Девушка и попаданец

Глава 1

— В общем, тут такое дело, — весомо произнес дядя Боря. — Что не знаешь, с чего и начать…

— С начала, — подсказал Петька и на лице его расцвела довольная улыбка человека, который ловко ввернул острое словцо и теперь ждет, что все вокруг упадут от восхищения.

Дядя, однако, не упал. Он одарил моего брата взглядом, полным глубокой скорби из-за того, что наука еще не изобрела способа отключать у родственников голосовые связки, а затем, повернувшись ко мне, продолжил:

— В 1901-м году родился мой прадед Ксенофонт Иваныч. Стало быть, ваш прапрадед. А двумя годами позже родился его младший брат Архип Иваныч. Не знаю, кем он вам приходится…

— Двоюродный прапрадед, — сказал я, ибо с детства не выносил неопределенности в вопросах родственных связей.

— Хорошо. В 1931-м году Архип исчез. Пропал без вести. Что с ним приключилось, так и осталось неизвестным. Моему дедушке Вилену Ксенофонтовичу тогда был всего год. Это ваш прадедушка.

— Мы догнали, — сообщил Петька, чья улыбка, как наглое солнце, никак не желала уходить за горизонт.

Разговор проходил на уже известной вам кухне и нас было трое, не считая фикуса на подоконнике, который, как обычно, вел себя наиболее сдержанно из всех присутствующих. Дядя Боря, проявляя терпение в масштабах, совершенно для него несвойственных и оттого весьма подозрительных, возобновил свою речь:

— Где-то в 1960-х годах к дедушке Виле, тогда еще молодому, но вполне серьезному инженеру, в парке подошел странный субъект. И спросил что-то вроде: «Ну как, Вилька, жизнь молодая? Как родители? Бабушки-дедушки?» Тот постарался побыстрее отвязаться от него, но позднее, разглядывая семейный альбом, вдруг опознал этого парня на старой фотографии. И, согласно подписи к фото, это был его пропавший дядя Архип. Который, что самое удивительное, вообще не постарел за прошедшие тридцать с лишком лет!

Петька перестал улыбаться, но лишь для того, чтобы в следующий миг улыбнуться еще шире. Я же ощутил странное чувство, что реальность вдруг дала трещину. Воззрившись на дядю, мы терпеливо ждали продолжения и оно воспоследовало:

— Потом дедушка многое изучал и много думал, стараясь найти объяснение феномену. Предположил существование каких-то дыр или лазееек в пространстве-времени, через которые человек может незаметно для себя шагнуть в грядущее. Но, как это часто бывает с лазейками, подтвердить их наличие не удалось.

Дядя Боря умолк, глядя на нас взглядом режиссера, решающего, заслуживает ли публика второго акта. Затем, обратившись к Петьке, скомандовал:

— Поставь, что ли, чаю…

Брат живо вскочил и принялся возиться с чайником, чайными пакетиками и столь же чайными кружками, чье нутро хранило следы былых чаепитий. Дядя тем временем задумчиво смотрел в окно на большую березу. Та стояла, как белая дева в трауре, только без траура и без девы — просто дерево, простиравшее к небу свои тонкие ветви с утонченной скорбью, которая всегда отличает природу от человека, ибо деревья, как вы могли заметить, никогда не бывают вульгарны в своих страданиях.

Происходящее на данной встрече выглядело весьма необычно. Может быть, ваши дядья то и дело рассказывают семейные байки и для них это самый типичный поведенческий паттерн, но наш дядя Боря никогда раньше такого не вытворял. Это человек действия, чья стихия — «здесь и сейчас», а не «там и тогда».

Получив от Петьки дымящуюся кружку с коричневым напитком, он вздохнул и продолжил. Впрочем, это выглядело не как продолжение, а скорее как начало совершенно другой истории, к которой первая была лишь эпиграфом, бесполезным, как и все эпиграфы:

— Несколько дней назад мне сообщили об одной находке. В 1990-е годы многие НИИ закрылись. Вы же знаете, что такое НИИ? — спросил он вдруг, сощурившись, как строгий экзаменатор.

— Научно-исследовательский институт, — ответил я, показывая, что, не смотря на эксперименты с употреблением ленаутила, такие вещи еще не выветрились из моей памяти.

— Верно. Короче, после закрытия одного из них, сотрудник забрал оборудование. Довольно большое. И установил его у себя на даче, где поддерживал в рабочем состоянии все эти годы. Недавно он умер. Воодушевленые наследники приехали осматривать наследство и нашли там это оборудование. Оно их несколько испугало, потому они, проявив редкое по нашим временам благоразумие, сообщили о находке в полицию. Ну а те, поскольку дело выглядело весьма необычным и притом совершенно неприбыльным, передали его в наше ведомство. А в нем уже подключили меня.

Дядя отхлебнул чая, всем видом показывая, что ему не нравится эта история. Но слова продолжили течь из него потоком, который, начавшись как маленький ручеек семейной хроники, теперь напоминал могучую реку, затопившую все надежды на скорое завершение рассказа.

— Это оборудование представляло собой большущий бак со всякими проводами, какими-то охладительными установками и прочей технической дребеденью. А внутри него находился человек. Сначала подумали, что мертвый, но нет — спящий. И этим человеком оказался…

— Сталин! — выпалил Петька.

— Нет! Причем здесь Сталин? Сталин умер. Архип это. Ваш прапрадед.

Я моргнул:

— Живой?

— Живее некуда, — дядя Боря констатировал это безо всякого энтузиазма. С таким выражением обычно сообщают, что в доме завелись тараканы. — В научном отделе его смогли разбудить. И взять показания. Выяснилось, что наш предок стал добровольцем в эксперименте, суть которого заключалась в том, что его на очень долгий срок погрузили в летаргический сон или что-то вроде того.

— Зачем? — поинтересовался мой брат, решив, видимо, ради разнообразия произнести что-то уместное.

— Сто лет назад, — дядя сделал паузу и отпил чай с видом человека, который предпочел бы, чтобы в кружке оказалось что-то покрепче, — в нашей стране считали, что общество под мудрым руководством партии неуклонно движется к светлому будущему коммунизма. Но, как это часто бывает с неуклонными процессами, двигалось не слишком быстро. Идея научного проекта заключалась в том, чтобы люди из поколения, заставшего Революцию, увидели наступление коммунизма своими глазами. Архип говорит, что были и другие добровольцы кроме него. Но на даче мы нашли только один бак. Что стало с другими — неизвестно.

— Ого! — благоговейно воскликнул Петька, широко распахнув глаза. — Это же попаданец! Настоящий попаданец! Живой!

— Что еще за попаданец? — нахмурился дядя Боря.

— Ну, чувак, который из одного времени попадает в другое! Сейчас это жанр-тренд, король литературы! Правда, обычно из нашего времени падают в прошлое, в седую старину, и там, знай себе, творят историю, нагибают королей и женятся на принцессах. А тут, получается, попаданец наоборот! И даже из нашей семьи! Крутецки! А можно с ним поговорить?

Дядя Боря медленно сделал глоток, поставил кружку и посмотрел на нас долгим, испытующим взглядом.

— Собственно, к этому я и веду, — сказал он. — Наши спецы, конечно, в восторге от разговоров с Архипом. Но вот домой его брать никто не хочет. А казенных квартир для попаданцев у нас не предусмотрено. Поэтому нашли меня. Как удачно! Ты, мол, родственник. Возьми в семью. Но у моей супруги, к сожалению, аллергия на гостей. А у вас и диван свободный есть. Да и возраста вы примерно того же. Особенно ты, Вадик. Так что поговорить вы с ним, конечно, сможете. И довольно много. Прямо здесь. Мои коллеги как раз везут его сюда.

Тут, наконец, я понял, отчего дядя Боря такой напряженный. Казалось бы, найти своего родича, да еще и столетней давности — это восторг, эйфория или, выражаясь языком моего брата, «крутецки». Но когда ты понимаешь, что его придется на неопределенный срок интегрировать в свое жизненное пространство, кормить, поить и развлекать, то уже, согласитесь, не так уж и крутецки. И теперь дядя опасался, что мы откажемся, не оставляя ему иного выбора кроме как осуществить релокацию попаданца к себе. А тетя Люда, как он прозрачно намекнул на уровне и вербальных и паралингвистических сигналов, обрадуется такому развитию событий не больше, чем кот — звуку включаемого пылесоса.

— Сможешь дать ему почитать свои тексты, — с вымученной улыбкой сказал дядя Боря Петьке и эта фраза показала всю глубину его отчаяния.

Мой брат, как я уже упоминал в прошлых прядях нашей семейной саги, увлекается написанием фантастики, но столь низкого качества, что предложение сделать кого-то читателем Петькиных опусов равносильно принесению его в жертву самым жестоким способом.

— Крутецкая мысль! — брат аж вскочил от восторга. — Интересно, как «Хрюкозомбию» воспримет человек, проспавший сто лет?

«Наверное, захочет еще лет сто поспать после этого», — подумалось мне, — «ведь в светлом коммунистическом будущем определенно не должно быть графоманов. Ибо что есть, в сущности, графоман, как не враг народа?» Но произнес я другое:

— Видимо, он не в первый раз просыпается. Раз была та встреча с прадедушкой Вилей?

— Да, не в первый. Его будили пару раз, и в 1960-е годы, когда состоялась их встреча, он прожил порядочно. Около года. А потом опять впал в спячку.

— И что с ним будет дальше? — спросил я.

— Интервью возьму у него! — возбужденно ответил Петька. — Опубликую! Какой эксклюзив! Человек, своими глазами видевший и царское время и революцию! Озолотимся!

— Да, насчет этого… — дядя Боря вдруг открыл черную гербовую папку, которую положил на стол в самом начале разговора.

В ней оказались белые листы, мелко исписанные печатным текстом, один он протянул мне, а второй Петру. Тут же была и ручка.

— Распишитесь, — велел дядя, и в голосе его зазвучали те металлические нотки, которые появляются у человека, когда он перестает быть родственником и становится представителем закона. — Это подписка о неразглашении. Так что говорить с прадедом вы можете хоть до упаду, а вот опубликовать это смогут в лучшем случае ваши правнуки.

Мы расписались и вернули бумаги. Петька в этот момент выглядел необычно тихим и задумчивым.

— И все же: что с ним будет дальше? — настойчиво спросил я, имея в виду: как долго нам оказывать гостепримство предку.

— Ну, снова в бак его засовывать не будут. Наши спецы не знают, как эксплуатировать эту штуку. Сопроводительной документации о проекте нет, а последний, кто был в курсе, умер. Так что Архип Иваныч прибыл, так сказать, на конечную остановку. Придется ему осваиваться здесь, в нашем времени. Не беспокойтесь, мы с вашими родителями что-нибудь придумаем и все устроим сами. Ваше дело — просто помочь ему перекантоваться пару дней. Справитесь?

Я хотел выразить сомнение, сославшись на то, что, как заметил один американский анархист, временные решения обладают наибольшей устойчивостью, — но не успел.

— Конечно! — гаркнул Петька за нас обоих, и в голосе его прозвучало столько уверенности, сколько, вероятно, было у Икара перед тем, как он направился к солнцу.

— Вот и чудненько! — дядя Боря сразу повеселел, поблагодарил за чай, и быстро засобирался.

Напоследок, уже с порога, бросил, что предка привезут минут через сорок, — и был таков. Только черная гербовая папка мелькнула в дверях да шаги застучали вниз по лестнице.

— Вадик, это прорыв! — воодушевленно сказал Петька, когда мы остались вдвоем.

— В каком смысле? — с тревогой поинтересовался я.

— Это именно то, чего не хватало моему роману! «Хрюкозомбия навсегда» как-то забуксовала в последнее время, новые главы не пишутся, но теперь я все понял! Надо сделать Архипа персонажем! И так, чтобы по сюжету прадед подольше в своем баке полежал, вплоть до ядерного апокалипсиса и вылез бы из него уже в мире свиней-зомби. Которых он станет учить правильному коммунизму с человеческим лицом!

— Хотя, наверное, для них бы более подошел коммунизм со свиным рылом, — заметил я исключительно ради заботы о литературной достоверности.

— Возможно. И тогда это станет романом про попаданца! Наконец-то я влечу в топ читаемых авторов на «Автор Тудей»! — он действительно сказал не «самых читаемых», а просто «читаемых». — А предок мне поможет с идеями и лексикой, чтобы все было достоверно. Словечки всякие подскажет, аутентичные, типа, «рабоче-крестьянская сознательность», «мировой империализм» или, там, «пролетарский труд»! Не терпится с ним поболтать!

Еще никогда прежде энтузиазм брата не производил на меня такого умиротворяющего действия. Ибо ранее он был обычно предвестником новых хлопот на мою голову, теперь же, напротив, сулил освобождение от них. Говоря начистоту, я терялся при мыслях о том, что сказать и как вести себя с человеком, чья социокультурная компетенция застыла на уровне столетней давности. И раз Петька жаждет взвалить это бремя на себя — то, о радость, о счастье, о тихая пристань! Как говорится, флаг в руки! Тут его легкость в общении придется как нельзя кстати. Пусть поболтают про классовую борьбу среди свиней-зомби, а я тихонько посижу в сторонке, помолчу, покиваю, — глядишь, и обойдется.

Пикнул Петькин смартфон, возвещая о прибытии смски. Глянув на экранчик, брат нахмурился — той особенной, внезапной хмурью, что омрачает чело людей, в чье уравнение жизни без спроса врывается новая переменная.

— Блин… — молвил он. — Марина просит подъехать сейчас, чтобы кольца заказать…

Любовь, как всегда, вмешалась в самый неподходящий момент. Свадьба их все более и более приближалась, так что просьба была вполне уместной и онтологически обоснованной, но меня она повергла в состояние аффекта. Оставаться одному на встрече с предком, который, чего доброго, начнет восклицать: «Какую страну потеряли!», и притом так, словно потерял ее лично я, совсем не хотелось.

— А нельзя это отложить хотя бы на завтра? — спросил я.

— Нет… — брат расстроенно покачал головой. — Завтра она не может. Ладно, Вадик, не кисни! Я быстро сгоняю за кольцами, а ты пока встреть этого Архипа, сосисок ему свари, чаем напои, а там уже и я вернусь!

С этими словами он схватил смартфон, попрыскался одеколоном, обулся и вылетел из квартиры, как пробка из бутылки шампанского.

«Все хуже и хуже», — подумал я, оставшись один. — «А день так хорошо начинался...»

Зазвонил смартфон — мой, конечно, ведь свой Петька забрал. Звонил дядя Боря.

— Он ушел? — был его первый вопрос.

— Да.

— Хорошо, — голос дяди звучал удовлетворенно. — Это я попросил Марину его отвлечь. И занять как можно дольше. Вадик, твой брат, конечно, классный парень, но он полез бы к прадеду со своими хрюкающими мертвецами. Что будет явно преждевременно. Как ни крепок был советский человек, а все же и у него есть свои пределы и не стоит их испытывать в первый же день семейного воссоединения.

Нехотя — очень нехотя, — мне пришлось признать, что в рассуждениях дяди есть здравое зерно. С неудовольствием я осознал себя объектом решения, принятого без моего участия, что, впрочем, является наиболее распространенной формой семейной демократии.

— У тебя лучше получится ввести Архипа Иваныча в курс дела, — закончил дядя уверенным тоном.

— Простите, в каком смысле ввести? — встрепенулся я. — Вы что, не сказали ему про то, что мы не живем при коммунизме?

— Нет.

В голосе его не было ни капли смущения.

— А про то, что Советский Союз приказал долго жить и компартия нас давно никуда не ведет?

— Не сказали.

— Ну а хотя бы про то, что это для него последняя остановка?

— Тоже нет.

Я почувствовал, что пол уходит из под ног и в отчаянии спросил:

— А что вы ему вообще сказали?

— Только год. И то, что его отвезут к родственникам.

— Да как так можно? — выдохнул я с изумлением и возмущением одновременно.

Ни то, ни другое дядю Борю не тронуло:

— Мы, знаешь ли, в нашем ведомстве специализируемся на том, чтобы задавать вопросы, а не на том, чтобы давать ответы. Так что эта честь делегирована тебе. Ты умный, справишься. Все будет хорошо!

И повесил трубку.

А я остался стоять посреди кухни с телефоном в руке, чувствуя себя так, словно на меня только что вылили ведро холодной воды, а потом заверили, что вода была теплая и вообще полезная для здоровья.

Я понял, что попал. Ибо, как известно любому, кто хоть раз слышал это сакраментальное «все будет хорошо», после него никогда ничего не бывает хорошо. Это не пожелание, а ритуальная формула, которой провожают в последний путь. Или, по крайней мере, на встречу с прапрадедом, который ожидает увидеть светлое будущее, а увидит нашу кухню.

Что ж, я лихорадочно начал прибираться, пытаясь сделать кухню настолько светлой, насколько это возможно за несколько минут. Перекочевали в мойку чашки, оставшиеся от недавнего чаепития, полетели на пол, а оттуда в совок — крошки, обертки и пробки, которые для нас с Петькой были милыми элементами холостяцкого уюта, а для гостя из прошлого, возможно, покажутся символом небрежения к великому делу Революции.

Затем пришлось готовить еду, ибо сосиски, в отличие от пионеров, не всегда готовы. Петька был прав в своем выборе. Размышляя о том, чем бы попотчевать стодвадцатилетнего пращура, я не сумел найти в нашем холодильнике ничего более советского. По крайней мере, судя по тому немногому, что я знал о советской жизни, принадлежа к поколению, которое родилось уже после того, как весь этот нескончаемый парад из красных флагов и портретов вождей рухнул и разлетелся вдребезги, оставив после себя лишь смутное эхо в семейных альбомах да топонимике городов. Мое знание советской гастрономической — и не только гастрономической, — культуры являлось глубоко вторичным, дискурсивно опосредованным несколькими старыми фильмами, рассказами родителей да анекдотами, историческая достоверность которых, как известно, обратно пропорциональна их остроумию.

Не поймите неправильно. Не то чтобы я не был рад тому, что давно исчезнувший предок оказался живым и здоровым! Разумеется был! И не то чтобы мне не было интересно посмотреть на него. Конечно было. Ибо кто же не пожелает увидеть живого свидетеля ушедших эпох, заглянуть в глаза человека, который помнит то, что для нас — лишь пыльные страницы учебников да черно-белые киноленты? И притом историю не только чужую, но и нашей собственной семьи!

Но мне сразу вспомнились те советские капсулы времени, о которых я как-то делал доклад в школе. И при подготовке доклада читал письма, извлеченные из них. Некоторые строки засели в памяти, как занозы.

«Вам, комсомольцы XXI-го века, шлем пламенный коммунистический привет!»

Привет этот пламенный и впрямь обжигал резким ощущением дискомфорта и… как бы это выразиться… исторического смущения. Которое лишь усиливалось при дальнейшем чтении:

«Слушайте наш наказ, наследники и продолжатели великого дела Ленина и Коммунистической партии! Будьте всегда верны великому Знамени Октября, бессмертным идеям марксизма-ленинизма. Свято храните и берегите Советскую Родину — Союз Советских Социалистических Республик. Достойно несите и с честью передайте грядущим поколениям озаренные Ленинским Гением красные знамена свободы, равенства и братства! Желаем вам, дорогие потомки, успехов в борьбе за торжество великого коммунистического дела».

Читать это было одновременно грустно — в силу очевидной нереализованности прогноза — и невыносимо неловко — в силу того, что я, как предполагаемый адресат этого послания, никоим образом не соответствовал прескриптивному образу «наследника и продолжателя» его авторов. Я даже не понимал, что это за знамя Октября и почему оно больше заслуживает моей верности, чем знамя Июля или, скажем, Января?

«Мы вам немного завидуем… Мы строим коммунизм, а вы живете при коммунизме. Мы верим, что вы превосходно оборудовали нашу прекрасную голубую планету Земля, освоили Луну и высадились на Марсе, и ваши корабли давно уже бороздят Галактику. Мы спокойны за свой завтрашний день, веря в будущее, веря в вас».

Неловко, не правда ли? И вот теперь мне предстоит не просто прочитать несколько строчек, вырванных из контекста ушедшей эпохи, а встретиться с человеком, который стал живой капсулой времени. Взглянуть в глаза прошлого нашего народа, которое вдруг обрело плоть и голос, и потребует ответа на вопросы, половину из которых я даже не понимаю. А на ту, что понимаю, стыдно отвечать.

Ужасно тяжело!

Сосиски, тем временем, пройдя полный цикл термической обработки, плавали в горячей воде, сигнализируя своим видом о готовности к дегустации. Я извлек их шумовкой из жидкой среды и разложил по тарелкам в композиции, обладавшей минимальными эстетическими достоинствами. Добавил горчицы и черного хлеба. Разумеется, не забыл про вилки.

Сервировка стола как раз находилась в финальной стадии, когда резко раздался дверной звонок.

Я вздохнул. Поправил воротник рубашки, — жест, обычно означающий не столько готовность, сколько ее имитацию.

— Ну, с Богом, — сказал я сам себе.

И пошел открывать дверь, — навстречу прошлому, которое вдруг сделалось настоящим, и настоящему, которому вскоре придется стать прошлым.