Баба Зина

***

Её обожают в прокуратуре

Её бюст стоит в штабе десантуры

У неё на пороге разувается даже ОМОН

На неё не вякнет политический гандон

Её мерс мчит сметая сибирские иголки

Она спокойно спит там, куда срать не ходят волки

Кто-то брякнул под забором "АУЕ"

Теперь бедолагу не видно - нигде

Если детишки, ночью очень страшно.

Зовите бабу Зину, она захватит калашник.

Примчит к вам верхом на ЗЕНИТе

Передёрнет затвор - "монстры, бегите!"

И если тебе стало немножечко грустно.

Она приедет к тебе, с ореховкой вкусной

За рюмкой расскажет тебе

Куда пропал тот парниша "АУЕ"

Про то, как её не берут, ни пуля, ни срок

Ни судья, не смазливый браток.

И не артроз и старый песок

Ну и так "на погоны" ещё пару строк

Баба Зина, настоящий супер герой

20 лет назад, за ней гонялся плей-бой

Теперь на колготках стальная кобура - два магазина

Баба Зина, настоящий мужчина

У неё учился Аль Пачино...

Её имя шепчут в тюремных камерах

Её портрет, по хлеще иконы Сталина

Её фото на стенах всех ментовских канцеляриях

Её семи пудовой сумке, завидует каждый атлет

Там найдётся всё, от гранат до жаренных котлет

Глава 1

«Скрип, скрип, хрусь – кхе-кхе! тьфу, ёпрст! – скрип, хрум, хрум, хрум, хрум, скрип, скрип, звяк, чмяк, чмяк» — с таким полизвучанием начиналось летнее, после дождливое, утро понедельника для бабы Зины.

Обернувшись ещё раз на свою невзрачную по местным меркам дачу, она мысленно проматывала сделанное вчерашним вечером, попутно проведя беглую инвентаризацию своей холщовой сумки, брякнув ключами от кованой калитки, напоминающей дверь от сейфа.

Убедившись, что всё — от батона до гвоздя — на месте, неспешно удалялась в сторону сельского магазина по местами размытой и слегка разбитой грунтовой дороге.

Раскидывая в стороны небрежно валявшиеся крупные камни палкой для скандинавской ходьбы. На груди бликал значок заслуженного работника торговли на пенсии, а в советском прошлом — ударница труда текстильной промышленности, планировала свой единственный в неделю выходной посвятить уборке вокруг памятника своему, когда-то молодому, человеку.

Прогулки Зинаида очень любила, особенно прогулки со смыслом — всегда старалась совмещать приятные наличные с полезными вещами. Одевалась Ося, как её называли только очень близкие люди, очень скромно. Как правило, это было тёмно-синее платье закрытого типа и светло-серый хлопковый платок. Выделяться из толпы ей было без нужды, а в этом наряде вряд ли её кто-то смог бы заприметить и узнать.

Натужно задрожала пружина скрипучей двери хозпродмодстрой магазина. Зина зашла, и, чтоб все это поняли, дверь придерживать не стала:

— Ой, как так вышло? Чегой это она? Привет, Карлович, — виновато озираясь на дверь, продолжила движение Зинаида, переключая внимание на пожилого продавца с тараканьими усами, который что-то в этот момент увлечённо записывал в учётную книгу, но от неожиданности обронил карандаш под прилавок.

— Здравствуйте, Зинаида Фёдоровна! Таки не ломайте мне мой музыкальный слух моими же дверями, — противно загнусавил Серафим Карлович, поправляя пенсне, пронзительно уставившись в её почти кошачьи зелёные глаза.

— Фима, не зуди. Давно бы доводчики поставил. А то, как твой народ после сорока лет скитаний в эту дверь зашёл, так она и не изменилась ни разу. Короче, я по делу, — раздражённо, но с какой-то дружеской усмешкой, переходящей в наигранную серьёзность, высказалась Зина, звонко хлопнув по стойке рукой, скрывая купюру.

— Ну, если только по-крупному. Так как за мелкое дело мне сложно будет спрятать сумму сатисфакции за оскорбления, нанесённые моему народу. Таки ближе к делу, — процедил Серафим Карлович, подтягивая налокотники на своей накрахмаленной белой сорочке.

— Тяпку, а то я свою сломала от страсти к тебе. Бутылку водки «Ореховой», пачку «Примы», кило карамели и «Баунти». И с тебя здачи, три тыщи триста сорок шесть рублёв, — убирая руку, сверкнула новенькой пятёркой Зинаида.

— Кх-м, «Баунти», говоришь. А как же налог на хамство? Так и размена у меня с утра такого нет, — прищурив глаз, произнёс Фима.

— Так и оставь себе батон кокосовый, почувствуй себя дома, ну это когда ещё до грехопадения. Разменивай, да я пошла. Делов навалом, — шустро отчеканила баба Зина, маня рукой сдачу, второй поправляя под косынку слегка поседевшую тёмно-русую прядь волос.

— Да уж, Зинаида Фёдоровна! Ваши продажи, должно быть, так же агрессивны, как и покупки, — недовольно вздыхая, Фима собрал товар, искоса поглядывая на настырную женщину, пристально за ним наблюдавшую, как будто за шкотным щенком.

— Раз на то пошло, будь ласков, положи всё в пакет за счёт заведения, — убирая сдачу в кошелёк, который мгновенно исчез в области декольте.

На РАСПИСАНной во всех смыслах старой остановке у магазина автобуса долго ждать не пришлось.

Запищали тормоза, со скрипом открылись створки изрядно прогнивших дверей «Пазика», после чего чихая двигателем взахлёб, покатился дальше в компании бабы Зины на борту.

Проехав две остановки и Зинаида, с «НАИЛУЧШИМИ» пожеланиями водителю, отсыпала ему отборнейшей мелочи, не принимавшему просроченный проездной, как и удостоверение ветерана труда.

Вышла Ося у заправки на подъезде к городу. Переставляя поочерёдно палку и тяпку, она обошла здание топливных расхитителей социалистической собственности, осмотревшись по сторонам, нажала на кнопку сигнализационного брелока от припаркованного универсала.

Mercedes-Benz CLS чутко и отзывчиво подмигнул и послушно открыл свой просторный багажник, где мог при желании с комфортом спать бурый медведь, а если разложить задний ряд — то и пара балалаечников.

— К любимому надо ехать красивой! — промолвила Зина, закрывая дверь, запуская трёхлитровый мотор.

— Алиса! Проложи маршрут в цирюльню повышенной комфортности.

— Простите, данного места не найдено в ближайшем доступе. Пожалуйста, выберите другое место назначения.

— Да ёлки-зеленые. Алиса, в салон красоты! — с возмущением воскликнула баба Зина.

«Маршрут построен»…

— То-то! —мерс отзывчиво заревел под педаль газа с которой игралась Ося и авто резво сорвалось с места, выезжая на трассу.

Монотонные удары острой, тяпки срезали мокрую траву, запах взрыхлённой земли бил по носу отбрасывая в тот душный день похорон. На памятнике медленно тлела бекаска «Парламента», а рядом стояла рюмка с водкой и кулёк конфет.

Наполненная ностальгическими мыслями, Зинаида наблюдала за суетящимися за пузырь и «Приму» алкашами, сидя на кованой лавке у соседней могилы.

— Ну всё, шабаш! Нормально. Заберите тяпку бонусом и оставьте нас одних. Да, и траву, по возможности, всю подберите, — скомандовала Зина, подкуривая сигарету и провожая взглядом запойников пятого разряда.

- Ну привет, Гриша, это я — Ося, твоя. Уж 19 лет прошло, и это последняя сигарета из твоей пачки догорает на этом холодном камне. Я уж 5 лет как на пенсии. Представляешь — успела-таки до реформы на неё сбежать. А тут ещё в этом году гриппером каким-то всем миром заболели. Теперь даже водку кипятим, Гриш... М-да, хотя какой ты Гриша, о чём это я? Знала бы я твоё настоящее имя — так хоть помянула бы по-человечески. — Вытирая слёзы, смазала тушь Ося.

— Ты бы знал, как огорчился следователь, что тебя застрелили — плакал его литёха по твоему делу. Видела его недавно, ну, этот… А! Пол Палыч, что тебя вёл. Он-то хотел тебе по полной засадить, да полпалки обломалось. Ты, конечно, всегда был человеком-сюрпризом. Тебя даже после смерти продолжали искать. Никто и предположить не мог, что такого скользкого говнюка кто то мог прищучить.

Какого-то коммерса — прям в ванной, с твоей фотографией в обнимку — и закололи. По телевизору показали. А ведь даже хорошо, что я тебя вообще под другим именем схоронила, а то бы лежал сейчас с осиновым колом в жопе и без золотых зубов. Ну хоть меня сильно не трясли — сжалились над беременной, да и я очень сильно прикинулась слабоумной. Ну, ты знаешь, я умею, но седых волос у меня в тот вечер по-прибавилось с избытком.

А ты, вошь плешивая, даже и не успел узнать… Сыночку то нашему Сашке восемнадцать годков уже, такой же верчёный, как и ты.

В военку пыталась его запихнуть, думала перевоспитают, человеком выйдет, раз я мать не путёвая, так его выперли от туда, представь!? Сколько денег я туда вбухала, а про нервы вообще молчу.

Так знаешь что, это чудо вычудило?! Пока его взвод на медосмотре был, этот мелкий Мавроди, у всех бабки с тумбочек подрезал. А как вернулись, за их же деньги в целях профилактики их водкой и накачал, один в пьяном угаре догадался за чей счёт праздник, по тому со второго этажа в окно и вышел, хорошо ещё, что не насмерть.

Вот и приехала его забирать, так этот разгельдяй дёру от меня дал, сказали что по армейски, как это.. А! В СОЧа подался, но дела заводить на него не стали, так что его поиски, это моя головная боль. Но я знаю куда его сдам, на юрфак, любит беспределить , путь учиться по закону это делать, чтоб мне на старость лет головной боли было меньше, но сначала... В клинику его, на опыты, желательно к Павлову.

Не молода я Гриш и устала, да и нашему молодому Челентано отец уже не нужен. Да, правда, какой бы из тебя отец то мог получится, подельник да и только.

Да уж, как же ты был хорош, любила тебя шаболду. За Вас с Люськой, я кстати узнала спустя три года как твою тачку то расстреляли, знаешь какая теперь яблонька на моей даче над ней растёт.

Я каждый год её сестре, которая всё знала за Вас и молчала мне в глаза, теперь по два ящика яблок отсылаю. Пусть теперь и дальше жуёт и молчит. А ведь мы с ними такими подругами были. Ох уж эта твоя привычка всё на видео снимать свой разврат. Менты и блатные плёнку не нашли, а ведь я нашла, как ремонт в доме делала, да не доделала. Сгорел он, как моё терпение, чего то. Однако, за то на пепелище я заначку твою отметила. Жаль, что твой настоящий паспорт сгорел дотла, а то бы я знала на кого сейчас матюгаюсь, а вот брюлики к счастью не горят. Это те самые, что в 95м евреи не досчитались, которые мы через мой завод прогоняли, где я при советах работала, под видом пуговиц заграницей закупали. А потом мы их и выкупали в комплекте с пиджаками. Ох, и долго я потом эти пиджаки торговала, тогда весь завод перевернули в поисках пропажи. А всё потому, что ты решил, что по две пуговицы на одном рукаве это излишне. Теперь понятно куда пропал начальник ОТК завода, все на него думали… Мда уж, Гриша. Теперь у меня свой текстильный завод, детскую одежду шьём. Ткани нужно, что обрезков с писюнов, а денег платят, что за макинтош. Остальные бабки с камушков зятю перекинула, ну тот, что на моей старшей дочери от прошлого брака женат был. Но сделала это с оговоркой на нотариально заверенную бумагу: отдать внукам в равных долях после появления правнуков.

Короче научил ты меня глупую, уму разному. Благодарю тебя за всё: За ласку, за тепло, за шмон с утра после твоей гибели, за три года на бобах с грудным ребёнком. А самое главное, что не вся твоя лапша на моих ушах, была пустым звуком. Так что, дорогой мой Гриша Сорокин, не дёшево ты мне стал, отдала самое дорогое – лучшие странички из сберкнижки моей жизни. Меня больше не жди, это была последняя сигарета из твоей пачки. Светлая тебе память. Прощай! – на этих словах Зинаида подняла с памятника рюмку и с маху её употребила, закусив конфетой из пакета, она тихо вздохнула, на лице проступила ироничная улыбка сквозь слёзы.

Отряхнув вечернее платье от прилипших травинок, Зина поправила завитки причёски — той самой, что делают на выпускной. На этот момент в ней невозможно было узнать ту самую «бабу», что годами гнула спину под тяжестью лет. Нет, напротив, с прямой спиной она превратилась в привлекательную даму, с тяжёлым прошлым, но свободной душой.

Она шла навстречу закату, окрашивающему бескрайние ряды гранитных плит в золото и пурпур, и впервые за долгие годы дышала полной грудью. Груз несбывшихся надежд, горьких обещаний и воспоминаний, что годами точил крепкий харрактер, будто растаял в прохладном ветре. Не было больше ни сожалений, ни гнева — только тихая благодарность себе, за то что выстояла, за то что превозмогла, и за всё хорошее что ждало её впереди.

Шаг за шагом, кладбище отдалялось от неё, Зина чувствовала: наконец-то она не «доживает», а начинает.