохладой. Солнце садилось за западные башни, окрашивая небо в тревожный багровый цвет. Старый садовник Жак говорил, что розы здесь особенные — их привезли из-за Южных гор, и они цветут только тогда, когда чувствуют скорую кровь. Сейчас кусты стояли голыми, покрытые лишь острыми шипами, блестевшими в сумерках, как иглы дикобраза.

Он ждал меня у фонтана, который давно высох. Филипп опирался спиной о мраморного купидона, чья стрела была кем-то варварски отбита много лет назад. Выглядел княжич странно: никакой брони, никаких кожаных колетов. Простая льняная рубашка с распущенным воротом, темные штаны, заправленные в мягкие сапоги. Никакого оружия. Это пугало сильнее, чем если бы он обвешался мушкетами с ног до головы.

— Ты пришла, — сказал он вместо приветствия. Голос звучал хрипло.

— У меня перерыв между попытками утопить моль в сундуках, — буркнула я, подходя ближе. — Говори быстро, Фил. Мне еще нужно придумать, как незаметно протащить рогатку в декольте Софи. Демоны могут вернуться, а защита замка оставляет желать лучшего.

Он усмехнулся уголком губ, но глаза остались серьезными. Он оттолкнулся от фонтана и шагнул ко мне. Сокращал дистанцию медленно, давая мне возможность отступить. Я осталась стоять на месте, только сжала кулаки в складках юбки.

— Луиза де Вьей, — произнес он тихо. Каждый шаг отзывался гулким ударом моего сердца. — Дочь служанки Агаты. Хозяйка соломенной куклы. Специалист по бросккам лягушек в молоко. Единственная женщина в мире, которая может вывести из себя демона высшего порядка одним исполнением похабных частушек.

— Это были народные куплеты! — возмутилась я, чувствуя, как начинают гореть уши. — Имеет право фольклор быть экспрессивным?

— Безусловно, — кивнул он. Теперь нас разделяло расстояние вытянутой руки. Запахло дождем, железом и им самим — теплом здорового мужского тела, немного потом и тем самым дорогим мылом, которым моются аристократы. — Луиза, я устал ходить кругами. Я плохо умею говорить слова. Меня учили командовать «Пли!» и «Цельсь!», а не «О, прекрасная дева, ваши очи подобны звездам». Особенно учитывая, что вчера твои очи смотрели на меня сквозь дым от взрыва банки с селитрой, и тебе это понравилось больше, чем любая поэзия.

Я открыла рот, чтобы съязвить, но он поднял палец, останавливая меня.

— Дай мне сказать. Пожалуйста. Пока я не передумал и не пошел взрывать библиотеку Анри от переизбытка чувств, или спмп бтблиотека не пришла сюда мстить мне за намерения её взорвать.

Он глубоко вдохнул. Рубашка натянулась на широкой груди. Впервые за всё время нашего знакомства Филипп выглядел уязвимым. Не громовержцем, а обычным парнем, которому страшно получить отказ.

— Когда отец сообщил о приезде Принцессы, я обрадовался, — продолжил он ровным голосом. — Наконец-то достойная цель. Красивая, магическая, королевских кровей. Идеальная пара для будущего правителя. Я смотрел на нее. Правда смотрел. Она красива той красотой, которой любуются в музеях. Как статуя. Холодная, идеальная и абсолютно равнодушная. С ней безопасно. Если жениться на статуе, она никогда не спросит, почему от тебя пахнет гарью, и не попытается накормить тебя супом, когда у тебя простуда.

Он сделал еще полшага вперед. Теперь я могла видеть золотые искорки в его голубых глазах.

— А потом появилась ты. Грязная, наглая, шумная. Ты украла мою лучшую саблю, чтобы использовать её как подпорку для горошка. Ты облила меня ледяной водой, когда я заснул в кресле после ночной смены. Ты называла меня идиотом прямо в лицо, когда я пытался объяснить тебе разницу между картечью и дробью.

Его рука поднялась. Очень медленно. Застыла в дюйме от моей щеки. Я затаила дыхание.

— И я поймал себя на мысли, — прошептал он, — что жду этих моментов. Жду, когда ты откроешь свой наглый рот и собьешь с меня спесь. Рядом с тобой, Луиза, я чувствую себя живым. Не титулом. Не наследником. Не пушкой на ножках. Просто мужчиной. Который хочет схватить тебя в охапку, перекинуть через плечо и уволочь в свою спальню, чтобы показать, что бывает, когда старший княжич перестает сдерживать свои инстинкты.

Мое сердце пропустило удар. Воздух внезапно закончился. Земля качнулась под ногами. Он не шутил. Ни капли. Этот самодовольный индюк действительно собирался меня похитить.

— Ты пьян, — выдавила я, делая шаг назад. Каблук предательски подвернулся на гравии. — Или надышался паров серы. Посмотри на меня, Филипп!

Я ткнула себя пальцем в грудь, голос сорвался на визг:

— Я — грязь! Я дочь женщины, которая выносила утки за твоей матерью! У меня нет ни земель, ни титула, ни манер! Я смеюсь, как лошадь, ем руками, когда никто не видит, и мой словарный запас состоит наполовину из ругательств портовых грузчиков! Тебе нужна принцесса! Та, кто умеет танцевать менуэт и знает, какой вилкой есть улиток! Я же этими улитками свиней кормлю в деревне!

Мой крик эхом отразился от стен замка. Где-то вдали тревожно взвыл пес. Я стояла перед ним красная, растрепанная, сжимающая кулаки до боли в ладонях, ожидая увидеть на его лице привычную снисходительную ухмылку. Ожидая услышать: «Успокойся, девка, я просто дразнил тебя».

Лицо Филиппа дрогнуло. Маска легкомысленного повесы окончательно осыпалась. Взгляд потяжелел, стал собственническим, почти болезненным.

— Замолчи, — приказал он мягко, но таким тоном, каким отдают приказы штурмовать крепость. — Просто заткнись на секунду, чертова упрямица.

Он преодолел оставшееся расстояние одним движением. Обхватил мое лицо своими огромными горячими ладонями. Шершавые подушечки пальцев — пальцы солдата, знающего толк в рукояти меча — коснулись моих скул. Большой палец погладил припухшую от недосыпа кожу под глазом.

— Ты смотришь на себя и видишь служанку, — прорычал он, наклоняясь так близко, что наши лбы соприкоснулись. — А я смотрю на тебя и вижу женщину, которая вчера спасла мою семью от уничтожения. Ты видела демона. Настоящего, древнего, голодного. Ты испугалась до мокрых штанов, я знаю, я видел, как тряслись твои руки. Но ты вышла против него с кухонной скалкой и отборным матом. Ты защищала мою невесту, которую едва знаешь. Ты рисковала душой ради девчонки, чей народ веками угнетал твоих предков.

Его ладони переместились на мои плечи, притягивая ближе. — Манеры? Танцы? Вилочки для улиток? — в его голосе зазвучал смех, низкий и вибрирующий. — Луиза, я вырос в казарме. Мой лучший друг детства — сын конюха. Моя мать плакала над стихами, а я учился собирать арбалет. Мне плевать, какими пальцами ты ешь. Мне важно, чтобы эти пальцы держали меня за руку, когда вокруг творится бездна. Ты говоришь, что ты грязь? Хорошо. Ты та самая земля, из которой растет всё живое. Без грязи твой князь Борис — всего лишь мешок с жиром и амбициями. Без тебя этот замок — мертвая коробка из камней.

Он наклонился ниже. Губы скользнули по моей щеке, опаляя дыханием. Сердце заколотилось где-то в горле, мешая дышать.

— Я люблю тебя, — выдохнул он мне в самые губы. — Люблю так, что у меня мутнеет рассудок, когда ты входишь в комнату. Люблю настолько, что мысль о том, что ты выйдешь замуж за мельника, вызывает у меня желание аннексировать соседнее герцогство просто ради того, чтобы законодательно запретить браки крестьянкам без моего личного одобрения.

И прежде чем я успела снова выдать какую-нибудь глупость вроде «это пройдет» или «тебе нужен холодный компресс», он меня поцеловал.

Это не было нежным касанием поэтов. Поэты явно никогда не целовали девушек так, будто завтра наступит конец света, а у них осталось пять минут на один поцелуй.

Его рот обрушился на мой — требовательный, горячий, чуть соленый от пороховой гари. Рука запуталась в моих волосах, жестко фиксируя голову, не позволяя отстраниться. Вторая рука легла на поясницу, прижимая меня к нему так плотно, что я почувствовала каждую пуговицу на его рубашке, каждый мускул его напряженного тела.

Мир исчез. Остался только запах мужчины, тепло его кожи и вкус поцелуя — терпкий, пьянящий, кружащий голову эффективнее самого крепкого вина. Колени подогнулись окончательно. Чтобы не упасть, мне пришлось вцепиться в его плечи, комкая грубую ткань льна.

Где-то на задворках сознания билась паническая мысль: «Софи убьет меня за мятую рубашку зятя короля». Но эта мысль была слабой и далекой. Ближе была дрожь, пронзившая тело от макушки до пяток. Ближе было осознание того, что если он сейчас отпустит, я сама притяну его обратно.

Воздух в легких закончился одновременно у обоих. Филипп оторвался от моих губ тяжело дыша. Прижался лбом к моему лбу. Закрыл глаза.

— Ну вот, — прохрипел он. — Получилось. Кажется, я забыл половину алфавита, но главное слово сказал. Трижды. Одним действием.

Я стояла, прислонившись к нему, потому что собственные ноги меня не держали. Сердце пыталось пробить грудную клетку. Губы горели огнем. Внутри боролись два желания: врезать ему по челюсти за такую наглость или потребовать продолжения банкета.

— Ты… ты невыносим, — прошептала я пересохшими губами, пряча лицо у него на груди, чтобы скрыть румянец, который наверняка сейчас светился в темноте. — Самовлюбленный, взрывоопасный…

— …но теперь официально занятый, — закончил он, зарываясь носом в мои волосы. — Только попробуй сбежать обратно в деревню, девка. Я лично возглавлю отряд егерей. Будем искать тебя с собаками месяц. Найдем — посажу под замок и буду кормить сладостями, пока ты не согласишься выйти за меня.

— У тебя истерика, — буркнула я, хотя хватка его рук говорила скорее о твердом намерении выполнить угрозу. — Наследники престолов не женятся на дочерях ключниц. Король удавит тебя собственными шнурками. Князь Борис лопнет от злости прямо на троне.

— К черту отца, — отрезал Филипп, наконец отстраняясь, чтобы посмотреть мне в глаза. Взгляд его был абсолютно ясным, решительным. Тем взглядом, которым смотрят на вражескую крепость перед штурмом. — Я скажу ему правду. Либо ты становишься моей женой, либо я отрекаюсь от наследства, ухожу наемником на границу и шлю тебе оттуда письма, пропитанные кровью врагов и тоской. Выбор за ним. Он любит комфорт своего кресла больше, чем династические условности. Думаю, выберет свадьбу.

Он говорил это так буднично, словно предлагал выбрать десерт. Отречься от короны. Ради меня. В моей голове стало пусто и легко.

— А Изабелла? — спросила я первое, что пришло в воспаленный мозг. — Ваш брак… судьба государства… Магия…

Филипп поморщился, как от зубной боли.

— Изабелла влюблена в остроухого графа Элиаса, разве ты не видишь? Они обмениваются такими взглядами, что бумага загорается. Магию она отдаст кому-нибудь другому, или придумает способ хранить ее самой. Она сильная девочка. Умнее всех нас вместе взятых. Наш контракт — это политическая сделка. А любовь, Луиза… любовь — это когда хочется украсть для человека яблоки из княжеского сада, даже если рискуешь лишиться ушей.

Он усмехнулся, вспомнив наше знакомство. Затем его лицо снова стало серьезным.

— Есть еще одна причина, по которой нам стоит поспешить со свадьбой. Кроме моего хронического желания просыпаться рядом с тобой.

Он полез за пазуху. Достал маленький замшевый мешочек. Развязал тесьму и вытряхнул на широкую ладонь кольцо. Простое золотое кольцо. Никаких бриллиантов размером с перепелиное яйцо. Только гладкий металл и выгравированная изнутри крошечная оскаленная морда волка — герб рода Монфор.

— Матушка дала, — тихо сказал он. — Сказала, что оно приносит удачу тому, кто любит по-настоящему, а не по расчету. Носила его в молодости. Передай, говорила, той, чьи колени вечно в садинах, а язык острее ведьминого клинка.

Я смотрела на кольцо. Потом на него. Огромный воин, готовый развязать войну ради простой служанки. Человек, который только что перевернул весь мир с ног на голову тремя словами и одним поцелуем.

Страх никуда не делся. Страх остаться без него, страх разочаровать его, страх того, что завтра демон вернется и сожрет нас обоих. Но впервые за долгое время этот страх не парализовывал. Он бодрил.

— Твоя мама сильно пожалеет, что подарила его мне, — сказала я, поднимая на него взгляд. — Потому что характер у меня хуже, чем у стаи диких кошек. Я буду спорить с тобой до хрипоты. Я буду прятать твой порох в кашу экономки. И я категорически отказываюсь учить менуэт.

— Договорились, — широко улыбнулся он, беря мою левую руку. Его пальцы были теплыми, уверенными. — Менуэт отменяется. Будем плясать вприсядку.

Кольцо скользнуло на мой палец. Золото оказалось неожиданно тяжелым и холодным, но тут же начало нагреваться от тепла кожи, словно признавая хозяйку. Сидело идеально. Словно всегда там было.

В этот момент издалека, со стороны донжона, раздался звук разбитого стекла. За ним последовал приглушенный взрыв и восторженный вопль, принадлежавший исключительно князю:

— ЕСТЬ! Попал прямо в левитирующую вазу династии Мин!

Мы с Филиппом переглянулись. Он закатил глаза.

— Опять экспериментирует. Надеюсь, лаборатория находится достаточно далеко от нашей будущей спальни. — прошептала я.

— Если он взорвал коллекцию бабочек Анри, я лично добавлю ему в утренний кофе толченого кирпича, — пообещала я, но уголки моих губ сами собой поползли вверх.

Филипп снова притянул меня к себе, на этот раз бережно, почти нежно. Обнял, положив подбородок мне на макушку. Мы стояли посреди умирающего сада, среди каменных шипов, под начинающими зажигаться звездами. Замок вокруг сходил с ума, король впадал в транс, демоны точили когти в подземельях, а мы просто стояли и смотрели на всё это.

Но в кольце на моем пальце пульсировало обещание. Теплое, человеческое и невероятно упрямое.

— Пойдем, — вздохнул Филипп, целуя меня в висок. — Нужно спасти остатки библиотеки, пока отец не решил проверить теорию горения древних пергаментов. А потом нам предстоит очень тяжелый разговор с ним. Советую заранее придумать план бегства через окно.

— У меня уже есть веревка, сплетенная из старых простыней, — похвасталась я, беря его под руку. — Проверена на котах. Выдерживает троих людей или одного очень тяжелого князя.

Он расхохотался. Громко, искренне, возвращая себе тот самый мальчишеский задор, по которому я, оказывается, уже успела соскучиться.

Мы пошли к выходу из сада, оставляя позади тени и тревоги. Впереди ждала война с князем Борисом, спасение младшего брата и попытка выжить в браке с человеком, который считал динамит лучшим способом пожелать доброго утра.

Впервые в жизни я чувствовала себя не служанкой, пытающейся угодить господам. Я чувствовала себя равной. Партнером по безумствам.

И судя по тому, как крепко держал меня за руку будущий муж, самое интересное только начиналось.

Глава 10

Ритуал и жертва

Запах во дворце изменился. Если раньше вонь серы от демоницы била по ноздрям, как кулак пьяного кузнеца, то теперь воздух стал приторным, тяжелым, густым — так пахнет мед на изломе лета, когда он начинает бродить и превращается в ядовитую брагу. Этот аромат преследовал меня повсюду: въедался в ткань платья, оседал на языке металлическим привкусом крови и заставлял кожу покрываться липким холодным потом.

События последних дней неслись галопом, словно взбесившаяся лошадь, потерявшая всадника. Утреннее признание Филиппа у фонтана все еще горело на моих губах золотым кольцом, которое жгло палец даже сквозь перчатку. Но романтика оказалась плохим щитом против реальности. Реальность же заключалась в том, что замок Монфор медленно погружался в безумие, а моя голова была назначена главной почетной гостьей на алтаре в честь выпускного экзамена студентки-демоницы.

День Большого Бала начался с катастрофы локального масштаба.

Княгиня Елена окончательно слегла. Ее нервы, истрепанные магией принцессы и тиранией мужа, сдались под тяжестью «королевского дурмана», о котором предупреждал эльф Элиас. Служанки шептались, что княгине мерещатся пауки, плетущие паутину прямо в ее венах. Князь Борис рычал громче обычного, требуя подать ему жену для воспитательной беседы, но экономка грудью встала на защиту спальни госпожи, вооружившись тяжелой сковородой.

Филипп метался между казармами и лабораторией Анри, пытаясь удержать гвардию от стрельбы друг в друга (сержант Жиль клялся, что видел, как пуговицы на его мундире сговорились задушить его во сне) и одновременно обезвредить очередную алхимическую микстуру брата, которая случайно прожгла дыру в фундаменте Северной башни. Старший княжич был напряжен, собран и смертельно бледен. Каждый раз, когда наши взгляды встречались в коридоре, он едва заметно качал головой, давая понять: «Не сейчас. Терпи».

Изабелла стала призраком самой себя. Фиолетовые глаза запали, окруженные темными тенями — настоящими, человеческими, следами бессонных ночей. Она двигалась плавно, почти невесомо, но эта грация пугала больше, чем вчерашние танцующие доспехи. Принцесса перестала есть. Перестала спать. Магический свет, который она излучала после победы над Тенью, теперь едва теплился внутри нее, пульсируя в такт лихорадке.

Я поймала ее в Библиотечной башне, где пахло пылью и отчаянием. Изабелла стояла у окна, выходящего на западный лес, и водила пальцем по стеклу, оставляя за собой тонкий инейный след.

— Ты похожа на свечу, которую сожгли с двух концов, — сказала я, подходя ближе и протягивая ей кружку с горячим травяным отваром.

Софи добавила туда меда и капельку бренди, надеясь, что это поможет принцессе пережить день.

Изабелла обернулась. Улыбка, которой она меня встретила, была ножом, приставленным к сердцу. В ней было столько обреченной нежности, что мне захотелось завыть.

— Свечи красиво горят перед тем, как погаснуть, Луиза, — тихо произнесла она. Голос звучал хрипло. — Спасибо за чай. Я… хотела попросить прощения. За вчера. За библиотеку. Мой контроль пока нестабилен. Чуть не превратила твои волосы в змей. Древний греческий миф посреди Лютеции — это перебор даже для нашего семейства.

— Ерунда, — отмахнулась я, хотя мысленно перекрестилась при мысли о змеях вместо косы. — Главное, что ты цела. А волосы… можно побрить. Говорят, монахам идет.

Принцесса взяла кружку дрожащими руками. Отпила глоток и поморщилась.

— Он требует завершения ритуала сегодня, — прошептала она, глядя мимо меня, в сторону книжных полок. — Моя… бывшая подруга. Та, что притворялась тенью. Она прислала весточку. Через зеркало в моей комнате. Деканат Преисподней недоволен задержкой. Экзаменационная комиссия грозит отчислением. А знаешь, что делают со студентами, провалившими практику там? Их скармливают Пожирателям Забвения без соли.

— Сочувствую их пищеварению, — буркнула я, стараясь держать тон легким. — Что говорит твоя зубрилка? Опять нужны кишки девственницы или согласна на замену в виде хорошего выдержанного сыра?

Изабелла закрыла глаза. По бледной щеке скатилась одна-единственная слезинка, проделав блестящую дорожку через слой пудры.

— Кольцо, — выдохнула она. — Золотое кольцо, которое дал тебе Филипп. Оно древнее. На нем печать Первородной Крови рода Монфор. Когда мы принесем брачные клятвы перед алтарем, магия кольца вступит в резонанс с моим даром. Создастся канал. Мощнейший проводник. Именно в этот момент… именно тогда нужно выпустить кровь. Мою силу нельзя просто перелить, Луиза. Она слишком хаотична. Ей нужен сосуд-якорь. Кто-то, чья жизнь будет отдана добровольно-принудительно, чтобы стабилизировать поток.

Она открыла глаза. В фиолетовой бездне плескался ужас.

— Она хочет, чтобы я убила тебя. Своими руками. На ступенях часовни. Сразу после того, как скажу «Да».

Воздух застыл. Звуки замка исчезли. Остался только гул в ушах и вид этой хрупкой девушки, которая должна была стать убийцей своей единственной подруги ради спасения шкуры какой-то студенточки из ада.

— Нет, — твердо сказала я, шагнув вперед и вырывая кружку из рук Изабеллы, прежде чем та ее уронит. — Этого не будет. Мы поменяем план. Скажи этой недоучке, что я передумала быть жертвой. Пусть ищет другую наивную овечку. Вон, Софи подойдет, она вечно витает в облаках.

Изабелла качнула головой, и этот жест разбил мне сердце.

— Не получится. Демоница связана со мной контрактом. Она видит моими глазами, чувствует мои страхи. Если я попытаюсь обмануть ее, принести в жертву другую… сила вырвется бесконтрольно. Замок рухнет. Филипп… твой Филипп стоит прямо над старой криптой. Его раздавит сводом первым. Контракт требует именно твоей крови, Луиза. Потому что ты чиста. Не телом — плевать им на твою невинность. Ты чиста душой. В тебе нет гнильцы, нет корысти, нет желания власти. Ты — идеальный фильтр. Дешевый расходный материал.

Последняя фраза ударила сильнее пощечины. Расходный материал. Вот кем я была для них всегда. Для князя, которому нужна была тишина в покоях жены. Для короля, которому нужен был брак дочери. И теперь — для демона, которому нужен был аккумулятор для диплома.

Но злость почему-то не пришла. Вместо нее пришло холодное, звенящее спокойствие.

— Значит, будем импровизировать, — я поставила кружку на подоконник. — Где состоится основное действие? Только не говори, что прямо в тронном зале под носом у всех гостей.

— Старый донжон, — голос Изабеллы дрогнул. — Подвал под часовней. Там камни помнят первую кровь основателей. Идеальное место для открытия врат. Начало церемонии в полночь. Гости будут пить вино наверху, слушать менестрелей… никто ничего не заметит до самого конца.

Я кивнула. Вытерла несуществующую пылинку с рукава своего лучшего платья — того самого, парадного синего, которое мама берегла для собственных похорон. — Хорошо. Иди к себе. Готовься. Делай лицо каменным. Если эта тварь смотрит твоими глазами, пусть она увидит покорную принцессу. Поняла? Ни один мускул не должен дрогнуть.

— Луиза… — Изабелла сделала порывистый шаг ко мне, схватила за руки. Хватка была ледяной. — Беги. Прямо сейчас. Возьми коня Филиппа, он самый быстрый. Скачи в горы. К аббатству. Я задержу их…

Я посмотрела на ее пальцы, впившиеся в мою кожу. Потом подняла взгляд.

— А кто спасет твоего жениха, когда потолок упадет? — мягко спросила я. — Кто удержит твою силу, если ты сойдешь с ума от горя? Кто сварит вам похмельный суп утром? Нет, Ваше Высочество. Я никуда не бегу. Я служанка дома Монфор. А хорошие служанки всегда доводят дело до конца. Даже если дело — их собственные похороны.

Я высвободила руки, нежно, но настойчиво. Поправила съехавший набок чепец принцессы.

— А теперь улыбнись. Вспомни, как мы воровали пироги с кухни. И иди. Время начинать представление.

Оставив Изабеллу готовиться к самому жуткому спектаклю в ее жизни, я отправилась искать союзников. План созрел мгновенно, яркий и дерзкий, как вспышка пороха. Обманывать демона силой бессмысленно — они чувствуют ложь кожей. Значит, нужно играть в открытую. Использовать правила бюрократии Преисподней против них самих.

Первым делом я нашла графа Элиаса. Эльф обнаружился в оранжерее, где он методично отрезал головы розам, которые пытались вцепиться шипами в садовника. Рядом стоял князь Борис. Он орал на лилию. Лилия огрызалась запахом аммиака.

— Граф, — позвала я, проходя между кадками с хищной флорой. — Мне нужен ваш совет. Как юрист юриста.

Элиас повернулся. Его прекрасное лицо было абсолютно спокойным, лишь в глубине изумрудных глаз плясало зеленое пламя тревоги. Он коротко поклонился князю:

— Прошу прощения, Ваша Светлость, но этому цветку явно требуется экзорцизм. Я заберу девушку на пару минут.

Мы отошли вглубь зарослей папоротника, где воздух был влажным и пахло землей.

— У нас проблема, — начала я без предисловий, понизив голос до шепота. — Основная фаза ритуала запланирована на полночь. Место — крипта. Жертва — я. Исполнитель — Изабелла под ментальным контролем. Цель — передача магии и открытие портала для комиссии.

Элиас слушал внимательно, ни разу не перебив. Когда я закончила, он долго молчал, постукивая длинным пальцем по подбородку.

— Классическая схема академического занудства, — наконец произнес он. — Использование живого катализатора для стабилизации нестабильного потока. Эффективно, грязно и нарушает минимум три статьи Кодекса Равновесия. Проблема в том, Луиза, что физически остановить демона высшего порядка в эпицентре ее собственного ритуала невозможно. Нас сметет отдачей. Нужен юридический повод для отмены экзамена.

— Какой может быть повод? — нахмурилась я. — «Мне не нравится ножик»?

— Нарушение условий контракта, — тонкие губы эльфа растянулись в хищной улыбке, совершенно не вязавшейся с его ангельской внешностью. — Контракт подразумевает добровольное участие сторон. Ключевое слово — «участие». Если выяснится, что одна из сторон является не инициатором, а марионеткой более могущественной сущности, находящейся вне юрисдикции данного измерения… Сделка аннулируется. Нам нужно доказать, что ваша демоница-студентка сама находится под влиянием. Что ею манипулирует кто-то извне. Куратор. Или заказчик силы.

— Заказчик? — переспросила я. — Думаете, кому-то кроме Короны нужна эта головная боль?

— Посмотрите вокруг, — Элиас обвел рукой оранжерею, где растения продолжали тихую войну с персоналом. — Это не работа студента-выпускника. Студенты любят спецэффекты, визг жертв и красивые порталы. Это работа мастера. Кто-то использует девчонку как таран, чтобы расшатать фундамент княжества изнутри. Король уже одурманен. Князь на грани. Если добавить сюда кровавую баню на свадьбе наследников… Государство падет само, без единой выпущенной стрелы. Кому выгодно падение границы между Севером и Югом?

— Соседи, — догадалась я. — Барон де Моруа давно точит зубы на серебряные рудники.

— Или те, кто стоит за бароном, — кивнул эльф. — Нам нужен свидетель. Тот, кто сможет подтвердить в случае Трибунала, что студентка действовала не по своей воле.

— Где нам взять свидетеля из Преисподней? — развела я руками. — Дать объявление, послать глашатых? «Требуется честный черт для дачи показаний, оплата сдельная»?

В кармане моего платья хрустнуло. Я сунула руку внутрь и наткнулась на твердое дерево. Соломенная кукла. Которую я машинально прихватила из комнаты, выходя к Изабелле.

И тут меня осенило. Страшная, сумасшедшая догадка, от которой волосы на затылке зашевелились.

— Элиас, — прошептала я, хватая его за рукав. — Куклы. Деревянные фигурки. Резьба по дереву. Кто в замке постоянно что-то строгает? Кто сидит в одиночестве часами, разговаривая с деревяшками?

Глаза эльфа расширились. Он понял мгновенно.

— Младший княжич, — выдохнули мы одновременно.

Анри. Монах-неудачник. Ученый. Человек, сбежавший от мира, потому что мир был слишком шумным. Идеальный кандидат на роль одержимого. Святость места — монастыря, куда он бежал — могла скрыть скверну от поверхностного взгляда. Но темные силы хитры. Они любят прятаться в самых неожиданных сосудах. Особенно в тех, кто сам открыл дверь, ища покоя.

— Нужно найти его, — сказал Элиас. — Сейчас же. До бала. Если младший брат окажется носителем Высшего Заклинателя, который дергает за ниточки нашу студентку…

— Он внизу, я уверенна в этом — я махнула рукой в сторону подвальных этажей. — Чувствует гнилую магию костями. Сказал, что ходил проверять дренаж фундамента. Вооружайся святой водой и ладаном.

— Тогда не будем терять времени, — Элиас поправил кружевные манжеты с решимостью человека, идущего на дуэль. — Идемте, мадемуазель. Кажется, наш детектив снова напал на след.

Мы нашли Анри в винном погребе. Это было бы смешно, если бы не было так страшно. Младший княжич сидел на пустой бочке из-под бордо, бережно прижимая к груди толстую книгу в кожаном переплете. Перед ним на полу лежал раскрытый фолиант, страницы которого светились тусклым багровым светом. Вокруг него стояли пустые бутылки. Но он не пил. Он использовал стекло. Десятки бутылок были расставлены кругом, образуя сложную оптическую систему. Сквозь них просачивался свет факелов, преломляясь десятками алых лучей, сходящихся в центре — прямо на странице книги.

Сам Анри выглядел… странно. Его обычная бледность приобрела восковой оттенок. Волосы, обычно торчащие в разные стороны, были гладко зачесаны назад, открывая высокий лоб, на котором проступили синие вены. Одет он был не в сутану послушника, а в свою старую ученическую мантию, поверх которой была накинута цепь с массивным амулетом. Амулет изображал раскрытую ладонь, но камень в центре пульсировал черным.

Когда мы вошли, он даже не поднял головы. Лишь монотонно водил пальцем по строчкам, беззвучно шевеля губами. — Анри, — окликнула я осторожно. — Братишка, ты решил открыть собственное производство подсветки для чтения? Очень энергоэффективно, одобряю.

Он замер. Палец остановился. Медленно, рывками, словно плохо смазанный механизм, он повернул голову в нашу сторону. Его глаза изменились. Радужка исчезла. Белки стали абсолютно черными, поглощающими свет. Зрачков не было вовсе — лишь две матовые лужицы тьмы.

— Луиза, — проскрипел он голосом, который принадлежал сразу двоим: мальчишескому тенору Анри и глубокому, вибрирующему басу кого-то древнего. — Ты пришла посмотреть на расчеты. Умная девочка. Всегда была умной. Слишком умной для служанки.

Элиас выступил вперед, закрывая меня плечом. Его правая рука чуть приподнялась, готовая сложиться в боевую печать. — Назови свое имя, сущность, — потребовал эльф ровным голосом. — Ты нарушаешь целостность Носителя. Иерархия Низших Планов запрещает полное вытеснение души королевской крови без санкции Архидемона.

Черноглазая тварь внутри Анри рассмеялась. Смех младшего княжича никогда не был таким — сочным, уверенным, полным превосходства.

— Санкция получена, остроухий. Высочайшая. Проект «Пустыня Севера» утвержден лично куратором сектора. Девочка отлично справляется, правда? Заставить Принцессу-Тень влюбиться в Воина, а саму Воинскую династию свести с ума через корни замка… Элегантно. Почти артистично. Жаль только расходный материал попался бракованный.

Тварь перевела черные провалы глаз на меня. Взгляд был тяжелым, давящим, обещающим муки.

— Ты, Луиза. Такая храбрая. Такая глупая. Думаешь, твое самопожертвование романтично? Думаешь, он полюбит тебя за красивую смерть? Запомни, мясо: демоны ценят только эффективность. А эффективно — это когда умирают другие. Кстати, твой соломенный друг передает привет. Ему скучно в ящике стола.

У меня перехватило дыхание. Откуда оно знает про куклу? Ту самую, которую я спрятала в сундук Софи неделю назад?

— Разрыв контракта возможен при доказательстве внешнего управления, — быстро заговорил Элиас, пользуясь тем, что демон отвлекся на мое моральное уничтожение. — Ты признаешь наличие Куратора. Следовательно, экзамен студентки недействителен! Она действует по принуждению высшей воли!

Демон внутри Анри запрокинул голову и расхохотался. Бутылки на полу задребезжали.

— Ах, формалист! Юрист! Да, крошка Эллорин? Узнал старого коллегу? Помнишь Семнадцатый Круг? Как мы делили душу одного дракона-кузнеца? Хорошие были времена. Да, я здесь по протекции. Но контракт с Принцессой подписывала она. Чернила высохли. Кровь принята. А мой маленький проект внутри мальчика просто… помогает событиям идти естественным путем. Я наблюдатель. Советник. Разве запрещено давать советы невесте перед свадьбой?

Он соскочил с бочки. Движения стали плавными, текучими, нечеловеческими. Мантия Анри взметнулась, хотя ветра в погребе не было.

— Полночь близится, — пропел Куратор, обходя нас по кругу. — Нож заточен. Алтарь ждет. Девочка готова убить ту, кого называет сестрой. Ради долга. Какая прекрасная, горькая ирония. Лучшее вино делается из винограда, выросшего на могилах. Приходи наверх, Луиза. Посмотри в глаза Филиппа, когда он поймет, что его любовь стала причиной твоей смерти. Это будет мой любимый экспонат в коллекции страданий этого года.

Меня трясло. Холод подземелья пробирал до костей, но жар стыда и ужаса пылал на щеках. Все напрасно. Мы проиграли. Демон нашел лазейку в законе. Он формально чист.

— Ты лжешь, — раздался звонкий голос от входа.

Мы обернулись.

На верхней ступени лестницы, ведущей в погреб, стояла Изабелла. Картина маслом: Наследная Колдунья в подвенечном платье. Белый шелк, жемчуг, сложная прическа, украшенная бриллиантами. Она сняла маску холодной отстраненности. Лицо ее было искажено гневом — чистой, белой яростью молнии перед ударом.

— Ты лживый кусок слизи, низший имп пятого ранга! — выплюнула она, спускаясь вниз. Шелест ее юбок по камню напоминал звук разрезаемой ткани. — Наблюдатель? Советник? Ты подсунул мне идею с передачей силы! Ты внушил отцу подписать брачный договор именно с этим родом! Ты направил тени в комнату матери, чтобы свести ее с ума и лишить поддержки! Ты — не куратор. Ты — организатор преступления!

Куратор (или тот, кто сидел в Анри) перестал улыбаться. Черные глаза сузились.

— Наглая букашка. Тебе дали шанс стать нормальной. Тихой. Живой. Зачем цепляться за этих людишек? Они пыль! Особенно она, — черный зрачок мазнул по мне. — Она ничто. грязь. Инструмент.

— Она — человек! — крикнула Изабелла. В воздухе запахло озоном. По ее рукам побежали белые искры, складываясь в сложные геометрические фигуры. — А ты нарушил главное правило Университета! Правило Свободной Воли! Ты не имел права использовать эмпатическую связь между нами для манипуляции! Связь «Студент-Куратор» священна, но она не дает права на взлом сознания объекта практики!

Она вскинула руки. Зал погрузился во тьму. Факелы погасли разом. Погреб затопил густой, осязаемый мрак. Я слышала только тяжелое дыхание Элиаса рядом и стук собственного сердца. А затем вспыхнул свет.

Не золотой огонь Изабеллы. Другой. Багровый, пульсирующий, исходящий от круга бутылок на полу. Круг замкнулся. Энергия потекла по стеклу, формируя арку портала прямо в воздухе над книгой Анри.

— Довольно лекций, — пророкотал голос Куратора, перекрывая треск магии. — Экзамен переходит в практическую фазу.

Две черные, когтистые лапы, сотканные из дыма и ненависти, вырвались из поверхности книги, игнорируя физическую реальность. Они схватили Анри за плечи. Плоть младшего княжича пошла рябью, принимая форму чего-то большего, тяжелого, древнего. Мантия затрещала по швам.

— Начнем веселье, — прошипел Куратор, полностью проявляясь через тело княжича. Теперь это был не мальчик, а многорукий гигант из теней, чьи глаза горели всеми оттенками боли. — Сначала съедим мозг книгочея, потом принесем в жертву блондинку, а на десерт оставим вашу свадьбу. Меню восхитительное.

И он прыгнул.

Прямо на нас.

Время замедлилось. Я видела, как Элиас бросается вбок, уходя с линии атаки, сплетая щит из лунного света. Видела, как Изабелла выкрикивает слова заклинания на языке, от которого сворачивается кровь.

А я… я осталась стоять. Одна. Перед лицом чудовища, бывшего когда-то добрым, испуганным мальчиком, любившим гусениц.

В голове было пусто. Страх испарился, сгорел дотла в огне ярости. Эта тварь посмела тронуть Анри. Посмела ломать Изабеллу. Посмела угрожать моему дому. Моему Филиппу.

Я опустила руку в глубокий карман платья. Пальцы сомкнулись на деревянном колышке. Обычном, грубом, который я подобрала утром в саду, где ремонтировали скамью. Ничего магического. Просто кусок дерева.

Пока эльф держал щит, а принцесса пыталась продавить оборону Куратора своими белыми молниями (которые растворялись в черной туше без всякого эффекта), я сделала шаг вперед. Потом еще один. Прямо в слепую зону гиганта.

— Эй, считавод! — заорала я, вкладывая в голос всю мощь своих легких, привыкших перекрикивать скот на рынке. — Расчет неверный!

Куратор отвлекся от Элиаса. Огромная рогатая голова повернулась ко мне. В черных глазах мелькнул интерес.

— Маленькая мышка решила поиграть? Давно меня не развлекали перед десертом.

— Ты забыл учесть коэффициент сопротивления материала! — продолжала вопить я, делая ложный выпад вправо. Чудовище купилось, дернулось следом.

Именно этого я и ждала.

Замах был неуклюжим, крестьянским. Так рубят дрова. Никакой грации, никакой магии. Только чистая физика, масса тела и отчаянное желание выжить.

Я вложила весь свой вес, всю свою панику и всё свое бешенство в одну точку — конец деревянного колышка.

Удар пришелся точно в центр черного амулета на шее одержимого Анри. Камень, пульсировавший тьмой, принял на себя острие деревяшки с хрустом, похожим на расколотый орех.

Крак.

Символ первородной тьмы, питавший Куратора через оболочку княжича, лопнул.

Реакция последовала незамедлительно. Гигант из теней взвыл. Звук был настолько мощным, что посыпалась штукатурка с потолка. Многорукий силуэт пошел трещинами, распадаясь на куски мрака. Хватка на сознании Анри ослабла.

Младший княжич упал на колени, зажимая шею руками. Из-под пальцев потекла не кровь, а густая черная смола. Он поднял на меня взгляд. Настоящий взгляд Анри — растерянный, больной, полный ужаса от содеянного.

— Луиза… — прохрипел он. — Я… пытался сопротивляться… в монастыре… но они были везде…

— Знаю, братишка, — выдохнула я, падая рядом с ним на колени и обхватывая его плечи. — Знаю. Всё хорошо. Мы тебя вытащили.

Позади нас Куратор ревел, собирая остатки формы. Портал в книге засасывал воздух, грозя обрушить своды погреба.

— ИНСТРУМЕНТ! — проревел демон. — ТЫ ВСЕГО ЛИШЬ ИНСТРУМЕНТ! ТВОЯ СМЕРТЬ БУДЕТ…

— Заткнись! — рявкнула Изабелла.

Она стояла в центре зала, сияя так ярко, что смотреть на нее было больно. Вся скорбь, вся боль, все сомнения последней недели сгорели в этом свете. Она больше не была грустной принцессой. Она была стихией.

— Ты уволен, — четко произнесла она, щелкнув пальцами.

Белый свет сорвался с ее руки не лучом, а сетью. Тонкие нити чистого золота оплели Куратора, проникая внутрь теневой массы. Демон забился, попытался нырнуть обратно в портал, но сеть сжималась. Раздался последний, обиженный визг, переходящий в ультразвук, и Куратор схлопнулся. Втянулся сам в себя, оставив после себя лишь запах паленой резины и маленькую статуэтку из черного обсидиана, которая упала на каменный пол и рассыпалась в пыль.

Портал над книгой издал жалобный чавкающий звук и закрылся, втянув заодно половину пергамента.

В погребе стало тихо. Очень тихо. Слышно было только, как тяжело дышит Элиас, опершись о бочку, да скулит ветер в вентиляционной шахте.

Изабелла пошатнулась. Белое сияние угасло. Она осела бы на пол, если бы Филипп, возникший из ниоткуда (как он успел спуститься?), не подхватил ее на руки.

— Тише, тише, — зашептал он, прижимая ее к себе. — Ты справилась. Ты невероятная.

Я сидела на холодном полу, держа на коленях голову приходящего в себя Анри. Мои руки были в черной копоти. Деревянный колышек в пальцах превратился в труху.

Ко мне подошел Элиас. Протянул платок.

— Поздравляю, мадемуазель, — сказал он серьезно. — Вы только что совершили должностное преступление против Преисподней. Нападение на аккредитованного куратора во время экзамена карается вечными пытками согласно пункту четыреста двенадцать Административного Кодекса. Впрочем, думаю, Университет предпочтет замять дело. Слишком много бумажной волокиты.

Я приняла платок дрожащей рукой. Посмотрела на Изабеллу в объятиях Филиппа. Принцесса плакала — тихо, облегченно, уткнувшись лицом в плечо старшего княжича.

Потом я посмотрела на свои ладони. На обломок деревяшки. Жертва отменяется. Ритуал разрушен. Демоны уволены по статье.

— Ну вот, — сказала я, обращаясь скорее к самой себе, чем к эльфу. — А говорили — наивная. Говорили — расходный материал.

Я встала, опираясь на предложенную руку Элиаса. Ноги не слушались, но гордость заставляла выпрямить спину. Кажется, бал придется отложить. Но судя по тому, как Филипп смотрел на Изабеллу, а Изабелла — на Филиппа, завтрашний день обещал быть гораздо интереснее любых танцев.

Глава 11

Битва с нечистью

Бал — это всегда война. Скрытая, изящная, пахнущая пудрой и интригами, но по уровню смертности порой превосходящая осады крепостей. В замке Монфор в этот вечер война шла на два фронта: один этажом выше, где князь Борис пытался выдать замуж дочь короля за своего сын, делая вид, что его штаны не горят (в прямом смысле слова — Филипп утром снова напутал с реактивами, правда по моей просьбе), а второй — глубоко под землей, куда вели старые ступени, пропахшие вековой сыростью и грехами основателей.

Я никогда не думала, что мой первый настоящий бал начнется с прогулки по канализации духа.

После того как мы разобрались с Куратором в винном погребе, времени на празднование не осталось. Элиас был бледен даже для эльфа — разрыв контракта между студенткой-демоницей и Академией Преисподней требовал бумажной волокиты космического масштаба. Изабелла сидела в кресле у камина, завернутая в три пледа, хотя в комнате было жарко. Ее все еще трясло после выброса светлой магии, который едва не испепелил ее саму изнутри. Филипп стоял за ее спиной, положив руки ей на плечи, и выглядел так, словно готов голыми руками рыть тоннель до столицы, если принцесса скажет, что там продают лучшее лекарство от мигрени.

— Она придет, — сказала Изабелла, глядя в огонь. Голос ее окреп, в нем больше не было страха жертвы, только холодная ярость загнанного в угол зверя. — Тень мертва физически, но договор скреплен кровью рода. Место силы выбрано. Полночь близится. Если мы не придем туда сами, она вытащит нас силой прямо из бального зала. Представляете разговоры сплетниц, особенно сплетни моей портнихи? «Принцесса похитила невесту жениха во время менуэта».

— Это испортило бы репутацию портнихи, — мрачно заметил Филипп. — Я заплатил за твое платье целое состояние. Оно должно быть залито шампанским или слезами завистниц, но никак не слизью низших демонов.

Я стояла рядом, сжимая в кармане новую рогатку. Софи плакала надо мной час назад, пытаясь вывести пятна сажи с моего единственного приличного платья уксусом. Платье стало чистым, но теперь пахло маринованным огурцом. Чепец я решила не надевать вовсе — волосы собрала в тугую косу, чтобы никто не смог схватить меня за них в драке.

— План меняется, — объявила я, прерывая их семейную идиллию. — Мы больше не играем роль ягнят. Мы — охотники. Луна сегодня ясная, значит, магические потоки стабильны. Демоница будет ждать вас, Ваше Высочество, у алтаря. Нас с вами, господин княжич, — тут я кивнула Филиппу, — она ждет чуть позади, как десерт. А вот сюрпризов она не ждет. И это наша главная валюта.

Крипта под часовней оказалась местом унылым. Сводчатый потолок давил на психику, колонны, покрытые зеленоватой слизью, напоминали больные легкие утопленника. Посреди зала действительно находился алтарь — массивная плита черного гранита, вся в ржавых потеках от железных колец, к которым когда-то приковывали еретиков. Воздух здесь был густым, тяжелым, вибрировал от сдерживаемой мощи. Запах озона смешивался с запахом прелой земли и чего-то сладковато-гнилого.

Мы спустились через люк прямо из ризницы. Отец Игнатий, местный священник, благословил нас дрожащей рукой, предварительно перекрестившись трижды и глотнув святой воды прямо из графина. Старик оказался крепче, чем казался — он единственный в замке не поддался массовому безумию, потому что последние сорок лет общался исключительно со святыми мощами, которые обладали характером похуже моего.

— Будьте осторожны, дети мои, — прошамкал он. — Гнев Господень хорош против чертей, но хороший дрын по хребту работает надежнее. Благословляю.

Изабелла шагнула вперед первой. Подол ее свадебного платья зашуршал по камню. Сегодня она отказалась от образа хрупкой фарфоровой куклы. На ней было простое белое платье без корсета, сковывающего движения, рукава закатаны до локтей. Волосы распущены и струятся по спине серебряным плащом. Выглядела она как валькирия перед Рагнарёком.

Филипп шел следом. Он снял свой парадный дублет, оставшись в одной льняной рубашке, заправленной в кожаные штаны. На поясе висел тяжелый тесак, которым обычно рубят мясо на кухне, но заточенный сейчас до бритвенной остроты. В руках он держал небольшой арбалет с болтами, наконечники которых были обмотаны тряпками.

— Святая вода? — спросила я шепотом, кивая на болты.

— Смесь селитры, серы и толченого чеснока, — ухмыльнулся он. — Мой собственный рецепт. Называется «Святой насморк». Имп чихает так, что теряет концентрацию на полчаса.

Я замыкала процессию. Оружия у меня не было, кроме рогатки и кармана, набитого речной галькой, которую я набрала по пути в ручье. Еще у меня была соломенная кукла, засунутая за пазуху. Не знаю зачем. Просто хотелось, чтобы Агата была со мной в этот момент.

Как только Изабелла ступила на пентаграмму, начертанную мелом вокруг алтаря, огни факелов вдоль стен погасли. Все разом. Темнота обрушилась сверху, тяжелая, осязаемая, словно кто-то накрыл крипту гигантским черным одеялом.

В нос ударил запах жженого сахара и дешевых духов. Тот самый аромат студенческой общаги Преисподней.

— Опаздываете, девочки, — раздался голос отовсюду сразу. Он звучал внутри черепа, царапая мозг. — Экзаменационная комиссия уже заждалась. Оценка снижается за каждую минуту задержки. Боюсь, вместо Третьего Круга ада вы получите распределение в Девятый Круг. Там очень скучно, вечные планерки.

Тьма начала сгущаться над алтарем. Сначала это был просто столб дыма. Затем дым обрел плотность, объем, конечности. Фигура росла, проламывая головой каменные плиты потолка — казалось, само пространство крипты трещит по швам, впуская истинную форму гостьи.

Демоница сбросила личину юной девы. Теперь перед нами стояло нечто среднее между пауком-сенокосцем и ожившей грозовой тучей. Огромное, многорукое существо, сотканное из антрацитового обсидиана и пульсирующих фиолетовых вен. Вместо лица — гладкая маска, в центре которой открывалась и закрывалась беззубая пасть размером с ворота. Шесть глаз-озер желтого огня лениво обозревали нас сверху вниз.

— Ну наконец-то, — пророкотала тварь голосом, от которого посыпалась пыль с купола. — Какая трогательная семейная идиллия. Жених, невеста и… Закуска.

Один из длинных суставчатых пальцев вытянулся в мою сторону. Коготь на конце сочился черной жидкостью, которая шипела, попадая на камень.

— Ты разочаровала меня, деревенщина. Я рассчитывала на панику. На мольбы. Где твой страх? Страх делает кровь вкуснее. Добавляет пикантности.

Я вышла из-за спины Филиппа, выступая на границу света, падавшего от фосфоресцирующей пентаграммы под ногами Изабеллы. Поправила манжету вонючего платья и улыбнулась самой широкой своей улыбкой.

— Страх переоценен, студентишка, — крикнула я, сложив ладони рупором. — От него морщины появляются! У тебя кожа и так не ахти, смотри, какой целлюлит на бедрах! Сядь на диету из праведников, говорят, помогает очистить поры!

Многорукое чудовище замерло. Желтые глаза-блюдца моргнули. Раздалось низкое, нарастающее гудение, похожее на звук закипающего чайника. Демоница пыталась обработать информацию. Мои слова сообщают о целлюлите. Логическая ошибка. Мозги почти закипают.

— Это ноги, которыми ходят легенды! — продолжала надрываться я, начиная пританцовывать на месте, хлопая себя по бокам. — А лицо? Мама дорогая, ты же похожа на недожаренную яичницу, которую пытались соскрести со сковороды! Кто выпускал тебя из Академии? За взятку? Или декану просто надоело смотреть на твою унылую рожу?

Огромная туша дернулась. Маска-лицо пошла рябью, искажаясь от ярости. Понятийный аппарат высшего демона столкнулся с абсолютной, непробиваемой дилетантской наглостью.

— Молчать, еда! — взревела тварь, занося лапу для удара. — Я высосу твои глаза через носовые пазухи! Я заставлю твой язык узлом завязаться в твоей глотке!

— Ой, напугала ежа голой задницей! — парировала я, уворачиваясь от удара с грацией пьяной козы. Каменный пол там, где только что была моя нога, раскрошился в щебень. — Давай, маши лапками, аэробика полезна для пищеварения! Только не споткнись о собственные причиндалы, они у тебя волочатся по полу!

Это сработало. Демоны высокого ранга невероятно тщеславны. Быть публично униженным служанкой, которая сравнивает твои первородные щупальца с макаронами, — это пятно на репутации, которое не смыть даже кровью младенцев. Тварь взвыла. Из пасти вырвался поток темного пламени.

И в этот момент вступил Филипп.

Он не стал стрелять из арбалета. Болты с чесноком — это хорошо для мелкой швали, но такую махину нужно было брать грубой силой. Старший княжич издал боевой клич, которому позавидовали бы его предки-викинги, и бросился не на главное тело демона, а вбок, в тень.

Именно оттуда, из клубящейся тьмы у подножия колонн, начали проявляться они. Свита. Мелкие бесы охраны. Три фигуры, похожие на сгорбленных горилл, покрытых костяной броней и лишайником. Каждая ростом с теленка, с руками до колен и глазами цвета болотного газа. Их задачей было отсечь защитников от центра ритуала.

Первого беса Филипп встретил плечом в грудь. Звук удара был похож на выстрел из мушкета. Броненосная тварь пролетела пять метров спиной вперед и впечаталась в колонну, сбив с нее добрый центнер слизи. Второй бес прыгнул сверху, целясь когтями в лицо княжича. Филипп даже не посмотрел вверх. Он перехватил атакующую конечность одной рукой, используя инерцию падения противника, крутанулся на месте и отправил беса в свободный полет прямиком в открытый рот Главной Демоницы.

— Закуска подана! — прорычал Филипп, выплевывая выбитый зуб (не свой).

Третий бес оказался умнее. Он зашел сбоку, пока Филипп отвлекся на второго. Его прыжок был рассчитан идеально — свалить человека массой, разорвать горло. Но Филипп ждал этого. Он упал на спину, перекатился, уходя от захвата, и использовал собственную куртку, снятую ранее, как сеть. Набросил жесткую ткань на голову беса. Тварь запуталась, завизжала, размахивая когтями вслепую.

Княжич вскочил на ноги одним плавным движением хищника. В руке блеснул тесак. Никакой фехтовальной техники — чистый забой скота. Короткий, экономный удар под основание черепа, пробивающий хрящ. Бес булькнул и рухнул мешком гнилого мяса.

Два-ноль. Оставался последний. Последний решил сменить тактику. Он метнулся не к Филиппу, а ко мне. Видимо, посчитал девушку в грязном платье более легкой добычей.

У меня не было ни меча, ни магии. У меня был только опыт выживания в деревне, где свиньи бывают злее разбойников, и полное отсутствие инстинкта самосохранения. Когда бронированная гора мышц и клыков неслась на меня, я сделала единственное, что пришло в голову. Я упала. Резко. Кувырком вперед, прямо под ноги твари.

Бес, неспособный быстро изменить направление движения такой массы, перелетел через меня. Но приземляться он не собирался — я успела выставить ногу, подсекая его опорную конечность. Послышался хруст, визг, и тварь кувыркнулась через голову, врезавшись в ту самую колонну, о которую недавно приложился его коллега.

— На‑ка, вражина, по зубам! — радостно заорала я, выхватывая из-за пазухи соломенную куклу.

Идея была безумной. Но лучшая защита — это нападение, доведенное до абсурда. Пока бес тряс головой, пытаясь прийти в себя, я запрыгнула ему на спину. Обхватила шею ногами, одной рукой вцепилась в рог, торчащий изо лба, а другой начала методично хлестать его по ушам соломенной фигуркой.

— Скачи, коняшка! — вопила я, раскачиваясь. — Вперед, родимый! На мельницу! Догоняй ворону!

Бес обезумел окончательно. Он начал кататься по полу, пытаясь сбросить меня, снося по пути остатки мебели и разбрызгивая свою вонючую черную кровь. Я держалась крепко, продолжая выкрикивать оскорбления и колотить его куклой, вкладывая в каждый удар всю свою досаду за испорченный бал.

Тем временем Главная Демоница пришла в окончательную ярость. Моя словесная атака дала результат — она забыла про сложный ритуал передачи силы. Сейчас она хотела только одного: раздавить меня в лепешку. Гигантские клешни рассекали воздух, превращая алтарь в гранитную крошку. Изабелла танцевала среди этих ударов, как бабочка. Белое платье давно перестало быть белым, покрывшись пятнами копоти, но сама принцесса сияла.

Она больше не оборонялась. Она нападала. Белые молнии сорвались с ее пальцев, но не били в тушу демона — это было бесполезно, плоть поглощала энергию. Магия Изабеллы целилась в камни. Она била по фундаменту. По старым захоронениям, заложенным под криптой. Земля под ногами демона начала трескаться. Древние кости предков рода Монфор, пропитанные верой поколений, откликнулись на зов Светлой Волшебницы. Они отказывались служить пьедесталом для Тьмы.

— Филипп! Левый фланг! — крикнула Изабелла, уклоняясь от потока смолы. — Целься в стык панциря на шее! Там регенерация слабее!

Филипп, разделавшийся со своим последним противником (просто размозжив ему голову камнем, подобранным с пола), зарядил арбалет. Лицо его было сосредоточенным, лишенным обычного шутовства. Сейчас он был оружием. Идеально смазанным, смертоносным механизмом.

— Понял! — отозвался он.

Он побежал по стене. Буквально. Используя выступы барельефов и трещины, он буквально взбежал на высоту трех метров, оттолкнулся от головы очередной статуи и прыгнул. Прямо на спину демонице, которая в этот момент занесла лапу, чтобы прихлопнуть назойливую муху-Луизу на своем питомце.

Время замедлилось. Я видела, как княжич летит сквозь воздух. Как развеваются полы его рубашки. Как тетива арбалета посылает болт. Наконечник вспыхнул зеленым огнем — смесь реагентов вступила в реакцию с воздухом. Болт вошел точно в цель. В уязвимое место между сегментами костяного воротника. Раздался звук лопнувшей струны. Демоница содрогнулась всем телом. Фиолетовая кровь хлынула фонтаном, прожигая дыры в потолке.

Одновременно с этим я нанесла свой удар. Сидя на беснующемся "коне", я дотянулась до пояса Филиппа, сорвала одну из оставшихся бомбочек (он вечно таскал их запасными) и, выдернув зубами фитиль, швырнула ее прямо в открытую пасть Главного Демона, которая как раз попыталась вдохнуть, чтобы испепелить Изабеллу.

— Апорт! — крикнула я.

Взрыв внутри демонской глотки — это зрелище не для слабонервных. Голову твари разнесло на куски. Осколки обсидиана дождем посыпались вниз. Желтые глаза лопнули одновременно, стекая по дымящимся останкам шеи.

Туша пошатнулась. Начала оседать. Но падала она медленно, слишком медленно. Пятнадцать тонн ненависти и камня не останавливаются мгновенно. И эта туша падала прямо на то место, где стояла Изабелла.

— Берегись! — заорал Филипп, но он был слишком далеко, на плече умирающего гиганта.

Принцесса не стала убегать. Она щелкнула пальцами. Белый свет, накопленный ею за эти дни, вырвался наружу не лучом, а сплошной стеной. Куполом. Гранитная плита алтаря весом в несколько сотен пудов поднялась в воздух, движимая чистой волей. Стена света встретила падающую тушу демона. Раздался оглушительный скрежет. Гранит плавился, соприкасаясь с остатками тьмы.

Изабелла закричала. Это был звук невероятного напряжения. Кровь пошла носом, губы побелели. Она удерживала вес древней твари и взрывной волны собственным позвоночником.

Я скатилась со своего питомца. Последний бес-подпорка наконец стряхнул меня и замахнулся, желая оторвать мне голову за нанесенные унижения. Но он опоздал.

Младший княжич Анри возник в дверях крипты. Вид у него был ужасающий: ряса превратилась в лохмотья, лицо перепачкано сажей и пылью, глаза красные от бессонницы. Но в руках он держал не молитвенник. Он держал ведро. Обычное деревянное ведро, доверху наполненное водой из святого источника монастыря.

— Во имя Отца, и Сына, и Святого Бенедикта, — произнес он тихим, но звенящим металлом голосом. — Изыди.

Он выплеснул воду. Не на демона. На линии пентаграммы под ногами Изабеллы. Святая вода, усиленная искренней верой монаха, столкнулась с защитным контуром, который поддерживала принцесса. Произошел резонанс. Свет Изабеллы, вера Анри и боевая злость Филиппа сошлись в одной точке — в сердце разрушающегося монстра.

Демоница издала последний, ультразвуковой вопль распадающейся материи и схлопнулась внутрь себя. Черная вспышка, волна ледяного холода, от которой замерзли слезы на ресницах, — и всё кончилось.

Наступила тишина. Абсолютная, ватная. Слышно было только, как капает вода с потолка да тяжело дышат четыре живых человека.

Пыль медленно оседала. Изабелла стояла на коленях посреди круга, опустив руки. Белая энергия угасала, сменяясь обычным человеческим свечением. Она дрожала всем телом, но глаза… глаза были сухими и абсолютно счастливыми. Она посмотрела на свои ладони. Потом на меня. Слеза — обычная, соленая — прочертила дорожку по ее грязной щеке. — Я… я не убила тебя, — прошептала она недоверчиво. — Я могла. Чувствовала, как нож лежит в кармане. Но я выбрала…

— Ты выбрала правильно, дурында коронованная, — прохрипела я, поднимаясь на ноги. Всё болело, особенно ребра, принявшие на себя удар хвоста мелкого беса. — Потому что дружба стоит дороже, чем диплом этой шарашки из ада.

Филипп спрыгнул с остатков алтаря. Приземлился неловко, подвернув ногу, но тут же забыл о боли, увидев меня. Сделал шаг, хромая, и сгреб меня в объятия так, что у меня снова клацнули зубы.

— Рогатка? Серьезно? — выдохнул он мне в макушку. — Ты победила высшее зло с помощью палки и издевательств? Боги, на ком я собираюсь жениться…

— За лучшую, — самодовольно ответила я, уткнувшись носом в его шею. От него пахло порохом, потом и победой. — И кстати, мое платье пахнет маринованными огурцами. Надеюсь, тебе нравится.

Анри подошел к нам. Выглядел он истощенным, но свободным. Ведро он поставил на пол с таким достоинством, будто это был королевский скипетр.

— Простите, что вмешался..., — сказал он тихо. — Но молитвы иногда нуждаются в физическом катализаторе. Вода помогла заземлить ваш свет, Изабелла.

Принцесса встала. Ноги ее подкашивались, но она нашла в себе силы подойти к младшему княжичу и обнять его. Крепко, по-настоящему. Анри сначала замер от неожиданности, а потом осторожно похлопал ее по спине.

— Добро пожаловать домой, братишка, — сказала она. — Монастырь никуда не убежит. Кажется, Богу ты нужнее здесь. Ему явно не хватает людей, способных принести ведро вовремя.

Элиас, появившийся из тени колонны (эльфы всегда появляются эффектно, когда опасность миновала), задумчиво рассматривал обломок челюсти демона.

— Поздравляю, дамы и господа, — протянул он. — Вы только что совершили государственный переворот, аннулировали контракт с Преисподней, разгромили историческое подземелье и уничтожили экзаменационный проект Высшей Академии. Завтра нас всех казнят. Но сегодня, должен признать, это была самая веселая ночь в моей жизни.

— Никаких казней, — твердо сказал голос от входа.

Мы обернулись. На ступенях стояли двое. Князь Борис и Король Гаспар. Оба помятые, оба перемазанные в пыли (видимо, бежали сюда со всех ног, услышав грохот), но оба трезвые и абсолютно вменяемые. Похоже, смерть собственного окружения чудесным образом исцеляет от ментальных чар.

Король смотрел на Изабеллу. Впервые в его взгляде не было алчности или расчета. Было удивление и… Гордость.

— Дочь, — просипел он. — Ты хоть представляешь, сколько стоят ремонтные работы в этом подвале?

— Меньше, чем стоимость моих похорон, отец, — устало улыбнулась Изабелла. — Прошу прощения за шум. Мы тут немного пересдавали экзамен.

Князь Борис переводил взгляд с дочери короля на меня, зажатую в медвежьих объятиях сына. Его челюсть медленно отвисала.

— Филипп, — выдавил он. — Сын. Почему твоя невеста одета как пугало, а ты прижемаешь к себе при невесте служанку, а сторожевой бес академии ада пытается уползти от нее на последнем издыхании?

Филипп посмотрел на отца. Потом на меня. Румянец, которого я не видела у него, окрасил его скулы.

— Батюшка, — сказал он громко и четко, не отпуская меня ни на дюйм. — Позвольте представить вам будущую княгиню Лютеции. Луиза де Вьей. Женщина, которая спасла наш дом, нашу честь и вашу коллекцию серебра, попутно объяснив демону-преподавателю правила хорошего тона.

Он помолчал, давая отцу осознать масштаб катастрофы, и добавил тише:

— И если вы скажете хоть слово против ее происхождения или запаха ее платья, я напомню, что именно она придумала способ взорвать эту тварь изнутри. Так что проявите уважение к матери своих будущих внуков. Иначе она придумает способ взорвать и вас.

Я поперхнулась воздухом. Внуков? Мы вроде обсуждали свадьбу, но до внуков разговор еще не доходил. Хотя… учитывая темперамент Филиппа, планировать стоило заранее.

Князь Борис открыл рот. Закрыл. Посмотрел на Короля. Король пожал плечами с видом философа, смирившегося с хаосом вселенной.

— Огурцами, говоришь, пахнет? — пробормотал князь, подходя ближе и критически осматривая меня. — Главное, чтоб детей здоровых родила. А огурцы… огурцы полезны для пищеварения. Благословляю.

Изабелла тихо захихикала. Потом смех перерос в истерический хохот, согнувший ее пополам. Следом за ней засмеялся Анри, прислонившись к стене. Элиас позволил себе легкую улыбку. Даже старый священник в дверях довольно крякнул.

А я смотрела на мужчину, который выбрал меня. На подругу, которая выбрала жизнь. На замок, который чудом не провалился в ад. И понимала, что битва закончена. Впереди была свадьба. Целая жизнь шума, взрывов, споров о том, чья очередь мыть родовой щит, и любви, которая воняла порохом, но грела лучше любого очага.

Я сжала руку Филиппа. Золотое кольцо на моем пальце казалось самым тяжелым и самым правильным предметом в мире.

— Пойдемте отсюда, — сказала я. — Здесь воняет серой и поражением. А наверху, кажется, еще остался торт. И я намерена съесть его весь. Заслужила.