Что делать, если ты пульт от телевизора

Глава 1

Пластик пахнет дешевой резиной и пылью. Особенно вот тут, сбоку, где шов слегка разошелся от удара об ламинат еще в прошлом марте. Тогда Серёга (ну, этот, который думает, что он тут самый главный) уронил меня, когда тянулся за открывашкой.

Я — пульт. Черный. Матовый.

Они думают, я просто коробка с копеечной микросхемой внутри, пластмассовая штуковина, которую можно швырять на диван. Но на самом деле именно мой ИК-диод, заляпанный жиром от чипсов (Серёга никогда не вытирает пальцы перед тем, как переключить на футбол), решает, будет ли сейчас гореть этот огромный, плоский, висящий на стене бог, которого они называют «наш Смарт-ТВ».

Красная кнопка сверху.

Она мягкая. Если нажать сильнее, она проваливается со смешным резиновым чпоканьем. Это оргазм вселенной, не меньше. Щелк — и комната заливается синим мертвенным светом, в котором пылинки пляшут свою дурацкую джигу. Без меня тут темнота. Пустота. Серёга сидел бы в тишине и слушал, как за стеной кашляет соседский дед или как урчит холодильник.

Холодильник — идиот.

Он только гудит и жрет электричество. Стоит себе в углу, набитый просроченным майонезом и банками с солеными огурцами, которые привезла Серёгина тёща. Чайник тоже тупой. Закипел, свистнул, выключился. Никакой драмы. Никакого выбора.

А у меня власть. Я могу сделать так, чтобы мужик в телевизоре замолчал прямо посреди своего пафосного монолога про курс доллара. Кнопка «Mute». Самая прекрасная вещь, придуманная человечеством. Нажимаешь, и рот открывается, а звука нет. Смешно.

Серёга считает, что это он командует.

Его большой палец вечно шершавый, с какой-то занозой у самого ногтя. Он прижимает меня к ладони, и я чувствую его липкое, теплое пивное тепло. Думает, он держит пульт. Наивный. Это я позволяю ему прикасаться к моим клавишам, чтобы он почувствовал себя хозяином своей маленькой, унылой жизни после девяти часов на складе запчастей.

Я управляю его вниманием. Я дарю ему покой.

Пока я здесь, на журнальном столике, рядом с грязной кружкой, на дне которой подсыхает темный кофейный ободок, в этом доме все стабильно. Мир крутится вокруг меня.

А потом Серёга чихнул.

Громко. С подвыванием. Так чихают только мужики за тридцать, у которых защемило поясницу, всем телом, с каким-то утробным сипением в конце. Его пузо содрогнулось.

Я полетел.

Кувырок в воздухе. Мой ИК-глаз мазнул по потолку, по люстре, где две лампочки из пяти перегорели еще в позапрошлом месяце, и всё. Тьма. Мягкая, пыльная, пахнущая старым текстилем и кошачьим кормом, хотя кота у нас нет уже года полтора.

Я застрял.

Вертикально. Головой вниз. Прямо в щели между подушками этого серого дивана-«еврокнижки», купленного в ипотечном угаре. Мой диод уткнулся в грубую внутреннюю обшивку. Всё, приехали. Сигнал не пройдет. Я могу сколько угодно посылать импульсы, но они просто вязнут в сером копеечном поролоне. Я кричу в пустоту.

Вот тут меня и накрыло.

Где весь мой пафос? Повелитель миров, бог экрана... Смешно. Я лежу во тьме, зажатый со всех сторон, и не могу сделать вообще ничего. Физика победила метафизику. У меня нет рук. Нет ног. Только пластиковые ребра и две дешевые солевые батарейки внутри, которые сейчас бесполезно греют мне спину. Я полностью, абсолютно зависим от этого волосатого примата, который только что чихнул.

Сверху раздался глухой шорох.

Серёга заворочался. Покрывало натянулось, сдавив мне бока еще сильнее. Его тяжелая, шершавая ладонь зашлепала где-то над головой. Бум. Бум. Одеяло взлетело, в щель проник слабый луч света, но рука прошла мимо. Чуть пальцем ИК-порт не выколол, дебил.

— Да блин, куда он делся-то... — пробормотал Серёга сверху.

И затих. Пошел на кухню. Судя по звуку — открывать холодильник. Оставил меня здесь. В этом теплом диванном аду.

Тут был свой мир. Темный, пыльный, со своим негласным табелем о рангах.

Глубже, у самого фанерного дна, куда не дотягивался даже пылесос со специальной узкой насадкой, лежали они. Падшие.

Я уткнулся лицом в металлический бок десятки.

Обычная монета. Десять рублей образца две тысячи девятого года. Грязная, в каком-то липком налете от пролитого сто лет назад пива. Рядом с ней сиротливо чернел скрюченный огрызок картошки фри. Он засох до состояния кремня и напоминал мумию фараона в миниатюре.

— Подвинься, — проскрипела десятка. Металл у нее потемнел, но гонора было хоть отбавляй. — Я, между прочим, реальное платежное средство. На меня можно купить коробок спичек. Или две жвачки по пять рублей. Если повезет. А ты кто? Кусок пластика со свинцом.

— Заткнись, номинал, — буркнул я. — Спичек она купит. Тебя отсюда никто никогда не достанет. Твой предел — сгнить вместе с этим поролоном. А я? Да я одним нажатием заставляю этого примата на диване плакать, смеяться или жрать чипсы в три горла. Я управляю его вниманием. Я — пастырь его досуга!

Картошка фри молчала. Ей было пофиг. Она познала дзен еще в девятнадцатом году, когда упала сюда с тарелки Серёгиного племянника.

И тут сверху вернулся Он.

Серёга не просто сел. Он рухнул. Всем своим весом, а в нем под сотку, не меньше.

Поролон сжался со звуком удушаемой гармошки. Давление стало нечеловеческим. Диван прогнулся, и фанерное днище поползло вверх, зажимая меня в тиски.

Мои кнопки вдавились в деревянный брус.

Все сразу. Хаотично.

Где-то там, наверху, в большом мире, экран сошел с ума. Я почувствовал это по тому, как сквозь щели дивана рвано замигал свет. Синий, зеленый, белый. Опять синий.

Наверное, включился телетекст. Или режим настройки каналов на польском языке. Или громкость улетела на максимум, и сейчас из колонок орала какая-нибудь попса. Серёга наверху подпрыгнул, заматерился, диван подо мной заходил ходуном.

— Да ё-моё, где эта падла?! — рявкнул он, пытаясь укротить взбесившийся ящик.

А я не мог остановиться. Его задница давила на мою «Громкость плюс» и «Меню» одновременно. Это было унизительно. Моя великая власть превратилась в судорожные, нелепые сигналы. Я был насильником собственного бога.

Он отключился.

Уснул. Прямо под этот дикий гул.

Давление ушло, но я так и остался торчать в щели, зажатый между фанерой и боковой подушкой. Только ИК-порт теперь смотрел не в мешковину, а чуть выше — в узкий просвет между подушками. Прямо на экран.

А там шел телемагазин.

Это пытка. Худшее, что может случиться с пультом. Ладно бы футбол, ладно бы тупой боевик со Стетхемом, но тут... Моложавая женщина с безумными глазами и натянутой улыбкой резала кабачок.

— ...всего за девятьсот девяносто девять рублей! — визжала она из динамиков. — Уникальная чудо-резка «Шинковка-9000»!

Комнату заливал ядовито-зеленый свет. Мой диод плавился от стыда за этот контент. Но страшнее было другое — мои батарейки.

Они таяли.

Я чувствовал, как уходит напряжение. Как холодный свинец заполняет мои внутренности. Телевизор работал на полную мощность, сосал из меня энергию, слал обратные сигналы, а я не мог ответить. Если так пойдет до утра, я сдохну. Превращусь в безжизненный кусок пластмассы.

Надо было выключить этот ад.

Самому.

Для пульта это невозможно. Это как человеку самому себе вырезать аппендицит тупым консервным ножом. Нас не учили нажимать на себя. У нас нет мышц.

Но я попробовал.

Прямо под моей красной кнопкой «Power» проходил острый край деревянного бруса. Необработанная сосна. Если я смогу наклониться... Чуть-чуть. На полмиллиметра вправо. Сила тяжести сделает свое дело, кнопка упрется в дерево, и наступит тишина.

Давай.

Я напряг каждую молекулу своего дешевого китайского полистирола. Пыль забилась под резиновые мембраны, мешая дышать. Батарейный отсек скрипнул от натуги. Пружинка внутри сжалась.

Ну же. Качнись.

Ничего.

Я застрял намертво. Сила трения диванной обивки оказалась сильнее моей воли. Великий повелитель эфира не мог преодолеть два миллиметра паршивого серого микровелюра.

А безумная женщина на экране уже начала шинковать морковочку.

***

Он проснулся в пять утра.

С тяжелым вздохом, хрипом и глухим матом. Сон алкоголика краток. Из динамиков всё еще бодро щебетали про насадку для фигурной резки томатов. Серёга заворочался, сел, шлепая босыми ногами по ламинату.

Его рука, пахнущая вчерашней сушеной воблой, нырнула в щель дивана.

Пальцы больно вцепились в мой пластиковый бок. Рывок. И меня выдернули наружу, в серый предрассветный полумрак гостиной. Полетели какие-то крошки, кошачья шерсть.

Серёга направил меня на экран. Нажал «Power».

Ничего.

Нажал сильнее, так, что резина затрещала. Ноль реакции. Мой ИК-диод даже не моргнул. Батарейки были мертвы. Напряжение упало ниже критического минимума.

— Ну блин... Сдох, сука, — прохрипел Серёга.

И тут начался ритуал.

Он перевернул меня на спину. Ногтем, сдирая кожу, поддел защелку батарейного отсека. Крышка отлетела на ковер. Он выковырял правую батарейку, ту самую, дешевую, солевую, с нарисованной молнией на боку.

Засунул ее в рот.

Раздался противный скрежет. Зубы Серёги сжали тонкий металл батарейного стаканчика. Дикарь. Настоящий неандерталец в семейных трусах в горошек. Он пожевал ее секунду, деформируя цинковый корпус, чтобы выжать последние капли химической реакции, и вставил обратно.

Крышку возвращать не стал. Просто прижал пальцем.

И ударил меня плашмя о ладонь. Раз. Два.

Боль была адская. Внутри всё зазвенело. Контакты сжались, и... ток пошел. Слабый, ржавый, умирающий ток потек по моим медным дорожкам прямо к конденсатору. Я снова ожил. На пару секунд.

Серёга нажал кнопку.

Чпок.

Экран погас. Зеленый свет исчез. Сумасшедшая баба с теркой провалилась в ад.

Всё.

Наступила великая, звенящая тишина. Слышно было только, как за стеной тихо журчит вода в унитазе у соседей, да монотонно, как старый монах, гудит на кухне холодильник.

Я лежал на диване без крышки, с пожеванной батарейкой наружу. Искалеченный. Избитый. Но победивший.

***

Серёга ушел в спальню.

Скрипнула старая кровать с независимыми пружинами (тоже, кстати, в кредит купленная). Хлопнула дверь.

Я лежал на столе.

Мой затылок остывал на лакированной поверхности, покрытой мелкими царапинами от ключей. Рядом подсыхала липкая лужица от пролитого вчера пива. Пыль медленно, лениво оседала на мою обнаженную, пожеванную батарейку.

Я больше не бог.

И это, если честно, такое облегчение.

Все эти глупости про власть над человеческим разумом, про сотворение миров на экране — чушь. Детские комплексы дешевой пластмассы. Настоящая мудрость пульта не в том, чтобы бесконечно щелкать каналами. Она в том, чтобы вовремя нажать «Mute». В умении замолчать. Стать просто куском полистирола, сквозь который на секунду проходит электрический ток, чтобы погасить чужую тревогу.

Я посмотрел на чайник в углу. Он стоял холодный, матовый, с каплей на носике. Красавчик. Понял эту жизнь гораздо раньше меня.

Мои микросхемы начали засыпать. Ток внутри затухал, напряжение падало в блаженный, темный ноль. Режим энергосбережения.

Что ж.

Завтра Серёга снова проснется злым. Наверняка потащит меня на кухню, пока будет варить свои пельмени. Забудет на полке холодильника между открытой банкой шпрот и засохшим сыром.

Ну и ладно.

Диванная десятка говорила, что в холоде есть своя метафизика. Якобы низкие температуры замедляют энтропию и очищают разум от лишнего мусора.

Надо будет проверить.

А пока — спать.

Выкл.