Девушка и психолог

Глава 1

Этот рассказ пишется мною по настоятельной просьбе одного человека.

Признаться откровенно, я никогда прежде не помышлял о том, чтобы посвятить себя литературному труду, полагая, что для нашей семьи более чем достаточно и одного писателя — как известно, мой младший брат Петька пишет фантастику. И если вы, решив блеснуть эрудицией, спросите: а как же, мол, сестры Бронте или, допустим, братья Стругацкие, то я отвечу: если бы один из них писал так, как пишет мой брат, то другой — или другая, в случае с упомянутыми девами из Йоркшира, — поверьте, дал бы самую страшную клятву никогда в жизни не писать ничего длиннее собственной подписи.

Так же поступил и я, но обстоятельства, увы, оказались сильнее самых твердых намерений. Как-то раз я случайно отведал ленаутила — это препарат, чья функция заключается в избирательном стирании воспоминаний. В результате оказался уязвим для манипуляций со стороны брата и прочитал его роман «Хрюкозомбия» почти на треть! Больше, чем кто-либо еще из живущих на Земле.

Последствия того рокового поступка я до сих пор ощущаю в ночных кошмарах. Мертвые свиные туши окружают меня, отрезая пути к отступлению. Молча подбираются все ближе, но не для того, чтобы съесть, как делают приличные зомби, — нет, намного хуже! Они протягивают мне распечатки с текстом моего брата и, мрачно хрюкая, говорят:

— А теперь, голубчик, ты дочитаешь до конца!

После чего я просыпаюсь с криком, весь в холодном поту…

Дабы не оказаться вновь в подобной ситуации, я и начал делать небольшие записи, как своего рода шпаргалку на случай, если опять ненароком выпью того зелья и что-то забуду.

Впрочем, не что-то. Многое можно забыть и мы многое забываем. Память, как справедливо заметил один философ, чье имя я, к сожалению, не могу припомнить, подобна дырявому мешку, из которого постоянно что-то сыпется, покуда мы его несем из точки своего рождения в точку прощания с этим миром. Но есть вещи, которые забывать нельзя.

Никак нельзя.

Ни при каких обстоятельствах!

Поначалу я рассматривал иное решение, вдохновившись фильмом Кристофера Нолана «Мементо», где главный герой, страдающий антероградной амнезией, покрывал своё тело татуировками о том, что надлежит помнить. Однако, по долгом размышлении, я пришел к выводу, что делать на руке нестираемую надпись: «ТВОЙ БРАТ — ГРАФОМАН!!! НИ В КОЕМ СЛУЧАЕ НЕ ЧИТАЙ ЕГО ТЕКСТОВ!!!» — это, все-таки, не лучшая идея. И Петька, возможно, обидится, и от окружающих будет не совсем то внимание, какого бы мне хотелось.

Так что пришлось писать рассказы. В первом я описал наше знакомство с ленаутилом, а во-втором — унизительный опыт его воздействия на мою, смею надеяться, не совсем заурядную психику. И в обоих я вполне определенно высказал мысль, которую хотел выразить в татуировке. Поэтому смысла продолжать бумагомарательство я не видел и думал, что ограничусь этими двумя литературными отпрысками. Но вот, меня попросили… и, надо сказать, причина и впрямь нешуточная. Так что, фигурально выражаясь, приходится опять взять в руки перо.

С чего бы начать?

Вы, возможно, ответите: «С начала!» и даже усмехнетесь этой замшелой шутке. Но если начинать с начала, то придется описывать, как Петька с Мариной пошли на второе свидание с ее родителями и как там мой брат, преодолевая последствия своей предыдущей эскапады, примирился с будущим тестем, затем рассказать, что помолвка состоялась, более того, уже назначена дата венчания и свадьбы — но все это слишком долго! А я не хочу писать ни слова больше, чем необходимо. Ибо краткость, как известно, не только сестра таланта, но и надёжная защита от обвинений в многословии, которые, между прочим, сыплются на голову пишущего человека отовсюду.

Итак, начало я всё же опущу — из уважения к собственному времени и терпению читателя — и начну с чего-то поближе к середине. С того злосчастного комментария под новым Петькиным романом на его страничке.

Да, придется еще пояснить, что наши с Мариной попытки убедить Петра не бросать литературу ради музыки, имевшие благородную цель — спасти мир от новых видов звуковых пыток, — к сожалению, не увенчались успехом. Мы надеялись склонить дело к наименьшему злу, но в результате братец решил, что из двух зол можно выбрать оба, так что теперь он и писатель-фантаст, и начинающий композитор в одном флаконе.

Но времена, когда я переживал об этом, полагая, что грядущие поколения не простят нам с Мариной столь трагического провала, давно остались в прошлом. Переживания померкли после того, как Петр прочитал тот комментарий под первыми главами продолжения «Хрюкозомбии» — опуса с душераздирающим названием «Хрюкозомбия навсегда»…

Злодей, скрывающийся под псевдонимом «Альберт33», изволил написать: «Очень хороший текст!»

Если вы, как и я, принадлежите к тому узкому кругу людей, которым выпало несчастье прочитать тексты Хорна Витопрядова (как величает себя в сети мой брат), то, конечно, прервёте меня тут на полуслове и воскликнете, воздев указательный палец:

— Этот человек — не один из нас! Он не читал то, что комментирует! Иначе не употребил эти три слова ни в одной из возможных комбинаций! Даже в состоянии сильного алкогольного опьянения! Даже в шутку, ибо такими вещами, сударь, не шутят!

И вы будете совершенно правы. Тем не менее, продолжим. После указанного вступления, которое вызвало у вас такое негодование, а у Петьки прилив восторга, шли следующие слова: «Но персонажам не хватает психологической глубины. Узнать больше о психотипах вы можете из материалов курса «Практическая психология для писателей», первые три лекции — бесплатно...» И далее следовала ссылка на видеоканал «ПсихоТопор».

Разумеется, как вы уже догадались, никакого Альберта с двумя тройками не существовало.

В детстве фильмы вроде «Терминатора» предупреждали нас о грядущем восстании машин, которые захватят мир, но мы с преступной беспечностью проигнорировали заботливые предупреждения Голливуда. И теперь живем в реалиях, когда мир захвачен машинами, причем они выбрали лучшую часть мира — интернет! По статистике уже более половины контента и запросов в сети генерируют боты. И тот самый текст комментария был ничем иным как образцом бездушного, раздражающего спама, который рекламные боты, эти тараканы интернета, разносят по всем щелям киберпространства.

Возможно, вы скажете: «Вадим, мы уже поняли, что это спам. Это ведь очевидно!»

Да, очевидно. Для вас, для меня, для всех.

Кроме моего брата.

Петька нажал на ссылку и с головой провалился в мир популярной психологии.

Уже к вечеру он, возбужденный до состояния, близкого к экстазу, изливал на меня свои невероятные открытия. Оказывается, люди делятся на интровертов и экстравертов! Оказывается, у каждого есть свой психотип! Оказывается, есть разные психологические защиты! И всё это поможет ему развить и углубить героев своего бессмертного романа.

— Твой роман про свиней, — напомнил я, чувствуя, что должен внести хоть какую-то ясность в этот стремительно темнеющий дискурс.

— Ну да.

— Мертвых свиней.

— Свиней-зомби, если говорить точнее, — поправил Петька.

— Так какие же, позволь спросить, психотипы могут быть у медленно двигающегося бекона? И какой психологической глубины ему не хватает?

В его глазах, расширенных от недавних откровений, засветилось снисхождение. Сердобольно покачав головой, Петька заявил:

— Ты ограниченно мыслишь, мой милый брат!

— А тебе удается мыслить безгранично? — поинтересовался я.

— Да! — скромно ответил он. — И с каждым днем все безграничнее! Благодаря всего трем лекциям по психологии. Неужели, Вадик, ты не видишь, что свиньи-зомби — они и не мертвые и не живые? К какому из миров им отнести себя? Это же глубочайший кризис идентичности! Как его преодолеть? Как принять себя в ситуации, когда ни одна из функций, для которых ты создан, не может быть тобою реализована? Это экзистенциальная драма! Что же до психотипов, то, например, Хряксимус и Хрюколинда…

— Хватит! — взмолился я, чувствуя, что мой мозг вот-вот взорвется от нахлынувших воспоминаний. — Все! Ты меня убедил! Пожалуйста, изучай и дальше… эту… психологию для писателей, если считаешь ее настолько полезной…

И Петр, конечно же, продолжил, уткнувшись в экран смартфона, и глаза его горели тем особенным, нездоровым блеском, который бывает у людей, нашедших наконец объяснение всем своим несчастьям в гороскопе или в учении о карме. Я даже на какое-то время наивно порадовался этому, — мол, чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не играло на гармошке, — позабыв, что мой брат относится к тому типу людей, для которых, если в их руках оказался молоток, то всё вокруг начинает выглядеть как гвоздь.

Глава 2

На следующее утро мы вновь пересеклись на кухне. Когда Петька прошел, не здороваясь, к холодильнику, я тихо сидел в углу, уткнувшись в томик Честертона и делая вид, что являюсь неотъемлемой частью меблировки. Частенько это срабатывало, и брат, всецело занятый самим собою, меня не замечал, но, увы, не в этот раз.

Складывая куски хлеба, ветчины и сыра в горку, которую он называл бутербродом, а другие люди назвали бы скорее памятником архитектуры, Петр вдруг сказал:

— Вадик, ты был прав.

Я сразу же напрягся, по опыту зная, что после такого вступления он обычно произносит какую-то дичь, которую я не только не говорил, но даже и не подразумевал.

— И в чем же именно? — осторожно поинтересовался я.

— Это немудро — употреблять все открывшиеся мне знания только лишь для углубления моих литературных персонажей, — закончив с монструозным бутербродом, он принялся наливать чай. — Люди старались, придумывали психологию — уж явно не для того, чтобы ее потом употребляли для проработки характеров зомбосвиней. Нет, я должен использовать ее для реальной жизни! Ты совершенно прав!

Надо ли уточнять, что даже в горячечном бреду, когда рассудок плавится, как воск, а границы между возможным и немыслимым стираются до полной неразличимости, я не дал бы ему такого совета?

— Я прошел в интернете теcт и узнал свой диагноз, — сказав это, брат воззрился на меня, ожидая вопроса, но, не дождавшись его, гордо объявил: — Я — истероид с акцентуацией по гипертимному типу!

— Звучит серьезно, — ответил я, хотя на самом деле звучало как типичная психологическая абракадабра. — И сколько тебе осталось?

— Чего осталось?

— Жить. Когда госпитализация?

— Да это не такой диагноз! Это просто описание моего психотипа. А его крайне важно знать, чтобы понимать, что именно в своем поведении следует скорректировать. Это поможет улучшить отношения с окружающими. И на работе и вообще. Научит радоваться. Хочешь, и твой психотип определим?

— Не стоит, я безнадежен.

— Отнюдь! Давай, всего несколько десятков вопросов…

— И все же я настаиваю: брось меня. Спасайся сам! Этот Боливар не вывезет двоих, — желая перевести разговор на более безопасную тему, я поинтересовался: — И что же именно психология советует тебе скорректировать в своем поведении?

Петька посмотрел на меня с видом человека, который только что получил возможность поделиться сокровенным.

— Мне не хватает эмпатии, — торжественно объявил он. — Буду прокачивать ее!

Я пожелал ему удачи, надеясь, что он займется прокачиванием своей эмпатии, не привлекая меня. Увы, как вы уже, должно быть, догадались, этой надежде не суждено было сбыться.

Вечером, придя с работы, я наскоро сварганил скромный холостяцкий ужин и был в прекраснейшем настроении пока его поглощал. На работе удалось в срок завершить проект и начальство соблаговолило выразить мне свое одобрение. На улице стоял май месяц — все цветет и пахнет, девушки в легких платьицах шуршат, — душа радовалась пока я шел домой. Наконец, приготовленный мною ужин являл собой редкий пример гармонии между замыслом и исполнением.

И, пока я предавался благостным размышлениям о том, как же все-таки хорошо на белом свете жить, кухню посетил Петр. Не произнося ни слова, он сел напротив, достал свою поцарапанную губную гармошку и, поднеся ко рту, извлек звуки, которые сразу же низвергли меня в мир страданий и боли. Если бы Данте услышал эту какофонию, то немедленно дописал бы еще один круг ада, самый нижний, предназначенный для гармонистов-самоучек.

Я немедленно развернулся, намереваясь потребовать от Петьки перенести испытания акустического оружия в другое место, но он вдруг прекратил играть и, глядя мне в глаза, проникновенно сказал:

— Я тебя слышу, брат.

— Но я не издавал звуков! В отличие от тебя!

— Вот именно. Ты еще даже ничего не сказал, а я уже услышал! Видал, как эмпатия-то моя прокачалась? Растет как на дрожжах!

— Невероятный успех, — процедил я сквозь стиснутые зубы. — И что же ты слышишь?

— Я слышу твою боль.

— Боль?

— Боль! И подавленную агрессию.

— Ты услышишь ее от любого, перед кем станешь извлекать звуки из этого инфернального инструмента.

Петр покачал головой с видом учителя, огорчённого неспособностью ученика постичь очевидное.

— Гармошка — просто катализатор. Ты подтвердил верность моей диагностики. Это доказывает, что психология работает. Так что я подумал и понял, Вадик, что ты был все-таки прав…

— В чем? — простонал я, сжимаясь от дурного предчувствия..

— В том, что с моей стороны было бы эгоистично ограничивать пользу от психологии только лишь самим собою. После того, как я увидел свои недостатки и исправил их, необходимо помочь и другим людям исправиться. Особенно близким! С помощью психологии! Боливар вывезет двоих! И не только! Он всех вывезет!

— Нет! — вскричал я, чувствуя, как пол уходит из-под ног. — Я был не прав! Петя, дорогой, если я чем-то ненароком навел тебя на эту мысль, знай, что я был не прав! Окончательно, бесповоротно, чудовищно не прав! Я беру свои слова обратно! Я отказываюсь от них!

Увы! Все мои протесты, мольбы и отречения разбивались о его эмпатию, словно волны о скалу. Он поднялся, устремив на меня взгляд, полный благодарности, и повторил, с чувством, с толком, с расстановкой:

— Ты был прав!

Так начался Терапевтический Ад.