Дальневосточный бамбуковый

Глава 1

— Котеночек, значит, — недоверчиво протянул Василий Иванович Кузьминых, для коллег и приятелей просто Иваныч. — И на кой ляд он мне?

Тетка, мельтешившая напротив, за рыночным прилавком, была закутана в два безразмерных пуховика и до самых глаз замотана пуховым платком, заиндевевшим на морозе. Она пристукнула огромными унтами и прогнусавила, насморочно шмыгая носом.

— Котик в дом — счастье в дом! Будет на коленях лежать, мурлыкать…

— Обои драть, — сумрачно заметил Кузьминых, рассчитываясь за кусок говяжьей вырезки, на который положил глаз еще с первого обхода рыночных рядов. Вырезка с виду была совсем парной, да и на ощупь тоже вполне себе. Крякнув от цены, Иваныч еще раз заглянул в бумажник, точно там по волшебству могли появиться новые деньги взамен только что потраченных. Краем уха он слушал теткино замороженное сипенье.

— Кота надо брать, пока молодой, потом поздно будет…

— Это кто тут молодой? — невольно удивился такой наглой лести заслуженный механизатор и невольно повертел головой, ища этого самого молодого.

— Да вы вон какой мужчина, еще хоть куда! И с котом домой придете. Жена крепче любить будет!

— Приложит она меня этим котом по башке, — проворчал Василий Иванович, — и будет, кстати, совершенно права. Ишь — ко-от!

Под пуховиком у торговки кто-то жалобно мяукнул. Потом что-то завозилось, и в прореху «молнии» выглянула черная голова. Морда у котенка была совершенно несчастная, он морщился и чихал. Видимо, за пазухой у тетки пахло так себе. Разлапистые уши котенка зашевелились, как антенны, и будто бы нацелились аккурат на Иваныча. Черный посмотрел на человека круглыми желтыми глазами и еще раз мяукнул — «с особым цинизмом», как позже определил это истошное «мяу» Кузьминых.

Нет, что ни говори, а Василий Кузьминых сроду не был сентиментальным человеком. Пожалуй, даже наоборот, слыл он человеком суровым, неразговорчивым и неуступчивым. На работе, правда, его уважали — поскольку за своих Иваныч стоял горой, работал честно и других на кривой козе объехать не пытался.

Так что в последний раз слезу он пускал лет пять назад — когда на свадьбе у Кольки Селиверстова хватанул стопку едреной перцовки, от которой дух захватило и сразу прошла простуда. Но чтобы больше глаза на мокром месте — это ни-ни, ни разу. Скажи кому, что потомственный пролетарий-красноярец разнюнился, как девка красная, так на смех поднимут.

Но сейчас, глядя на взъерошенную круглую голову и услышав тоненькое отчаянное мяуканье, Иваныч вдруг почувствовал, что на глаза набегает какая-то предательская влага. Злясь на себя за это, Кузьминых перекинул пакет с вырезкой из одной шершавой ладони в другую и спросил нарочито грубо:

— Безродный, поди? С глистами? Жрать будет как не в себя, да еще и вымахает потом, орясина, размером с кобеля…

— Да вы что, мужчина!? — возмутилась торговка. Прозвучало это совершенно искренне. — На шерсть посмотрите! Дымчатый отлив, благородный! Не какой-то там двортерьер, настоящий породистый кот!

— Да ну? — насмешливо отозвался механизатор. — И какой же этот граф породы будет?

— Сфинкс! — безапелляционно отозвалась тетка, упихивая пищащего котенка обратно под пуховики. Кузьминых аж поперхнулся от такого заявления.

— Чего? Дак сфинксы-то, они ж того, лысые все!

— А это особый сфинкс, дальневосточный бамбуковый. Они сначала вот такие вот, шерстистые, а потом лысеют. Но делают это красиво!

— Чего только в мире не понавыдумывали, — пробормотал мужчина. — Дальневосточный бамбуковый… Прямо вот в бамбуке и живет, что ли?

— Там, — авторитетно заявила тетка. — Они там стаями бродят.

— «В мире животных» просто, а не мясной ряд… И что, точно не вырастет?

— Да такой же и останется! Ну, может самую капельку подрастет.

— Грохнет меня жена, — горько сообщил в пространство Василий Кузьминых. — Что ж я делаю-то, а?

— Я его еще и в платок замотаю, — засуетилась торговка, почувствовав, что клиент дал слабину. — И корма пакет с ним прилагается!

— Корм — это хорошо, — вздохнул Иваныч, заглядывая в бумажник, где с прошлого раза опять не прибавилось ни одной купюры. — Ну что, бамбуковый, иди сюда, под куртку…

* * *

— Не вырастет он, как же! — снова, в который раз, уже привычно всплеснула руками жена. — Вась, ну ты кому поверил, а? Вот вроде мужик с мозгами, и надурить тебя трудно, и деньги считать умеешь… Что ж ты как ребенок-то?

— Да ладно тебе, Иринка, — смущенно отбивался Василий Иванович, слушая, как из кухни, со стороны тазика с кашей раздается чавканье и урчание. — Просто кот здоровый, без болячек, вот все в рост и идет.

— В рост? — жена вздохнула. — Горе ты луковое, да ты на него погляди… Тиша! Тиша, кс-кс-кс!

У тазика затихли, потом урчанье стало еще громче, и в комнату заглянула голова кота. Размером она была со здоровенный арбуз, какими летом на рынке торговал знакомый Иваныча, узбек Алишер. Голова облизнулась, и желтые глаза вопросительно уставились на людей: чего, мол? Убедившись, что ничего вкусного в руках хозяева не держат и вообще, зря оторвали от еды, голова обиженно муркнула и убралась обратно.

— Ну большой, да… конечно, большой, — буркнул Кузьминых. — И что теперь? Давай я его в зоопарк отдам. И так уже оттуда названивают, продайте, мол, феномена вашего…

— Я тебе отдам! — жена внезапно встала на защиту кота и сурово потрясла кулачком у носа мужа. — Мы в ответе за тех, кого приручили! Каши мне не жалко, даже с мясом. Рыбы ты и так наловишь, все равно я ее не ем, Саньке в университет тоже не пошлешь, так что пусть Тиша лопает. Прокормим уж поди!

— Да кто ж спорит! — слегка ошарашенный такой внезапной переменой позиции жены, рявкнул в ответ Василий Иванович. — Вот напасть-то на мою шею! Кстати, хорошо, что напомнила, мы тут с Коляном на рыбалку в субботу собрались…

— Знаю я вашу рыбалку, — беззлобно махнула полотенцем жена, — опять керосинить там будете от забора до заката.

— Ирин, — проникновенно сказал ей Кузьминых, — я хоть раз без рыбы приезжал?

— Только это тебя и оправдывает, — засмеялась та. — Вези побольше рыбы, и покрупнее, чтобы Тишенька радовался.

Вспомнив что-то, она хмыкнула.

— Дальневосточный бамбуковый сфинкс, как же… Ну, надеюсь, эта торговка сама облысела после такого!

Кот рос, как на дрожжах.

Через год, к следующей зиме, он уже вымахал размером почти с бенгальского тигра, которого семья Кузьминых видела, правда, только по телевизору — в местном зоопарке такой экзотики не водилось.

— Это ж он больше моей «Оки», — потрясенно заметил однажды пенсионер Сможевский из соседнего подъезда. — Ни хрена себе кот! Ты его чем кормишь, Иваныч?

— Да как обычно, кашей, — пожал плечами его собеседник, затягиваясь горьким папиросным дымом. — Тушенки в меру кладу. Рыба, опять же. Без разносолов.

— А кастрировать?

— Сан Саныч, — проникновенно, заглядывая в глаза соседу, сказал Кузьминых. — Вот давай сделаем так. Я тебе денег дам, а ты погрузишь Тишку в свою коробчонку и отвезешь к ветеринару? А там — сам подержишь, сам объяснишь, что это котик породы дальневосточный бамбуковый сфинкс…

— Нет уж, — Сможевский, представив себе это, аж вспотел. Потом все-таки спросил:

— И не метит?

— Не-а. Тут он воспитанный, ничего дурного сказать не могу. Одно время когти повадился точить об косяки, ну я ему говорю: ай-яй-яй, мол, Тиша, как не стыдно! Потом привез бревно из леса, в углу приспособил, и с тех пор он только его и дерет.

— А эти чего… — Сможевский покосился вбок, на дальние скамейки. — …ведьмы?

— Э! — Иваныч ухмыльнулся, тоже глянув, как на скамейках нахохлившимся вороньем кучкуются местные склочные бабки. — Сам знаешь, чего. У нас с ними позиционная война весь год кипела. Сколько уже жалоб настрочили, не сосчитать. Но ты знаешь, после того случая с Агаповной, уже пару месяцев как отрезало, тьфу-тьфу-тьфу…

* * *

Жалоб было много. Участковый, капитан Шумейко, мужик толковый и понимающий, да к тому же заядлый рыбак, даже завел под них особую папку, которую держал подальше от чужих глаз в сейфе под замком. Потому что на папке красовалась собственноручно выполненная участковым надпись «Котзилла против старой ветоши».

Сначала контингент пожилых кляузниц, возглавляемых Матильдой Агаповной, бывшей преподавательницей английского, письменно возмущался тем, что кот топает и не дает спать соседям. Хотя, даже вымахав до своих размеров, Тиша передвигался совершенно бесшумно, ухитряясь ловко ввинчиваться между стульями и огибать столы. За что, кстати, и получил свое прозвище. Следственный эксперимент, проведенный капитаном Шумейко с применением лазерной указки, это успешно доказал. Правда, одну тарелку все-таки разбили, но тут уж был виноват сам Иваныч, который поставил ее на самый край стола, под кошачий бок. За что и получил втык от жены.

После первой неудачи кляузницы сменили тактику и принялись жаловаться на то, что хищный зверь угрожает здоровью и жизни всех обитателей дома и окрестностей. Но и тут вышел облом. Гулять Тихона выводили только глубокой ночью, когда закрывала свое недреманное око даже Агаповна. Тем более, что работали Иваныч и его жена на одном заводе, и оба в ночные смены. К тому же, сразу за домом начинался большой лесопарк, где Тихон и скакал в ночи черной тенью, бесшумно мелькая между соснами.

— А как не выводить-то? — с чувством спросил Василий Иванович у Сможевского. — Как? Ты бы видел, какие глаза у жены были, когда она в первый раз в лоток заглянула. Мы ж как путние люди — купили котеночку лоточек, наполнитель этот… ну, глиняный… то да се. Утром Иринка заходит в ванну — мама дорогая! В лотке прямо мавзолей Ленина. Не, еще похлеще! Я на канале историческом фильм смотрел документальный, про древний Вавилон. Они там строили такие башни, чтобы с них молиться. Зиккуратами назывались, чем выше, тем бог авторитетнее, типа. Вот у нас Тихон, такое ощущение, особый зиккуратостроительный факультет окончил. С красным дипломом! Раз выгребли, другой, а потом я плюнул и говорю: да ну, мол, к черту, я лучше буду с котом гулять раза два в день, чем на старости лет профессию ассенизатора осваивать. Мне, говорю, такого в молодости хватило, когда на ипподроме подрабатывал, в деннике за конями убирался. Так там работы куда меньше было! Ну, мы с женой на том и порешили — гулять, значит гулять. Опять же, для здоровья полезнее.

Сможевский понимающе покивал головой.

Все кляузы как ножом отрезало после одного случая. В тот день — а точнее, в тот поздний вечер — Агаповна, изрядно под хмельком после встречи со своими товарками из церковного хора, да еще и получив пенсию, возвращалась домой. И попалась на глаза двум залетным гопничкам, которые решили поправить свое материальное благосостояние за счет ветхой бабульки в интеллигентских круглых очечках. На сипение прихваченной за горло пенсионерки никто не обратил внимание. Кроме Тихона, который шуршал в кустах неподалеку, делая свои кошачьи дела. Он как-раз-то и обратил незамедлительно. После чего одного из гоп-стопщиков, икающего и обгадившегося, отвезли в больницу, откуда быстренько переправили в психиатрическое отделение. Второй, правда, сумел уйти, отделавшись наполовину снятым скальпом — добродушный кот очень оскорбился на попытку ткнуть его ножом в любопытную морду.

Придя в себя, Агаповна залпом выпила до дна чекушку водки, заботливо подсунутую Иванычем, прибежавшим вслед за Тишей, выдохнула горячую спиртовую волну и выдала пятиэтажный матерный загиб, который от учительницы было слышать как-то даже странно. После чего посмотрела на черного кота с уважением и прохрипела, растирая шею:

— Вот ведь умная скотина какая… Ладно, Кузьминых, замнем это дело для ясности, понял? Ты никому ни гугу, и я против твоего… кхм… котика теперь ни слова, и другим нашим укорот дам. Договорились?

Тиша на «скотину» не обиделся, а сам Василий Иванович был только рад избавиться от надоевших жалоб. С тех пор воронье, обсевшее дальние скамейки, про кота не заикалось, будто Тихона не существовало в природе.

— Да, — резюмировал Сможевский, которому Иваныч-таки намекнул про эту историю, хоть и без подробностей, — нет худа без добра, как говорится.

* * *

Декабрьская ночь перед самым новогодьем выдалась особенно морозной. На градуснике за окном ртутная полоска опустилась ниже сорока пяти, и из-под балконной двери, хоть и утепленной, заметно тянуло холодом, так что пришлось даже включить обогреватель. Поплотнее намотав на горло теплый шарф и вжикнув молнией зимней куртки, Василий Иванович «кыскыснул» Тихона. Кот тут же появился в просторной прихожей, распушил блестящую черную шерсть и заурчал, завибрировал мощно, как двигатель на холостом ходу, так что, приложив ладонь к мохнатому кошачьему боку, Иваныч почувствовал, как эта вибрация приятно отдается во всем теле.

Совсем недавно, листая случайно попавшую к нему в руки книгу «Исландские легенды», лежавшую в стопке других на столе в комнате сына, Кузьминых наткнулся там на рассказ про Йольского кота. Прочитал и невольно задумался. Потом показал книгу жене. Та тоже изучила легенду, заметила глубокомысленно:

— Есть многое на свете, друг Горацио…

— Что не подвластно электрификации, — язвительно добавил муж. — Ты мне тут «Отелло» не цитируй, ты своими словами!

— Это «Гамлет», орясина ты моя, — назидательно заметила Ирина Сергеевна, и воздела палец к потолку. — А знаешь, что? Я даже готова поверить, что Тиша у нас какой-то такой…

— Какой — такой?

— Необычный. Может, он как раз и есть этот Йольский кот. Точнее, котенок.

— Ни хрена себе, котеночек у нас, дорогая.

— Василий! Просто не говори мне ничего про габариты Тихона. Просто молчи. Не расстраивай меня, Вась!

— Прокормим… — привычно махнул рукой Иваныч. — Саньку же прокормили, а вымахал бугай еще тот.

— Ты сравнил!

— А что? Тоже дитятко, только шерсти меньше, а дури больше.

— Да ну тебя! — жена пролистала несколько страниц, потом прищурилась. — Кстати, я себе такую шерстяную юбку в лавке «Шерсть и Штапель» присмотрела, представляешь? И платье еще…

— И что? — не понял Василий Иваныч, начиная подозревать подвох.

— А тут написано — у кого шерстяной обновки к Йолю нет, ну, то есть, на Святки, тех Йольский кот съест! А Йоль-то когда? А? То-то же…

— Так это же, наверно, в Исландии только! — взвыл ее муж, осознав масштаб бедствия. — Это у них там…

— А тут что, хуже? Сибирь, морозы, снег и лед. Чем не Исландия? — удивилась жена, и тут же коварно намекнула: — Вась, я там такой крутой жилет из овчины видела, как раз тебе поясницу греть будет…

— Елки-палки, — обреченно вздохнул заслуженный механизатор, подсчитывая размер будущих убытков. Он погладил Тихона, внимательно прислушивающегося к разговору, запустил пальцы глубже в густую черную шерсть и спросил:

— Тиша, так ты что — правда Йольский кот?

Тихон взглянул на него круглыми янтарными глазами, и Кузьминых внезапно, аж до мурашек накрыло осознанием того, что тот все прекрасно понимает и соглашается.

— Ничего себе петрушка получается… — растерянно сказал он. — Ты только Агаповну не ешь, ладно? Она уже лет десять в одном пальто щеголяет, весь воротник обтерхался.

Мороз прохватывал даже сквозь куртку, свитер и старенький жилет, но Иваныч брел, не замечая холода и ветра, ледяной бритвой полосующего небритые щеки. Тихон, чувствуя тревогу хозяина, смирно перебирал лапами рядом, не пытаясь, как обычно, шмыгнуть в кусты.

На душе у Василия Ивановича было плохо и маятно. Рука то и дело тянулась к телефону во внутреннем кармане куртки, но он отдергивал ее, вспоминая слова жены.

— Ты часто-то мне не звони, Вась, — сказала она мягко, взяв его за руку, — врачи ругаться будут. У них же там режим, процедуры. Я сама тебе буду звонить, или вечерком меня набирай.

Он и набрал, чтобы услышать в трубке голос врача — живой, человеческий, без казенной бездушности, но от этого все, что тот говорил, радостней не стало. Врач без утайки рассказал о том, что положение очень сложное, что надежды мало, но они, конечно, делают все, что нужно и что только возможно. И что не стоит раньше времени переживать, медицина у нас сегодня творит чудеса.

Кузьминых слушал это, поддакивал и благодарил, но тревога внутри разрасталась, выпускала ледяные шипы, ворочалась в груди холодным ежом, который колол сердце своими иголками. Вот и сейчас, пока он брел по знакомой лесной тропинке, этот еж никак не мог угомониться. Василий Иванович сам не замечал, что бормочет вслух, поглаживая лобастую голову Тихона.

— Голова, понимаешь… Что за ерунда, а Тишка? Откуда опухоль, а? Откуда? У нас же тут эта, как ее… экологически чистая обстановка, мы же не в городе живем… Или это от завода? Всю жизнь на заводе горбатимся, чтоб его… Так ведь тоже, высокоточное производство, ни пыли, ни золы… С чего бы? Я ей говорил, ты проверяйся почаще, дак ведь упрямая же она, оба с ней из одного теста, за то и люблю. Сшиблись лбами, как бараны — не пойду, говорит, к врачам, и все тут… Еле уломал, прикинь, Тишка? А они говорят… Да что за ерунда такая, а?

Он не выдержал и закричал в темноту хрипло, тряся огромными жилистыми кулаками:

— Не верю! Ну что мне сделать надо, чтобы ей полегчало? А?!? Душу, что ли, продать кому-то?! Налетай, подешевело!

Ветер стегнул его по лицу снежным крошевом. Кузьминых уронил руки, ссутулился и замер — без единой мысли в опустевшей голове. Он привык, что в жизни все всегда было просто и понятно. От мудаков держись подальше. Сволочь попадется — бей в рыло. Умным спасибо говори. Работай на совесть, гуляй от души, слабых не замай, перед сильным не стелись. Будет день — будет пища, разберемся. Но сейчас проходили дни, свистели мимо, как пули, а разобраться никак не получалось.

Сквозь маятную пустоту Василий Иванович почувствовал, как кто-то настойчиво тянет его за рукав. Он стряхнул с себя ватное оцепенение, нагнулся, схватил с земли горсть снега и вытер лицо. Острый холод обжег кожу, взбодрил, ручейки потекли под шарф.

— Разнюнился, — скрипнул зубами Кузьминых, и поглядел на кота. — Тиша? Ты чего?

Кот, исподлобья глядя на него своими желтыми глазищами, которые, как вдруг заметил Иваныч с некоторой оторопью, светились, будто противотуманные фары, снова прихватил зубами рукав куртки и потянул куда-то в сторону от тропинки.

— За тобой идти, что ли? — удивленно спросил его хозяин. — Ну пойдем, пойдем. Да не тяни ты так, иду я, иду… У меня же не валенки, как бы снега не начерпать.

Он продирался сквозь кусты в темноте, уворачиваясь от веток, так и норовивших ткнуть в глаза, придерживая шапку и тихонько ругаясь.

— Куда тащишь-то меня, а, Тихон? Тебе-то хорошо, с такой шерстью ни один сучок не страшен, а я уже, похоже, куртку-то подырявил. Вот Иринка вернется, она мне голову за это отгрызет…

Сосны, кусты, луна, иногда мелькающая в просветах туч — и вдруг человек с котом вывалились на большую поляну без единого дерева, почти идеально круглую.

— Это где мы? — ошарашенно спросил у Тихона Василий Иванович. — Я этот лес вдоль и поперек знаю, сколько лет уже… Куда ты меня привел-то?

Тихон посмотрел на хозяина, коротко басовито мяукнул, и Кузьминых отчетливо услышал в этом звуке: молчи, мол, и жди. Отчего-то он мгновенно успокоился и начал ждать. Кот распушил шерсть и стал похож на черный шар, потом легким скоком метнулся в середину поляны, присел на задние лапы и издал длинный, вибрирующий вопль — не то вой, не то «мяу», усиленное до предела, так что с окрестных сосен посыпался снег. Иваныч уже было открыл рот, чтобы высказать коту все, что он думает за такое нарушение ночной тишины, но осекся.

На противоположном краю поляны, у кромки деревьев сгущалась тьма. Она становилась все плотнее, все непрогляднее, поднималась выше самых высоких сосен. А потом тьма двинулась вперед, и в ее глубине загорелись две желтые искры.

Ослабевшие ноги не удержали. Василий Иванович попятился было назад, но с маху уселся в глубокий снег, чувствуя, как волосы под шапкой встают дыбом ото лба к затылку.

— Вот дела, — голос сел и сорвался. Тьма вышла на поляну. А потом как-то осела вниз и превратилась в гигантского черного кота. Тихон, тоненько и радостно мяукая, подбежал к чудовищному зверю, шерсть которого дымилась, меняясь и переливаясь, точно пряди дыма от коптящей керосиновой лампы. Кот, подергивая кончиками ушей где-то высоко, на уровне верхушек сосен, опустил голову и обнюхал Тихона осторожно и внимательно. Потом высунул алый шершавый язык и облизал ему загривок. Тиша повалился, подставив брюхо, и начал лапами хватать черного гиганта за кончик хвоста — точь-в-точь котенок, которому хочется поиграться. Несмотря на то, что холодный пот промочил рубаху и свитер, Василий Иванович не удержался и засмеялся.

— Так вот ты какой на самом деле, — сказал он, — Йольский кот.

Тьма остро и пристально взглянула на него. Потом Йольский кот осторожно переступил Тихона и будто перелился вперед, сразу оказавшись в шаге от человека. Внутренне заледенев, разом собрав всю свою духовитость и смелость в кулак, Кузьминых тоже шагнул навстречу.

— Так это ты, значит, папаня Тишкин будешь? — спросил он. «Во дурак-то, нашел, о чем спрашивать, — пронеслось в голове — ты ему еще за алименты заясни, ага». Черная глыба мрака склонила голову набок, и Кузьминых почувствовал легкую насмешку — но без злобы, а просто снисходительную и даже какую-то поощрительную: давай, мол, говори, чего пришел-то?

И внезапно Василий Иванович Кузьминых, мужчина суровый, неразговорчивый и даже неуступчивый — заговорил, сбивчиво, путаясь и с трудом подбирая слова. Рассказывал про кота, про жену, про беду, которая пришла, откуда не ждали, про пустоту, которая дома, когда приходишь со смены, хочешь чай заварить, а вроде как не для кого… Ветер превратился в удары кнута, заглушал слова и почти валил с ног.

Тихон подошел, оставляя круглые отпечатки лап на снегу, сел рядом с хозяином и несколько раз жалобно мяукнул — вроде как, подтверждая или поддерживая.

Тьма слушала, воткнув две своих желтые искры в зрачки человеку. Ветер в одно мгновение улегся, и на поляну обрушилась полная, небывалая в лесу тишина.

Потом огромная, размером с «камаз» голова снова опустилась, алый язык лизнул Тихона между ушей. Йольский кот поднял переднюю лапу, и человек почувствовал короткую резкую боль. Поднес пальцы к щеке — кровь, но совсем немного, несколько капель.

— Пометил, выходит? Спасибо, что хоть так.

Желтые искры погасли, и Кузьминых, чувствуя себя так, будто только что в одиночку разгрузил вагон кирпичей, услышал — да нет, почувствовал каким-то неведомым для себя чувством — что все сказано и волноваться больше незачем, и можно идти домой, чтобы заваривать чай, и лечь спать без тревоги, впервые за много ночей. А еще понял, что дороги сюда больше в жизни не найдет.

За ними сомкнулись кусты, и поляна осталась где-то позади, в другом лесу, дорогу в который знают только Йольский кот и его котенок.

* * *

Василий Иванович проснулся утром от телефонного звонка. Пошарил рукой и сначала привычно наткнулся на шерсть Тихона, без задних лап дрыхнущего рядом с диваном. Потом, пытаясь ухватить, смахнул телефон с тумбочки и, чертыхаясь, полез за ним под диван.

— Алло!

— Вась, — услышал он голос жены. Связь была удивительно чистой, будто оба сидели рядом, плечом к плечу.

— Иринка? — хриплым, еще не отошедшим от сна голосом спросил он. Тревога снова заворочалась в груди ледяным ежом. — Ты чего так рано-то?

— Заберешь меня из больницы? — жена засмеялась беззаботно, как в молодости. Еж втянул иглы и исчез.

— А врачи чего?

— Выписали меня, Вась. Анализы пришли. Говорят — здоровы вы, нечего тут койку занимать, у нас на очереди народу полно!

— Как так-то? Еще вчера же…

— Да они сами в шоке, Вась. Ничего не понимают, только слова говорят умные.

— Дак это… мчу уже, на крыльях прямо! Одеваюсь, и к тебе!

— Мчи, мчи давай, — жена смеялась, и Кузьминых, слушая этот смех в трубке, поставленной на громкую связь, глядел в желтые глаза проснувшегося Тихона. Кот зевнул во всю пасть, клацнул кинжалами зубов и снова завалился на другой бок.

— Тишка там как?

— Да чего ему сделается? — отозвался Иваныч. — Ест, да спит. Ты это… Про платье-то помнишь? Поехали сразу из больницы, заскочим, да куплю тебе.

— Ой, Вась, я ж пошутила тогда! Они ж дорогущие!

— Не дороже денег поди. Ты же помнишь — в Йоль с обновками надо, а то съедят. Да и мне новый жилет не помешает.

— Тишка съест, что ли?

— Найдется, кому…

Он уже выходил из дома, продолжая разговаривать. У порога остановился, глядя в зеркало. Провел пальцем по свежему, длинному, но уже полностью зажившему порезу на щеке. Потом сказал коту, лениво вывалившемуся в прихожую.

— Поживем еще, брат Тихон, а?

Кот был с ним совершенно согласен.