Атрэй Блэквуд

Башня гоблинов

Глава первая. КАНУН

Если бы Джерри Палмер знал, что одна кружка остывшего кофе изменит судьбу двух тысяч человек, он бы всё равно налил её себе. Потому что кофе в его жизни был единственным событием, происходившим по расписанию, а график — единственное, что он уважал в этой жизни.

Ему был пятьдесят один год, и он охранял торговые центры двадцать три года — из них последние двенадцать стоял в «Нортгейт Молле» в городке Сидар-Фоллс, штат Орегон. За плечами у Палмера была армия, развод, ипотека и уверенность человека, который знает: ничто никогда не происходит. Ничего — вот что случается в торговых центрах. Кража помады из «Макияжного рая». Подростки, катающиеся на перилах эскалатора, старушки, забывающие на скамейках очки, зонты и, иногда, мужей. Ничего ужасного, и Джерри это вполне устраивало. Драма в его биографии была отработана заранее, в виде маленькой надписи на бейдже, которую коллеги подарили ему на сорокалетие: «ЛУЧШИЙ ОХРАННЫК В МИРЕ». Опечатку — они сделали специально впоследствии она стала легендой смены. Джерри носил её с достоинством рыцаря, у которого девиз выгравирован с ошибкой.

Утро кануна Рождества началось как всегда: Джерри поставил чайник, заварил кофе, налил его в красную кружку с надписью «БОСС», и встал к посту охраны на первом этаже. Перед ним висела стена из двадцати четырёх камер. Двадцать четыре картинки мирной рутины: парковка заполнялась, эскалаторы ехали, Дед Мороз у центрального фонтана поправлял бороду. Джерри об этом ещё думал о «Пиларе». Весь город последние дни думал только о ней.

Официально она называлась «Пилар-11» — творение немецкой фирмы «Клангвёрт». Неофициально её звали по-разному. Таксисты звали её «гроб». Дети звали её «роботом». Дирекция звала её «инвестицией». И всё это были правильные названия, потому что «Пилар» была всем этим сразу: четырёхметровый чёрный монолит в кожухе из нержавеющей стали, поднятый на крышу «Нортгейта» три недели назад краном, за который заплатили столько, что директор три дня не мог уснуть.

Директора звали Роджер Хиггинс, и он был человеком одной большой идеи, которая пришла ему в голову на выставке электроники в Портленде. Идея была такая: соседний округ строит новый торговый центр, у которого будет акустика мирового уровня, и тогда «Нортгейт» умрёт. Такого исхода Роджер не хотел. Чтобы как-то изменить ситуацию, он заказал у «Клангвёрт» колонку, которая, как было сказано в брошюре, «превращает любую площадь в храм звука». Двадцать тысяч ватт мощности. Диапазон от двадцати герц. Роджер не знал, что значит «от двадцати герц», но понял, что это больше, чем у соседа, и подписал контракт.

Проблема началась, когда маркетологи задумали «Концерт». Логика была железная: канун Рождества, толпы покупателей, на крыше — «Пилар», басы, которого слышны на трёх улицах, в «Нортгейте» — распродажа. Никто из авторов этой цепочки не спросил ни геодезистов, ни сейсмологов, ни кого-либо ещё, кто мог бы задать вопрос, который взрослому человеку задавать не принято: а что слышно ещё глубже?

Правда состояла в том, что под «Нортгейт Моллом» на глубине тридцати метров лежала система пещер, о которой знали трое: инженер из «Каскад Билдинг», который её нашёл, бухгалтер, который посчитал бетонирование, и человек из статистического управления графства, который вернул проект с резолюцией «Пустоты естественного происхождения. Обитателей не обнаружено». Бетонировать стоило сто сорок тысяч долларов. Люк стоил двести. Выбор был сделан между третьим и пятым декабря тысяча девятьсот девяносто восьмого года за четыре минуты, из которых две минуты ушли на кофе.

Людям свойственно писать в протоколах «обитателей не обнаружено», когда они не смотрели. Обитатели были. Они спали много лет. Первый раз их разбудили в двадцатых годах, когда под городом прокладывали туннель старой железной дороги и угольный состав прогудел так, что известняк завыл. Тогда они проснулись, поразмыслили, решили, что мир снова рушится, сделали запасы — и заснули обратно, вжавшись в скалы. Второй раз их коснулась электрификация тридцать восьмого года: токи в земле, гул трансформаторов, дрожь в глубине. Снова сон. Человечество в целом было для них громким соседом: оно шумело поколениями, но недостаточно настойчиво. Над их потолком жили люди, и они шумели. Поверхностно и мелко, на частотах, которые гасли, не долетая.

А теперь на крыше стояла машина в двадцать тысяч ватт, и её тридцатигерцовый бас шёл вниз сквозь фундамент, бетон, и глину, как нож сквозь масло.

В этот день, в пять сорок пять вечера, по внутреннему радио «Нортгейта» раздался голос, которым обычно объявляют распродажу носков:

— Уважаемые покупатели! Через пятнадцать минут — грандиозное событие! Торговый центр «Нортгейт Молл» представляет БАШНЮ ЗВУКА!

В ответ зал, набитый покупателями, одобрительно зашумел. Люди хотели праздника. Они его получат — но не тот, на который подписывались.

Дальше рассказ придётся вести по часам, потому что-то, что заняло два часа, а разбирать пришлось четыре года.

В пять сорок семь, двадцатитрёхлетний диджей Сэм, с бородкой, в куртке со спонсорским логотипом «Клангвёрт», за которой скрывался человек, мечтающий о карьере в подкастах, встал у пульта на крыше и произнёс в микрофон:

— Проверка. Проверка-проверка. Тест баса. Один. Два.

Он нажал клавишу.

Первый удар пришёл снизу.

Джерри Палмер почувствовал его через подошвы ботинок. Что-то глубоко под зданием дрогнуло. Ему показалось, что струи фонтана на секунду сбились. Он не поверил себе: во-первых, он не спал, а во-вторых, всё равно ничто никогда не происходит.

— Что это было? — спросила Тина Рейес, продавщица из магазина посуды, подошедшая к посту с термосом. Тина была маленькой, шумной и умела чинить кофемашину лучше любого техника в штате. Двенадцать лет она продавала сковородки и задумывалась о том, чтобы уйти куда-то, где от человека требуют больше, чем улыбки и знания о антипригарном покрытии.

— Лифт, — сказал Джерри.

— У нас нет лифта в этом крыле.

— Значит, что-то другое.

На крыше «Пилар» выдохнула. Басы пошли вниз сквозь фундамент, геологические пласты, известняк, который лежал со времён, когда о «Нортгейте» не слышал никто, а слово «молл» относилось к овцам.

И тьма в пещерах начала открывать глаза. Сначала один, потом второй, затем — тысячи. Известняк зашумел. В глубине пещер кто-то не то проворчал, не то переспросил — и тысячи морд повернулись на звук.

У существ была простая логика: наверху стоит машина. Она шумит. Идём и заставим её замолчать.

У катка «Нортгейта» Кэролайн Хейворд вела за руку восьмилетнюю дочь Лили. Девочка держала стакан с какао, в котором дрожали зефирки.

— Земля рыкнула, — сказала Лили с восторгом. — Как динозавр в мультике.

— Земля не рыкает, милая. Это колонка.

— Колонка снизу?

Кэролайн посмотрела под ноги. Пол у катка был прозрачный — модная дизайнерская находка, под которым светилась подсветка и лежали декоративные камни, которые начали заметно дрожать. Женщина это заметила и даже успела подумать: «Мне не нравится эта подсветка», — и это было последнее спокойно обдуманная мысль за следующий час.

В пять пятьдесят восемь Джерри Палмер налил себе кофе. Прошло одиннадцать минут с начала теста, и бас уже стал фоном, к которому привыкаешь со временем. Он взял кружку и повернулся к клавиатуре на посту охраны, в которой сходились управление турникетами на главном входе, автоматические двери четырёх боковых выходов, шлагбаумы парковки, экраны навигации и, к несчастью, система пожарных роллет и протокол «Полная изоляция объекта».

В пять пятьдесят девять из вентиляционной решётки под потолком служебного коридора посыпалась известковая пыль.

Джерри этого не видел. Он смотрел на экран, где крутилась реклама.

Мэгги Стерн, фармацевт отдела «Здоровье и красота», бывший армейский медик, в этот момент советовала покупателю пластырь от мозолей и вдруг замолчала на середине слова, потому что за стеклом отдела, в тёмном проёме служебного коридора, что-то шевельнулось. Оно было маленькое, с ушами, как у летучей мыши. Она подумала: собака. В торговый центр нельзя с собакой. Потом это «нечто» подняло голову, и Мэгги увидела глаза — светящиеся, жёлтые, с осмысленной злобой, — и то, что она подумала дальше, профессиональным языком не излагается.

Дед Мороз Ник Брэдфорд в это время сидел на троне у фонтана и раздавал конфеты. Ему было сорок шесть лет, он был безработным актёром и девять сезонов подряд играл Санту в «Нортгейте» — единственная роль, на которую его принимали стабильно. За эти годы он усвоил, что маленькие дети боятся, средние смеются, большие хитрят, а родители фотографируют и забывают забрать ребёнка, пока не напомнишь. Ник поднял голову на новый удар баса — и по профессиональной привычке актёра, у которого по сценарию должен грянуть гром, посмотрел точно в потолок.

— Кто-то переборщил, — сказал он вслух.

А в «Электромире» — магазине техники на третьем этаже — Кайл Пембертон, семнадцать лет, продавец-консультант без четырёх месяцев совершеннолетия, демонстрировал покупателю наушники. Кайл знал акустику лучше, чем родную биографию: он грезил звукорежиссурой, собирал колонки из мусорных баков и наушники, которые держал в руках, в его глазах были святыми реликвиями по сравнению с тем, что сейчас стояло на крыше его торгового центра.

— Чувствуете, — сказал он покупателю, — как бас идёт? Это тридцать герц.

— А что там трясётся? — спросил покупатель и показал на пол.

И в шесть ноль ноль «Пилар» ударила в полную мощность.

Бас накрыл город. Стёкла в домах через улицу дрогнули. Собаки в трёх кварталах завыли, и пол под ногами содрогнулся по-настоящему.

И тогда по всему торговому центру — из вентиляций, из дренажных люков, из-за декоративных валунов у фонтана, из подвала «Электромира» — полезло то, что в протоколе девяносто восьмого года значилось словом «не обнаружено».

Первого гоблина увидел ребёнок у игрушечного магазина. Ребёнок засмеялся и хлопнул в ладоши, потому что существо было ростом с детский стульчик, зелёное, с глазами-фонариками и с улыбкой, в которой было три ряда зубов.

Однако этот взгляд выражал лишь ярость существа, пробужденного ото сна басами.

— Мама, смотри, гремлин!

Мать не обращала внимания. Сейчас ее больше интересовала витрина с сумками. Это сохранило ей жизнь.

Джерри Палмер услышал первый крик в шесть ноль одну. Он поставил кружку с кофе рядом с клавиатурой.

Позже комиссия установит: кружка стояла у клавиши пробела чуть под углом, а рядом, на клавише «Enter», лежала ладонь Джерри, дёрнувшаяся, когда по радио крикнули «ВСЕ СОХРАНЯЙТЕ СПОКОЙСТВИЕ». Джерри вздрогнул. Кружка опрокинулась. Кофе растёкся по клавиатуре поста охраны, проник внутрь, замкнул четыре контура одновременно и запустил протокол «Полная изоляция объекта» — противоугонный режим, разработанный для того, чтобы грабители не могли вынести витрины.

Турникеты на главном входе защёлкнулись. Четыре боковых выхода закрылись автоматическими ставнями. Шлагбаумы на парковке опустились. Экраны навигации погасли. По периметру опустились пожарные роллеты из армированной стали.

Двадцать семь секунд спустя из вентиляции служебного коридора вышли восемь гоблинов.

Протокол «Полная изоляция объекта» не предусматривал отключения изнутри. Кнопка была у Джерри, и она была залита кофе.

Самое смешное, если в этой истории вообще допустимо такое слово, состояло в том, что гоблины были последним, чего стоило бояться в эту секунду. Потому что восемь гоблинов, вышедших из коридора, не собирались никого есть. Они шли по коридору, как рабочие по цеху, деловито, хромая, озираясь на потолок. Первый из них остановился у автоматической двери, приложил ухо к щели, послушал гудение — и зашипел на неё.

И тогда они начали вскрывать двери. Они грызли зубами по стали, по электронике, по замкам.

Криков в этот вечер ещё не было. Был скрежет. Много скрежета. И через двадцать минут «Нортгейт Молл» перестал быть торговым центром, а две тысячи человек перестали быть покупателями и стали заложниками в пространстве, наполненном музыкой, которая не собиралась замолкать до полуночи.

Гоблины поднимались к атриуму. Люди отступали от витрин. Бас продолжал бить по нотам диджейского сета Сэма, который стоял на крыше, в наушниках, ничего не знал и считал вечер лучшим в своей карьере: толпа, отклик, рождественское настроение.

Внизу, под всем этим, в пещере, светились ещё тысячи глаз — и одна из тысяч фигур поднимала лапу, указывая остальным направление. Вверх.

Мир шумел много лет, но этой ночью он наконец получил ответ.

Глава вторая. ПРОБУЖДЕНИЕ

Хаос начался с тишины. Люди сначала не поняли. Существа, ползущие из вентиляций, выглядели слишком абсурдно: зелёные, с ушами, как у летучей мыши, хромающие, морщинистые. Кто-то решил, что запустили аниматроников к премьере какого-то фильма. Кто-то достал телефон. Первые тридцать секунд «Нортгейт Молл» снимал гоблинов на видео — и это последнее, что всеобщее веселье успело зафиксировать: сигнал внутри здания отключился на третьей минуте, потому что замкнутый кофе-контур рванул сегмент связи вместе с вай-фаем и внутренним радио. Двести смартфонов в зале превратились в две сотни бесполезных кирпичей с фонариками. Из всего, что умеет телефон, людям на ближайшие два часа понадобится только он.

Понимание пришло, когда первый гоблин укусил отца семейства, который протянул руку, чтобы его погладить. Человек инстинктивно сунул под морду ладонь, словно собаке, и гоблин со злостью вцепился в неё.

Крик раздался по «Нортгейту» волной, которая подняла людей с лавочек, из очередей, из «Фуд-корта» — и швырнула их по этажам, кто куда. Первые семь минут «Нортгейт Молл» жил по законам стада: люди бежали туда, где меньше кричат, а меньше кричат, как правило, там, откуда пришёл крик. Так стая антилоп бежит навстречу панике, потому что сзади, кажется, безопаснее. К четверть седьмого стадо распалось на две тысячи отдельных историй, и о каждой из них стоит рассказать отдельно — потому что из двух тысяч именно эти шесть-семь решат всё.

Но сначала — интерлюдия. Потому что у этой истории есть две стороны, и вторую сторону в новостях покажут неправильно.

Интерлюдия первая. Три глубины

В пещере было тепло: тридцать градусов, восемьдесят процентов влажности, запах известняка и плесени, который гоблины сохраняли из уважения к традиции.

Вожак Ург сидел на камне в центре пещеры и слушал. Через известняк, глину, фундамент, бетонный пол торгового центра — к нему шёл ритм, четыре удара в секунду, тридцать герц, и тело вожака отзывалось на каждый удар дрожью, которую он не мог подавить.

Он поднял лапу — и пещера замолчала. Тысячи тел, сидевших на известняковых выступах смотрели на вожака. Ург смотрел вверх. Звук не заканчивался.

Вожак не знал слов «диджей», «сэт», «рождественский концерт». Он знал другое: шум всегда отступал перед сном, потому что сон был сильнее, а камень — бесконечен. Но этот звук не отступал девяносто минут. Это было не соседство. Это была война.

Он царапнул стену. Один знак. Потом второй, третий. Знаки складывались в историю, которую потомки запомнят надолго: Мы спали. Нас разбудили. Мы идём заглушить звон.

Потом он опустил лапу — и гоблины двинулись вверх.

Первый этаж. Осада

Первый этаж «Нортгейта» к семи часам вечера напоминал пчелиный улей, который вскрыли ломом. Люди не ушли, потому что двери были заперты, и это было хуже всего.

Дважды толпы набрасывались на турникеты главного входа, но те не поддавались. Дважды толпы били в пожарные роллеты, но и они оказались непробиваемыми. Кто-то кричал, что на парковке шлагбаумы, кто-то — что есть выход через ресторан на улице, но ресторан «Ла Пьяцца» сообщался с улицей через стеклянную стену класса «противовзлом», которую владелец устанавливал, потому что ночью через обычное стекло влезают бомжи, а через противовзломное не влезают даже гоблины, что вечером выяснится с обеих сторон.

В центре первого этажа, у фонтана, образовалось то, что позже комиссия назовёт «узлом Ника». Дед Мороз Ник Брэдфорд не убежал. Не потому, что был храбрее других — Ник был обычным, сорокашестилетним, с больной спиной и зарплатой ниже, чем у продавцов мороженого. Он не убежал, потому что девять сезонов в костюме Санты приучили его к простой истине: дети смотрят на тебя, даже когда мир рушится. У фонтана, за его троном, сидело одиннадцать детей. Мамы бегали, папы звонили в неработающие телефоны, а дети сидели и смотрели на Санту. И Санта не мог встать. Это была не храбрость — это была роль, которую он девять лет репетировал и в которую верил больше, чем в собственное резюме.

Первый гоблин подошёл к трону через четыре минуты после начала. Ник встал — и тут случилось то, что потом войдёт в семейные архивы штата Орегон как «крик Санты». Ник вытащил из-под трона пластмассовый светящийся меч — реквизит, детская игрушка из набора «Идеальное Рождество», синий светодиод, батарейки по цене половины меча, — включил его и заорал так, как не орал даже на прослушиваниях в Лос-Анджелесе, куда он съездил в две тысячи девятом, чтобы вернуться с отказом и с подбородком, на который потом наложили четыре шва:

— ПРОЧЬ ИЗ МОЕГО КОРОЛЕВСТВА!

Гоблин отшатнулся. Не от крика. От света. Синий светодиод бил по глазам, которые много лет жили в темноте, как прожектор по сове днём. Существо зашипело — звук был как скрип несмазанных петель, — прикрыло морду лапой и отступило в тень под эскалатором.

— Так-так-так, — сказал Ник, размахивая мечом. — Что это у нас тут, друзья?

— Они боятся света, — сказал голос сбоку. Он принадлежал Кайлу Пембертону, спустившемуся с третьего этажа по неработающему эскалатору, отчего тот казался шуткой архитектора. Кайл тащил рюкзак, набитый фонариками. — Они не выносят света. Я проверил. У меня был тестер-фонарик. Они бежали так, что пятки сверкали, как от газа.

— От газа они бы пошли быстрее, — сказал Ник. — Они от света просто цыкают.

— Значит, свет хуже газа. Логика, — сказал Кайл, уже знавший, что если что-то работает против монстров, то работает не так, как в кино, а как в жизни: наполовину и со скрипом.

Мэгги Стерн в это время разворачивала импровизированный медпункт за стойкой аптеки «Здоровье и красота». К ней стянулось двенадцать пострадавших за первые полчаса: прокушенные кисти, содранные ладони, один перелом от падения с эскалатора, две истерики, один обморок и один мужчина средних лет, который заикался так, что Мэгги не могла понять, что он пытается сказать, пока не поняла: он пытался сказать «моя жена наверху». Мэгги записывала имена. Ещё в армии она завела привычку, которую потом перенесла в гражданскую жизнь и которая, как выяснится к утру, спасёт одиннадцать человек, потому что по списку Мэгги спасатели будут искать людей поимённо, а не по количеству.

— Вас как зовут? — спрашивала она у каждого.

— Роберт, — отвечали ей.

— Роберт, у вас шок. Пейте воду. Не разговаривайте с другими шокированными. Шок передаётся быстрее ветрянки.

Третий этаж «Нортгейта» к семи тридцати представлял собой полосу фронта. Гоблины на третьем этаже не охотились — они демонтировали. С витрин электроники срывали динамики. Из «Кинотеатра Одеон» вынесли колонки из четырёх залов и складировали их в коридоре — как будто хотели потом устроить из них трибуну. Кассиры прятались в подсобках. Кайл, спускаясь, заглянул в «Электромир» — и увидел, как три гоблина сосредоточенно разбирают витрину домашних кинотеатров.

— Они не грабят, — сказал Кайл, когда спустился к Нику. — Они уничтожают всё, что звучит. Это как… как если бы кто-то пришёл в твой дом и сломал все будильники.

— Я бы не стал такому радоваться, — сказал Ник. — Будильники для меня — это святое.

Второй этаж, «Макияжный рай», «Книжный дом» и детская, к восьми вечера стал «серой зоной» — коридором, где гоблины патрулировали, но не охотились. Люди, догадавшиеся залечь за колоннами, могли проползти через второй этаж с шансом процентов семьдесят. Женщина в шубе, та самая, что утром спорила из-за помады, проползла весь второй этаж, не поднимая головы, и достигла аптеки Мэгги. У неё в сумке было девять помад. Мэгги не задавала вопросов. Не время.

Дейл Партридж, профессор фольклора, в это время сидел в «Книжном доме» за стеллажом «Мифология. Восток» и писал на обороте каталога игрушек свои наблюдения — привычка сорокалетней давности, привитая ему наставником, который говорил: «Записывай, Дейл. Память врёт, бумага — нет». Записи Дейла:

7.20. Существа идут к колонке, не к людям. Не едят. Не грабят. Ломают звук. Это важно.

7.35. Существа боятся света, но не боятся людей. Это значит, что они не считают нас врагом. Скорее препятствием.

7.40. Один наклонил голову, слушая мой вскрик. Звук получился случайно. Они отреагировали, как на укус. Высокие частоты им противны. Видимо, звук привел их сюда.

7.55. Они не звери. Эти существа в ярости. Вопрос — из-за чего?

Тина Рейес, продавщица посуды, в это время делала то, что делала всю жизнь, — выживала интуицией. Тина не имела ни военного прошлого, ни медицинской практики, ни академических степеней. У неё было два мясницких ножа из собственного отдела и чутьё бруклинской девчонки, выросшей на улице, где научили главному: случилась беда — держись рядом с тем, кто знает, что делать. Тина держалась рядом с Мэгги. Она принесла в комнату воду, перевязочные материалы, зажимы, марлю — и молчала большую часть времени, что было её лучшим вкладом.

Кэролайн Хейворд и её дочь Лили в это время прятались в «серой» зоне между «Книжным домом» и детской площадкой. Лили держала уже остывший стакан с какао и смотрела на гоблинов через щель между стеллажами с восторгом, который Кэролайн не могла объяснить ни себе, ни психологам, к которым впоследствии обратятся.

— Они как в мультике, — сказала Лили. — Только злые. Смотри, вон тот потерял зуб. Он наверное старый.

— Лили, тише.

— Он потерял зуб! Вон он лежит! Можно я возьму?

— Лили, нет. Это опасно.

— Он не опасный. Он грустный.

Кэролайн не ответила. Потому что гоблин, от которого они прятались, действительно выглядел грустным. Старый, кожа цвета мха, глаза не светились, они были похожи на две старые лампочки, и он хромал сильнее остальных. Он остановился у стены и приложил ухо к бетону. Потом зашипел — тихо, сквозь зубы, — и Кэролайн вдруг поняла, что он слушает бас. В его взгляде читалась тоска.

К девяти вечера «Нортгейт Молл» раскололся на зоны окончательно. Первая — «зелёная»: банковский атриум, книжный, аптека. Туда гоблины почти не заходили: тихо, темно, и люди научились не шуметь. Вторая — «серая»: коридоры, где твари патрулировали. Третья — «красная»: всё, что шумело.

В это время на крыше «Нортгейта» диджей Сэм играл свой сет по расписанию. Наушники он не снимал и не слышал ничего — потому что наушники «Клангвёрт Про» изолировали внешнее на минус сорок децибел. Диджей был счастлив. Он играл лучший сет своей жизни. Толпа внизу, по его данным, отзывалась на каждый трек. Он не знал, что толпа внизу отзывается криками потому, что на четвёртом этаже сожгли экран кинотеатра, а у фонтана Дед Мороз с пластмассовым мечом держит оборону. Как не знал, что в аптеке фармацевт с армейским прошлым ведёт списки раненых и на третьем этаже гоблины устроили разборку, в которой погибли трое. Сэм играл. Бас шёл вниз — сквозь шесть этажей, сквозь бетон и известняк, прямо в пещеры, где тысячи существ молча смотрели вверх и ждали, когда их вожак скажет, что делать.

Вожак молча царапнул ещё знак на стене.

Мы терпели. Хватит.

И пещера зашумела. Десятки гоблинов двинулись вверх, к колонке, к людям, которые устроили этот шум. Они знали, что у колонки должна быть охрана. И если они не могли дотянуться до источника звука, они дотянутся до того, кто может.

Гоблины не умели отличать использование от сотрудничества. В этом была главная ошибка их цивилизации. Они не умели звать на помощь. Эти существа привыкли решать проблему схватив оппонента за горло.

Интерлюдия вторая. Директор

Роджер Хиггинс, директор «Нортгейт Молл», в это время был дома. Он уехал в семь вечера, потому что у него была встреча с бухгалтером, которая переросла в ужин, потому что она была разведена, а директор был свободен, и вечер обещал быть приятным. Хиггинс оставил «Нортгейт» на заместителя, а тот, в свою очередь, — на старшего охранника, который за пять минут до «Пилара» ушёл на парковку покурить, и ответственность за две тысячи человек зависла в воздухе — как шар, который держится сам, потому что никому не пришло в голову его взять.

Роджер узнал о происходящем в восемь сорок — по звонку заместителя, который кричал так, что Хиггинс извинился перед бухгалтером и вышел из ресторана. Он стоял на парковке ресторана и смотрел в сторону «Нортгейта». Оттуда доносился бас. В этот момент директор с двадцатилетним стажем, человек, который пережил две рецессии, одну эпидемию и одну инспекцию из Федеральной торговой комиссии, сделал то, что делают все директора в критический момент.

Он позвонил своему юристу.

Тот сказал: «Роджер, не бойся. Что бы ни случилось, это не твоя вина. Это всегда чья-то вина, но не твоя». Юрист был дорогим, поэтому Роджер успокоился.

Потом Хиггинс позвонил в «Клангвёрт». Дежурный ответил на четвёртый гудок, выслушал и сказал: «Мы вызовем специалиста». Нужный человек был в Дюссельдорфе. Город спал. Когда проснётся утром — поедет в аэропорт, и к тому времени, когда он приземлится в США, все гоблины в «Нортгейте» уже разбредутся, а сам он найдёт в дневниках комиссии строчку, которую потом будет цитировать на конференциях по акустике до конца карьеры: «Акустический излучатель мощностью двадцать тысяч ватт с нижней границей диапазона двадцать герц, установленный над геологической полостью с необнаруженными обитателями, является примером классического инженерного упущения, при котором расчёт корректен, а расчётчик — нет».

А внизу, под «Нортгейтом», в пещерах, тысячи глаз продолжали смотреть вверх. И среди них лишь глаза вожака были закрыты. Ург не смотрел, он слушал бас, который не прекращался. Слушал и ждал, когда «человеки» наверху сообразят, что нужно сделать.

Люди, между прочим, сообразили.

Первым понял Дейл Партридж. В девять сорок он выписал на обороте каталога последнюю запись вечера:

9.40. Они хотят, чтобы мы её выключили. Сами не могут — крыша, свет, высота. Они вытесняют нас к колонке. Они не охотятся. Они принуждают. Мы — инструмент. Вопрос — поймут ли остальные?

И записал ниже, одной строкой:

Если нет…

Потом Дейл встал, собрал каталог, закрыл, посмотрел на стеллаж «Мифология. Восток», где стояла книга, которую он купил внучке, «Мифы Междуречья», — и пошёл искать Мэгги.

Он нашёл её в аптеке за стойкой. Профессор сел напротив, положил каталог на стойку и сказал:

— Мне нужен ваш светящийся меч, святой Николай.

Ник, проходивший мимо, обернулся и изумленно заморгал.

— Мне не нужен твой меч, — сказал Дейл. — Мне нужен ты. И ещё та женщина с ножами. И мальчишка с рюкзаком. Нужна группа, которая поднимется на крышу и вырубит эту машину. Потому что она не замолчит сама. Эти существа не понимают что делать. Нам надо вырубить эту чертову колонку, пока не поздно.

— Откуда вы знаете? — спросила Мэгги.

— Я не знаю, — сказал профессор. — Я предполагаю. Но мои теории сорок лет издавались под обложкой «Наука». И они до сих пор не опровергнуты.

Ник посмотрел на меч. Кайл — на рюкзак. Тина — на ножи. Мэгги — на Дейла.

— Когда? — спросила она.

— Сейчас, — сказал профессор. — Пока они не поняли, что мы медлим.

— Пока они не поняли, что мы боимся, — поправил Кайл. — Они знают, что мы в ужасе. Это очевидно. Гоблины не боятся. И в этом их ошибка. Они не боятся нас потому, что не понимают, что такое страх. Мы боимся. И поэтому мы осторожнее.

— Это первый раз, — сказала Мэгги, — когда в твоих словах есть логика.

— Она всегда была, — сказал Кайл. — Просто не всегда на стороне добра.

И они пошли.

В девять пятьдесят группа из пяти человек — фармацевт с армейским прошлым, Дед Мороз с двумя светящимися мечами, восемнадцатилетний продавец техники с рюкзаком фонариков, профессор фольклора с каталогом игрушек и продавщица посуды с двумя мясницкими ножами — вышла из аптеки «Здоровье и красота» и направилась к служебной лестнице, ведущей на крышу.

Их провожала толпа. Гоблины не атаковали — они смотрели молча. Из тёмных проёмов, из-за эскалаторов, из-под валунов у фонтана они вылезали по мере приближения группы и вставали по бокам коридора — как почётный караул, как стража, или свита. И все — все, до единого — смотрели вверх.

— Они пропускают нас, — прошептала Тина.

— Мы — орудие, — сказал Дейл. — Молоток не дразнят. Им бьют.

— Не нагнетайте, — попросила Тина.

— Я констатирую. И это лучшее, что можно сказать о ситуации, в которой инструментом являешься ты.

Они прошли первый этаж и поднялись на второй. Гоблины на там уже не патрулировали. Они стояли у стен и ждали, когда инструмент пойдёт вверх и сделает то, чего они сами не могли.

На третьем этаже из вентиляции вылезли трое — молодые, быстрые, с глазами, горящими ненавистью к басу. Они не атаковали людей. Они атаковали дрались друг с другом. Грызлись за место у лестницы, потому что каждому хотелось первым добраться до источника шума. Ник Брэдфорд светил на них мечом — они взвыли и разбежались.

На четвёртом этаже их встретил старый гоблин — тот самый, с потухшими глазами, которого Кэролайн с Лили видели ранее. Он стоял посреди коридора, и не отступал от света. Он посмотрел на меч Ника и остальных людей, поднял лапу и указал вверх.

Глава третья. БАШНЯ

Служебная лестница «Нортгейт Молл» вела с первого этажа на девятый — технический уровень, где размещались вентиляция, кондиционеры и люк на крышу. Девять пролётов между людьми и звуком, которые Мэгги Стерн собиралась пройти так, как проходят минное поле: быстро, молча и не думая о том, что было бы, если бы ты шёл медленнее.

Лестница была тёмной. Аварийное освещение глючило —после кофе на посту охраны сбоило всё, что было подключено к сегменту «А», — и лампы мигали с интервалом. В воздухе стоял запах машинного масла, пыли и мокрых тряпок.

— Пахнет, как собачья будка, которую не чистили ни разу в жизни, — прошептала Тина.

— Или как метро девятнадцатого века, — сказал Дейл. — Я бывал в таких. В две тысячи третьем мы нашли в катакомбах под Лондоном следы… Впрочем, неважно.

— Не важно?

Дейл поднял фонарик и посветил на ступени. — Идите за светом. Это единственное, чего они боятся. Всё остальное — лишь препятствие.

Пятеро шли колонной: впереди Кайл с фонариком, за ним Мэгги, за ней Ник с мечом, потом Тина с ножами, замыкал шествие Дейл. Маршрут был установлен Мэгги и никем не оспорен. Женщина обладала тем особым голосом бывших военных, с которым спорят только дети и педагоги. Кайл шёл впереди, потому что лучше всех ориентировался в технических чертежах здания.

На четвёртом пролёте парень остановился и поднял руку.

— Стоп, — прошептал он.

— Что? — спросила Мэгги.

— Слушайте.

Они замерли. Из темноты, с этажей ниже, доносился странный звук. Хрустели стёкла и пластик. Видимо, гоблины на нижних этажах вели свою кампанию по уничтожению звука, и она уже вступала в фазу, когда под раздачу попадает всё, что шумит.

— Они разбирают всё, что издает звук — сказал Кайл.

— Ты говоришь так, будто сочувствуешь им, — сказала Тина.

— Я не сочувствую. Я понимаю. — Кайл поднял фонарик. — В детстве я постоянно разбивал будильник. Он играл одну и ту же мелодию. Я терпел его неделю, потом разбил молотком, потому что он мешал спать и мелодия уже начала бесить. Он звонил каждый день в четыре утра сам по себе.

— Понимаю, — сказала Мэгги. — Продолжаем подниматься.

Пятый пролёт. Первая встреча

На пятом пролёте их ждал гоблин. Он стоял на ступенях между группой и выходом на пятый этаж. Ник включил меч — синий светодиод осветил лестницу — но гоблин не отступил.

Он смотрел на меч так, как смотрит уставший родитель на ребёнка, который снова разбил вазу: без злости, но с усталостью.

— Не свети на него, — сказал Дейл тихо. — Он не боится.

Гоблин поднял лапу и указал вверх. Потом был — второй жест, который Мэгги потом опишет в рапорте как «похожий на нетерпеливое покачивание головы». Гоблин припал головой к перилам, потом отстранился, потом снова прижался — и посмотрел на людей с нетерпением.

— Он хочет, чтобы мы поторопились, — прошептала Тина.

— Не совсем верно, — сказал Дейл. — Он хочет, чтобы звук быстрее закончился. Это разные вещи.

Гоблин спустился на две ступени ниже, пропуская их. Пятеро прошли мимо него. Гоблин был ростом с детский стульчик, у кого были светящиеся яростью глаза и три ряда зубов. Проходя, Ник посмотрел ему в лицо. Существо посмотрело в ответ.

— Извини, — сказал Ник. — За музыку.

Гоблин моргнул. Это был первый случай в истории документированных контактов, когда гоблин и человек поняли друг друга без слов. Комиссия позже запишет этот случай под номером один и не найдёт объяснения. Дейл найдет свое объяснение, но комиссия ему не поверит.

Гоблин моргнул от извинения. За много лет сна, эти существа не слышали человеческой речи — они слышали только шум, рёв, гул, басы, издаваемые человечеством. Ник произнёс слова «извини» и «за музыку», и для гоблина это было так же странно, как если бы извинилась мебель. Существо моргнуло, потому что мозг перезагрузился.

Осада четвёртого этажа

На выходе с шестого пролёта они оказались на четвёртом этаже.

Кинотеатр «Одеон» был залит светом. Проектор, который гоблины так и не сумели вырубить, крутил на экране рождественский фильм, и в четырёх залах экраны показывали картины: снежный городок, эльфа на скейте, Санту на ракете и рекламу зубной пасты. Гоблины в залах демонтировали акустику потому, что под сиденьями были вшиты динамики для «эффекта полного погружения». Существа поняли это на десятой минуте, когда кресло засмеялось.

У главного выхода из «Одеона» стояла женщина в форме сотрудника кинотеатра. Её звали Бетти Уокер, ей было пятьдесят восемь, она работала в «Нортгейте» с открытия и за этот вечер приобрела то, что потом психологи назовут «острым адаптивным синдромом», а она называла «ну, мало ли что бывает». Бетти держала в руках ведро с попкорном — запас к полуночи. Гоблинов попкорн не интересовал. Он не шумел. Можно сказать, что попкорн был единственным товаром в «Одеоне», который гоблины оставили в покое.

— Вы куда? — спросила Бетти у проходящей группы.

— На крышу, — сказала Мэгги. — Вырубать колонку.

— Молодцы, — сказала Бетти. — У меня тут было триста человек в залах, я их собрала, свет выключила, сижу спокойно. А тут приходят эти, зеленые… Люди сразу разбежались. Одни гоблины в зале. Один нюхнул попкорн —так его чуть не вывернуло. Наверное, им не нравятся ароматизаторы. — Бетти задумалась.

— Вы сидите здесь в темноте одна с гоблинами и ведром попкорна? — спросила Тина.

— А что делать? — сказала Бетти. — Я тридцать лет в этом кинотеатре. Я видела премьеры, которые кончались драками. Или те, что кончались пожаром. Однажды в зале перепутали фильмы и пустили хоррор вместо семейной комедии, а жалобу написали всё равно на комедию. Гоблины — это не самое ужасное, что было в этом зале. Самое страшное было, когда в две тысячи шестнадцатом у нас сломался кондиционер в июле. Вот тогда я видела вещи и пострашнее.

— Вы нас не проведёте? — спросила Мэгги.

— Куда? Наверх? — Бетти покачала головой. — Я никуда не иду. Мой пост — здесь. Кто-то должен быть в этом зале с попкорном. Если все побегут, кто останется?

Мэгги смотрела на неё секунду. Потом протянула руку, и Бетти пожала её с пониманием.

— Хорошо, Бетти. Держитесь. Свет выключен — они спокойны. Главное, не включайте звук.

Бетти кивнула.

Группа ушла. Из всех героев этой ночи Бетти Уокер не получит медалей, не даст интервью национальному телевидению и не попадёт в телевизор. Она получит премию «Сотрудник года» от дирекции «Нортгейта» в размере двухсот долларов и бесплатного обеда в «Ла Пьяцце». Женщина примет премию с достоинством человека, который тридцать лет сидит с попкорном и не убегает, потому что кто-то должен сидеть.

Интерлюдия третья. Дети на катке

Пока пятёрка поднималась, внизу, на первом этаже, у катка, Кэролайн Хейворд делала то, что делала всю ночь: держала детей в страхе и порядке. К десятому часу вечера у катка собралось двадцать три человека, из которых одиннадцать были детьми. Кэролайн собрала их в круг — взрослые снаружи, дети внутри — и запретила всё: плакать громко, бегать, светить телефонами и говорить про гоблинов.

— Почему нельзя говорить про гоблинов? — спросила Лили.

— Потому что когда говоришь, становится страшнее.

— А если не говоришь, становится страннее. Страшнее — это когда сказал и понял. Страннее — это когда сказал и не понял.

Кэролайн посмотрела на дочь. Лили было восемь, и в её глазах было то, чего не было в глазах двадцати двух взрослых вокруг: спокойствие.

— Лили, — сказала Кэролайн тихо, — ты не боишься?

— Не боюсь, — сказала Лили. — Они грустные. Их не надо бояться, нужно жалеть. Вот мне и не страшно.

Кэролайн хотела сказать «это так не работает», но не сказала. Потому что заметила, что в темноте, за стеклом катка, стояли гоблины — двое, у ограждения, — и они слушали, как дети говорят о них. Один гоблин поднялся, отошёл к стене и прислонился к ней ухом. Второй остался. Он пристально смотрел на Лили, и в этом взгляде, который позже опишет в отчёте психолог службы экстренного реагирования как «незадокументированный тип контакта», было что-то, что нельзя назвать ни угрозой, ни дружелюбием. Это было узнавание. Как будто гоблин смотрел на ребёнка и видел в нём существо, которое чувствует то же, что и он: что мир шумит, и это неприятно.

Гоблин ушёл, и Лили смотрела ему вслед.

— Мам, — сказала она, — монстрик не любит, когда на него смотрят. Он как дедушка. Дедушка тоже не любит, когда на него смотрят, когда он грустный.

Война наверху

На седьмом пролёте началось то, чего Мэгги опасалась: гоблины решили, что инструмент идёт медленно.

Из вентиляционной шахты на уровне седьмого этажа вылезли четверо — молодые, быстрые, с глазами, горящими ненавистью. Они не нападали на людей. Они грызли лестницу, перила, ступени — всё, что шумело при ударе, — а лестница шумела под их лапами, и они бесились, потому что сами были источником шума, и с ними нельзя было справиться, не переставая дёргаться, а этого сделать они не могли.

— Они воюют с лестницей, — прошептала Тина.

— Скорее сами с собой, — сказал Дейл. — Это худшее, что может быть с существом. Это не стратегия. Это тупик. Они грызут ступени, которые шумят от их собственных шагов. Это замкнутый круг. С такой логикой можно воевать с зеркалом и проиграть.

Ник включил оба меча. Синий и зелёный свет залили лестничный пролёт. Молодые гоблины взвыли — и разбежались. Они спустились на шестой этаж и оттуда жалобно завыли вверх, в сторону «Пилара».

— Идёмте, — сказала Мэгги. — Они не нападают.

Главное — звук. Кайл думал о нем всё время. На восьмом пролёте, присев на ступени, чтобы перевести дыхание, парень достал из рюкзака изоленту, кабель, отвертку с аккумулятором и сказал:

— У меня есть план.

— Рассказывай, — приказала Мэгги.

— Кабель питания «Пилара» идёт от генератора к колонке по открытому лотку за будкой. Чтобы его вырубить, надо либо выключить генератор — у него электронный ключ, которого у нас нет, — либо перерезать кабель. Перерезать кабель под нагрузкой двадцать киловатт голыми руками — это не выключить колонку. Это вырубить себя. Нужна изоляция. Способ перерезать, не касаясь. Мне нужен этот кабель, — Кайл показал на коаксиальный, — чтобы обернуть силовой, и тогда резать по коаксиалу, а не по меди.

— Откуда ты это знаешь? — спросил Ник.

— Я грезил звукорежиссурой с восьми лет. Собирал колонки своими руками. Я знаю, что такое кабель под нагрузкой, что такое дуга. Я один раз видел, как продавец втыкал вилку в розетку мокрыми руками. Мы его потом в больнице навестили. Он теперь работает в отделе, где нет электричества.

— Где нет электричества? — спросила Тина.

— Отдел посуды, — сказал Кайл и посмотрел на Тину.

— Плохой план, — сказала Мэгги.

— Все хорошие планы сначала кажутся безумием, — сказал Дейл. — Тем они и хороши. План, который работает потому, что он хороший, называется «сценарий». Мы не в сценарии. Мы в реальности. А в реальности хорошие планы всегда безумны.

— У меня есть изолента. — сказал Кайл. — А это, как говорил мой дед, инструмент, который решает девяносто процентов проблем. Остальные десять процентов решаются молотком.

— Это очень плохой план, — сказала Тина.

Девятый уровень. Люк

Технический уровень «Нортгейта» был этажом, которого не было на схемах для посетителей. Здесь жили вентиляторы, кондиционеры, генераторы, трансформаторы и система пожаротушения. Здесь было громко — но не от «Пилара», а от работающих систем, и громкость была такая, что Дейл, войдя на уровень, зажал уши и сказал:

— Здесь слишком громко. Они должны были быть здесь. Почему их здесь нет?

— Потому что они все идут на крышу. — сказал Кайл.

И это было правдой. Технический уровень был пуст, если не считать того, что на полу, у трансформаторной, лежали трое гоблинов. Мёртвые. Они погибли от дуги — один из них пытался грызть трансформатор под нагрузкой, и дуга убила его и двоих, которые были рядом. Запах был жуткий. Тела были обуглены.

— Кажется, у гоблинов был похожий план, — тихо сказал Ник.

К люку на крышу вела узкая металлическая лестница — двадцать ступеней, вертикально. Наверху — люк диаметром в один метр, стальной, с электроприводом, который не работал из-за кофе-сегмента. Люк надо было открывать вручную. Ручка была наверху.

— План «Б» Диджей Сэм, — сказал Кайл. — Он наверху и сможет открыть люк.

— Или не сможет, — сказал Ник. — Паренёк не знает, что происходит. Он же в наушниках.

— И как мы откроем? — спросил Кайл.

Мэгги посмотрела на люк. Потом на парня и его рюкзак.

— Что у тебя есть? — спросила она.

— Фонари, батарейки, изолента, отвёртка с аккумулятором, три метра коаксиального кабеля, зажигалка, спрей-краска «серебристый металлик» и… — Кайл порылся в рюкзаке. — И брелок от ключей «Электромира». Он с сигнализацией. Если нажать, — пищит на частоте четыре тысячи герц. Слишком высоко для гоблинов, они этого не любят. И, наверное, слишком высоко для Сэма — если он в наушниках, то всё равно не услышит.

— Значит, план такой, — сказала Мэгги. — Мы стоим под люком и ждём. Сэм когда-нибудь выйдет покурить и выпить кофе. Или кончится сет. Кайл будет жать на брелок. Сэм услышит писк и откроет люк.

— А если он не выйдет? — спросила Тина.

— Тогда мы будем стоять под люком, пока не выйдет. Мы никуда не спешим. У нас есть время.

— У гоблинов кончается терпение. — сказал Дейл тихо.

Мэгги села на ступень и прислонилась спиной к перилам. Ник сел рядом. Все пятеро сидели под люком, в техническом этаже торгового центра, под крышей, на которой играла колонка мощностью в двадцать тысяч ватт, и ждали диджея, который в наушниках играл лучший сет своей жизни.

И в этом ожидании было что-то комичное. Дейл подумал об этом и усмехнулся. Но Кайл всё время продолжал думать о кабеле. А Мэгги думала о списке имён, который был у неё в кармане, и о том, что одиннадцать человек из списка, возможно, не доживут до утра, если пятёрка под люком продолжит сидеть и ждать диджея.

В 23:04 что-то скрипнуло, ручка повернулась, и люк начал открываться — медленно, со стоном несмазанных петель, которые были в этой истории вторым по громкости звуком после «Пилара».

— Он выходит, — прошептала Тина.

Люк открылся. Сэм, диджей двадцати трёх лет, с бородкой, в куртке со спонсорским логотипом «Клангвёрт», выглянул вниз. Увидел пятерых людей. Закричал и выронил окурок.

— Вы кто?! — закричал он. — Вы как здесь оказались?!

— Гоблины — внизу, — сказал Ник.

Сэм ошарашенно смотрел на Санта-Клауса с двумя светящимися мечами, женщину с двумя мясницкими ножами, старика с каталогом игрушек, парня с рюкзаком фонариков и женщину с военной выправкой. Он пристально вглядывался в их лица, словно проверял не шутка ли это. Потом сказал:

— Я не понял ничего. Но вы, наверное, сюда за этим. — Он махнул рукой в сторону «Пилара», который возвышался за его будкой, как чёрный монолит в снегу, и продолжал бить басом по городу. — Гоблины?

— Гоблины, — сказала Мэгги. — И нам надо её выключить. Сейчас.

— Вырубить «Пилар»? — Сэм посмотрел на колонку. — Я не могу, у меня контракт. «Рождественский концерт до полуночи». Если я выключу раньше, я буду уволен.

— Сэм, — сказала Мэгги спокойно. — Под тобой двумя этажами ниже гоблины крушат всё, что издает звук. Если ты сейчас не вырубишь колонку, они найдут способ добраться сюда. И поверь мне: человек в костюме Санты с мечом — самый безобидный из всех, кто тебя ждет.

Сэм посмотрел на светящийся меч в руках у Санта-Клауса. Парень медленно снял наушники и положил их на пульт.

— Ладно, — сказал он. — Но я не знаю пароля. Его знает только директор. У меня только сет, микшер и питание от генератора.

— Генератор, — повторил Кайл. — Где он?

— Вон, за «Пиларом».

Двадцать киловатт, дизельный, в кожухе. Кабель питания шёл по открытому лотку — от генератора к колонке, четыре метра меди в изоляции, под нагрузкой.

Интерлюдия четвёртая. Пещера, полночь

А внизу, под «Нортгейтом», в пещерах, вожак продолжал слушать.

Бас не прекращался. Он шёл сквозь камень со скоростью четыре удара в секунду. Племя сидело вокруг Урга на камнях и ждало. Первая волна — та, что вылезла через вентиляцию и разбирала динамики, устраивая погром. Вторая волна стояла в коридорах торгового центра, у стен, и ждала. Третья волна ждала в пещере приказов вожака.

Ург царапнул стену. Знак за знаком.

Мы послали молодых, они не справились. Племя — существа тишины. Звук нужно заглушить.

Он поднял голову и посмотрел на племя. Тысячи жёлтых глаз смотрели на него в ответ.

И вожак подумал, что придётся идти самому. Вожак встал. Племя замерло.

Он подошёл к стене и царапнул последний знак.

Я пойду сам. Бог звука не заберёт наш дом.

А наверху, где «Пилар» продолжала бить басом по миру, на крыше «Нортгейта» Кайл достал изоленту.

Глава четвёртая. КРЫША

На крыше «Нортгейт Молл» было минус четыре, ветер дул с запада и нёс дождь, который ещё в шести метрах над городом превратился в снег. Крыша была огромная, тёмная, в снежной каше, и посреди неё стояло то, ради чего все собрались: «Пилар-11», четырёхметровый чёрный монолит в кожухе из нержавеющей стали, изрыгающий в мир двадцать тысяч ватт.

Рядом с ней стояла будка диджея — стеклянный куб два на три метра, с пультом, лампочкой и стулом, на котором Сэм провёл лучший и худший вечер своей жизни одновременно. За будкой, в металлическом кожухе, стоял дизельный генератор. От него к «Пилару» шёл кабель — в открытом лотке, на кронштейнах, четыре метра по воздуху.

Кайл смотрел на него так, как смотрят на последнего дракона: с пониманием, что убить его можно, но дракон в процессе, возможно, убьёт тебя.

— Кабель под нагрузкой, — сказал он, перекрикивая ветер и бас. — Если резать по меди — пойдет дуга. А это, между прочим, температура солнца на ширине зуба плоскогубцев. Мне нужна обмотка. Обмотаю силовой кабель коаксиалом, потом режу — дуга встречает экран. Это не безопасно, просто менее смертельно. Разница — как между «прыгнуть с крыши» и «прыгнуть с крыши на матрас».

— У тебя есть матрас? — спросил Ник.

— У меня есть три метра коаксиала и изолента.

— Изолента — это дедовский матрас, — сказал Дейл. — На ней лежат все великие открытия.

План был объявлен, и Мэгги превратила его в боевой приказ за сорок секунд — скорость, на которую способна только бывшая армейская санитарка, у которой есть список имён и которая знает, что время измеряется не минутами, а тем, сколько ещё этот бас будет звать внизу тысячи морд.

Шаг первый: Кайл обматывает силовой кабель коаксиалом в двух местах — у генератора и у «Пилара» — и наносит на обмотку спрей «серебристый металлик», чтобы в темноте видно было, где резать. Шаг второй: Ник и Тина держат люк — это единственная дверь на крышу, и через него в любой момент могла вылезти третья волна. Шаг третий: Сэм стоит у генератора с огнетушителем — идея Сэма, и Мэгги одобрила её, потому что человек, который предложил огнетушитель, уже думал в правильном направлении, а направление важнее опыта. Шаг четвёртый, последний: Кайл режет. Двумя движениями. Один у генератора, один у колонки. После второго — «Пилар» умирает.

Допущение у плана было одно: гоблины не полезут на крышу в массе, потому что боятся открытого пространства и высоты.

Мэгги не любила допущения. В армии её учили, что это убивает.

— Работаем, — сказала она. — Скоро этот кошмар закончится.

Кабель

Кайл работал двадцать шесть минут.

Он обматывал коаксиал вокруг силового кабеля, связывая изолентой, работая в перчатках. Спрей он наносил тремя слоями. На восьмой минуте снег начал превращаться в дождь, и он молился о изоленте, которая в мокром состоянии держит на сорок процентов хуже, и Кайл знал этот процент, потому что летом тестировал изоленту на баковом сабвуфере, и это была первая точная цифра этой ночи.

Ник стоял у люка с мечом. Тина — рядом, с ножами. Сэм стоял у генератора с огнетушителем и смотрел на «Пилар» так, как смотрят на женщину, с которой прожил десять лет…

— Я подписал контракт, — сказал Сэм ни с того ни с сего. — В нем есть пункт «форс-мажор». Я думал, форс-мажор — это дождь. Гоблинов я не предусмотрел.

На девятнадцатой минуте телефон Сэма зазвонил.

— Это директор, — сказал он. — Или менеджер. Или мама. Надо взять.

— Не сейчас, — сказала Мэгги.

— Если не взять, они вызовут полицию.

— Полиция уже, наверное, у здания. Полиция не сможет войти, потому что «полная изоляция». Полиция звонит дирекции, дирекция звонит тебе, ты не берёшь трубку, потому что режешь кабель. Идеальная система. Каждый занят своим делом.

На двадцать шестой минуте Кайл выпрямился.

— Готово, — сказал он. — Обмотка есть, краска есть. Смотрите. — Он посветил фонариком. В темноте, в дожде, на чёрном кабеле светились две серебряные полосы — метки, по которым резать. — Первая — у генератора. Вторая — у «Пилара». Режу сначала у «Пилара», потом у генератора. Первый разрез — она ещё будет играть от конденсаторов, минуту, может, две. Второй — всё. Не подходите к кабелю. Никто. Ни при каких условиях. Если я закричу — не подходите к кабелю.

— Хорошая инструкция, — сказала Тина.

— Давайте закончим без крика, — сказал Кайл.

Три

Первые трое полезли на крышу через люк в 23:41.

Они полезли, как и полагалось существам, которые боятся высоты: медленно.

Ник встретил их мечами. Синий свет — они взвыли. Тина метнула нож — попала в плечо одного из существ. Гоблин взвизгнул.

Трое отступили к вентиляционной будке и там, забившись, закрыли уши лапами.

— Они не дерутся, — прошептала Сэм. — Они ждут.

— Им больно, — сказал Дейл.

Вторая тройка появилась в 23:47. Ник светил — они отступили. К третьей тройке Кайл добавил брелок: писк на четыре тысячи герц, и тройка ушла со скоростью, которая опровергала миф о том, что гоблины медленные. Они были быстрыми.

А потом из люка полезло то, чего все боялись, и чего никто не ожидал.

Вожак

Ург вылез в 23:52.

Сначала показалась широкая лапа, с когтями, в желобах которых лежала пыль древних пещер. Потом вторая. Затем показалась голова чудовища. Когда его тело вылезло на крышу, все шестеро отступили на шаг. Вожак был размером со шкаф. Его кожа была цвета мокрого известняка, а желтые глаза светились, словно два прожектора в ночи.

— Вот же… — прошептал Дейл.

Вожак пошёл к «Пилару».

Он шёл через крышу, снег и дождь, хромая, опустив голову, — и шёл, как идут старики к могиле: зная, что там, и зная, зачем. Он дошёл до колонки, положил лапы на корпус и обнял его, и затрясся, пытаясь раздавить звук руками.

Вожак обнимал «Пилар» и не мог её раздавить. Металл был крепче его лап. И вожак это знал, и не отпускал. Потому что это означало признать, что тишина не вернётся его руками.

— Сейчас, — сказал Кайл. Он стоял у кабеля с плоскогубцами, в резиновых перчатках, и его руки не дрожали — зато дрожало всё остальное. — Сейчас. Сейчас.

— Давай! — заорала Тина.

Кайл перерезал.

Тишина упала не сразу.

«Пилар» не имела плавного затухания — об этом Кайл знал, и поэтому резал два раза. Первый разрез, у «Пилара», оставил её на конденсаторах: колонка выла ещё сорок секунд — бас таял.

Второй разрез — и «Пилар» умерла мгновенно. Без стона. Без затухания. Мир, привыкший к басу за полтора часа, рухнул в тишину, как человек, идущий по эскалатору, который внезапно остановился.

Тишина была такой, что слышно было, как капает дождь, а гоблин-вожак выдыхает.

И этот выдох услышали все. Внизу, в вентиляции, на лестнице, в подземельях, в пещерах — все гоблины замерли. Это был стон облегчения.

Вожак отнял лапы от «Пилара». Посмотрел на неё. Затем перевел взгляд на пятерых людей, стоявших на крыше с мечами, ножами, изолентой и огнетушителем.

И сделал то, чего от него не ждал никто.

Он кивнул.

Один кивок. Медленный, тяжёлый, с достоинством существа, которое держало в себе ярость, которую потратило одну ночь. Кивок был обращён не столько к пятерым — он был обращён ко всему, что наконец позволило спать.

Потом он отвернулся, поднял лапу — и гоблины начали уходить вниз. В спячку.

Идя к люку, вожак остановился. Он повернул голову в сторону Мэгги, которая стояла ближе всех. Потом он издал короткий, высокий, почти вежливый звук. Это значило «спасибо» на языке гоблинов.

Потом вожак исчез в люке. За ним исчезли все остальные.

В 23:59 крыша «Нортгейт Молл» опустела.

Полночь

К полуночи торговый центр молчал. Витрины потемнели, эскалаторы стояли, фонтан бил, и этот звук фонтана — был единственным в здании.

Джерри Палмер сидел на полу у поста охраны. Вспотевший насквозь, с испорченной клавиатурой и пустой кружкой, стоявшей рядом. Он смотрел на нее и плакал от стыда. Двадцать три года охраны. Одна кружка кофе.

Утро

Двери открылись в шесть сорок утра, когда инженеры дирекции, пробравшись через парковку, сбросили протокол изоляции вручную — механическим ключом, который был у каждого инженера на поясе, и о котором никто не вспомнил накануне вечером, потому что накануне вечером все вспоминали только про кофе.

К тому времени в «Нортгейте Молле» оставались: две тысячи двести человек, одиннадцать гоблинских зубов (сувениры), разорванная пластиковая Санта-игрушка, погрызенный динамик из кинотеатра и один диджей, который с тех пор играет только в наушниках и только на сцене, огороженной высоким барьером.

Спасатели вошли в 6:52. Их встретила их очередь из двух тысяч двухсот человек, которая выстроилась в залах в порядке, придуманном Мэгги Стерн: первыми — раненые и дети, потом старики, потом все остальные. Люди двигалась тихо. Две тысячи человек молчали, потому, что они впервые за вечер слышали, как звучит тишина, и не хотели её нарушать.

Ник Брэдфорд вышел через главный вход первым, в костюме, с мечом под мышкой. Журналисты, собравшиеся у турникетов, рванули к нему с микрофонами.

— Что вы чувствовали? — спросила первая.

— Я чувствовал, — сказал Ник, — что я Санта. И что в моём королевстве было вторжение. И что я отстоял его.

— Пластиковым мечом? — спросила вторая.

— Он светился, — сказал Ник с достоинством. — Гоблины боятся света.

Тина Рейес вышла следом, и журналист канала NBS увидел два ножа за её поясом и записал в блокнот: «женщина с двумя мясницкими ножами, используется в обороне первого этажа, подробно неизвестно». Через неделю он узнает подробно — из рапорта Мэгги — и перепишет статью три раза, потому что правда о Тине Рейес не влезала в статью о гоблинах. Правда была в том, что Тина за вечер спасла четырнадцать человек.

Кайл Пембертон вышел через служебный вход. Через месяц статья Кайла «Как я выключил монстра с помощью изоленты», написанная для школьной газеты Сидар-Фоллс, потрясет «Гардиан», а сам Кайл получит стипендию на инженерный факультет Университета Орегона.

Дейл Партридж вышел третьим. Интервью национальному телевидению, взятое у него через четыре дня, вошло в историю как «интервью профессора», и его цитировали во всех изданиях:

— Люди думали, что чудовища пытаются нас съесть. Это была охота не на нас. Мы были препятствием на пути, и нас отодвинули. Самое страшное в истории Нортгейта — не гоблины. Самое страшное — это «Пилар». Мы поставили на крыше торгового центра машину, которая издаёт звук такой силы, что её слышат существа в трёхстах метрах под землёй, и ждали, что они не проснутся. Мы — не жертвы. Мы — соседи, которые врубили музыку на всю громкость в четыре утра.

Кэролайн Хейворд и Лили вышли через главный вход в 7:03. Лили несла в кармане гоблинский зуб, подобранный у эскалатора. Мама разрешила: зуб — это память.

— Он грустный, — сказала Лили про гоблина. — Он был грустный, а теперь он спит. Смотри, мама, он нацарапал на стене.

Кэролайн не увидела, что нацарапал гоблин. Женщина видела только царапины. Лили увидела знаки, что складываются в линии — в слова, которых она не умела читать, но которые выглядели так, будто их писало существо, знающее, что такое ждать.

Эпилог. Февраль

В феврале комиссия спустилась в пещеры под «Нортгейт Молл» — официально, с протоколом, с фонарями, с представителем «Клангвёрт», который прилетел из Дюссельдорфа и вошёл в пещеру с лицом человека, который видит последствия своего расчёта. Комиссия нашла: пещеры, систему ходов, кости мелких животных, остатки гнёзд, знаки на стенах — и одиннадцать отверстий в известняке, через которые в вентиляцию выходили гоблины.

Знаки перевели. Фольклористов пригласили консультантами — и одним из них был Дейл Партридж, который читал знаки два часа, не поднимая головы, а потом сказал комиссии то, что комиссия не записала в протокол.

Знаки гласили:

«Мы спали. Нас разбудили. Мы справились. Мы уснули. Но мир всегда шумит. И однажды он зашумит так, что мы проснёмся снова. Музыка вернётся. Вернёмся и мы».

Комиссия закрыла пещеры бетоном. Сто сорок тысяч долларов — та сумма, которую в девяносто восьмом не нашли, заплатили в феврале. Бетонирование заняло три дня. В третий день рабочий по имени Педро Саенс, замешивавший бетон, услышал — сквозь шум бетономешалки — звук. Короткий, высокий, почти вежливый. Как если бы кто-то сказал «спасибо» на языке, на котором «спасибо» звучит как чихание.

Педро не сказал об этом никому. Он знал, что не поверят. Саенс был родом из Мексики и знал, что под землёй живут существа, которых не описывает наука, — бабушка рассказывала. Рабочий просто положил в свежий бетон, перед тем как он засох, маленький круглый, гладкий, серый камень. На нём Педро нацарапал один знак, который видел на стенах пещеры и значение которого спросил у профессора Партриджа.

Знак означал: «Прости».

А над «Нортгейт Молл», на крыше, где раньше стояла «Пилар», теперь высился пустой постамент. Владельцы торгового центра не стали его снимать — оставили, как памятник. Сначала на нём хотели установить табличку. Потом передумали.

А в пещерах, под бетоном толщиной в четыре метра, глубоким, праведным сном спали тысячи существ. Гоблины наконец-то добились того, чего хотели: тишины. Ничто не нарушало их покоя.

БАШНЯ ГОБЛИНОВ