Антипредательская молодость

Часть I

АНТИПРЕДАТЕЛЬСКАЯ МОЛОДОСТЬ

(печ. без. сокращ.)

Дорогой читатель, решившийся наконец ознакомиться подробнейшим образом с историей “Антипредательской молодости”. Вам, вероятно, уже известно, что это понятие существует уже несколько лет в среде людей с особенностями развития. С первого взгляда вам покажется, что оно не имеет большого смысла, но позже оно будет раскрыто в полной мере.

Хочется выразить особенную благодарность моему дорогому П., который сумел выслушать и записать мой недолгий рассказ по прибытии в Москву, который, ввиду того, что его следовало перепечатать полностью, то бишь без сокращений, был дополнен дистанционно, посредством небольших писем, которые мы высылали друг другу по электронной почте. Таким образом, мне удалось как можно более подробно описать удивительные вещи, которые произошли со мной, когда я хотел найти себе подработку на вечер. В общем, всё увидите сами.

Ниже я привожу нашу с П. переписку. Длилась она недолго, с марта по июль известного вам года. Должен заметить, что переписка наша была и не перепиской вовсе, если подумать. Это, скорее, был диалог двух людей — меня и его. Чтобы вас в дальнейшем не запутать, а запутаться здесь запросто, я приведу вам его — то бишь диалог — без сокращений, хорошо? А затем, как вы его прочитаете, мы вместе его обсудим. Вот отсюда:

— Пишите? Пишите.

— Записываю-записываю. Только небыстро.

— Кхм. По всей видимости, в серии книжек про озорника Буратино сакральное значение имеет луковица, которую получает в начале своего приключения главный герой. Луковица — символ реинкарнации.

— …

— Ну? Что скажете?

— Вы знаете, концепция понятна, но… как-то это…

— Ну же! Не томите!

— Как будто этого слишком мало. Ведь идею можно развить? Скажите хотя бы ещё что-то.

— Хорошо. Я попробую. Слушайте. И пишите, дорогой П.

— Я записываю, записываю.

— Ну и вот… Как бы начать…

Кого-то одолевает жар в плечах, кого-то — боль в затылке, другого — боль от утраты близкого. Пускай эта борьба не будет продолжаться вечно.

Меня вот одолевали какие-то другие чувства, я попробую вам их здесь перечислить:

Театр людей.

Убийственный ужас, поражение.

Антипредательская молодость.

Вещи, сами по себе вылезающие из бутылок.

Информационная потеря.

Луковица — символ реинкарнации.

Что?

Вот! И, кажется, здесь происходит что-то, что приводит к непредсказуемым последствиям в будущем…

— Чиполлино! — раздался звонкий, почти щёлкающий голос в курилке. Он не был грубым, но в нём сквозила наивная дерзость деревянного мальчика; резьба, лакировка и вечная жажда приключений просачивалась через его интонацию.

— Чего тебе, Буратино? — отозвался тот, к кому обращались. Из тени выступил Чиполлино — стройный, чуть сутулый, со спокойной усталостью в глазах. Башмаков Чиполлино не носил.

— Может, хоть ты мне поможешь! Ты же как раз мальчик-луковка, — взмолился Буратино, стуча деревянными каблучками по полу.

— Мальчик, это ещё мягко сказано, — проговорил Чиполлино, доставая сигарету и закуривая. Огонёк затлел в полумраке, оставляя после себя облачко дыма, таким нехитрым образом подчёркивая паузу перед ответом. — Луковка — не отрицаю, всё может быть.

Буратино, не теряя надежды, продолжил:

— Чиполлино, мне мой Папа Карло вчера сказал, будто Луковица — это символ реинкарнации, скажи, это правда?

Тот аж закашлялся — неглубоко, не до боли в груди, но будто слова эти были чуждыми, как камушек в башмаках. Чиполлино, я напомню, башмаков не носил.

— Чего-о? — протянул он недовольным тоном. — Это в каком таком справочнике твой итальянский папаша, жалкий трус и болван, как и ты сам, вычитал такую глупость? В «Словаре метафизических абстракций для овощей»?

— Ну как же, — немного смущённо отвечал Буратино, почёсывая деревянную голову, — это был, как сам помню, самый обыкновенный справочник соответствия культурных феноменов религиозным символам, а что такого?

Чиполлино — автор бессмысленных слов — смотрел на товарища несколько с философским презрением, даже с недоразумением, так, как смотрит отец на ребёнка, который только что заявил, что Солнце обращается вокруг Земли, потому что ему так было видно с телескопе.

— Ну, не знаю… По-моему, чушь какая-то!

— И глазу не за что зацепиться?

— Глазу?

— Ну ты подумай! Подумай же! Луковица, она ведь как...

— Как моя голова. А твоя, — Чиполлино показал на товарища сигаретой, — в таком случае, символ геенны огненной, потому что деревянная.

— Это как же — геенны!? — схватился за голову Буратино, опасаясь, что она вот-вот загорится, словно спичка.

— Ну, как-как… Да вот так-то, ёпт! — Чиполлино кинул бычок в водоотводный лоток. Через отверстия было видно, как он уплыл, оставляя за собой тоненькую полоску дыма, напоминающую хвостатую комету. — У тебя ж голова деревянная? А дерево — очень уж хорошо горит! Я сам в этом убеждался неоднократно, когда строился.

Чиполлино представил в своём луковом уме, как во времена Средневековья он, облачённый в доспех, со своими братцами-средневековцами, сжигает чёртову деревянную куклу. В своей голове этим обрядом он сбивал его с мысли.

— А лук очень хорошо жарится на сковороде, — с некоторым раздражением в голосе отвечал деревянный мальчик.

— “Раствориться в бытии или раствориться в небытии — не всё ли равно?” — задумчиво произнёс Чиполлино, глянув на свои наручные часы, которые, как и он сам, имели вид весьма потёртый. — Твою ж мать! Представление уже через пять минут, а мы тут стоим и фуфлыжничаем. Все мо́зги мне запудрил. Деревянное ты говно.

— Неужели уже был второй звонок? — воскликнул Буратино, и его деревянные ножки сами понесли его вперёд, в сторону чёрного входа, в место, где воздух пах театральной пылью и предвкушением.

— Сука, ну конечно! Без пяти три, ты сам-то как думаешь? — Чиполлино догонял его, по пути поправляя свои штанишки на лямках. А штанишки-то эти покупались не за последние гроши, а очень даже первые, в фирменном магазине. Даже у меня таких нету.

Они забежали внутрь, поднялись на второй этаж, прошли мимо старой актёрской гримёрки, в которой зеркала исстари покрылись паутиной. По пути чуть не сбили старика Микки-Мауса, который с трудом спускался по лестнице. Он болел уже несколько лет, а на работу приходить не забывал. И про него не забывали, а наоборот, вспоминали чаще, чем следовало бы. Чёрно-белый — не цветной.

Чипполино краем глаза выглянул из-за правой кулисы в зал. Он был уже почти что полный. Зрители поели свои бутерброды с сёмгой по завышенным ценам и вернулись, сытые, но готовые пожирать взглядами то, что сейчас начнётся на сцене.

Зритель сегодня был самый разный: и деревянный, и тряпичный, несколько кукол было сделано из носков, некоторые были отлиты из дешёвой пластмассы. Но они сидели бок о бок, как равные, объединённые общим интересом — увидеть, как разворачивается действие, в котором каждый мог узнать себя. Собрались самые разные слои кукольного общества, а это значило, что аншлаг объединил всех. Их мысли никто не сбивал.

Буратино тоже выглянул из-за правой кулисы. Правая кулиса была точно такая же, что и левая, даже имела такой же оттенок и была выделана из той же самой ткани — атласа.

Сцена была большой и очень красивой. Примечательно, что стены были украшены символами антипредательской молодости, такими как:

Мыло душистое;

Полотенце пушистое;

Зубной порошок;

Густой гребешок,

но за все долгие десять лет существования Театра этому как будто бы до сих пор никто не предал значения. В смысле?

— Ну что? — он похлопал по плечу товарища, будто давая сигнал к началу.

— Да, поехали, — почти безразлично шепнул ему в ответ Чиполлино. Он делал это уже сотню раз.

В зале начал гаснуть свет, чернота медленно опускалась на театральные ряды. Зрители, весело улыбаясь, у кого улыбку допускала конструкция рта, начали аплодировать началу второго действия. А те, у кого конструкция позволяла мечтать, мечтали. А у одной из кукол были потные железы, и она потела во время спектакля, потому что в зале было жарко, как в бане.

Тёмно-красные, почти как полуденное небо в ясную погоду, кулисы начали медленно раздвигаться. Бессмысленный звук, который сопровождал раздвижение, был похож на старый будильник, только очень негромкий, практически сравнимый с тишиной, и совершенно неразличимый в шуме толпы. На большой, освещённой из одного источника сцены, согнувшись в позе эмбриона, лежала совершенно обнажённая женщина средних лет. У неё были связаны руки за спиной, а ноги в согнутом положении привязаны спереди. Она всем своим видом была воплощением уязвимости, страха и тайны одновременно. Во рту у женщины был кляп, из-за которого она могла лишь невнятно стонать. Лицо её выражало отчаяние. Лицо её выражало пресловутый модус-оптимум.

Зал почти что не обращал внимания на женщину, потому что такой зал, такой красивый, чистый, большой, как ясный день, зал, был значительно интереснее, чем невзрачная актриса. Актрисой этого самого театра и была женщина, но ведь зал был интереснее?

Вывеска на входе в Театр гласила: “Каждый вышедший — уже вошедший”, что говорило о инверсивной природе Театра, которая будет объяснена далее.

Затем на сцену вышел Буратино. Его мысль никто не сбивал. На нём был блестящий костюм из какой-то дорогой бежевой ткани и красный галстук-бабочка. Он шагал уверенно, как король по своим владениям, и зрители бурно ему зааплодировали.

Буратино поклонился зрителям, приложив свою правую ладонь к груди. Зрители в ответ на этот жест поклонились Буратино, но не буквально, а у себя в уме. Каждый поклонился по-разному, но в большинстве своём для зрителя Буратино предстоял эдаким жрецом, подающим евхаристическое блюдо, а зритель в этом смысле был паствой.

Чиполлино в этот момент управлял световыми приборами из своей каморки. Его неуязвимая душа и разум умели делать то, что другому было не под силам. Он делал какое-то волшебство, и никто не понимал, каким образом, где он этому научился. После приветствия Буратино, который сегодня был шпрехшталмейстером, луковый человечек с помощью каких-то кнопочек и рычажков увеличил количество света на сцене и сделал его красноватым, создавая имитацию рассвета, пробирающегося сквозь плотную ткань протяжённой во времени ночи. Ночи зла и добра, неба и земли, прыскающего и впускающего в себя — будто бы говорящие: “Отвори, и я зайду. Затвори, и я не выйду”. Ночь была лишь попыткой скрыть истинное содержание, а не подчеркнуть его, как обычно это случается.

Буратино, словно фокусник, достал из кармана длинную плеть и продемонстрировал её публике. Куклы в зале начали перешёптываться. Шёпот перерастал в голос, потом снова стихал, потом превращался в монотонное пение, потом опять стихал — каждую секунду звук представлял из себя совершенно уникальную, ни с чем не сравнимую субстанцию, замечательно овладевающую сознанием, если достаточно долго в неё вслушиваться, воздыхая.

Заиграл оркестр в оркестровой яме: загремел барабан, весело зазвучали фанфары, запиликали скрипки. Зрители чуть оживились. Оживились, как, случается, оживают первые подснежники. Или как Иисус Христос, если вам угодно.

Буратино начал ровно, с чувством, хлестать женщину плетью, словно пытаясь показать, каков он — создатель перхоти. ыСначала несильно, а потому она первое время даже терпела, не издавая никаких звуков. Только красные следы от плети начали постепенно покрывать её тело. Видя, что зритель скучает, Буратино начал хлестать женщину значительно сильнее. Та не сдержалась, и начала истошно кричать сквозь кляп. И тут, все куклы в зале наконец-то начали смеяться: долгое вступление оказалось частью программы, а потому смех-смехом. Вот ведь хохоту, по самое нехочу.

Особенно хохотал одноглазый Мишутка в первом ряду — любитель подобных представлений. Ходил он на них с папой Медведем и мамой Медведицей. Хохот Мишутки напоминал рвущийся пакет документов, белёсый бережной крик, взрывную ловушку для крольчатника и вообще был просто смешливым и замечательным на фоне прочего действа.

Когда женщина уже была вся покрыта красными полосками, часть которых кровоточила, Буратино остановился и поклонился в зрительный зал. Зрители зааплодировали. Тут на сцену вылетел Карлсон — друг детей — и помахал рукой в зрительный зал. Куклы тоже помахали ему. Карлсон являлся для них, детей, признаком антипредательской молодости — угрюмой и рукопашной.

В руках у Карлсона был бутылёк с перекисью водорода. Он его демонстративно открыл, и, летая прямо над женщиной, начал поливать её: раны зашипели, начали пузыриться, она кричала, тряслась, дрыгала конечностями и отдельными кусочками тела, пыталась хоть как-то облегчить свою боль, но была полностью скована верёвками. Ах, эти противные верёвки, доставляющие ей невыносимые страдания! Кто вас придумал? Зачем вы, верёвки, сковали её? Музыка в этот момент продолжала весело играть, а Буратино пританцовывал в её ритм, и этот танец был танцем противника, сатаны, то бишь диавола собственной персоной, пришедшего в наш мир в качестве не наказания за грех, а в качестве юмористической шутки, нелепой проказы. Дурак-дураком, страннейший из.

Когда бутылёк с полыхающей перекисью закончился, Карлсон кинул его куда-то в зрительский зал, где куклы почти моментально разорвали его на кусочки и слопали. Карлсон в последний раз радостно пролетел над зрительским залом, чтобы все его хорошенько могли рассмотреть, и затем, будто спеша увлечься какой-то очередной дуростью, улетел обратно за кулисы. Зрители рукоплескали. И маленький Мишутка — символ отеческой любви с глазком-пуговкой — рукоплескал.

Буратино понимал, что актрисе осталось недолго, и что пришло время грандиозному финалу. На сцену неспешно въехала махина навроде ножа для фруктов… О, эта махина! Она так сияла, и так напоминала машину! На такой машине не жалко было бы и в город выехать! Но о чём я?

ЗОЯ

Пол: женский

Возраст: 31 год

Попыток суицида: 15

Попала в Театр два года назад через объявление на Авито. Привлекла простота работы, обещанной в объявлении, да и заработная плата была неплохой. Ласковая, любящая Зоя, когда шла в указанное место, думала о том, что наконец сможет больше времени проводить с семилетним сыном. Антипредательский отец ушёл из семьи к другой женщине, платил копеечные алименты, а потому ей приходилось обеспечивать ребёнка всем необходимым самостоятельно: перебивались они с ним мелкими подработками, иногда Зоя уезжала на вахту в какую-нибудь Электросталь, а потому часто приходилось оставлять ребёнка с бабушкой, которой тоже приходилось тяжело, болела она всё-таки.

В день, когда она пошла устраиваться в Театр, она поцеловала сына в лоб и пообещала:

— Не скучай, я скоро вернусь. Теперь мы сможем больше времени проводить вместе, — она так сказала потому, что в объявлении был график два через два, что позволяло бы ей по крайней мере через каждые два дня проводить время с сыном, гулять с ним, ходить в кино, зоопарк…

С того дня ни сын, ни кто-либо ещё из людей её больше не видел.

Последнее слово: Как выбраться? Как выбраться из прозрачного? Как выбраться из этого прозрачно-тёмно-жёлтого-сиреневого-голубого-невзрачного? И почему ответ не приходит?

Невысокая барышня пожелала бы закрытого уголовного процесса, если б была её воля. Но не было ни воли, не процесса, и вот — не стало и барышни, отчего небо в тот день стало пасмурным, как всякий раз случается в городке.

На этом досье обрывается.

***

После спектакля Буратино зашёл к Чиполлино в его чернущую каморку — небольшую такую комнатку световика.

— Ну, каков я был?

— Блестящ, — иронизировал луковый парнишка, покуривая, — изящен, всё в таком роде. Видный франт.

— Ну ладно тебе! В этот раз у меня даже хлыст не запутался! — с гордостью заявил деревяшка, пританцовывая.

Чиполлино закатил глаза. Его иногда бесило, что Буратино любил покрасоваться, но это, с другой стороны, хоть как-то отвлекало его от однообразной работы, поэтому он был не против.

Чиполлино выдвинул ящичек рабочего стола, достал оттуда в четыре раза свёрнутую газету коммунистического толка “Чайки и Чаечники”. Развернул. Для него эта газетка была поводом высказаться.

— Вот послушай, — начал он, — вычитал вчера в какой-то сквернейшей газетёнке: “Не лает, не кусает, в дом не пускает, свистит, гудит, ушами шевелит”. Что это? Не быстропреходящие ли рыжие дураки с нашего дворика? Или бесноватые… э-э-э… клопы?

Буратино, сияющий в своём костюмчике, но вообращающий взгляд немыслимой утраты, улыбнулся:

— Как же до тебя долго доходит. Это же ЗА-ГА-ДКА! — ответил он с улыбкой, хотя в голове, разумеется, как и многие из нас, представил самый обыкновенный зонтик для обуви.

Оба рассмеялись. Чиполлино развернул газету, перелистнул на последнюю страницу, на которой был наполовину решённый кроссворд. Клеточки были заполнены прописными буквами, каждая была аккуратно выведена простым карандашом. Казалось, что если всмотреться в них пристальнее, можно увидеть, что каждая линия жаждет мести за невинно убиенную.

— Может, и здесь поможешь? — одобрительно взглянул на товарища Чиполлино. — Не помнишь, как правильно писать: “пОлонез” или “пАлонез”?

— А полонез — это ж вроде предсмертное произведение автора? — задумался деревянный.

— Путаешь с “реквиемом”. Хотя постой… какое, к чёрту, предсмертное произведение? Мне кажется, такие намеренно не пишут, тем более перед смертью. Они сами по себе появляются. И могут быть в любом жанре, хоть реквием, хоть полонез, хоть полька… Тут уж как нелёгкая судьба автора выведет.

— Выведет? Или всё же…

— Ты помогать-то будешь решать эту хрень?

— Да не знаю я, честно! — Буратино развёл шарнирами. — Ну какой мудак придумал спрашивать — что это — посмертное произведение? Или предсмертное? Да какая разница! Само главно — мудак!

— То-то.

Чиполлино глянул по камерам. Потом в окошечко в стене слева от себя. Куклы-рабочие убирали со сцены то, что осталось от Зои — какие-то кровавые ошмётки, неприятные, склизкие, а зрители неторопливо покидали свои места. Погода была тёплая, в гардероб никто не спешил.

А зачем кукле гардероб, если она никуда не спешит?

— А ведь неплохой вышел спектакль, — с облегчением заявил Чиполлино, — хотя старина Карлсон тоже был неплох в своём амплуа, всё-таки ты был сегодня на высоте.

— Спасибо, — говорил уже стоя в дверях Буратино, — ну, я пошёл? До понедельника?

— Да, пожалуй. Хороших выходных, — ответил луковый, а про себя подумал: “я сам только что стал частью собственного сознания”.

Чиполлино помахал вслед товарищу из дерева, а сам решил ещё немного посидеть и попробовать дорешать кроссворд. Кроссворд, пересечение слов — пустое утешение для пустой души, так его определяет кукольный словарь. Кукольное одиночество очень отличается от человеческого. И всё же, эти клеточки, эти стрелочки, сеточка, квадратики, они же хорошо шли в любом ларьке. Их до сих пор печатали. А значит и одиночество, хотя и кукольное, но не менее беспросветное, процветало у жителей городка.

Борьба с беспросветным кукольным одиночеством, в частности, приводила к появлению и подобных поговорок:

Помечтай,

Поуди,

Покупай и посиди.

Сядь, подумай,

Сядь, понюхай,

Сяде-думай,

Сяде-нюхай,

Помечтай и поуди,

Да покупай и посиди.

И сиди себе, сиди —

И сиди, сиди, сиди,

А как, значит, посидишь —

Помечтаешь, поудишь.

А, вот же.

Вот же оно, слово.

Каморка!

Вы меня извините, дорогой П., что я постоянно забываю слова. Так вот. Каморка световика была небольшая, метра два на два, но ему там было хорошо. Пришёл на работу — кинул вещи в уголочек — сел проверять пульт. Проверка стандартная: шестнадцать фонарей в разных частях сцены покрутить, ну, основательно так, с душой, подвигать, порегулировать по яркости и цвету, чтоб всё работало как надо. А как не надо — не надо. Обидно будет в момент кульминации, если какая-то не зажжётся, или зажжётся, но не там. Работа ответственная, ничего не скажешь, но и платили за неё хорошо (конечно, по кукольным меркам).

То, что появляется само собой, не может исчезать без чего-то чегой.

Закончив с кроссвордом (всё-таки, правильно оказалось “пОлонез”) Чиполлино взял свой конструктивный, измерительно выверенный до мили-мили-сантиметровки чемоданчик, надел шляпу, пальто с немеренной дюжиной разного рода карманов, вышел из своей тёмной комнатки, закрылся за собой на два замка. Замки эти были от старого чулана, но так как закрывать старый чулан было незачем — ведь там не было ничего ценного — их перевесили сюда, на вот эту комнату.

Вышел из Театра. Пошарил по карманам. Вот они — золотые мои. Ключики. Нажал кнопочку на брелке — его красивая красная машинка — игрушечный “Мерседес” — отозвалась двойным гудком. Так было её проще найти. Необязательно было искать, ведь добраться до дома можно и иным образом. Но сегодня добрый Чиполлино, герой моего повествования, нашёл её, будучи юным и смышлёным, как вольный ветерок. Он отличался смышлённостью с дзяцiнства.

Машина Чиполлино была не такая, как у других кукол. Пока у большинства были машинки с инерционным механизмом, у лукового человечка она работала на газированной воде. Вы верно спросите, где же он её достал? Не воду, воду — понятно где. Машину. Старые пропойцы — Винтик и Шпунтик — собрали ему её из говна и палок за ящик водки в стародавние времена, ещё до его работы в Театре. А тут вы верно спросите, а чего же она такая необыкновенная, глазёнок не оторвать? А в красный цвет Чиполлино её покрасил сам, истратив на это целую банку клюквенного сиропа.

“Красный цвет хорош для крыши”

— так Щенку сказали мыши.

“Если крыша красная —

в доме жизнь прекрасная!”

Чиполлино неоднократно впоследствии вспоминал об этом, и думал о том, что может, может быть, может в самом деле, а может ли, а мо-же-т?

Может, может, может,

Может, стоило всё-таки выпить тот сироп, а не красить им автоматическую машину, называемую некоторыми жителями мобилем, молебном или модус-оптимумом?

Это я вам ещё про обоз не рассказывал. Если не забуду, расскажу вам ещё про обоз. Вы мне напомните, пожалуйста.

Сел, завёлся со второго раза — и помчал, как ветерочек, как листочек, как осиновая опалубка, как больнючий взвертевшийся очистопол, вжах, вжух! И только пятки и сверкали. Хотя постой: какие же у машины могут быть пятки? Разве что — дашь пятку — получишь десятку? Ни это ли имелось в виду, господа? Знаете, бывают ведь машины на пятках. Но у Чиполлино она была на колёсах.

У Буратино не было таких серьёзных связей, поэтому он добирался до квартиры своего Папы Карло неспешно, на самой обыкновенной и непримечательной электричке. Электричка эта состояла наполовину из электричества, а наполовину из бытового железа. Но электричка была нам не так интересна, как квартира. Хотя какая же это была квартира? Так, халупа, халупка; где его не ждало ничего кроме мрака одного.

Свет из окон грел? Не грел,

Лучик солнца бил? Не бил,

Теневая сторона,

Осень, холод, тишина.

Опечалит всякого тот вид,

Что наблюдал сей индивид

В окно своей квартиры,

Где было и темно, и сыро,

А оттого печально.

Прошу, вы напишите

Ему хотя бы малое письмо,

Пускай дойдёт домой к нему оно,

От света от того письма

Чтоб стало замечайно.

От театра до четвёртого городского диаметра, где они ездили, эти самые электрические чух-чух-вагончики для перевозки неозадачившихся покупкой личного транспорта граждан, надо было добираться либо на метро — всего одна станция, — либо на трамвайчике. Разница во времени и в пространстве была небольшой, и сегодня Буратино захотелось добраться на трамвае, чтобы поглазеть на город. Хоть какое-то удовольствие в бестолковой и ежедневной, а также еженедельной и ежемесячной трате времени. Время для Буратино протекало незаметно, он старел, но юношеский задор в нём не проходил. Когда он был тих, он был весел, да и когда бывал шумен, тогда тоже бывал весел. Но иногда он, как и все мы, мог погрустить, и в этом он с нами, людьми, не знающими дороги, похож. Может, за то в нашем мире, мире человеческом, мы и полюбили деревянного малыша, который с доброй сказкой приходит в дом и каждому знаком, хотя и недолюбливает кочегаров и плотников.

Город был не страшен, а потому не пугал деревянного Буратино. Город был схож с ним самим, а, значится, и с нами, человеками. Но доброго Буратино пугало нечто другое, то, что витало где-то в воздухе, но что он не мог почувствовать, потому что у него не хватало органов чувств. Не ушей, уши-то были, да и ноздри были у него в достатке, нет, ему не хватало простого человеческого… ну…

Погода была хотя и пасмурной, дождя не было, да и вообще на улице было тепло, кому-то — особенно хамоватому проказнику Чебурашке и другим пушистым куклам — даже было душно из-за меха. В летний период они часто прибегали к дорогостоящим операциям в пластической хирургии проклятого мошенника Доктора Айболита, а кто не мог себе позволить — либо терпел, либо срывал с себя клочьями уставший и неприятный на ощупь искусственный мех, а потом очень жалел об этом к осени, когда начинало холодать. Пару таких бедолаг было и в трамвае, в котором ехал Буратино. Один из них, косолапый мишка, судя по воодушевлённому взгляду глаз-пуговок, даже узнал местную знаменитость — шпрехшталмейстера Театра — но постеснялся подойти. Хотя Буратино, напротив, было обычно приятно, когда его узнают на улицах, то есть в его театральном амплуа; в этом смысле он был типичным нарциссом, но не стеснялся этого. И он, с его же слов, был им ещё мальчишкой, когда в своё время сбежал от старика Карло. Невольница-судьба увела его в приключение, а потом он и сам, в сущности своей, стал приключением — для детей из взрослых, в сказках Алексея Толстого и во множестве постановок, радиоспектакле, нескольких зарубежных телефильмах в двух частях.

Буратино вышел на заскорузлой трамвайной остановке, которую простые граждане этого городка называли просто — модус-оптимум. Минут пять шёл до вокзала. Вместе с толпой других бедолаг спустился в переход. Турникет прошёл по транспортной карточке — у него был оплаченный проездной до конца месяца, если время вообще ещё что-то до сих пор значило в этом городке. А ведь время, особенно для такого городишки, как этот самый, понятие о-очень растяжимое. Кому час, кому минута. День да ночь — сутки прочь. Минут через пять, если судить нашей мерой, прибыла электричка. Повезло: это была новая модель, без отдельного тамбура, с новыми, удобными креслами и разноцветным электронным табло. Знали бы вы его радость! Ведь обычно, когда в Кукольном городе случался час-пик, на этом направлении, к большому сожалению горожан, приезжала старая, разбитая электричка, в которой постоянно пахло ссаными тряпками и перегаром. Бумага, на которой вы это читаете, никогда не передаст этот запах. Из-за того, что такие электрички пускали на маршрут раньше остальных, часа в четыре ночи, то есть, с первыми петухами, их так и прозвали: “петушинские”. Ехать на такой сорок минут до Пригорода не было никакого удовольствия, тем более что на них часто ездили совсем уж маргинальные куклы, сшитые из разнородных лоскутков без какой-либо системы. Некоторые из них — просто бухали, и запахом алкоголя мешали попутчикам, другие — громко играли на гармошке неприличные песни, третьи — притворялись слепыми или глухими и просили милостыню, а кто был посмелее — промышлял грабежом. Грабёж среди белого дня — тоже модус-оптимум, то есть, согласно кукольному словарю, состояние вполне характерное (или, правильнее сказать, соответственное, или же адекватное) для предмета разговора.

Но притворство несправедливых не играло никакой роли, даже в магазине “Потеряй-ка!”. А ведь это был известнейший магазин, в котором шили и платья, и чулки, и самые натуральные мужские кальсоны, но вот беда — они, чуть выйди за порог — терялись! Вот и название было лаконичное у магазинчика — “Потеряй-ка!” Знаете, что было самое страшное в этой сети магазинов? Продавцы, продавцы, и ещё раз продавцы. Продадут — и не заметишь. Продадут — и забудешь. Продавец такого магазина, бывает, назовёт себя: “Я — чахоточный”, как бы подразумевая, что с него взятки гладки, но это лишь на первейшее наблюдение. В сущности своей вместо слова чахоточный подошло бы слово “песоточный”, то есть точный, сиречь подобный песку, потому что продавец этот рассыпался, что песку свойственно. Подумайте, что для человека есть песок и для чего он. Строить замки, не выдерживающие и порыва ветра? Или, может, питаться этим песком, подобно пескоеду? Или для работы аппарата — пескоструя? Впрочем, без всего этого можно обойтись человеку. Так начто ему песок? Начто ему продавец и, что немаловажно, начто ему “Потеряй-ка”? На то же, на что и.

В современных железных электричках подобные персонажи, что косили под калек, ветеранов, бездомных, встречались редко, поэтому Буратино было безумно приятно, что приехала именно такая — новая, блестящая, хотя и ехать всё равно придётся в тамбуре; час-пик, сидячие места все заняты ещё пару станций назад.

Пока завсегдатай Буратино собирался к себе в Пригород, на восток, но не такой дальний, как наш, Чиполлино ехал к себе в квартиру на западе Кукольного городка. Ему там было хорошо. Там было почти всем хорошо. А знаете почему? Потому что там, чтобы не сгнить, не приходилось закрывать глаза. Напомню: вероятно, время уже почти ничего не значило в этом треклятом городке. А вот сгнил ты или нет — вполне себе имело значение. Если сгнил — пора на помойку. А с помойки — куда уж? Только в рай или ад, по делам своим.

У него — у малыша Чиполлино — был отличный мопед, дача, а велосипед у него стоил дороже автомобильчика, потому что был сверхскоростной — то есть, одним поворотом педали отправлял тебя куда хочешь. Вы мне скажете: не быват! А я отповедаю: быват, быват, сам соглядаў! Говорят, что у него было очень много денег, много, как у непуганной лошади, у какой денег не переводилось ещё с серебрянного, что ли, века. Но он припомнил одну странную деталь, которая ни с того ни с сего начала его тревожить, когда он, обладатель головы из цельной луковицы с глазами и ртом, перевёл рычаг трансмиссии в положение “паркинг”. В этот самый что ни на есть момент, когда он посмотрел на буковку “P”, то есть “пэ”, а не “эр”, он вдруг вспомнил слова своего старого приятеля, деревянного мальчика по кличке Буратино, который играл в том самом Театре. Он вспомнил слова, которые обозначали:

“Луковица — это символ реинкарнации”

И Чиполлино в этот момент кое-что почувствовал, а потом кое-что понял. Ему было невдомёк. Простая, царственная мысль не давала ему покоя, нелепо поглаживая его тонкие лакричные ресницы.

Буратино подумал: иметь в доме искусственную ёлку — первый шаг к искусственной жизни, а то и к искусственной вентиляции лёгких. А ведь именно такая ёлка и была в неуютной квартирке Карло. Может, поэтому ему и приходились ездить на работу в Город, потому что в пригороде он не имел веса, ничего не значил. Жизнь его в пригороде была искусственная, вот он и ездил. И унижения в старинных электричках терпел.

У Чиполлино в жизни было две настоящие страсти: это вождение и алкоголь. Выпьет он кружечку-другую “Кукольного”, сядет за руль, и ка-а-ак помчит по встречной полосе! Не догонишь, хоть деревянной башкой об асфальт бейся! Вот и сейчас, разъезжая по широкому проспекту, он не отказался от доброй выпивки. И не пугайтесь: даже в таком состоянии он водитель был хороший, никого не сбил, пескаристый наш.

В этом смысле у кукол было своё понимание вещей, законов, понятий, личностей. Не такое, как у людей. Проще как-то ко всему относились. Вот у нас, скажем, выедешь нетрезвый — штраф положут, а то и права отберут, или же трава опберут. А у их-то как? А у их-то совсем другое дело — то бишь ничего. Дудки. А потому и милиции в кукольном городке не бывало. А на что милиция-то, если штраф не положут, и ничего не опберут? Только налоги почём зря тратить. Распустили, не успев организовать.

А заместо интернета у кукол был интерфакс. По сути, то же, что и интернет, просто название другое. Там и сайты были те же самые, что и в нашем интернете, человеческом. Даже порнуха была, только кукольная. Но с нашим интернетом он связан не был никак. Поговаривали даже (кто?): интерфакс интернету — рознь (кто поговаривал-то? ты мне скажешь?).

Где-то недели за две до происшествий, о которых написано в текущем труде, Буратино и Чиполлино, известные персонажи, встречались между домов-хрущёвок в стареньком дворе на окраине города.

— Помнишь этот дворик? — спросил тогда друга длинноносый товарищ Буратино.

— Да, но не скажу, что был здесь… Скорее, просто бывал…

В этом самом дворе они оба выросли в детстве. Ходили играть на этих самых качелях. Ходили в один и тот же детский сад. Он находился через дорогу от того самого двора. Но, в отличие от нас, неразумных людей, у кукол было всё устроено более правильно: после детского сада они шли не в школу и техникум, а шли в средний сад, а затем — во взрослый сад. А уже потом — работать. Вот бы у нас так, да? Так вот, через дорогу от детского сада был тот самый двор, а по другую сторону — через другую дорогу — был средний сад, а дальше — по аналогии — взрослый сад. То есть, по мере роста личности, приходилось с возрастом переходить всё больше и больше дорог.

Расскажу вам подробнее о дорогах кукольного городка. Дороги были самые обыкновенные, из асфальта, хотя бывали и из плитки. Асфальт изготавливал один-единственный завод на весь Кукольный городок, а именно — КуколАвтоДорЗавод. Они, в свою очередь, были дочерним предприятием компании КуколАвтоДор, которая потом этот асфальт ложила. Добывали асфальт из специального асфальтового озера, которое находилось на окраине Восточного Пригорода, но туда не всегда была возможность проехать из-за постоянных пробок в том направлении, поэтому иногда асфальт изготавливали на месте, смешивая битум с песком, гравием или другими добавками. Типов асфальта в Городке тоже было несколько. В центре, разумеется, лежал песчаный. На западе — крупнозернистый. На востоке обычно клали сульфированный. Югу доставался мелкозернистый, а северу — цветной. А за границами Городка асфальта не было вовсе, потому что там он был не нужен.

Чиполлино, покуривая, засмотрелся на какого-то маргинала, пытавшегося разломать детские качели, чтобы, по всей видимости, сдать их на чермет.

— Эй! Качелю-то отпусти, придурок! — крикнул луковый.

Неадекватный гражданин бешеным взглядом обернулся на них обоих. Его глаза напоминали стекло, из которого изготовляют стеклотару или стекловолокно. Сам этот индивид был изготовлен из самого настоящего стекла, а может быть даже и из хрусталя, изящного материала, который ну никак не подходил характеру его. Характер у собирателя чёрного металла был сквернейший и грязный, как помойная яма, а потому он, нисколько не печалясь своим словам, произнёс:

— Да иди ты на хрен, старый кусок говна! Предательский ты урод! Ты, урод! Иди ты на хрен! Катись ты к чёрту и к чёртовой матери, старый удод, урод, неважный ты! Срал ты! Урод ты! Ты! Урод!

После этих слов неизвестный, который вот-вот только был здесь, скрылся за покосившимися старыми гаражами. Наверно, когда они потом ушли с того самого места, он вернулся и доломал качели, а потом сдал их на металлолом, как и планировал. Потому что ему очень хотелось есть и бухать. Заметьте, бутылка водки тоже была из стекла, хотя соглашусь, что некоторые изготовляют и из хрусталя, и из железа. И потому что милиции в городке никогда не было. Зачем нужна милиция, если есть вот такие стеклянные индивиды, собирающие чёрный металл?

Буратино с длинным носом в форме знака вопроса с длинной-предлинной головой от большого количества сознания в своём фирменном сюртуке и рубашке в пол стоял в электричке, читал статьи в интерфаксе со своего сотового, мобильного, чёрно-белого телефона. Тут к нему исподволь подошёл какой-то мальчонка, противный такой, голубоглазенький, от него ещё пахло нехорошо. Дёргает его, получается, за пиджак и как начнёт канючить:

— Дядь, дай закурить! Ну дай папиросочку!

Буратино сначала не обращал на него внимания, затем перевёл взгляд. Глянул на ребятёнка неодобрительно, прищурившись. Прищур в кокосовое бревно, как говорили.

— Такой маленький, а уже куришь? — склонился Буратино над бедолагой с нескрываемым возмущением.

— Ну чего тебе, жалко что ли? — наглел юнец. — Назло врагам апрельской революции?!

Буратино возмутился, деревянное лицо его покраснело, самого его всё одолевала ярость, и он взял этого самого мальчишку и выкинул в открытую форточку по ходу движения поезда, чтоб было ему неповадно приставать к дядькам. “Чухлинский” — подумал Буратино.

Я в этот самый момент, понимаешь, пью кофе и раскладываю пасьянс на компьютере. Пасьянс в этот раз попался интересный, но, падла, сложный. Старался я над ним уже как час. Потом устал и закрыл вкладку, решил по старой привычке проверить почту.

Кроме спама и всякой чуши от Информио, которую приходится прочитывать, несмотря на то, что там всегда одно и то же, было и одно письмо с Хедхантера. Мол, вот, вашу вакансию смотрели. Кто смотрел? Открываю: пишут, мол, некий Театр (какой в жопу Театр?) ищет сессионного актёра. Сессионного — это как? Наверно, чё-то с сессиями связано. Звонить туда-то, ответит тот-то, вы с ним договоритесь и всё в таком духе. Я думаю: на хрена в театре системный администратор? Они чего там, со своим Театром, с ума посходили? Пускай таблетки пьют от бешенства! И у себя дома! А на работу с таким пущай не ходют. Ну, это я только сначала так подумал. Потом откинулся на спинку кресла и немного поразмыслил. Ко мне приходили всякие разные мысли, начиная от истории моей жизни и заканчивая историей моего браузера, которая, в общем, не содержала в себе ничего такого, как, впрочем, и жизнь моя, но о ней было приятно подумать в конце рабочего дня, потому что она, как говорят сейчас зумеры, “освежает мышление, освобождает от зависимостей, прекращает развитие вредных клеток в мозге и поощряет рост полезных”. История браузера. Я ещё раз глянул на условия.

Пишут, мол, работа не пыльная, всё объяснят на месте, роль статическая, совсем не кинематическая. Платят десять тыщь за два часа труда. Плюс добраться до туда времени — полчаса. Время я тоже считаю, потому что оно сто́ит денег. Вы тоже так поступайте в жизни, к оплате своего труда прибавляйте время. Ну, считай, подработка на вечер приятная, можно себе на сумму этих денег конфеток в карман насыпать, а то и пойти в кино на легендарный фильм “Проклятие Орангутанга 3”. А можно и всё вместе сделать, и останется тыщь девять. Я бы на эти самые деньги приобрёл бы себе вещь величественную, но непрезентабельную: шкуру кабана. А что? Я с детства о такой мечтал. Так вот, я натяну на себя эту шкуру кабана, когда куплю её себе на девять тысяч рублей в ближайшем магазине шкур, и буду в ней ходить по улице, а прохожие будут думать, что я — кабан. Я ещё стану хрюкать как кабан, и тогда уж точно меня за никого другого не примут.

Я слышал, что в некоторых странах — странное дело — ввели совершенно необыкновенную систему расчётов. Повсеместно: в банках, в магазинах, в кино. Вот, например, в нашей стране — в России, то бишь, если у тебя была тысяча рублей, ты идёшь себе в магазин, там продавщица угрюмая, ты ей протягиваешь бумажку, которая неизвестно где побывала до этого момента, — скажем, двести рублей. Она даёт тебе сдачи восемьсот, правильно? А на остальные двести варит тебе дряннейший кофе. А ты потом этим кофе давишься, а девушке сказать стыдно, что он плохой получился. И идёшь недовольный домой, и плюёшься по дороге. Каждый плевок отбивает ритм — тик-так, тик-так, а времени всё меньше и меньше. А вот в Шотландии, например, уже по-другому давно придумали. Вот там-то как раз толково придумали, для людей. Там если тысячу даёшь продавщице — она улыбается, светится так, и ладно что светится — ещё две тыщи сдачей даёт. Ты, такой, смотришь на неё недоумённо: “А как? А почему? А вы, наверное, то! А вы, наверное, это!”, а она: “Да ничего, ничего!” — и улыбается, улыбается! И потом поворачивается и кофе варит. И ты с этого кофе потом не плюёшься, нет-нет! Вот и результат: кофе и две тыщи. А была одна. И ей хорошо, и мне. А у нас о людях не думают, поэтому так не сделали до сих пор. Большое упущение. А у нас такого не делают. Но почему я горжусь именно нашей страной, так это потому, что у нас делают самые замечательные шкуры кабана из отборных кабанов, и купить их можно в любом магазине, хоть в “Восьмёрочке”, хоть в “Девяточке”.

Проснулся я немножко помятый. Потом ещё раз проснулся. Какой кошмар — уснуть на работе, когда все уже ушли! Это ж надо было умудриться! Недопустимая ситуация, гадкая, достойная отчаяния. Ну, я не отчаялся. На одном мониторе, как и прежде, был открыт недорешенный пасьянс. На другом — неотвеченное письмо. Я почесал затылок и ответил компьютерному собеседнику: “Я согласен, куда ехать?”

Мне скинули точку почти моментально. Я ещё тогда подумал: “Странное дело, среди ночи так быстро отвечают. У них и по ночам работники сидят? Вот олухи! Или это какой-то робот сидит и джипитит на все вопросы?” Я ему тогда написал что-то вроде: “Спасибо большое, теперь помоги, пожалуйста, написать мне обход бинарного дерева в ширину на СИ”. Но в ответ последовала тишина, хотя две галочки явно были немыми свидетелями того, что мой выпад был кем-то прочитан. Может, кем-то живым, а может, что просто роботом.

Задал координаты в программу. У меня на телефоне была такая программа, у неё было интереснейшее название: “Напиши координаты, и я тебя поведу по дорогам твоего города в место, в которое ты пожелал идти”. Программа делала ровно то, как называлась, и мне это приносило сумасшедшее удовольствие, потому что остальные программы по названию мало согласовывались со своей реальной сутью. Компас — не компасировал, а всего лишь показывал направление на север, калькулятор — не калькулировал, а просто-напросто считал, и так далее, и тому подобное… Я удалил почти что все программы со своего телефона, потому что меня раздражало, что они не выполняют свои прямые функции. Я, откровенно говоря, нахожу странным и нелепым подобный подход разработчиков. Что за шутки такие?

Умоляю, простите меня, ради всего святого! Невзначай отвлёкся. Да, как там было? Задал координаты, понимаешь, в программу. Программа мне и говорит своим компьютерным голосом: “Сначала, путник, покинь помещение, в котором ты стесняешься”. Я вышел из офиса, потом вернулся, надел своё драное пальто и гейские сапожки, потом снова вышел с офиса. Погода стояла обычная, но немножко пасмурная, но из-за того, что было темно, я почти что ничего не видел. И эта невидимость погоды напоминала мне то, как мне ничего не видно. Ладно, ладно, может, я лукавлю: виден был фонарь, была видна лужа, в которой он отражается, а ещё виднелись деревья, редкие автомобили, мчавшие по шоссе, а также виднелись окошки ближайших ко мне домов, которые то зажигались, то погасали. Я не знал, сколько сейчас времени. У меня нет часов. Даже часы на телефоне я удалил, потому что они не часали, а показывали время, сволочи.

В часах мне не хватало особенной функции, если меня слышат создатели часов, пускай обязательно её введут. Сейчас часами можно время только измерять, а ведь иногда этого бывает недостаточно. Иногда хочется перемещаться во времени в прошлое или будущее, и тогда часы помочь никак не могут. Уважаемые часовщики, введите такую функцию, и я буду вам благодарен по самый что ни на есть гроб!

Так вот. Я недоговорил. Вот, я выхожу, иду по известному маршруту. Офисы не сказать, что стояли на окраине, совсем наоборот — были в центре, а дело происходило в Москве, так вот, если вы помните, кто в Москве-то бывал, помните, наверно, что есть большущий такой бизнес-центр “Кукушка” на Охотном ряду. Ну вот там-то ваш покорный слуга и работал. Работа не пыльная: в девять пришёл, пасьянс разложил, в час сходил на обед, в два — вернулся, и, понимаешь, дальше как пойдёт. Что я имею в виду? В том смысле, что с обеда как вернулся, не факт, что захочется ещё раз пасьянсы раскладывать. Занятие это далеко не интересное. А иногда, понимаешь, можно и разложить. Ну, я по этому вопросу сильно не заморачивался — сел, разложил, всё — свободен. И в шесть, по старой традиции, собрал чумоданы и — фить — токмо пятки сверкат. Я ж сотрудник прилежный, самый что ни на есть, что там таить. А вообще-то все так работают, я не третий — лишний.

Ну так вот, о чём я. Дело было так. Вышел я из своей конуры, которую обыватель называл своеобразным и совершенно бессмысленным словом “офис”. Слово-то из Америки к нам пришло. А, ну да. Вышел я из офиса и, получается, пошёл куда глаза глядят. В телефон вообще даже не смотрел — а какой толк? У меня там кроме настроек и вибратора ни одного приложения не осталось! Я всё поудалял к чертям собачьим! Поэтому и шёл себе спокойно. Прохожие меня не напрягали. Время было позднее, все по домам уже сидели, пили чай или просто-напросто по наивности своей спали, даже не подозревая, кто сейчас вышел из офиса “Кукушка” на Охотном. А ведь это был я, я, мать его! И шёл я куда хотел, потому что ни одного приложения, которое показывало бы мне путь, у меня не было. Мне никогда, повторяюсь, никогда в жизни не было нужно такое дурацкое приложение! Почему это телефон, тем более сотовый, должен говорить мне, куда идти? Я что, клоун? Или я собака? Или я старый пропеллер?

Вы, видимо, спросите меня: как же я тогда шёл, проще говоря, шествовал? А шёл я очень себе просто: значит, когда выходишь из бизнес-центра “Кукушка” на Охотном, то первое, что ты лицезреешь, видишь то бишь, так это улицу Охотный ряд. Вот автобусная остановка, вот многополосное шоссе, наспротив — здание, широченное такое, как пропеллер. Здесь не надо переходить никуда, сразу поворачиваешь направо и идёшь себе, идёшь. Вот какое-то широченное распутье. Слева и справа — парковки. Переходишь дорогу, и тут — глядь! Памятник Карлу Марксу, а налево, ещё интересней — Большой театр. Гордость города. И фонтаны, фонтаны! А если перейти сейчас дорогу и посмотреть поближе… Сейчас, минуточку… Дождусь зелёного…

И…

Вот, сейчас, ещё где-то минуточку идти…

Вот, смотрите. Видите — буквы? Вот здесь, слева? “В здании театра в 1918-1922…” Сука, неразборчиво! Испоганили всю табличку! Я ж вот только на днях здесь был, нормальная была табличка, и буквы золотые. Собаки. Золотые буквы, а написано там было что-то вроде “Здесь на пленуме состоялось последнее выступление Ленина”. Вот, что там было написано. И, что характерно, приложение, которое всё пыталось меня отвлечь своим противным голосом, указывало, что идти следует именно туда.

Всякий человек, гулявший по Москве, видел эту табличку на Большом театре не единожды. Но мало кто знал, что если взяться аккуратно за её левый край и резко, со всей силы, потянуть её на себя, то она откроется, как дверца холодильника, и в неё можно будет запросто залезть. Я так и сделал, потому что именно такой инструкции меня просил следовать рекрутёр. Там был длинный-длинный переход, чёрный, как ночь. Ну я, естественно, не дурак, фонарик с телефона я удалил, поэтому посветить не мог. А что же я, собственно, мог? Только залезть вовнутрь, как просил рекрутёр. Ну, я и залез, и тут дверца-то и захлопнулась. С таким звуком: бум! И наступила полная чернота.

Буратино проснулся рано. Надо было заскочить в Театр по паре вопросов в бюро важных вопросов. Надел носки, прошёл на кухню. Там сидел Папа Карло и снова чего-то строгал.

— Папа Карло, — зевнул Буратино, — ты чайник кипятил?

Тот медленно, по-отечески поднял на него взгляд.

— Мой маленький Буратино, — протяжно начал печальный итальянец с грузинским акцентом, — разве ты забыл, что тебе говорил твой старик-отец? Тебе ведь нельзя пить горячую воду, а тем более кипячёную, ведь это может испортить дерево, из которого ты, славный мой сынок, состоишь. А ведь, к тому же, у нас сроду чайника дома не водилось.

Буратино немного опечалился.

— Ладно, — грустно отвечал Буратино, деревяннейший мальчишка с широкой душой, — я тогда на работу поехал.

— Сильно не задерживайся, — бранился старый Карло, — не забывай: вечером в нашем пригороде случаются страшные вещи.

— Я помню.

Буратино надел всю остальную одежду, которая ему полагалась по совести. Взял рюкзачок, закинул за свою деревянную спину и пошагал к выходу из квартиры. Надел свои деревянные башмачки, спустился на лифте. Лифт в их доме был очень старый и сильно скрипел во время езды. Спуск был бесплатный, а подъём стоил пять сум. Потом он вышел из подъезда и побрёл в сторону станции. Идти в сторону станции ему следовало минут двадцать, но он мог, при желании, поехать и на автобусе. Тогда бы дорога заняла меньше времени.

В голове у себя Буратино напевал заглавную тему “Картинок с выставки” Мусоргского, потому что по дороге на станцию он видел такую картину: всюду был выставлен мусор. Потому что скоро должен был приехать мусоровоз и этот самый мусор увезти прочь. Но он его всё не вывозил, это продолжалось неделями, месяцами… Впоследствии выяснилось, что причина этой безалаберности оказалась прозаичней некуда: последний мусорщик взял себе и, понимаешь, сдох. Да-да, просто-напросто умер в собственной квартире, никого не предупредил, а мог бы? Но ведь никто бы не решился занять его место? Мусорщик — профессия позорная. Именно поэтому никто мусор не убирал, а просто выставлял его. Вот такая была картина.

Девушку Буратино звали то ли Альбина, то ли Мальвина — он не особо помнил, потому что память у него была деревянная, более того, деревянным был его мозг и органы в целом. Она, эта женщина, проживала в Кукольном городке, поэтому Буратино регулярно приходилось приезжать туда из Пригорода, чтобы с ней повидаться. В такие моменты Буратино про себя думал, что он — это колёса, движущиеся колёса, он принимал себя за купе Studebaker или Starlight 1952 года выпуска, и мчался, мчался на собственных ножках, которые на ходу превращались в деревянные подшипники, не предавая значения окружению, он — был скоростью, а точнее — колёсами купе. Он называл это у себя в голове так называемой “имитацией изменения скорости при перемещении в пространстве и времени”. А знаете, кто с ним в этот момент торговался? Да-да, во время перемещения со скоростью? Да никто! Потому что никакой торговец за таким хитрыжкой скоростным не преуспеет! Хоть морду целуй! И в таком скоростном темпе Буратино добрался до станции, а вот ждать электричку пришлось в реальном времени, потому что они, то бишь, электрические поезда, эту технологию ускорения не знали.

Мальвина (или Альбина, я не помню) тоже страдала провалами в памяти, как и её супруг, хотя и была довольно красивой голубоволосой девушкой, хотя и с низкой социальной ответственностью, но Буратино было неизвестно об этом обстоятельстве, поэтому оно его не беспокоило. Буратино в принципе мало что беспокоило, потому что он принимал жёсткие рецептурные успокоительные, а однажды он перепутал успокоительные с противозачаточными, но это ни на что в его жизни не повлияло, потому что он принял очень маленькую дозу. А вот успокоительные он принимал в лошадиных дозах и, что не менее важно, в лошадиных гранулах (это когда берут лошадиную голову, выскребают содержимое и начиняют его лекарством), поэтому всегда был спокоен и молчалив, но только до тех пор, пока эффект не ослаблялся. Ослабление эффекта приводило к тому, что ему вновь хотелось увидеться с Альбиной, чтобы она успокоила его своим немым присутствием. Вечерами они любили сидеть на балконе в её небольшом загородном домике а-ля-французская классика и пить зелёный чай с малиновым вареньем. Варенье они варили из малины, которая росла прямо рядом с этим домиком, в саду. Сад Альбины был совмещён с огородом, что-то типа сада-огорода (не путать с садо-мазо). Это я к чему. Буратино, бывало, приезжал к Альбине в гости, чтобы помочь ей прополоть грядки, выкопать картошку, немного повозиться с тепличными томатами и тому подобное. В общем, помочь по хозяйству. А Альбина его в ответ целовала и благодарила иными способами. Например, ей был знаком контакт одного земского врача неподалёку, который за бутылку самогона выписывал для Буратино очередной рецептик. В итоге получалось эдакое взаимовыгодное сотрудничество, иными словами, симбиоз.

Симбиоз, симбиоз.

В улье и в жужжании ос.

На плотине у бобра

И у белки из дупла.

Буратино помогает

В огороде у Альбины,

И она за это дело

Обращается к врачу.

Врач берёт бутылкой спирта,

И взамен этой расплате

Соглашается запросто

Выписать один рецепт.

Буратино с тем рецептом

Ходит в земскую аптеку,

Где всегда приобретает

Очень нужный препарат,

И под действием лекарства

Снова едет он к Мальвине,

Чтоб помочь ей в огороде

Прополоть ещё гряду.

Так и в жизни нашей с вами,

Ножик тупится о камень,

Камень накрывают тканью,

Ткань разрежется ножом.

Значит, вот он сел. Точнее, остался стоять в тамбуре (или как он на свой особенный деревенский-деревянный манер выговаривал — таНбуре), потому что электричка, как всегда, была переполнена куклами, от которых дурно пахло, как, впрочем, и от многих других вещей в этом городке. Правда, многое в этом городе так пахло. Милиции на них нет, да и нет вообще. Тут ему на мобильник позвонили. Он еле-еле сунул руку в карман, чтоб достать его — толпа сильно сковывала его движения, ему было тяжко. Определитель номера показывал — звонил его старый знакомый Чиполлино.

— Алло? — Буратино поднёс трубку к своему деревянному уху.

— [неразборчиво]

— Что? — крикнул он. — Я в электричке еду, говори громче!

— Буратино! Деревянное ты [неразборчиво]

— Слушай, я не понимаю ни единого слова. Напиши мне через интерфакс, а то ты только голос сорвёшь.

В трубке прозвучали гудки (несмотря на то, что сотовые телефоны не издают гудки при завершении разговора). Как назло, Буратино обнаружил, что интерфакс в электричке не ловил. Пришлось ждать прибытия на старый вокзал.

Вокзал был самый обыкновенный. Разве что раньше с платформы было ровно два выхода, а теперь стал один. Сплошные неудобства. В час-пик не пробиться. Благо, поставили турникеты, и маргиналов в электровагончиках стало заметно меньше, паче чаяния. Хотя и хватало. Мечты Буратино не облагались налогами, а потому он часто мечтал. Мечты его доходили до абсурда. Абсурд его приводил к новым мечтам. Кольцо мечты-абсурда не прерывалось. Ой, едрить, я снова отвлёкся.

Ну, это… Буратино выходит себе такой, понимаешь, из электрички. Совершенно нормальный тип. Внимания на него никто не обращал, потому что… Потому что он был очень невзрачный. В смысле внешности, повадок, каких-то отличительных черт этот молодой парнишка был совершенно обыкновенной деревянной куклой на шарнирах. Не более того. Я даже скажу больше: пускай вас не одолевают иллюзии, что он был единственной куклой-буратино в городе. Были и другие. А как же? Был маленький Буратино, был огромный, гигантский Буратино, был Буратино-футболист, Буратино-эквилибрист. Наш герой был Буратино-шпрехшталмейстер. Но я ведь с ума сойду каждый раз выговаривать это неприятное слово? Я обещаю вам: я буду рассказывать только про настоящего Буратино, и ссылаться на него как “Буратино”, и никак иначе, чтоб вас не путать. Но вы всё равно имейте в виду, что они бывают очень всякие. Я уверен, что среди нас, людей, и даже не смейте хохотать! тоже бывают свои Буратино. Деревянные, длинноносые, но всё такие же озорные. Просто нам их следует обнаруживать и сажать в тюрьму. А в кукольном городке — пущай себе поживают, добра наживают! Сво-ло-та! И не забывайте про известный лимонад “Буратино”, который с моим героем не связан никак.

А вы знаете, как некоторые куклы произносили слова? Некоторые куклы слова не произносили, потому что у них не было рта. А у кого был рот — говорили по-русски. Ну, то есть, они утверждали, что говорят на “кукольном языке”, но фактически русский от кукольного не отличался ничем, кроме системы счёта (об этом — позже). Но как следовало поступать немым? Им же тоже нужно было коммуницировать. Например, в банке, в магазине, в кафетерии “Огонёк”. Просто напросто разговаривать друг с другом — естественная кукольная необходимость. Использовать в качестве средства общения письменность или язык жестов было затруднительно, потому что у многих кукол, особенно сшитых из носков, не было рук. Письмо не напишешь, кукиш не покажешь. Что оставалось? Верно. Телепатия. Немые куклы изобрели телепатию и общались с помощью неё. Поэтому всего в кукольном городке было два языка: русский (кукольный) и телепатический. А любой, кто знал и тот, и другой, считался не только билингвом, но и полиглотом. Но знаете, что я нахожу действительно странным? Куклы ведь были знакомы и с другими языками, например, некоторые вывески и названия брендов были на английском, французском, но при этом не было ни одной куклы, которая говорила бы на таком языке. Ладно, не буду таить, всё-таки была одна кукла, которая знала ещё венгерский язык. Но как её звали — я забыл.

Телевизор в кукольном городе почти что никто не смотрел, потому что реклама там дошла до крайней степени злости и какой-то неискренности, что ли. Скажем, из серии "Наши кубики самые вкусные (Сербия)":

Постоянный вой в доме, в квартире, на кухне,

Преследует, преследует.

Есть ли средство, которое поможет и домохозяйке?

Ну конечно!

РЕ - КЛА - МА -

ЦЕ - ТОН!

Рекламацетон — это исключительный выбор ©

Или что-то из похожего, например:

Вам не нравится старая квартира. Вы хотите уехать из города.

Тогда и такое средство в наличии:

СЕ - Р - У - О - ЧАЙ!

Серуочай — это исключительный выбор ©

Думаю, вам предельно ясно, какая была основная претензия потребителей. И, что характерно: чем меньше куклы смотрели телевизор, тем больше показывали по нему такой рекламы. В интерфаксе было такого не найти.

Ладно, ладно. Может, я немножко слукавил, когда сказал вам, будто между кукольным интерфаксом и нашим интернетом нет никакой прослойки. Всё-таки, надо ведь было нанимать в Театр новых актёров, которыми могли быть только лишь люди? Был один метод. Заключался он вот в чём. Осуществление устойчивого, безопасного и контролируемого трансграничного взаимодействия между двумя фундаментально разнородными и архитектурно-антагонистическими цифровыми экосистемами — с одной стороны, изолированным, семантически замкнутым, протокольно-регламентированным и строго нормативно регулируемым сегментом информационной инфраструктуры, условно обозначаемым как «кукольная сеть Интерфакс», а с другой — глобальной, децентрализованной, топологически нестационарной, полиморфной и полипротокольной сетевой экосистемой, идентифицируемой как «человеческая сеть Интернет» — представляет собой чрезвычайно сложную системно-инженерную задачу, требующую разработки и внедрения многоуровневой, гетерогенной, метауправляемой и когнитивно-адаптивной архитектуры межсетевого взаимодействия, функционирующей на пересечении парадигм информационной безопасности, сетевой топологии, семантической логики, протокольной трансляции и политико-управленческого контроля. Хрен тебе, а не инструкция. Кукольная сеть Интерфакс, как объект анализа, представляет собой высокорегулируемую, топологически детерминированную и логически консервативную информационную среду, в которой маршрутизация данных осуществляется по заранее заданным, жёстко фиксированным и предварительно верифицированным траекториям, а набор разрешённых коммуникационных протоколов ограничен строгими регламентами, определяемыми внутренними политиками безопасности, нормативными требованиями и национальными стандартами.

Скажите, вам действительно интересно слушать про интерфакс? Мне он известен не понаслышке, а потому я предупрежу, что сеть эта не-ин-те-рес-на-я. Ни слушать о ней, ни читать — неинтересно никому. И вам не следует. Пропустите пару страниц и продолжите чтение со слова “Лопата”, если вам жалко своё время.

Эта сеть обладает свойствами семантической замкнутости, что означает невозможность интерпретации внешних данных без предварительной нормализации, декодирования и проверки на соответствие внутренним онтологическим моделям. Все субъекты и объекты доступа подвергаются многоэтапной верификации, включающей биометрическую, криптографическую и контекстную аутентификацию, а также динамический мониторинг поведенческих паттернов с целью предотвращения компрометации идентичности и несанкционированного доступа. Структура сети построена на принципах минимальной поверхности атаки, максимальной изоляции и строгого соблюдения принципа наименьших привилегий, что делает её устойчивой к внешним воздействиям, но одновременно — крайне уязвимой к разрыву совместимости при попытках интеграции с внешними системами. Хрен тебе, а не инструкция. Напротив, глобальная человеческая экосистема Интернет характеризуется децентрализованной архитектурой, отсутствием единого управляющего центра, высокой топологической динамикой, полиморфизмом протокольных стеков и неопределённостью семантики передаваемых данных. В этой среде доминируют открытые стандарты, асимметричные маршруты доставки, множественные уровни абстракции и высокая степень полипротокольной совместимости, что позволяет обеспечивать масштабируемость и функциональную гибкость, однако одновременно создает значительные вызовы в части обеспечения конфиденциальности, целостности и аутентичности информации. Соединение этих двух экосистем требует не просто технической интеграции, но создания метаархитектуры, способной выполнять стратифицированную трансляцию данных на всех семи уровнях модели OSI, включая адаптивную нормализацию синтаксических и семантических конструкций, полипараллельную инспекцию трафика с применением методов машинного обучения и нейросетевого анализа, а также семантическую ретрансляцию, обеспечивающую преобразование смысловых контекстов в соответствии с внутренними онтологиями кукольной сети. Хрен тебе, а не инструкция. Центральным элементом такой архитектуры выступает специализированный мультиагентный шлюзовой комплекс, функционирующий в режиме полного или частичного проксирования, оснащённый модулями глубокой пакетной инспекции (DPI), позволяющими не только анализировать структуру трафика на уровне приложений, но и реконструировать поведенческие модели пользователей, выявлять скрытые каналы передачи данных и детектировать попытки обхода фильтрации. Данный шлюзовой комплекс интегрирован с системами динамического анализа поведения (Behavioural Analysis Engine), которые на основе непрерывного мониторинга и статистического профилирования трафика способны идентифицировать аномальные паттерны, характерные для атак типа zero-day, APT-кампаний или скрытого экспорта данных. Механизмы контекстно-зависимой фильтрации, основанные на политике принудительного Я прерву это наблюдение, чтобы напомнить, что Буратино был наблюдательным. (Mandatory Access Control) и дискреционного (Discretionary Access Control) доступа, обеспечивают многоуровневую проверку прав субъектов на взаимодействие с объектами, с учётом временных, географических, ролевых и семантических параметров. Особое внимание уделяется модулям семантического декодирования и реинжиниринга протокольных стеков, которые позволяют не только транслировать проприетарные протоколы кукольной сети в стандартные TCP/IP-стеки, но и адаптировать сессионную идентификацию, реконструировать заголовки пакетов, эмулировать целевые узлы и виртуализировать сетевые интерфейсы, тем самым создавая иллюзию прямого подключения к внутренней сети при сохранении полного контроля над передаваемыми данными. Хрен тебе, а не инструкция. На более высоком уровне архитектуры функционирует централизованная система политического управления (Policy Enforcement Point), Приди же, о, земная ямка! которая выступает в качестве единого координирующего узла, обеспечивающего согласованное применение правил безопасности, маршрутизации, аутентификации и аудита. Эта система интегрирована с платформой безопасности и событийного мониторинга (SIEM), позволяющей в реальном времени коррелировать события, выявлять инциденты, строить предиктивные модели угроз и инициировать автоматические реакции, такие как блокировка сессий, изменение политик доступа или изоляция компонентов системы. Для защиты передаваемых данных используются многоуровневые механизмы криптографического шифрования, включающие TLS на уровне приложений, IPsec и MACsec на транспортном и канальном уровнях, а также протоколы постквантовой криптографии для обеспечения устойчивости к будущим атакам на основе квантовых вычислений. Дополнительно реализуются модули динамической ретрансляции DNS-запросов, предотвращающие утечку информации через DNS-туннелирование, системы управления списками доступа (ACL), обеспечивающие гранулярный контроль на уровне IP, портов и приложений, а также технологии виртуальных туннелей (GRE, L2TP, WireGuard, OpenVPN), позволяющие создавать защищённые логические каналы передачи данных. При необходимости применяются SD-WAN-решения Простите, снова прерву напоминание. Буратино имел… склонность к наблюдению? и программно-определяемые сети (SDN), обеспечивающие гибкую сегментацию трафика, приоритизацию критических потоков и динамическую перестройку сетевой топологии в ответ на изменения условий внешней среды. Хрен тебе, а не инструкция. В совокупности все эти компоненты формируют многоуровневый, отказоустойчивый, самонастраивающийся и адаптивно-реагирующий гибридный интерфейс, способный не только поддерживать устойчивое и контролируемое информационное соединение между двумя принципиально разнородными цифровыми экосистемами, но и обеспечивать непрерывный мониторинг, логирование, корреляцию событий, прогнозирование угроз и автоматическое реагирование на инциденты. Такой интерфейс минимизирует риски нарушения режима информационной изоляции, сохраняет целостность внутренней среды кукольной сети и обеспечивает соответствие многочисленным международным, национальным и корпоративным стандартам кибербезопасности, включая, но не ограничиваясь: ISO/IEC 27001 (информационная безопасность), NIST SP 800-53 (федеральные стандарты США), ГОСТ Р ИСО/МЭК 27001 (российские нормы), PCI DSS (защита платёжных данных), KGOST (кукольное законодательство) HIPAA (медицинская конфиденциальность), а также отраслевым директивам, такими как GDPR, NIS2, и национальным законодательствам в сфере защиты персональных данных и критической информационной инфраструктуры. Хрен тебе, а не инструкция. Кроме того, архитектура предусматривает возможность интеграции с внешними системами управления угрозами (Threat Intelligence Platforms), платформами цифровой идентификации (Identity Governance), системами управления уязвимостями (Vulnerability Management) и платформами автоматизации реагирования на инциденты (SOAR), что позволяет формировать замкнутый цикл безопасности: от обнаружения до реагирования и адаптации. В условиях повышенной угрозной среды и стратегической необходимости поддержания баланса между функциональной открытостью и информационной суверенностью, данная система становится не столько техническим решением, сколько стратегическим инструментом обеспечения цифрового суверенитета, устойчивости и доверия в условиях гибридных угроз, кибершпионажа, информационной войны и растущей сложности цифрового ландшафта. Лопата. Но инструкция была знаете, у кого? Она была у Чиполлино. Потому-то он и звонил Буратино в тот самый момент. А знаете, у кого ещё была инструкция? У Диавола, который в тайне от других и передал инструкцию Чиполлино.

Это было прошлой осенью, когда в кукольном городке закончились живые люди. Диавол явился во сне Чиполлино, и рассказал ему, как сообщения из интерфакса передавать в интернет. Чиполлино всё тщательно записал, как проснулся. Метод, который предложил Диавол, который позже прозвали “трёхэтапная трассировка”, оказался очень даже работоспособным. Но я вам его не расскажу, чтобы вы кукол не донимали своими дебильными вопросами. У них — своя жизнь, у вас — своя, не надо их донимать билингвальным вашим общением!

Двор-светильник, Двор-рубильник,

Двор-рубильник-и-светильник,

Сядь под стол, подлезь под него,

Сядь, подлезь ты, сядь, подлезь.

Под столом да под столом,

Под двором да под двором.

(Очередное народное творчество? Нет! Это мнемонический способ запомнить порядок подключения к интерфаксу из интернета. И нет, в самом деле садиться под стол и подлезать под него — не нужно, это метафора. Кибернетические стихи.)

Ну, что я вам ещё могу рассказать про известную кукольную сеть интерфакс? В ней почти что ничего не было. Почти не было никаких сайтов, не было мессенджеров, в общем — она почти никому не была нужна, и все по привычке пользовались телевизором. А интерфакс, что ж… всего лишь остался непонятной игрушкой для обладателей персональных компьютеров, которая быстро вышла из моды. Так же быстро, как появилась в домах жителей того самого городишки, о котором я всё твержу и твержу. Скажите, вы не устали? Может, вам уже неинтересно слушать про этот городок?

— Да нет, почему же. Я же пишу. Вы, главно, рассказывайте, что ж там дальше было.

— Простите. Я иногда сильно отвлекаюсь.

— А вы не отвлекайтесь. Сдерживайте себя. Будьте разумнее в своих словах. Вы знаете, я ведь когда-то так же начинал, как и вы. Часто сбивался. А потом — ничего себе, привык. Так что продолжайте. Будет вам тренировка.

— Ну да. Так, на чём же я остановился?

Что ж, Буратино, как ему приводится, приезжает в Театр. А там его встречает недовольный Чиполлино, и взгляд у него был, скажем, противный. Такой взгляд случался у Чиполлино всякий раз, когда его подпирали на парковке какие-нибудь негодяи, или когда ему приходилось сотрудничать с безответственными сотрудниками. Слова, которые выходили из его уст, тоже были какие-то странные и непонятные. Ладно, понятные. Если вы сможете прочитать дальнейший текст, то более чем (излюбленный приём маркетологов: более, чем музыка, более, чем тариф, и, в конце концов, более, чем…) понятные.

— Твою мать, ты где носишься, деревянная ты голова и плечи! — озлобленно воскликнул Чиполлино. — Мы вчера договорились о чём?

— О чём? — искренне удивился Буратино. — Вчера мы отыграли пьесу и я пошёл домой. Мы ни о чём не договаривались. Да, точно, у меня и не записано ничего в моём дневничке, — Буратино открыл свой небольшой блокнот и показал его собеседнику, — вот, видишь? А ты сам прекрасно знаешь, что я веду записи по любому поводу, даже мало-мальскому.

Чиполлино чуть ли не взрывался от ярости. А Чиполлино было противопоказано взрываться, если учесть его внутренний состав.

— Сука, ты конченный имбецил? Ты мудак? Ты реально что ли не помнишь?

Буратино стоял, как аршин проглотил, но искренне не понимал, за что так сильно его отчитывает старший товарищ.

— Чиполлино, во-первых, успокойся. Во-вторых, объясни всё последовательно. Ругань здесь ни к чему. В твоей речи она была ни к чему никогда, старый ты сапожник. В самом деле, ругаться тебе — грешно!

Чиполлино выдохнул. Досчитал в голове до десяти.

— Я тебе звоню с самого утра. Ты трубку не берёшь. Какого хрена?

— Я ж говорил, я в электричке ехал, у меня связи не было. И интерфакс тоже не ловил.

— А ты не мог мне этого сказать?

— Я и говорил! Говорил! Христос мне свидетель.

Чиполлино немного подуспокоился.

Между всем прочим.

Добрый мой слушатель, вы, надеюсь, меня извините, но я совсем забыл рассказать вам про обоз. Да, точно, про обоз: обоз был, и был он абсолютно шарообразный, среднего размера. Относительно, скажем, среднейшей кибитки или же шалаша пастуха-хитроумца, или даже бедуина. Обоз не имел граней, напомню — поверьте на слово, вверх и вниз, вширь и вглубь — абсолютно шарообразный. Вы, верно, спросите, что ещё можно было сказать про обоз? Ну как же? Обоз был и есть сейчас, и он, в сущности, был той самой объективностью, тем самым пресловутым модус-оптимумом, который содержал меня самого, а также многих других людей, в то самое время, когда меня перемещали из Москвы в кукольный город. Вы ведь не думаете в самом деле, что туда перемещаются моментально, нет, вовсе не так: без модус-оптимума не случается движения, не случается рывка как пространственного, так и временного, и всякий раз, что бывало это и со мной, и с моими соплеменниками, и с вышеназванной Зоей, всех их перемещал обоз. Так он и назывался — обоз, пожалуйста, запомните это название, пока мне не сделалось худо его вам повторять.

Всякий раз во время передвижения обоза была ночь. Немногим ясно, что ночь, как явление, является следствием движения обоза, а не наоборот. Если бы он не двигался каждую ночь, не было бы ночи. Я уже рассказывал, что он был полностью шарообразный, гладкий, без единой шероховатости, трещины? Ни сучка ни задоринки. Размером со среднюю хижину, чтоб в ней помещался человек. А знаете, какое расстояние он проходил? Расстояние, которое луна в ту ночь проходит по небу от своего восхода и до заката. Времени занимало перемещение столько же. Внимательный мой читатель посмеётся: а ведь в разных частях Земли это расстояние и время сильно разнится! Друзья, добрые мои приятели, это лишь проблема нашего с вами восприятия. Проблема наша, не обоза. Потому что обоз (если вы бы находились в этот момент внутри него, то заметили бы) проходил всегда расстояние равное, и по времени оно всегда занимало для наблюдателя одинаково: ровно один астрономический час. И я, как вы поняли, пребывал в кромешной темноте весь этот час, хотя мне он показался как полчаса. Не берусь говорить за прочих, имевших дело с обозом, но мне показалось так. Может, для Зои прошло сорок минут, а может и нет. Какая вам разница, если её больше нет с нами? Как же вы молоды, читатель! Как вы молоды и юны, как сердце ваше трепетно, как вы сегодня прекрасны в своей своести, свойкости! Будьте же так же блистательны всегда. Будьте так же всегда счастливы и неугомонны, и я желаю ещё, чтоб вас никогда не мучили поносы, и ваших детей, если они у нас в наличии. А ещё я желаю детям вашим, чтобы они выросли не клеветниками, а, напротив, соперниками клевете. Это, по заверению старших, было бы правильнее. Только, Христа ради, не огорчайте их сильно. Если ребёнка сильно огорчить, его можно этим травмировать.

Что отличает куклу от человека? Конечно, это блестящая душа! У куклы, как известно, душа блестящая, а у человека — матовая. Думайте об этом хотя бы иногда, эксперты утверждают, будто это полезно для нервов.

— Минуту, одну минуту! Извините, что перебиваю, но это важно.

— Что такое?

— Вот вы говорите: обоз. Даже приводите его описание.

— Ну да, да. Обоз.

— Но вы так его описываете, так о нём рассказываете, будто этот обоз… и вправду имел место.

— Да, совершенно так, и я в нём пребывал свой положенный астрономический час.

— Постойте, постойте… Но ведь это невозможно? Как же — Вы — и в обозе?

— Да запросто.

— Я не понимаю.

— По-вашему, я недостаточно подробно описал обоз?

— Да нет, нет, я понял, что он имеет форму шара, что вмещает в себя одного человека, что перемещает в эту вашу “кукольную страну”...

— Заметьте: город. Кукольный город, это принципиально.

— Да пускай хоть кукольную деревню. Я одного не пойму: вы действительно были участником описываемых событий?

— Точно так.

— И в обозе были?

— Был, уважаемый П.

— Тогда продолжайте.

—

С кем только не приходится иметь дело по долгу службы! С шутами, плутами, с мерзавцами. Я вам рассказывал, как мы — люди своего поколения — отличали кукол от живых людей? Очень просто — по душе! У кукол душа блестящая, оно и видно, а у людей — матовая. Глянул на душу — и как открытую книгу читаешь, человек или кукла перед тобой, как открытый модус-оптимум, короче говоря.

Помнится, мне приходилось вам рассказывать, как две блестящие души — Чиполлино и Буратино — снова повидались у Театра. Если вы не возражаете, я продолжу их словесный разговор.

— Простите, одну секунду, милейший, что перебью вас?

— Что ещё, многоуважаемый П.?

— Я всё никак не прекращу думать об обозе. Почему-то в вашем повествовании именно обоз кажется мне самым что ни на есть важным элементом…

— Разве я недостаточно рассказал про обоз, уважаемый П.?

— Меня интересует, например, в каком положении вы пребывали в обозе. То есть, сидя ли, лёжа?

— Хм… Дайте подумать. Наверное, всё-таки, сидя. Или постойте — лёжа? Скажу точнее: полулёжа. А вообще, не помню. Там было очень темно, поэтому я даже вообразить себе повторно этот момент не могу. Может, я там стоял.

— Очень жалко. Такие детали были бы очень кстати. Прошу вас, продолжайте. Ручаюсь вас более не перебивать.

— Да.

Буратино и его… как же его звали-то… А, ну да! И его друг Чиполлино встретились у входа в Театр. Сегодня не было премьеры, да даже и рядового спектакля на сегодня намечено не было, не было ажиотажа, привычной толпы блестящих душ у входа. Было тихо. Сегодня в Театре был выходной. Но несмотря на это обстоятельство, Чиполлино кличил своего деревянного товарища ослиноголовым, а тому было невдомёк.

— Скажи мне, — продолжал озадаченно глядеть на вспылившего товарища Буратино, — к чему этот чертовски скверно устроенный балаган?

Чиполлино достал из кармана папироску. Раскурил.

— Понимаешь, в чём дело, дубовый мой приятель. К нам прибыл новый актёр, вот только что. Вот прям секунду назад. Его надо распаковать, привязать, все дела. Я по-твоему должен это в одиночку делать? Помнишь, чем закончилась моя “распаковка” в одиночку в прошлый раз? А ведь всю вину всё равно на тебя положили, как на ответственного.

— Ну, раз такое дело, — Буратино пожал плечами, — хотя я сегодня, в общем-то, не планировал этим заниматься. Я думал сходить в отдел кадров, мне надо за отпуск расписаться.

— Так ты ещё и в отпуск уходишь? — Чиполлино ошарашенно глядел на товарища.

— Куклы ходят в отпуск, для тебя это новость?

— И когда же?

— Со следующей недели.

— А подменяет кто?

— Не знаю. Начальство возьмёт кого-нибудь, того же Чебурашку.

— Чебурашка — мудак! С ним невозможно работать. Сука, хоть бы не его взяли. Какой из этого лопоухого может быть шпрехшталмейстер!? И надолго ты?

— На две недели.

— Твою мать, две недели! — Чиполлино закатил глаза. — Две недели я буду вынужден терпеть его сраные выходки! Горе мне, о Юпитер! А если он снова будет прилюдно ковыряться в ушах? Чувствую себя Римом во времена правления толстомордого императора Нерона!

— Неужели, вот-вот сгоришь? — язвительно подмечал деревянный.

— Это тебе впору гореть. Ты же Буратино, твою мать. Хрен с ним, ближе к делу, — Чиполлино показал двумя пальцами, сжимающими сигарету, путь в сторону главного зала, — пойдём, поможешь мне наконец.

— Ну пошли, раз стало быть.

Я сделаю небольшое отступление, мой дорогой П., ведь вас, смотрю, удивило такое отношение Буратино к Чебурашке. Вам стало бы яснее, если б я объяснился. Чебурашка для нас, людей — милый и добрый зверёк, но в Кукольном городке он совершенно иного порядка персонаж. Он глуповат, хулиганист, часто попадает в разные передряги. Часто нападает на других кукол и грабит магазинчики, да и в принципе разбойничает. Повстречаться с ним на улице не пожелаешь и врагу. Да, он иногда подрабатывал в Театре, особенно в те дни, когда работники уходили в отпуск, но какая же это была ужасная работа! Непозволительно ужасная. Ему нельзя было доверить ни одного мало-мальски ответственного дела. Вы меня, конечно, спросите: зачем же его тогда брали на работу? Всё очень просто: дефицит кадров. Потому и брали кого попало. Я вам чуть позже ещё кое-что расскажу о Чебурашке, но пока не буду раскрывать все карты.

Чиполлино провёл приятеля Буратино через главный зал по длинному коридору со множеством кабинетов и развилок, довёл до непримечательной чёрной двери. Достал связку ключей, нашёл нужный, отворил дверь.

Ключи в кукольном городке имели значение наиважнейшее: я говорю не столько про ключи бьющие, то бишь источники, но не источники литературные, а водяные, но не сказочные водяные в шляпах, а самые что ни на есть источники — ключи. То есть, которые связывают в связку и носят как сувенир — ими ещё двери открывают. В общем, значение ключа, открывающего дверь, было превосходящее границы сознания. Каждый ключ был чем-то наподобие символа, оттого от них пахло символизмом и символичностью. Один ключ — один символ. А их связка — как будто бы жизнь. Жизнь наша (и кукол) по кукольной философии состоит из ключей и является связкой ключей. А чем же тогда являются двери? Двери — это окна. А именно, окна, которые открываются ключами. Вы ведь наверняка видели такие окна, особенно в общественных местах, к которым нужно приложить ключ, чтобы их открыть. Универсальный ключ машиниста, если быть точнее. Лично я — ни разу не видел. А вы, П.? Неважно. Важно лишь то, что Чиполлино отворил некую дверь (которая окном не была) неким ключом, и на этом довольно.

Комната была довольно просторная. Впрочем, какая же эта была комната? Это был порт, или гавань, с вашего позволения. Местные называли это место “пристань”, но я забыл это название почти что сразу по прибытии. Ещё можно сказать, что помещение, в которое они прибыли, было вокзалом, хотя и поезда здесь не ходили, как и электропоезда, как и дрезины, а также вагоны и маленькие тележки здесь тоже не бывали, как бы им этого ни хотелось. Сюда прибывали обозы из нашего мира в ихний. И я прямо в тот самый момент сидел в этом самом обозе. Буратино увидел его так: совершенно круглый, в высоту в три или четыре раза выше него самого. Что ещё сказать? Просто напросто — круглый обоз!

Прибыл обоз, а в нём внутри

Быть может — я, быть может — ты.

Прибыть в обозе — чудо из чудес,

Рекомендую всякому я ощутить

Подобное.

В сплошном, шарообразном

Обозе пребывать в часы прибытия

И прибывать, тем самым пребывая.

Ведь без обоза, говорят, и не бывает ночи?

А значит, без обоза не наступит день.

Давайте скажем мы “спасибо” обозам,

За то, что ночи с днями дарят нам.

Чиполлино обошёл обоз, посмотрел на него с разных сторон. Он планировал в тот день купить в магазине две вещи: одеколон и квас. Одеколон ему нужен был, чтобы прижигать им прыщи на лице, а квас ему нравился по вкусу. Ни то, ни другое он не купил, а потому задумчиво обходил обоз. Он, конечно, знал, что с ним нужно делать.

Чиполлино видел обоз лишь пару раз за всю свою луковую жизнь. Его забавляло вообще такое явление, как люди: большие, неповоротливые, сделанные из кожи и мяса, будто собаки, но, в отличие от них, пытаются чего-то там сопротивляться, причём общаясь на русском языке. Если бы не этот факт, думаю, никто бы из кукол не отличил собаку от человека, так как суть примерно одна и та же. Голова и четыре лапы.

Самое важное, что было в жизни Чиполлино, — это настоящий русский квас. Продавали его редко, но метко. Один литр булькающего пьяного хлебного кваса в кукольном городке стоил два мешочка кукольного золота (как минимум миллиард рублей на наши деньги), но Чиполлино легко находил такие суммы, потому что пользовался беспроцентной рассрочкой в кукольном банке. Вы скажете: “неразумно”. И тем не менее. Он тратил несоизмеримые суммы, чтобы попить свой любимый булькающий хлебный квас живого брожения, и когда пил его очень громко и отчётливо, ритмично причмокивал, чтоб было слышно всем окружающим, какой именно дрожжевой напиток он пьёт своим ртом. Ладно, шучу. Не стоил квас так дорого. На наши деньги куклы, и Чиполлино в частности, могли его купить что-то около в районе шестидесяти рублей за литр, что вовсе недорого, даже и для нас, людей. Но квас Чиполлино любил, и это будет объяснено позже.

Прибывший обоз было необходимо “принять” по несложной схеме. Пока он был гладкий, ничего ему не было, а потому его нужно было вскрыть. Вскрывался он запросто, как яйцо то же самое. Нужно было взять какой-то твёрдый предмет (скажем, молот или шахтёрскую кирку) и сделать в обозе надлом. В этот самый момент шарообразная оболочка будет разрушена, и обнажатся внутренности — то есть, я.

Я не видел, как Чиполлино ходил вокруг меня, потому что меня окружала лишь чернота, но я чувствовал его присутствие, и дальше больше вам скажу, что, кажется, я ощущал запах лука от его головы. Странное дело: оболочка обоза, выходит, не допускала проникновения света, но при этом запахи через неё ощущались запросто.

Буратино в этот момент восклицал — его звонкий деревянный голос было слышно сквозь гладкие стенки обоза:

— Чиполлино, вот, послушай, какие я, на мой взгляд, замечательные стихи вчера написал!

Сверх-змождённый, бесталанный,

Старый, грязный Чиполлино,

Дуракам ты зеркало, Глупцам — отражение.

Плохо пахнет от тебя

Луковым амбре.

Хуже всех воняешь ты

На всей нашей Земле.

Фу, вонючий запах твой

Заполняет шар земной!

Не уехать от него

Ни в театр, ни в кино.

Всюду будешь ты вонять,

Чиполлино, твою мать.

Навонял на всю землю,

Чиполлино, мать твою.

Ты тупой, дурак неважный,

Ходишь ты как хрен бумажный,

У тебя на голове

Впору выстроить биде.

А к спине крепить бумажку:

«Я воняю, как какашка».

На твои на башмаки

Для мусора крепить баки,

Чтоб была какая польза

От дурной твоей башки.

Вот таки были стихи

Про придурка Чиполли.

Чиполлино обернулся, сделал задумчивый вид.

— Стихи неплохие. Но… Постой-ка… Разве не про меня ты их написал?

— Может быть, и про тебя.

Чиполлино немного опечалился. Печаль его была сравнима с, например, желтоватой желчью или же престрастностью и её подругой судьбострастностью. То есть, печаль выражалась непосредственно.

— Неужели, от меня и вправду пахнет луком?

— И чесноком.

— А чесноком-то почему? Я же не кетчуп, я же Чиполлино. И вообще, чего ты опять меня отвлекаешь? Давно бы уже дело сделали.

— Да, ты прав.

Буратино, со свойственной своей нежностью к вещам, достал огромный топор из-за стенки. Покрутил его в руках. На топоре была выгравирована надпись: “От твоей подруги”. Потом замахнулся и одним движением раскрошил оболочку обоза. Мелкая крошка осыпалась на пол, и остался сидеть только я.

Только я сидеть остался,

Крошкою обоз ссыпался.

Поглядите, дорогие,

На меня, на простака,

И узнаете себя:

Вы рождались точно так же,

Разве что — в людейном мире,

Разве что — из чрева мати,

А не сферы-обоза.

Что? Себя уже узнали,

Как рождались точно так же

Вы когда-нибудь в роддоме

Иль у бабки-повитухи?

Знает даже Чиполлино,

Премещение в обозе

Есть метафора рождения,

Аналогия бёрфа.

Знает даже Буратино,

Что и в чреве, и в обозе,

Суть рождения така же,

Потому не стоит спорить

И ругаться на сей счёт.

Многоуважаемый П., я надеюсь, что вы по наивности своей не решили, будто у деревянного мальчишки по прозвищу Буратино всю жизнь была одна и та же работа. Нет ведь, он их менял. Свою карьеру он начал со сборщика — то бишь строителя — самой обычной бытовой посуды. Работа была очень низкооплачиваемой, и он ушёл с неё, потому что она не позволяла ему питаться разнообразно, обычно его рацион состоял из пареной чечевицы и булгура. Это совсем не плохо, но ведь хотелось бы чего-то интереснее, вкуснее, разнообразнее… И тогда он пошёл в Театр. Сначала в роли рядового служащего, потом дорос до конферансье. Зрителю он был забавен, с чем не поспоришь ни в прошлом, ни в настоящем. Я, сидя в этот момент в середине комнаты на крошке из того, что было обозом, глядел на него. Он мне тогда показался таким небольшим, даже крохотным, как кукла, потому что душа его была блестящей. А нос его мне показался длиннее, чем обычно показывают в книжках со сказками. Интересно, почему?

— Помоги его связать, — не сильно обращая на меня внимания, даже с некоторым пренебрежением к моей персоне произнёс Чиполлино, луковый паренёк. — Знаешь, этот какой-то тяжёлый. Наверно, откормился у себя в Москве, сволочь. Свиньи эти люди, и не более.

Буратино взял один канат с со своей стороны, а Чиполлино взял другой — с другой. Они за них потянули, и я почувствовал, как моё тело стало сжиматься, подобно известной колбасе-вязанке. Как же у них так ловко это получилось? Здесь я сделаю небольшое отступление и скажу один маленький секрет, который я узнал о Буратино из личной с ним беседы в недалёком будущем. Буратино умел вязать узлы потому, что служил в молодости в военно-морском флоте. А взяли его туда потому, что он не тонул. Так вот, у них был на флоте старый такой адмирал, с усами и с курительной трубкой, которой он постоянно курил. Так вот, он однажды подходит к Буратино, а тот как раз драил палубу. Говорит, мол, «Старший матрос Буратино, мол, что вы драите?». Тот не оборачиваясь ему: «Палубу, товарищ адмирал, семь футов вам под килем». Адмирал тогда подумал-подумал и дал ему пинка под зад. Тот свалился — и прям в ведро головой. Буратино сначала возмутился, мол, «Товарищ адмирал, вы чего, это же не по уставу», а тот: «Отставить. Пока узлы вязать не научишься — палубу додраивать не начнёшь, тысяча чертей!». И вот в тот самый час Буратино и научился вязать отменные и очень крепкие морские узлы.

— Господа, что вы делаете? — это сказал я, потому что не понял тогда, что со мной происходит.

— Нишкни, — безразлично ответил Чиполлино, и я почувствовал, как верёвки сжимают меня всё сильнее.

— Уважаемые ожившие куклы, разрешите мне объяснить ситуацию. Я увидел в интернете объявление, в котором мне некая организация, вероятно, театр, предлагала подработку. Я пришёл по обозначенному адресу, попал в некое замкнутое пространство, стенки которого были шарообразны, а само это пространство представляло собой самый обычный квадрат, о чём я прежде ни разу не упомянул. Через каких-то то жалких пять минут пространство раскололось, и я оказался здесь, среди кукол.

— Ты заткнёшься уже? — Чиполлино отвечал всё так же безразлично, проверяя натяжение верёвок.

— Я просто-напросто пытаюсь понять некоторые вещи. Во-первых, у меня создаётся стойкое ощущение, что вы меня обманываете, и денег вы мне не предложите. Как и работы. Во-вторых, куклы не умеют разговаривать, а это значит, что у меня помешательство.

— Похерательство, — хихикнул Буратино, проводя своими деревянными пальцами по прочным верёвкам.

— С вами считаться — только себе вредить, — отвечал я через боль, которую причиняли мне верёвки, стягивающие моё болезненное тело.

Моё тело болело в каждой косточке и в каждой своей конечности. Сначала у меня заболели руки, потом ноги, потом пальцы на ногах, потом всё прочее туловище. Думаешь себе: погибаю. Ан нет, всё же живу. Но, погодите, разве это жизнь такая — когда завязан? Завязали тебя, как какой-то хворост, и лежишь себе, печалишься. Так ли оно надо — жить такую жизнь? Так я думал в тот момент. Но знаете, что меня огорчало более того? Меня игнорировали куклы! Как же так? Я, видишь ли, говорю чего-то, а этому не придаётся ни малейшего значения. Как в такой ситуации не огорчиться? Затыкать рты-то всякая сволочь умеет. А чтобы слова послушать, услышать и сложить в своей голове в предложение — это цельный умственный труд. По крайней мере, я так думал в тот момент. Я вам искренне желаю не попадать в такие ситуации ни по доброй воле, ни по злой.

Злые верёвки! Как же подло ко мне отнеслись эти куклы. Я же не хворост, в самом деле. Хотя, я не скажу, что в реальной жизни, в мире человеческом, я завязан в меньшей степени. Причина этому проста: тяжелые условия труда. Я ранее упоминал, что работаю в бизнес-центре “Кукушка” на Охотном ряду. Вы подумаете: вот это да! Вы, верно, решите: хорошо там, наверно! Что ж, всё не так хорошо, как вы можете подумать на первый взгляд. Да, я вам рассказывал, что работа моя состоит в основном из игры в “Пасьянс”, но о чём я умолчал, так это о пропускной системе. Во-первых, она была. Из-за этого бегать на перекуры каждые пятнадцать минут было не так удобно, как могло быть. Во-вторых, система пропусков работала некорректно. То у меня пропуск переставал работать, то по моему пропуску якобы проходили на территорию бизнес-центра другие люди, то пропуск “случайно” падал с двенадцатого этажа из окна, и приходилось спускаться по лестнице в самый низ, чтобы его поднять. В общем, мороки с этой системой пропусков было достаточно, особенно для тех, кому нужно было слинять с работы. Пропуск записывал время прихода на работу и ухода с неё, и, соответственно, зарплату платили исходя из этих показателей. Но была хитрость: считалось не время присутствия на работе, а время отсутствия на ней в течение дня, а затем это время отнималось от двадцати четырёх часов. Сейчас уже никто не припомнит, кому первому пришла эта идея в голову, но мы с коллегами, чтобы обмануть систему, решили ходить на работу по ночам. Приходили поздней ночью, а уходили — рано утром. Таким образом, система решала, что мы работали целый день напролёт, что давало бонус к зарплате около пятидесяти процентов. На эти деньги я покупал в магазине различные сладости: шоколадки, мармеладки, кислые конфетки. В общем, тратил так, как считал нужным. Но меня всё не оставляла мысль, будто я занимаюсь чем-то незаконным. То есть, как это так мне могут платить на пятьдесят процентов прибыли больше, если работаю я фактически меньше? Это ведь может быть невыгодно для фирмы, которая платит мне деньги. Тогда я одним прекрасным днём сходил к начальнику, своему непосредственному руководителю. Признался ему во всём, что, так и так, мучает совесть, не могу я так больше. Пропускная система обходится так-то и так-то. И что вы думаете? Он не только не сделал мне выговор, а наспротив, отблагодарил за честность, а коллег моих, которые не признались в этом, наспротив, лишил премии, и ихние премии заплатил мне, и я на эти деньги купил не только шоколадки и мармеладки, но даже новый автомобиль. А коллеги мои с тех самых пор почему-то со мной не общались, хотя я, облизывая очередной леденец на палочке, пытался их убедить в том, что я тут вовсе не при чём, что, мол, во всём виновата система, и мы все в одной лодке, мол, мы рабы этой системы, и так далее. В общем, говорил им хрень всякую, чтобы они продолжали трудиться за копейки свои дурацкие, пока я на машине ездю. Трудно им, что ли? У них работа ничем не худшей моей. А ещё жалуются, собаки. Им-то повезло, их хоть не связали, в кукольный город не свезли. Сидят там себе, в Москве, наверно, и пьют чай с баранками.

Вот, я почувствовал какое-то движение, и меня повезли. Платформа, на которой я находился, оказалась на колёсиках. Эти колёсики вертелись в разные стороны, поэтому меня направляло то вперёд, то назад, толкало, вытесняло, но помогало одно: мой вестибулярный аппарат был натренирован, и мне не было беспокойно. Вы, дорогой П., обязательно бы испугались, а я — не струсил. Я же не трус, сиречь зайчик. А вы, П., наверно, всё-таки зайчишка-трусишка. Иначе бы не работали там, где работаете.

Заместо того, чтобы трусить, есть множество паттернов поведения, которым человек может следовать, не вызывая подозрений у окружающих его, в данном случае — себя. Я выбрал вот что: постараться продолжить общение, хотя и собеседники мои не предавали мне большого значения, да и какого-либо значения в принципе моей персоне, отчего мне хотя и было несколько тошно, но я претерпевал, как истинный страдалец или же мученик совести.

— Услышьте меня, блестящие души! Услышьте мой безнадёжный, услышьте мой торжественный, мой пламенный! Блестящие, возлюбленные!

Это был скорее мой крик боли, но почему-то он увлёк Чиполлино и Буратино. Они переглянулись, вид их стал загадочный и вопросительный.

— Откуда тебе, жалкому актёру, знать, что мы блестящие? — спросил Чиполлино, подпаляя очередную папиросу.

— Минуту! Простите мою бестактность, что я на ваш вопрос отвечаю вопросом, но… Как же я могу вам быть актёром, если вы меня повязали и везёте на некой конструкции в некое подобие чёрного подвала?

Чиполлино и Буратино переглянулись.

— А что же в этом удивительного? — заговорил деревянный Буратино. — Актёр, как и положено, как это происходит искони, завязывается верёвками после прибытия в… забыл, как же его…

— В обозе, — подсказывал дымящий Чиполлино.

— Ну да, да. Конечно. Актёр прибывает в обозе. Затем он связывается верёвками и помещается на хранение до следующего спектакля. Хранение в помещении, в котором, кроме его самого, также хранится мясо.

— Так, выходит, вы меня развяжете? — тут я несколько уж было обрадовался, потому что решил, что раз есть слово “спектакль”, то им придётся меня развязать, чтобы я смог выступать на сцене. Ведь такую работу мне обещали, не правда ли?

Чиполлино смотрел на Буратино с недоумением. Он прежде не видал в своей жизни такого наивного глупца, как я.

— С чего это вдруг? — задал ожидаемый вопрос Буратино.

— А как я, по-вашему, буду играть?

Буратино показался этот мой вопрос наиглупейшим, как и Чиполлино.

— Играть? — с раздражением в голосе произнёс Чиполлино. — Во что ты собрался играть, матовый? В ящик, разве что.

— По-моему, в театре играют.

Чиполлино моя речь казалась бессмысленным набором слов, которые сложить в предложение не представляется возможным ну никак. Театр? Играть? Как это?

— Кажется, ты, матовый, плохо понимаешь концепцию театра, — начал проводить ликбез Чиполлино. — С каких это пор актёры что-то или с кем-то играют? Это же тебе не “Го”, не “Эрудит” и тем более не “Балда”. Правила у нас не менялись много лет — вывозим актёра на сцену и разрезаем оригинальным методом на потеху публике. Я был уверен, что это очевидно, и не делай такой странный вид, будто не знал!

— Честно, я не знал. Вы что, в самом деле разрежете меня, и все будут на меня смотреть в этот момент?

Куклы рассмеялись. Буратино отвечал:

— Ну конечно, а как ещё? На что, по-твоему, ещё годится актёр?

Я в тот момент подумал про себя: а действительно, на что ещё годится актёр, кроме как быть растерзанным на куски своим же зрителем? Это очень символично и даже самоотверженно. С другой стороны, в нашем, человеческом мире, мы привыкли к совсем другому отношению к актёру в театре. И я начал думать.

— Знаете, — начал было я, — актёр годится на то, чтобы играть. Чтобы чувства выражать, и чтобы эти чувства зритель слышал… Во всяком случае, мне так кажется. Впрочем, ваше видение актёра недалеко от моего — страдание быть разрезанным, в свою очередь, тоже ведь чувство? И это чувство — искусство?

— Куклы желают видеть чувства, — подмечал Чиполлино, закуривая в очередной раз, — чем же ты, матовый, возмущён, если Театр им их даёт?

— Думается мне, что чувств недостаточно, ведь нужен ещё и смысл. То бишь концепция, некая мысль, сценарий.

— А чем тебе не смысл — отрубить тебе пальцы секирою? — усмехался луковый. — Для меня, скажем, в этом смысл самый обыкновенный: зрителю то будет презабавно, а мне за световое сопровождение этого действия заплатят пфеннингами. Чем тебе не смысл, матовая ты голова?

— Впрочем, значит и не в смысле, и не в чувстве суть театра. Знаете, добрые господа, возможно, я пока не могу дать вам ответ на вопрос — что меня смущает в вашей задумке. Однако, я думаю, ответ должен посетить меня вполне вскоре. Но всё же… отправлять меня на верную погибель было бы неразумно с вашей стороны.

— С чего это вдруг? — спросил Буратино. — У тебя, видно, есть свой взгляд на то, каково это — быть актёром, хотя все, кто был прежде тебя, принимали печальную, хотя и романтичную участь своей профессии достойно.

Передо мной стояли две куклы, которые я в своём рассказе ни разу не называл прежде роковыми для себя, хотя это имеет смысл, но которые я неоднократно называл блестящими душами, хотя это, в общем-то, смысла уже не имеет. Для меня. Но сегрегация, на которую я сослался, была главенствующей в их мире. К душам матовым се господа относились… пренебрежительно. Впрочем, я не могу их за это судить, ведь в мире нашем мы, человеки, тоже не сказать что испытываем к кукле большой симпатии. Напротив, в массовой культуре куклы представлены чем-то жутким, неестественным, даже существует троп куклы-убийцы. Впрочем, если, скажем, я бы уничтожил на ваших глазах куклу какого-нибудь Буратино или его младшей сестры Мальвины, вы бы меня не осудили. Тем более, если бы я объяснил вам свой странный поступок каким-то смыслом, ведомым только мне самому, повествователю. Вы бы сначала подумали: зачем он их уничтожил? А я бы вам в ответ: за тем-то. И вас это вполне бы устроило, я вас уверяю. Куклы для вас почти что ничего не значат. Потому-то, может быть, и мы для них — расходный материал. Справедливо ли? Кажется, что да. Но в тот момент, когда передо мной стояли две куклы, одна из которых курила “Казбек”, мне стало несколько страшно за свою жизнь. Потому что исходя из контекста беседы, которая состоялась между мной и двумя, я понял, что мне, видно, не сдобровать, а если и сдобровать — то без слова “добро”, то бишь — свать. Мне осталось только свать. Либо попытаться уговорить двоих, пока есть время. И я начал примерно так:

— Понимаете ли, добрые мои господа, Буратино и Чиполлино. В этом мире вы сотрудники, а в нашем, матовом, — актёры. Но не в том смысле, что вас порубают на части изо дня в день. С помощью ваших чудных деревянных и луковых образов создаётся повествование, наблюдается сюжет, а потом, когда он приходит к развязке, вас оставляют до следующего представления — без уничтожения.

— К чему ты клонишь? — задумался Буратино, смотря на меня неодобрительно.

— Вам необязательно мне членовредить. Есть и иной выход. Я могу быть вам полезен как неубиваемый актёр, живой.

— Разве возможен такой вздор? — таким вопросом задался рассудительный Чиполлино. — Думается мне, мешок, что ты нас разводишь. Зрителю будет такой спектакль не по нраву.

— Хорошо, в таком случае я предлагаю вам сделку. Следующий спектакль анонсируете обыкновенно, без каких-либо особенных помет в афише. Зритель собирается ровно тот же, что и прежде, прибыль вам — та же самая. Вот вы выкатите меня самого. Но заместо того, чтобы предавать меня земле, я прочитаю некоторые свои прозаические зарисовки. По памяти. Если зритель их одобрит — вы оставите меня в покое, и я на обозе укачу на свою малую Родину. Если же заплюют — так и быть, поступайте по сценарию, режьте меня, кройте — чего угодно. Значит, пропал я.

Куклы, которые стояли передо мной, переглянулись. Что это значит, не для меня, не для вас — в целом — что это — “переглянулись”? Я вам скажу. Сначала они смотрели на меня. Смотрели они на меня тогда, когда я рассказывал, а они смотрели. Потом они посмотрели друг на друга своими отличающимися глазами. Выразили каждый какую хотел эмоцию. Потом вновь на меня. Вот такой вот был обмен культурой. Если бы каждый человек хотя бы иногда так переглядывался с другим, может, никогда бы не было войны. Почему я так думаю? Да потому что они согласились.

— Хорошо, попробуем, — ответил Чиполлино, будучи ответственной луковкой, — но имей, сука, в виду — мы за тобой наблюдаем!

Он был груб со мной, потому что прежде ему не приходилось слушаться матовых. Думаю, он согласился на моё предложение не из жалости, а от скуки. Может, думалось ему, моё выступление, будучи необыкновенным для сих мест, развеет его печаль. А что, спросите вы, сталось с обозом? Впрочем, ничего, он ведь рассыпался, и частички его развеял ветер. Как это романтично всё-таки: частички от обоза, развевающиеся на ветру. Чем-то они напоминают мне инвертированный, то бишь чёрный, как тьма, снег.

А меня самого заперли в другом помещении до самого следующего дня, когда планировался очередной спектакль. Меня не покормили, не напоили — оставили в верёвках. Обидно? Наверно, да. Но вы, П., думаю, что ровно так же бы отнеслись к новокупленной кукле — оставили бы её в чулане, и не подумали бы даже кормить её. Вы бы подумали: разве куклы едят? Да, едят! Как оказалось. Но едят и пьют они по ночам, когда люди спят и их не наблюдают. И только лишь те, у которых есть доступ к еде и питью. Кинь куклу в чулан и закрой на замок — она помрёт с голоду. И будет у тебя в чулане валяться куклин труп. А ты и не узнаешь, тебе ж одинаково. Но если задуматься: противно же?

Я пребывал в заключении. Я не наблюдал света, потому что в тот самый момент находился во тьме. И эта темнота, в свою очередь, была в то же самое время и чернотой, потому что цвет, который видели мои глаза, был не белый, не красный, не алый, не розовато-голубой, не впечатляюще-сине-лазурно-оранжевый, а самый что ни на есть чёрный. И эта самая чернота наталкивала меня на размышления.

Размышления о черноте. Черноту, читай — тьму,

Мы запускаем в свою жизнь сами.

Не было б нас, людей,

Не случилось бы черноты.

Прежде говорил я о том, что обоз

Есть источник ночи,

Но ночь, в сущности своей, Явление не обязательно сопровождаемое чернотой.

Есть, например, полярный день,

В пределах которого бывает ночь, и не одна.

Есть ночи белые, что то же самое по сути.

А есть ещё ночи в крупных городах,

Где освещение уличное

Светит не хуже, чем светило б солнце днём.

В общем, обоз, хотя ночь создаёт

И с этим спорить, в общем, бесполезно,

Но тьма — то не его продукт,

И не его, обоза, дело.

Тьму, то есть черноту,

Может создать лишь человек.

Не кукла, только человек!

Вы спросите меня, мол, как?

Для этого лишь нужно

Закрыть ему глаза.

Думалось мне, что эти две куклы — так рьяно называющие себя душами блестящими — могут запросто оказаться не более чем иллюзией моего сознания. Моё сознание, как и эти двое, было двойственно. Я сам как будто бы был одновременно и Буратино, и Чиполлино — левым и правым полушарием, если можно провести подобную аналогию. Ко всему прочему, у меня было две руки. Хотя и обе в сей момент пребывали в несколько стеснённом положении, я их тоже мог бы прозвать Буратино и Чиполлино. А свои ноги, в связи с тем, что всякому известно, что ноги являются прямыми предками рук, я бы обозвал Папой Карло и Чиполлоне (как отцов вышеназванных) и прочее, и прочее. Тем не менее, думалось мне не только о сём.

Отцы эти любили вместе посещать типичные отеческие занятия. Скажем, были большими любителями рыбалочки. Процитирую слова Папы Карло на одной из таких посиделок:

Рыбак я рыбаку,

И рыбе я рыбак.

Клюёт мне рыба,

Я клюю в ответ.

Я — Папа Карло,

Клевать не грех,

И луковый старик

Слова се подтвердит.

Товарищ мой по кличке Чиполлоне

Сына родил на радости себе,

Сын вышел из его жены

Что овощем была, как он.

Отеческая радость — мне ль она близка?

Ведь своего стругал я ножичком

Из чурки деревянной,

Что в женщине ни разу не была.

Скажу я больше: женщину я в жизни

Не видал. А от того

Не мог зачать с ней сына так,

Как это сделал Чиполлоне.

И вот, такой вот вышел результат:

Сын Чиполлоне — световик,

Работает в Театре.

Мой — шпрехшталмейстер

В месте том же самом.

Казалось бы, у сына у чьего

Сложилась глажее судьба?

Вот вам ответ: ютимся в конуре мы с Буратино

В восточном Пригороде Городка,

В то время световик и мой сосед

Живут счастливо с запада.

Хотя сейчас совместно рыбу удим с ним,

Когда закончим дело — разойдёмся,

Я — в электричку, он — в автомобиль.

Он доберётся с ветерком, я — с запахом дурным.

Он сыном горд, я же своим — смущён.

И вот, пока удим сейчас мы рыбу, мы — равны.

Рыбак я рыбаку

И даже рыбе я рыбак.

Но так — пока.

На деле, в жизни, — Папа Карло,

Нищий и дурак.

Да, теперь я не могу уже отрицать, что провал в уровне доходов между этими двумя был существенным. Как вы могли понять из этой цитаты, Папа Карло был уверен, что судьба его сложилась не лучшим образом потому, что его ребёнок был рождён не женщиной, а был выстроган из старой деревянной чурки. И действительно, это же две разные природы жизни. Лук — жизнь биологическая, в нашем мире лук тоже до какой-то степени живой. А деревянная чурка? Ладно живое дерево — растение всё-таки, но чурка — дерево мёртвое. Не может из мёртвого родиться по-настоящему живое, а Буратино создавал о себе ощущение вполне себе. Ощущение, сделаю на этом слове акцент. Скажите, если бы вы, П., были бы Господом Богом, какой душе вы бы предпочли своё предпочтение — живой, рождённой от матери-луковицы, или же мёртвой, которую создали искусственно из небольшого сухого бруска дерева?

— Вы задали странный вопрос. Исходя из вашего рассказа, что Буратино, что Чиполлино, были совершенно живыми. Живыми в одинаковой степени, если смотреть со стороны. Это говорит о том, что будь я Богом, я, наверно, отдал бы им примерно равное предпочтение. Я бы скорее судил бы их по их поступкам. Например, Чиполлино более гневливый, и его бы я осудил сильнее. Но, исходя из вашего рассказа, Чиполлино и его отцу Чиполлоне досталось значительно больше благ, чем деревянной кукле и Папе Карло. По всей видимости, у Бога мира кукол своё представление о справедливости.

— Предположим, что да. А почему вы вообще решили, что их Бог рассуждает исключительно с позиции справедливости и некого блага, личного или общественного? Может, это безумный, сумасшедший Бог, который только и думает, что всех бесить.

— Мне без разницы. Пожалуйста, продолжайте, что там ещё у вас было.

— Ну да, вы правы.

Я размышлял о природе черноты, то есть отсутствия света в мире, в котором пребывал. Следует ли он — этот непонятный мне мир — тем же самым законам, что и в Москве? Вспомнилось мне тогда, что когда я проникал в Большой Театр через табличку, посвящённую В. И. Ленину (в том числе и ему, если вы внимательно следили за повествованием, мой многоуважаемый П.), чернота была менее чёрная, потому что в Москве даже ночью бывает светло — такой эффект обеспечивается знаете чем? Совершенно верно: уличным освещением, какое можно встретить в любом крупном городе. Я тоже так думал. Но были б мы куклами с их блестящими душами, света в Москве было бы больше. Матовая сущность наших душ не отражает, а поглощает солнечные лучи. Ровно по той же причине люди, то есть мы, способны к загару, а куклы — наспротив. Но есть и оборотная сторона медали: куклы не болеют раком, а мы — да. И кому вольнее? И ещё: мы, люди, будучи матовыми, более восприимчивы и податливы, а куклы, будучи блестящими, новые идеи отражают, как зеркало.

Часть II

Хотя кости мои стесняли верёвки, мне удалось уснуть. Во сне я ровно таким же образом ничего не видел. По пробуждении я тоже ничего не видел, потому что пребывал в замкнутом пространстве. Но я слышал звуки и чувствовал запахи. Я постараюсь описать, дорогой П., какого рода были эти звуки и запахи.

Запах металла, который чувствуют люди, на самом деле является запахом нашего тела, которое с этим металлом соприкасается. Тем не менее, это не значит, что металл никак не пахнет. Ладно, так и быть, значит. Но запах какой-то был, разве вы станете се отрицать? Вас там не было, а я был, как, в свою очередь, и некий запах, который казался мне металлическим. Этот самый запах был не один, а с ним купно был запах мяса. Я подумал так: вероятно, людей (то бишь — актёров) перед спектаклем хранят на специальном мясохранилище, где кроме их самих хранят ещё и мясо. Я сначала подумал, что нет, а потом подумал, что да, и знаете почему? Ведь в сущности своей, мы, люди, и мясо — суть одно и то же, разве что в разных агрегатных состояниях, как лёд и вода, как огонь и жизнь. Вот так я думал. Но я забыл сказать о звуках: их не было вовсе, разве что была тишина, которая, согласно известной песне, является самым что ни на есть громким криком.

Мясо очень обожал глупец Чебурашка. Я вот только до сих пор не могу одного понять. Нет, даже двух. Первое: откуда у кукол мясо? И второе, что только что пришло мне в голову — откуда у них собаки? Ладно, одно я могу понять: допустим, мясо у них только человеческое. Человека доставляют, убивают в Театре, а остатки мяса отправляют по магазинам, ресторанчикам и так далее. Но собаку-то на Авите не забронируешь? Где такое видано? Значит, собаки берутся либо из какого-то другого места, либо — людей просят приходить на “собеседование” сразу с четвероногими друзьями. Как это может звучать? Мол, приходите, и собак с собой берите. На прослушивание в Театр. Ну нет, глупость какая-то. Может, собаки — это переодетые куклы? Может, собаки — переодетые люди? А как тогда они относятся к тому, что их кормят мясом сородичей? А меня самого тоже в собаку переоденут?

Но вот я почувствовал некоторое движение. Я бы назвал его тормошением. Это движение меня разбудило. Знаете, я не пожелаю никому на свете быть в таком же неудобном положении, что и я. Спать сгорбленным — что медленно погибать. Я объяснюсь: прежде я спал в кровати, у меня была замечательная двухместная кровать (с женой я в разводе, поэтому занимаю обе половины и чувствую себя прекрасно. Я уже говорил вам, что работаю в бизнес-центре «Кукушка» на Охотном ряду?), на которой я спал по диагонали, принимая любейшую из удобных себе позиций. Позиций было достаточно, вы поймёте меня, если хотя бы раз в жизни спали. Но. Знаете, спать по диагонали в кровати и спать сгорбленным в мясохранилище — две большие разницы. Извините, я несколько сбился. Я ведь говорил про движение.

Я представляю, что сплю на двухместной кровати,

Ведь ясно, что в данный момент положение это утратил.

Приходится мне здесь лежать неудобно,

В мясохранилище, месте без света.

Здесь сон полноценный мне может лишь сниться.

Есть всего пять видов движения. Этому меня научили в институте, поэтому вы уж мне поверьте. Первое — движение вперёд. Ну, это само собой знакомо и вам. Разглагольствовать тут не о чем. Всякому приходилось двигаться вперёд. Второе — движение бочком. Делаем поворот на произвольное количество градусов (кроме нуля), а дальше — то же, что и движение вперёд. Движение задом — частный случай движения бочком. Третье — движение наверх. Лифт себе представили? Так вот, представьте, будто едете наверх на лифте. Вот это оно и есть. Четвёртое — движение вбок. Это как движение бочком, но отклонение идёт не от оси движения вперёд, а от оси движения вверх, во все стороны. В любую, то есть. Например, ракеты взлетают именно вбок, хотя и первое время кажется, будто вверх. Посмотрите записи взлёта ракет внимательно, и вы меня поймёте. Наконец, пятый вид движения — недвижение. То есть, когда тело находится в покое. Вот и всё. Кроме этих пяти видов вы не найдёте более ни одного, и им, этим пяти видам, подчиняются все движения в нашей вселенной.

Так вот, я почувствовал движение под собой, и оно меня разбудило. Платформа, на которой я находился, поехала, как будто на рельсах (как выяснилось позднее, она действительно была на рельсах). Краем глаза я замечал то, как был оформлен Театр. Вместо рисунков кукол на стенах были рисунки людей, причём в страданиях. Также вокруг да около я наблюдал как модус-оптимумы, так и символы антипредательской молодости, в частности — мыло душистое, полотенце пушистое, зубной порошок, густой гребешок. Они были изображены на стенах, я напомню, но не все являлись рисунками в нашем с вами понимании. Некоторые были выполнены настолько небрежно, что сама идея их существования в мире казалось бессмысленной — они скорее напоминали детские каракули, чем работу оформителя. Не ручаюсь за то, в какой степени художественный вкус кукол отличается от нашего, людского, но, верно, вполне. Хотя вот, гляньте — встречаются и недурно слепленные барельефы. Может, Театр претерпел руки кукол нескольких поколений, оттого оформление его настолько неравномерно.

Я и сам, признаться честно, работал оформителем в одной конторе какое-то время назад. Оформлял я всякую канцелярию: календарики, ручки, тетрадки. В общем, всё, что может теоретически пригодиться в офисе. Можно сказать, что без меня, оформителя, ничего бы этого не было: ни ручек, ни карандашей. А было это тогда, когда я ещё не переехал работать в бизнес-центр “Кукушка” на Охотном ряду, а когда я работал в городе Павловский Посад. Там, рядом с железнодорожной станцией, я как-то по пути на работу встретился с девкой по кличке Анфиса. И что вы думаете? Я моментально в неё влюбился, с первого же взгляда! А юбка у ней была по самый, что ни на есть, сникерс. Ну, мы с ней в тот день разговорились, мол, так и так, я — оформитель, а ты, мол, чем на хлеб с маслом зарабатываешь? А она мне: я, мол, тарелочница. Я подумал: то есть, как это — тарелочница? А она: ну как же! Я мою, говорит, тарелки в кафетерии, здесь, неподалёку. Говорит, мол, давай, покажу. Я ни на миг не задумываясь согласился. Прошли мы с ней метров пятьсот от станции. А Анфиса эта передо мной и так, и сяк булками своими машет. Вот, думаю, проститутка какая-то. И тут мы, понимаешь, подходим к этому самому кафетерию. Смотрю, на вывеске название: “Бордель”. Я ей и говорю сразу: так и так, Анфиса, может, я чего-то путаю, но как кафетерий может называться “Бордель”? А она мне, сходу: нет, нет, ты просто неправильно понял, это самый обычный кафетерий. Ну, думаю, странно, конечно, но всяко в жизни бывает. Меня вот один раз собака укусила, думал, бешенство — ан нет, сифилис. Ну, это я так. И вот, приглашает меня Анфиса зайти в вышеназванное заведение. На проходной мне заявляет сразу девушка-администратор: вы какой будете номер заказывать, одноместный или двухместный? Я ей: девушка, постойте, вы чего-то путаете, мы с моей подругой Анфисой пришли к вам в кафетерий попить кофе, и кстати, эта Анфиса у вас работает тарелочницей, разве вы не знакомы? А она на меня посмотрела так невзначай и говорит, мол, молодой человек, какой же это кафетерий, вы вывеску-то читали? Я ей: ну конечно читал, я тоже удивился, как это кафетерий может называться “Бордель”. А администраторша глаза так закатила, вздохнула по-женски, и говорит: да потому что это и есть бордель, может быть? Я поглядел на Анфису и говорю ей, мол, Анфиса, администратор этого заведения в славном городе Павловский Посад утверждает, что мы вовсе не в кафетерий пришли, быть может, Анфиса, ты адрес перепутала? Анфиса мне говорит: нет-нет, что ты, это просто сервис у нас в кафетерии такой необычный, тут вместо столиков — комнаты, выбираешь комнату, в нашем случае — двухместную, так как нас двое, и уже туда, в эту комнату, нам с тобою, дорогой мой, принесут отменный кофе. Она в тот момент так протяжно и загадочно сказала слово “отменный”, что мне показалось на миг, будто она проститутка какая-то. Ну, думаю, странный кафетерий, ничего не скажешь. С другой стороны — экзотика. Я вам попозже ещё расскажу про этот кафетерий.

Ехал я минут десять, хотя и с небольшой скоростью. Театр показался мне достаточно большим, тем более для кукол — по моим оценкам, Чиполлино и Буратино выходили ростом примерно втрое меньше меня, то бишь, если учесть, что я был метр восемьдесят, мои блестящие коллеги были около шестидесяти сантиметров всего. А теперь представьте себе, как просторно здесь им, если просторно показалось мне самому. Интересно, куклы ли строили это помещение, или оно досталось им в наследство от некой более развитой цивилизации — предкукол? Или же куклы произошли от людей, как считаете, мой дорогой П.? Я слышал пару лет назад несколько одиозную теорию от одного из современников Ч. Дарвина, что не люди произошли от приматов, а вовсе наоборот — все существующие в мире обезьяны суть не что иное как деградировавшие без интернета люди. Ведь действительно, случается же так, что посёлки, а то и целые сёла в послеперестроечный период оказались отрезаны от цивилизации, ассимилировались внутри самих себя, разум их претерпел изменения и вот, пожалуйте: пара поколений, и одичал человек. Мне эта теория симпатична, ведь я — житель города, и подобная участь мне не грозит. Мне искренне нравится возвышать себя над сельскими жителями, а тем паче — утверждать, что они с течением времени превращаются в таких презабавных животных, как обезьяны. Мне даже кажется, что в Москве следует организовать специальный зоопарк, особенность которого будет в том, что там в вольерах будут содержаться только лишь одичавшие жители сёл. Если бы я был директором такого зоопарка, я бы хлестал их плетью каждый день и смеялся. А люди (москвичи) платили бы мне деньги, чтобы наблюдать диковинку. Ну а что? Хорош план! Да-да, напомните мне обязательно, как вернусь домой — обязательно займусь написанием бизнес-плана. Зоопарк построить — это тебе не шалаш. В этом деле надобно полагаться на разумное планирование. А то, быват, построют чё попало, а потомаче сяди да разгрябай. Ну яго.

Так вот, я об этом всём думал, размышлял, мой мозг выполнял некую работу (мощность мозга перемножалась на время, так, кажется? а в ответе у нас получается модус-оптимум, или что?), а тем временем меня вывезли к кулисам. Я по контексту понял, что за кулисами меня ожидает зритель — мой друг и товарищ, как и для любого актёра, кем я по воле судьбы стал — и перед этим зрителем мне следует выступить наилучшим образом, чтобы меня не прибили на хрен.

Слева от себя я увидел краешком глаза Буратино. Он был одет в красивый белый костюм с бабочкой. Он выглядел настороженно. Когда он заметил меня, то сказал:

— Только ты смотри, падла. Если какое-то волнение пойдёт по залу, мы тебе мигом бошку выкрутим, — сказал он и показал своей деревянной рукой на предмет, который напомнил мне сперва дуршлаг, а со второго взгляда оказался ничем иным, как мясорубкой в полный человеческий рост.

Даже запах от этого чудного устройства был очень похожий на тот, что я чувствовал в мясохранилище — металл и мясо. Назову-ка я его мясометаллическим. Значит, я не первый, кого переварят в этом котле. Это во-первых. Во-вторых, раз запах чувствовался, значит мясорубку не мыли. А ведь это очень вредно для мясорубки: остатки мяса внутри гниют и превращаются знаете во что? В аммиак! А ведь это очень вредно. Думается мне, ещё пара дней, и запашища будет стоять пресквернейшая. Я сказал Буратино:

— Помойте мясорубку. Иначе от запаха помрёте на хрен.

— Запаха? — повернулся с недоумением Буратино в мою сторону. — Откуда тебе известно, что такое запах? Люди, что, тоже их чувствуют?

— Да, точно так, — ответил я.

— Что ж, возможно, этот факт подтверждает мою догадку. Похоже что вы, люди, произошли от нас, кукол. От совершенного пластмассо-деревянно-тряпичного разума.

— Ни хрена себе! — возмутился я. — Вот у тебя, длинноносый, самомнение.

— Это что за разговоры!? — внезапно вспылил Буратино и больно ударил меня плетью. — Ты как общаешься со своим прямым предком, а, сучёныш? Давно по морде не получал хлыстом, а?!

Мне не хотелось, чтоб он вновь стегнул меня, потому я стыдливо замолчал. Через пару минут нашего молчания, сквозь которое слышался коричневый шум зрителей из-за кулис, он глянул на часы и произнёс:

— Одна минута. Надеюсь, ты готов, матовый.

Я был не готов, от волнения (я ведь прежде ни разу не выступал перед кукольной публикой!) я даже немножечко вспотел и забыл слова, которые хотел произнести. Потом подумал: а зачем мне произносить какие-то слова, когда я могу просто-напросто прочитать несколько рассказов по памяти? Мне кажется, куклам, которые эти рассказы не слышали, может понравиться и такой расклад.

Да, вам, наверно, интересно, как я начал писать. Писать я начал ещё в глубоком детстве, когда матушка моя, Гертруда, привела домой брата моего отца, моего дядю, и заявила, будто это теперь мой новый отец. Я сначала не понял, но потом страшно разгневался и почти что сошёл с ума. Как мать моя могла выйти замуж за дядю, когда отец погиб от укуса змеи вот как неделю назад? Мне это показалось кощунственным, и я со злобы написал небольшой рассказ, даже пьесу, в которой я описал эти события, как если бы они произошли в Дании в царской семье. Опубликовался под псевдонимом некого английского поэта. И что вы думаете? Мою пьесу ждал фурор и большая зрительская симпатия! Кажется, её ставят и ныне, хотя я не слежу. Жалко только одно — так как я опубликовался под псевдонимом, уже никому не докажешь, что рукопись принадлежала именно мне. Ну да ладно. В дальнейшем я публиковал свои труды и под другими псевдонимами, но эти подробности не страшно опустить.

Когда я ещё работал оформителем в одной конторе, мне приходилось один раз оформлять кулисы. Мне нужно было придумать, какого они будут цвета, формы, размера, а затем, когда предварительный черновой драфт был готов, надо было его просто-напросто пошить. Для этого контора предоставила мне швейную машинку Зингера и небольшой отрез атласной ткани, примерно метр на метр. Я тогда спросил у руководителя конторы: как, по-вашему, я должен из такого маленького куска ткани сшить вам целые кулисы? Мне руководитель и отвечает: как хочешь, так и выкручивайся. Больше ткани у нас нет. Ну, я и пошил миниатюрные кулисы, на что хватило ткани. Так вот, мне показалось, что в Театре, в котором я нахожусь, были именно те самые кулисы. Не похожие, а именно они, к которым я приложил когда-то руки.

И вот, левая кулиса — точно такая же, что и правая — открывается. А что? Симпатичные кулисы. Передо мной — разношитая публика, усевшаяся в несколько рядов в партере, амфитеатре и на балконах. Она почти что не придаёт мне никакого значения, потому что привыкла придавать его в тот момент, когда начнётся действие. Они ждали, когда выйдет старина Буратино и начнёт стегать меня плетью, но этого пока не происходило к моему счастью и их непониманию. Я напомню, что всё ещё скован верёвками. Это был тот самый тип верёвок, который очень сильно крошится. Моей бывшей жене нравилось, когда я её связывал подобным образом перед половым актом, и, представьте себе — один раз я купил точно такую же верёвку, которая очень сильно крошилась. Купил я её в строительном магазине. И что вы думаете? Вся кровать была усеяна этими крошками! Мы, конечно, поменяли постельное бельё, пропылесосили во всей квартире, но эти крошки — очень неприятные на ощупь, особенно если на них лечь, всё ещё доставляли неудобство, потому что хрен ты от них избавишься. Мы потом ходили недели две и чесались, как макаки какие-то. А верёвку в том строительном магазине мы больше не покупали. Мы вообще там не бывали с тех пор, как владельцы сменили вывеску с зелёной на жёлтую. Я больше скажу: по-моему, мы и развелись-то из-за этой же самой верёвки, будь она неладна. Или ладна: всё равно мне к тому времени надоела жена, и я предпочёл развлечения более высокого плана: коллекционирование предметов искусства, оперу, чтение по ролям тет-а-тет, но соло. А жена меня мало волновала, потому что в ней не было ничего искусного, она почти что не пела, а читать не умела, ибо была потомицей неграмотных крестьян. Неграмотность была потомственная не менее, чем крестьянство её. Ладно бы это: она и женой не сказать, что была. Хотя мы и состояли с ней в официальном браке, у нас у обоих стояли штепсели в паспорте, я не считал это чем-то для себя значащим, а потому вёл себя так, как будто женаты мы никогда и не были. Даже находясь в одном доме, бывало, я говорил ей: «кто ты, женщина?» — будто не узнавая её. А она в ответ молчала, потому что была немой, как рыба, либо притворялась таковой (честно, до сих пор теряюсь в догадках). Общались мы с ней самыми обычными дощечками из бересты. Вы хотите возразить: а как же такие современные средства связи, как мессенджеры? Я вам отвечу, дорогой П., что вы забывчивы, ведь по своей доброй традиции на моём телефоне никаких мессенджеров не стояло, потому что они не мессенджерили, то бишь не выполняли свою прямую функцию по их же названию. Название — назначение. Всё, надеюсь, вопрос решён. С телефоном жены было проще: сразу после свадьбы я просто-напросто выкинул его в форточку, чтобы она не отвлекалась от своих прямых обязательств как жены — то есть, чтобы женила. Извините, я же хотел вам рассказать про наш способ с ней коммуницировать. Так вот. Берестяные дощечки. Я выходил во двор, сдирал с берёзы кору, там же на улице без особенного труда эту кору я выпрямлял. Для этого я хранил во дворе выпрямитель коры — продолговатый металлический прут, расширяющийся к концу и сужающийся к началу и ничего не делающий в центре. Так вот, брал я этот прут и выпрямлял им кору берёзового дерева. Затем я брал стиль, который всегда носил с собой, и начинал выцарапывать на коре буквы и цифры, которые складывались в слова, слова — в предложения, предложения — в замечания, замечания — в жалобы, жалобы — в приказы. Когда все надписи были нанесены, я со спокойной душой возвращался домой. Жил я на пятом этаже тогда, так вот, и лифта в доме не было. Пять этажей я поднимался пешком, держа в руках берестяную табличку. Или дощечку, называйте как хотите, многоуважаемый П. Затем заходил в квартиру, где меня ждала якобы моя законная супруга. Медленно, со знанием дела протягивал ей табличку. Она сначала недоумённо смотрела на меня, а потом на табличку — букв она не понимала, потому что была неграмотная, как я говорил ранее, надеюсь, вы помните. Зато замечательно понимала язык насилия, поэтому я всегда её после этого избивал до полусмерти. Да, этой же самой дощечкой. Вот так мы с ней и жили. Наживали добро, если выразиться языком русской словесности, которой я был фанат. Извините, дорогой П., я слишком много внимания уделил этой страннейшей женщине, причём не только в своём повествовании, но и в жизни в целом. Я ведь рассказывал о том, что открылись кулисы, и передо мной были зрители. Но вот о чём я ещё не сказал: через пару секунд ко мне прикатили микрофон на колёсиках. Его мне прикатила кукла, которую я не увидел, поэтому я и не описываю, какая она была, так что не огорчайтесь сильно. Зато микрофон я разглядел хорошо: это был конденсаторный микрофон, я это понял потому, что от моего дыхания на его поверхности осел конденсат. Я произнёс в микрофон числа от одного до трёх и услышал свой же голос усиленным в динамике. Звучал он форте, хотя произносил я числа пиано. Из сего я сделал разумное, на мой взгляд, умозаключение, что микрофон работает. В этот же самый момент куклы прекратили говорить и внимательно посмотрели на меня.

Ах да. Чебурашка. Я какое-то время назад хотел вам про него рассказать поподробнее. Ну так вот. “Я был когда-то странной игрушкой безымянной” — поётся в известном радиоспектакле, посвящённом субъекту. Но немногим известно реальное продолжение этих строк: “Я — зачинщик мозговой”. Из всех этих слов, как по мне, больше всего подходит эпитет “странной”. Чебурашка был горазд на всякого рода странности, включая алкоголизм, дебош, грабежи. Но мне вот показалось странно, что сейчас, когда он сидел в зале, он выглядел на удивление спокойным и образованным. Объяснялось это просто: это был не Чебурашка, а его двоюродный брат Чебупешка. Узнал я об этом намного позже, из личной беседы с Чебупешкой. Так вот, он поведал мне, что Чебурашка не всегда был таким хулиганом, а даже считался местным интеллигентом в прошлом. Подкосила героя детей самая обыкновенная пьянка. Познакомился с неправильной компанией, начал потихоньку спиваться, а как пропил все деньги — начал заниматься воровством. Вот и весь рассказ, если вкратце. А вообще, до этих пор он работал в институте лаборантом, что говорило о его тогдашних перспективах, которые дурная привычка перечеркнула. А, ну да. Я забыл про самое главное. Он ведь ещё и укурком был, не расставался с косяком. Всякий раз, когда выдавалась такая возможность, он курил анашу. Вот, в общем-то, и всё, что мы знаем про Чебурашку Эдуарда Успенского. Про доброго приятеля, который скурился и спился, как бы мы это ни не хотели.

Я привлёк внимание кукол-зрителей тем, что я что-то сказал в микрофон, что для кукол было необычно, ведь актёрам не дают слов, их просто убивают, а тут — странное дело — вроде бы и актёр, а вроде бы и говорит, да ещё и по-русски. Здесь я должен сделать отступление, чтобы сказать вам вот о чём: хотя куклы понимали по-русски, я напомню, дорогой П., о чём я говорил ранее: не все куклы имели уши слышать, но обладали к всеобщему благу умением телепатии. Поэтому куклы с ушами передавали куклам без ушей мои слова телепатически, чтобы им тоже был понятен смысл представления. То есть, каждый раз, имейте в виду, мои слова дублировали куклы своим соседям через телепатию, благодаря чему весь зал понимал меня вполне. В частности, сейчас весь зал внял странному шифру: «один, два, три».

Не подумайте, будто куклы не знали цифр. Просто они не применяли перечисление цифр по порядку в качестве проверки работоспособности микрофона. Вместо этого у них было принято громко, истошно кричать в микрофон. Поэтому они и не поняли, к чему это я: «один, два, три». Наверно, они подумали, что я считаю секунды до своей кончины. Тогда почему не считаю в обратном порядке? — наверно, так они подумали. А им телепатический ответ: «может, он не знает, вот и считает вперёд». Я лишь предполагаю, я ведь не обладал телепатией и мысли ихние не читал. Может, им вовсе думалось, что считаю я вперёд, потому что и само время, о, время! движется вперёд и никак не назад. Если бы время можно было откатить назад, я бы никогда не женился.

Женитьба моя происходила в замке графа Альмавивы. Служил я там тогда слугою графа, а невеста моя, дорогая сердцу моему Сюзанна, была служанкою графини. Граф тогда был женат на Розине, но, несмотря на эти обстоятельства, пытался соблазнить Сюзанну, и вот… Ладно, ладно. Это я уже придумал, П., успокойтесь. Я просто смотрю, вы грустный сидите, вот и решил вас повеселить.

Вообще, я забыл упомянуть важную вещь: у кукол, кроме остального, была своя система счисления. Вы не подумайте дурного: тоже десятичная, как и наша. Просто цифры «шесть» и «девять» в ней поменяны местами. Цифра шесть обозначает девять и наоборот. Если бы я считал до шести, я бы сказал так: «один, два, три, четыре, пять, девять». Но это бы не значило, что яблок, которые я, предположим, считал, стало девять. Их было шесть по-нашему. То бишь, три да три. А у них три да три — девять. Надеюсь, принцип понятен. Также стоит упомянуть, что это касается цифр и в других позициях, скажем, то, что мы назовём числом девяносто, у кукол — шестьдесят. Девяносто один — это шестьдесят один, девяносто девять — это шестьдесят шесть. Число зверя, то есть диавола, куклы записали бы как девятьсот девяносто девять, что, если подумать, шестьсот шестьдесят шесть вверх ногами, из чего я сделал заключение, что у сих господ всё вверх ногами, и из этого состоит их житие.

Зрителю было неожиданно, что же я скажу далее. Всякая кукла глядела на меня неотрывно. Тогда я начал повествование. Начал непринуждённо, мол, дорогие друзья, я такой-то такой-то, и вот я перед вами сейчас расскажу одно или несколько, как уж пойдёт, своих прозаических произведений, а если вам будет неугодно их слушать — вы меня отправите на верную смерть, но я очень прошу, чтобы вы дали мне хотя бы шанс. Куклы выглядели озадаченно, но не стали закидывать меня гнилыми овощами, что сыграло мне на руку. Разве что их спугнуло слово «прозаическое произведение», по всей видимости, им было неведомо, что это. Тогда я постарался объяснить смысл этого понятия на понятном им языке. Кажется, они начали понимать. Чтобы не перегружать им голову, я начал со своего самого простого произведения. Говорю, мол, сейчас я вам приведу пример прозы, мол, так и так. И я начал рассказывать им одну из своих самых печально известных повестей «Малыш и Ко».

Классическая и понятная обывателю история: некий Малыш, сорванец, сын иммигрантов то ли из Бельгии, то ли из Швеции, который был настолько мал, что даже не понимал разницы между мАркетингом и маркЕтингом, знакомится со взрослой женщиной лет сорока пяти по имени Оксана (или Ольга в некоторых переводах), и та ручается обучить его сетевому маркетингу. Впоследствии, тщетными попытками его обучить сему ремеслу она с ним отправляется в путешествие по неким пещерам, и повествование становится похоже на дневник спелеотуриста. Важной частью повествования являются горячечные сны Малыша, в которых раскрывается второй уровень сюжета — ему, Малышу, постоянно снятся черви (не карточные, а самые обыкновенные, дождевые), и эти черви, хотя и описаны необычно, играют достаточно значительную роль в сюжете, потому что ближе к середине оказываются настоящими и убивают Оксану, оставляя Малыша одного в пещере. Казалось бы — засада, но он каким-то образом выживает и находит выход на поверхность. И здесь идёт вторая половина повести, озаглавленная как «годы отрочества». По выходе на поверхность Малыш оказывается в типичной среднеазиатской пустыне, по которой без еды и питья блуждает сорок лет, взрослеет, обзаводится семьёй, отращивает длинную седую бороду, за что от местных бедуинов получает прозвище «вечный жид». В один прекрасный день к нему приползает Оксана в образе червя, но тот её не узнаёт, а затем узнаёт, и спрашивает, мол, почему она в образе червя. И в этот самый напряжённый момент происходит развязка: Оксана всё это время была Малышом в образе червя. Вот и всё.

Так как «Малыш и Ко» — достаточно объёмное произведение, я читал его вслух по памяти около шести часов подряд, и то это был сокращённый вариант (я упустил некоторые подробности, такие как родословную Оксаны от Адама (страниц на сорок), связь Малыша с царской семьёй в прошлых веках, невероятно подробная, но необязательная для понимания смысла произведения сцена пожирания им жира дикого буйвола, которого он поймал в пустыне самодельным гарпуном, и прочее). Время пролетело незаметно. Для меня — потому что я большой фанат этой своей повести, для зрителей — потому что они никогда в жизни не слышали ничего подобного, особенно глухие. Тем не менее, по завершении, когда я закончил словами «И в тот день Малыш всё понял, уложил гарпун в сумку и растворился в ветре» зал зарукоплескал — ярко, торжественно, чувственно. Действительно, судя по лицам, куклам очень понравился мой рассказ. Особенно громко хлопал маленький Мишутка, который вновь пришёл со своей семьёй. Хотя в этот раз он ожидал кровопролития, как и в прошлые, мой приключенческий рассказ «зашёл» ему не хуже любой бойни. Я поклонился. Кулисы задвинулись обратно, зрители начали расходиться.

Немного о Мишутке. Я о нём рассказываю уже второй раз, но по какой-то нелепой причине до сих пор не описал вам его трагическую биографию. Мишутка являлся потомственным казахом, родился он под покосившимся деревянным забором в городе Алмате. Мама его Медведица работала тогда в магазине по продаже кумыса, отец Медведь промышлял сбытом отборной вяленой конины. Дела в семье шли неплохо, пока не началась борьба за наследство. А именно: мать Медведицы — Эзольда — плохо кончила, и оставила в наследство внуку мешочек золота. Мать же сходила к нотариусу и переписала наследство на себя, мол, Мишутка всё равно не сможет разумно распорядиться такими деньгами. Отец об этом был не в курсе, потому что в тот день решал какие-то дела с местными барыгами на базаре. Так вот, через неизвестные ныне контакты эти барыги узнали о наследстве и начали преследовать Медведицу на работе, на улице, писали гадости в подъезде. Та, конечно, испугалась, что её муж Медведь узнает об обмане, и под предлогом улучшения качества их жизни предложила ему всей семьёй переехать с Казахстана в Кукольный городок. В общем, так они и живут и прежде на эзольдино наследство. Может, когда Мишутка вырастет, это дело поднимет, но пока ему довольно и в Театр ходить с семьёй и не горевать о каких-то там деньгах. Заметили? Биография Мишутки в чём-то пересекается с сюжетом повести “Малыш и Ко”!

Я выдохнул. Похоже, что по крайней мере сегодня я ещё буду жив. Пока я глубоко дышал, справа ко мне подошёл старый знакомый Буратино.

— Что ж, — начал он, — недурно. Я ждал от тебя значительно худшего. А завтра сможешь так же?

— Как? — спросил я.

— Ну, так же. Рассказать вот такой рассказ. То, что ты назвал прозой. Зритель был в восторге, думается мне, что на завтрашний сеанс будут проданы все билеты. Пока владелец Театра в отпуске, надо рубить бабло.

— Да, я смогу. Я могу рассказать и что-то другое, у меня ещё много таких рассказов.

— Что ж, это славно. И… Это… У меня есть к тебе один вопрос.

— Да, и какой же?

— Всё-таки, как звали ту женщину — Ольга или Оксана?

— Сложный вопрос. Вообще-то, по моей задумке она всегда была Оксаной, но в некоторых переводах прижилось имя «Ольга». Ничего не могу с этим поделать.

Тут к нам подошёл со стороны Чиполлино с папиросой во рту.

— Оксана, говоришь? — произнёс он, покуривая. — А между тем, недурно ты это придумал, про Малыша-то. Больно складно. Я, сказать по правде, не все моменты понял, но, в общем и целом, мне понравилось. Хотя слушатель я привередливый.

— Спасибо, — поблагодарил я луковицу.

— Скажи, матовый, ты есть хочешь? — спросил он у меня.

— Пожалуй, — отвечал я, пытаясь не показаться нескромным, ведь это могло мне выйти одним местом. — Скорее, мне хочется пить, но если в вашем чудном и уютном Театре есть человеческая пища, я бы не отказался и от неё.

— Момент, — мельком прожевал Буратино и убежал куда-то за угол. Через минуту вернулся с кастрюлькой с водой. Эта ёмкость кастрюлькой казалась только в его руках, хотя для нас, людей, она походила по размеру больше на невысокую кружечку. Бывают же такие небольшие металлические кружечки, походные. Такую кружку можно ещё в костёр поставить, и получится жареная вода.

Я схватил эту кастрюльку-кружку губами (руки мои были всё ещё завязаны) и выпил. Вкус этой воды показался мне достаточно противным, как будто пьёшь воду прямиком из унитаза. Допив воду, я опустил кастрюльку на пол и спросил у Буратино:

— Скажи, откуда эта вода?

— Из унитаза.

Мне стало от этой мысли несколько неприятно, но что я теперь с этим поделаю? Вода есть вода. По крайней мере, я не погиб от обезвоживания, как подразумевалось изначально. Скажите, П., если бы вам предложили попить воду из унитаза — и никакой более — а вам бы очень сильно хотелось пить, вы бы согласились?

— Ну и вопросы у вас. Что ж, а как долго я без воды?

— Положим, вы не пили никакой жидкости уже два дня.

— А есть ли у меня выбор?

— Похоже, что нету.

— Тогда бы, наверно, согласился.

— Тогда вы меня понимаете. Впрочем, я же не мочу пил. И не говно. Это была просто проточная вода, разве что из унитаза.

Кстати, вкус этой воды натолкнул меня на следующую мысль. Слово унитаз в русском и кукольном языках происходит от латинского unitas — то есть «единство». А именно, единство сливного бачка и чаши. До изобретения унитаза эти два объекта были достаточно сильно удалены друг от друга, что, не буду спорить, усиливало мощность смывной волны. Теперь же что малый, что большой смыв — недостаточны, по крайней мере для меня. Но я отвлёкся. Единство сливного бачка и чаши напомнили мне единство души и тела. Таким образом, человек в каком-то смысле — унитаз. Унитаз тела, души и духа.

Что ж, я попил. Потом мне принесли собачий корм. Собачий корм был у кукол потому, что они держали собак, чтобы скармливать им людей. Собачий корм оказался неплох на вкус. Разве что, был суховат. В тот момент я понял истинное значение выражения «сухой корм». Таким образом, я насытил свой желудок.

Собачий корм —

Он всякому знаком.

Его вы покупайте в магазине,

Кормите им собаку, Пока она не растолстеет

И не улетит в небо, как воздушный шарик.

Раздутая собака

Покинет атмосферу

И станет спутником Земли.

Это и есть «собачий рай», Который славят все поэты —

Это полёт собаки шаробразной

Вокруг Земли.

Лишь стоит откормить дворнягу —

Полетит.

Но мясо, просо, сыр — не подойдут для этих целей,

Нужон собачий корм сухой и только он.

Не корюшка, не хлеб,

Не влажный корм.

Не бойтесь, я эксперт,

И мне известно это дело,

Собаку запустил подобным образом я не одну.

Летают так штук триста иль пятсот

Прямо сейчас. И можно скопом

Пронаблюдать их в телескоп.

Немного расскажу о том, как я детстве случайно попробовал собачий корм. Когда мне было четыре года, мама моя работала на заводе по производству чипсов и собачьего корма. Странный выбор, не так ли? Но там платили много денег, поэтому моя мама там и работала. Так вот, она носила мне каждый день с работы пачку чипсов, которую я с удовольствием съедал, потому что, как любой четырёхлетка, обожал так называемые чипсы и кириешки. Если нарезать картофель (или прессованный пластами крахмал) тоненькими ломтиками, а потом пожарить в масле с определёнными специями (первой в списке будет соль, вторая — глутамат натрия, остальные — что хотите), то получится мечта четырёхлетки — чипсина. В нашей семье чипсы называли сокращённо — «чипы», поэтому, когда я в более сознательном возрасте узнал о таком понятии в радиоэлектронике, как микрочип, очень удивился и пытался рассмотреть в микроскоп этот самый чип, который, в моём представлении, должен был быть чипсом. Я даже иногда кушал микрочипы в надежде ощутить тот самый вкус. В общем, я думаю, вы понимаете, к чему я клоню свой рассказ. Не буду томить, в один вечер моя мама случайно притащила заместо чипсов (чипов) упаковку собачьего корма. Она сделала это ненарочно, просто перепутала, так бывает — пачки выглядели похоже, вот и схватила не ту. Тем более, производились они на одном и том же заводе в примерно похожих обстоятельствах. Так вот. Читать я тогда ещё не научился, но на упаковке была изображена собака породы тойтерьер. Тогда я по наивности своей решил, что в упаковке лежат чипсы с новым вкусом — со вкусом собаки. Вкус собаки был мне известен с детства, так как отец мой был потомственным корейцем, и фамилия его (и моя соответственно) была Цой. Мою маму звали Анита, а папу — Виктор. Из этого сделайте вывод, что собачье мясо в нашей семье водилось, и вкус его был мне известен с младенчества, я впитал его чуть ли не с молоком и мясом матери. Так вот. Зная об этом, вы не удивитесь, что собачий вкус для чипсов показался мне вполне себе нормальным, даже знакомым и родным, и мне тут же захотелось попробовать новинку, которую принесла моя любимая мама с завода. Я открыл пачку и очень сильно удивился форме чипсов (чипов), потому что форма у них была необычная — маленькие, да ещё и коричневые звёздочки. Запах у них тоже был странный, на собаку совсем не похожий, но коричневому цвету запах соответствовал, что я нашёл забавным. Я попробовал один чип на вкус. Знаете, вкус был суховатый, а собаку совсем не напоминал. Ну, подумал я тогда, это я есть не буду. И не съел. А вот собачка Жучка, которая тогда жила у нас на даче, где и происходила эта ситуация, с удовольствием сожрала целую пачку. С тех пор, если мама приносила вместо чипсов собачий корм, я отдавал его собаке, а чипы ел сам.

Чипы съешь сам.

Чипсы подели с мамой.

Корм отдай Жучке.

Именно такая жизненная философия преследовала меня в четыре годочка. Это наталкивает меня на мысль о том, что в четыре года я был разумнее, чем я есть сейчас. По крайней мере, в четыре года я не клюнул на разводилово с обозом и стажировкой в театре хрен пойми где.

Когда я был сыт и жажда меня беспокоила не так сильно, меня снова повезли в мясохранилище, в котором было по-прежнему темно и черно. И там я вновь ночевал. Хотя верёвки, как и прежде, сковывали меня довольно сильно, я не огорчался. Мне уже стало почти привычно это чувство — скованность. Но было у меня и преимущество. Как бы не сковывали моё тело, разум мой был трезв, я сохранял рассудок. И потому мне было не страшно. И вот, я засыпаю под звук тишины и запах металло-мяса. Во сне мне снится металлопрокат. Сладкий, звучный металлопрокат.

Вот наступил следующий день. Так же меня разбудили, так же повезли к сцене, так же вывезли микрофон. Кажется, в этот раз зрителей стало даже больше, чем вчера. Раза в два. Удивительно, как куклам могла понравиться проза (но ещё более удивительным я нахожу, как это у них за долгие лета эволюции не появилась проза сама собой?). Что ж, в этот раз я им рассказывал небольшую полупритчу об инциденте, который произошёл в городе Житомир, которая так и называлась: «Житомирский инцидент». История, старая как мир: по сюжету некий профессор вместе со студентами выводит в лабораторных условиях целый школьный класс — тридцать идеальных детей. Пятнадцать девочек и пятнадцать мальчиков. Невероятно умных, покладистых, отвечающих на все вопросы учителей верно. Так вот, эти самые дети учатся в школе в течение положенных им одиннадцати лет, и их классным руководителем на протяжении всех этих лет является бывшая студентка того самого профессора. Хотя она испытывает некоторый дискомфорт от пребывания в обществе настолько одинаковых и «правильных» детей, общественность в восторге. В самом конце повести она находит видеозапись на флешке, содержание которой повергает её в шок: оказывается, что для создания этих детей был принесён в жертву один из студентов — её бывших сокурсников — Пётр, который, как она думала до этого, умер от туберкулёза, а на деле оказался скелетом в университетском шкафу.

Повесть вполне понравилась зрителям, тем более им понравился момент обнаружения скелета в шкафу. Особенно этот момент понравился кукле-скелету. Во-первых этот момент был неоправданно жесток, во-вторых — сам по себе рассказ обладал необычной структурой сюжета. Повествование было обрывочным и часто велось от лица того самого Петра, который якобы наблюдает за событиями на земле из ада через адский перископ — хитроумное приспособление, позволяющее наблюдать за происходящим на планете Земле из-под земли, из ада.

Сейчас я расскажу небольшую биографию той самой куклы-скелета, которой более всех остальных понравился момент с обнаружением скелета в шкафу. Звали скелета Скелетик, но раньше его звали просто Костя. Вы спросите: как это — раньше? До того, как он стал скелетом, он был куклой-подростком в стильном сюртуке, носил он очень модную одежду и был самым прилежным ученичком в школочке. Он родился на юге кукольного городка, до крещения имея имя Филипп. Став Константином после крещения (в честь известного православного города Константинополя) он перебивался мелкими подработками, пока, наконец, не устроился на местный завод по производству труб. Да-да, самых обычных канализационных труб, которые можно встретить в любой канализации. Они все делались именно здесь — на этом заводе. Он производил трубы разной длины и диаметра. Для этого использовалось специальное устройство — трубодав, через этот трубодав проходил жидкий металл, иногда цемент или полиэтилен, и «выдавливалась» как бы полая колбаска, заготовка трубы. Костя стоял рядом и нажимал на красную кнопку, которая выпускала из устройства очень острое лезвие, которое отрезало трубу в нужном месте, и таким образом можно было регулировать длину получившейся трубы. Звучит, на первый взгляд, как работа мечты, ведь, как вы понимаете, трубы использовались в городке повсеместно, особенно их любили прокладывать под землёй, но иногда трубы клали просто на землю, и в них играли дети. Игра была такая — «труба». Играли от четырёх до восьми игроков, надо было забраться внутрь трубы и разломать её изнутри каким-нибудь ломиком. Побеждал тот, кто побеждал. Но не в этом суть. Какая вам разница, что это была за игра. Я ведь рассказываю про Костю, дурня с завода. Так вот, однажды с ним произошёл примечательный случай — он одной рукой нажимал на кнопку, другой — щелкал семечки. А семечки у него были насыпаны в пиале, которая полагалась очень рядом с гильотиной, что противоречило любой технике безопасности. И что вы думаете? Одно неловкое движение — и ему отрезало руку! От потери большого количества кукольной крови он почти что сразу погиб. На заводе, на том самом месте, где это произошло, ему поставили памятник в форме гигантской семечки, как бы в назидание будущим трубодавам.

Когда он умер, его родители — Маркиз и Анна — были опечалены, но всё-таки похоронили его. Его плоть через пару лет разложилась естественным образом, остались только кости. И что вы думаете? Его родители пришли на то же самое место на кладбище через пару лет, а там их ждал их сыночек Константин. И говорил: «Мама, папа, я живой! Заберите меня домой!». На радостях родители забрали своего старого-нового сына домой, но уже успели себе за эти годы родить нового ребёнка, которого тоже назвали Костей. Чтобы их не путать, старого ребёнка назвали Скелетик. Вот это он и был, который смеялся больше всех над рассказом «Житомирский инцидент».

В кукольном городке на эту тему ходила следующая частушка. Только вы сильно серьёзно и претенциозно к ней не относитесь, потому что она потешная (жанр таких частушек назывался «кладбищенские», исполняется такая частушка на мотив русской народной песни «Каравай-каравай», и в Кукольном городке является её прямым аналогом):

Трубодавы мои,

Трубодавушки мои,

Ой, Скелетики мои,

Ой да Костики мои!

Ой да выйдите гулять,

На кладбище поиграть,

Закопали мы Костя,

А достали — Скелетя!

Представление завершилось, меня снова покормили. В этот раз еда была не вкуснее, чем в прежний. Буратино и Чиполлино сказали, что повесть, прочитанная мной со сцены, была неплохая. Затем меня снова отвезли в темень.

Вот так продолжались мои будни. Утром меня выводили на сцену, там я читал что-нибудь из того, что помнил сам, потом меня кормили, потом — обратно в мясохранилище. Мне даже нравилось это первое время, потому что я уже привык к верёвкам и к местной пище. Но спустя неделю подобных представлений мне стало скучновато. Круглые сутки — одно и то же! Утомительная работа с унизительной, а именно — отсутствующей зарплатой. В объявлении, скажу я вам, была указана сумма значительно больше, в несколько раз. Может вы, П., скажете мне: десять тысяч за два часа — это во сколько раз больше, чем ноль за всё время? Уместно ли в принципе здесь употреблять такие слова как «разы» и «несколько»?

— Я не знаю, я просто записываю.

— Но у вас ведь есть какое-то мнение?

— Может и есть, но, пожалуй, я выскажу его позже. Прошу, продолжайте.

— Да, и правда.

Регулярные мои выступления проходили с большим «фурором» — так куклы называли успех. Мои небольшие поучительные лекции в формате художественной прозы привели к неожиданному результату — преступность в городке снизилась. Как выяснилось, куклы, подражая моему примеру, тоже начали писать рассказы и повести. Некоторые даже взялись за стихи. Верно, что стихи куклы писали и прежде, но они были исключительно похабные и не имели интеллектуальной и художественной ценности. Вот например. Как-то вечером, после спектакля, ко мне на мясохранилище пришёл Буратино и тоненьким своим голосочком говорит, сладострастно так:

— Привет. Слушай, я тут на днях написал стихотворение про своего друга, как думаешь, хорошо ли у меня получилось?

Чиполлино, дорогой мой друг,

Твои помыслы чисты, как скатерть,

Разум твой — алое вино.

Такого друга иметь — большое удовольствие,

И большая гордость сотружествовать Чиполлино.

И вовсе не пахнет от тебя дурно,

Как я говорил о тебе прежде,

Ведь, если подумать,

Без лука, да и без чеснока

Французский луковый суп потеряет

Свой изысканный вкус и аромат.

А потому, думается мне,

Запах твой не так уж плох,

И даже приятен в каком-то смысле,

Если сравнивать его с запахом того же супа.

К тому же, луковица — символ реинкарнации,

Как об этом говорил мой Папа Карло,

А разве может быть что-то плохое

В реинкарнации?

Ну разве может быть что-то худое

В перерождении?

— Что ж, получилось недурно, — ответил я. — Хотя, скажу по правде, тебе следует поработать над рифмой. Хотя — забудь! Наверно, в твоих стихах самое главное — это смысл, который они выражают, а не рифма, как обычно бывает. А смысл этот вполне себе положительный.

— А это хорошо или плохо? — спросил у меня Буратино.

— Конечно хорошо, — усмехнулся я в ответ. — Я думаю, если ты прочитаешь эти стихи Чиполлино, ему будет очень приятно.

— Хорошо, спасибо.

Буратино захлопнул дверь и я снова оказался в абсолютной черноте.

Размышления в черноте. Очередные.

Вот, темень круг меня.

И неужели я её создал?

И как такое вдруг могло случиться,

Что сам себя я окружил

Гнетущей чернотой?

В ней видится мне ничего,

И только лишь по запаху,

Что чует мой весёлый нос,

Могу определить, что мясо тоже

Рядышком со мной,

А также что-то из железа.

Ах, одиночество! Читать для кукол книги

Мучение, сравнимое с адом.

А между тем, есть в этом просвещение,

Чтоб город кукольный не стал Содом.

Как выяснится позже, польза

Моих концертов станет велика,

И, глядя свысока,

Смогу я наблюдать,

Как из терней родится роза.

Так прошла неделя. Знаете, П., со стороны, может, вам и неясно, но я мучился. Да, сознание моё было трезво, но помести вас в подобные условия — вы бы, верно, сошли с ума. Мне помогала моя выдержка и привычка всегда доводить дела до конца. Так вот, П., может, так бы и продолжалось бесконечно, и я был бы заложником у кукол, но помог случай. Из отпуска вернулся руководитель театра. Им оказался огромный, в три раза больше любой куклы, Карабас-Барабас.

Встреча с ним у меня произошла следующим образом. Я сидел в мясохранилище и готовился ко сну, ковыряясь в носу носом. Как выяснилось, всего за неделю можно научиться ковыряться в носу самим же носом, без использования рук и ног. Кстати, я до сих пор сохранил эту способность. Вот, смотрите.

Смотрите?

Видели?

Вот так примерно это было. Но это ещё не всё. Вот, я занимался известным вам делом, как вдруг дверь резко отворилась, и я увидел в дверном проёме высоченную куклу, почти что в мой рост, облачённую в круглые солнцезащитные очки, цилиндр и чёрное платье в пол. Платье, если присмотреться, было изготовлено из редкого для данных целей материала – мохера. Мохер был редок в тех краях, в которых я имел честь пребывать, как я узнал позже, поэтому постфактум я скажу, что хотя бы один этот факт должен был вызвать у меня хотя бы какую-то тень подозрения. Тем не менее, не вызвал. Огорчение. Я отвлёкся, ведь платье — не самое главное, что было на фигуре. Сама фигура была важней. Собственно, это и был пресловутый Карабас-Барабас. Мы друг на друга посмотрели секунду или две. Потом он резко закричал:

— Почему он до сих пор жив?! Его же поймали неделю назад!

Я сначала подумал: «кто это — он?», а потом меня осенило: «это обо мне»! Он кричал, рычал, стучал ногами и руками. Затем схватил меня за ногу (а я вам скажу откровенно: у меня в тот день сильно болела именно правая нога, а схватил он меня за левую, что принесло хотя и небольшое, но облегчение, однако! Замечу, что недостаток был в том, что таким образом правая нога волочилась по полу, что оказалось не менее больно) и понёс куда-то. Я плохо понимал, что происходит. Куклы бежали за мной и за Карабасом, пытаясь на ходу объясниться, мол, что они решили опробовать новый подход к ведению бизнеса (а Театр и в нашем, и в ихнем мире, в первую очередь, есть бизнес, а не искусство, потому что искусство не может стоить денег по моему твёрдому убеждению. Денег может стоить только ремесло, коим Театр и был), мол, без убийств получается даже выгодней и так далее. И действительно, я слушал, и не верил своим ушам, куклы наперебой рассказывали удивительные вещи, мол, в городке, о котором я был наслышан лишь мельком, впервые за долгое время вышло из-за синих тучек солнце, куклы стали более позитивными, даже старый плут Айболит перестал обманывать людей и начал делать пластические операции совершенно бесплатно — так сильно его вдохновили мои чтения, которые он с завидной регулярностью посещал.

Немного о старине Айболите. Да, вы наверняка о нём наслышаны из старой сказки Корнея Чуковского, в которой он якобы лечил зверей от болезней. Но в действительности он прослыл жутким типом. Методы его лечения доходили до абсурда, потому что он был крайне жестоким маньяком, и просто прикидывался врачом. Он лечил зубы знаете, чем? Самым обычным тапком! Бил тапком по зубам озадаченному пациенту, чем вызывал восторг у публики, но антивосторг у пациента, у которого зубы вылетали как святая вода при окроплении по католическому обряду. Из этих зубов впоследствии изготавливались мини-шахматы или мини-шашки и продавались тому же самому пациенту по завышенной цене. Думаете, не брали? Ещё как брали, потому что старый плут Айболит обещал кастрировать грязными алюминиевыми щипцами всякого, кто откажется от покупки зубоделанных миниатюр. И так далее. Я думаю, вы поняли характер этого типа. Но с тех пор, как он услышал мою прозу со сцены, он сильно изменился.

Он добрее что ли стал:

Фрезерный станок продал,

И бить зубы пациентов

Грязным тапком перестал.

Стал нормальный себе врач,

Тёртый в ремесле калач.

Для лечения аллергии

Прописывал анестезию.

Для лечения зубов —

Пить отвар лесных грибов.

Для лечения ковида —

Всё подряд любого вида.

В общем, добрый стал старик,

Хрен ему на воротник.

Но Карабас-Барабас даже не старался прислушиваться ни к Айболиту, ни к кому-либо ещё прочему. Он был главным в Театре, и ему, как казалось, было известно о ведении бизнеса более любой другой куклы. Вот, он донёс меня волоком до высоченной железной двери, открыл её ключом, который висел на цепочке на его шее, и со всей силы швырнул меня внутрь.

Положительный момент состоял в том, что сильный удар меня о пол, а в частности — верёвок о пол, привёл к появлению достаточно большой силы трения, чтобы эти самые верёвки разорвать.

Разрыв верёвочной темницы

Пришёл, свободы торжество.

Мне было б впору удивиться,

Что я и сделал, существо.

Свобода вовсе не в прощении,

Не в слове, мысли, не в душе, А в разрывании темницы

Из верёвок на себе.

И я впервые за неделю смог пошевелить частями тела — о, какое же это приятное было чувство! Но пока что это был только один положительный момент.

Кабинет Карабаса-Барабаса был украшен богато, всюду висели изысканные картины таких именитых художников, как Рембрандт, Винсент ван Гог, Иероним Босх и прочие, стояли золотые канделябры, на полу была шкура неубитого медведя, которая раз в час издавала суровый рык, как бы заместо кукушки. Но это была наименьшая часть комнаты. Всё-таки большую её часть занимали разного рода пыточные установки: испанские сапоги, медные быки, железная дева, в честь которой обозвали одну известную музыкальную группу, и тому подобное. Некоторые установки мне даже было непонятно как работают и куда засовываются, отчего становилось даже страшнее. Вот, например, зонтик. На первый взгляд, самый обыкновенный. Ой, на меня же напали! Некогда отвлекаться. И вот, Карабас снял со стены плеть, которая была сверху донизу покрыта острыми иглами, каждая иголка была покрыта ядовитой смолой.

— Мальчишка! — начал вдруг на меня снова рычать он, как лев или медведь. — Что за цирк ты здесь устроил?! Разве ты не понимаешь, что своими выходками ты рушишь стандарты качества моего Театра? А ведь они выстраивались веками, понимаешь, ве-ка-ми! — Карабас показал на свои веки, поэтому ударение в слове “веками” при чтении предыдущего предложения следует делать на первый слог.

— Нет, не понимаю. Что же это за стандарт — взять на работу невинного человека, чтобы прикончить его прилюдно? То есть, прикукольно. Немного напоминает слово “прикольно”.

— А ну замолчи, негодник! Вот сейчас полетят кишки по закоулочкам! — Карабас постарался хлестнуть меня своей острой плетью, но я успел увернуться, потому что у меня была хорошая физическая подготовка.

Он постарался попасть по мне ещё и ещё, но удары его всё время были мимо, сиречь не тудамест. Видно, опыта работы с плетью у него не было никакого. А ведь у меня такой опыт был. И почему он назвал меня мальчишкой? Мне давно уже за тридцать, просто выгляжу молодо! Так вот, где-то в подростковом возрасте я подрабатывал плёточником в зоопарке. У нас в городе тогда только-только открылся зоопарк, и из-за того, что рабочие поспешили со сдачей объекта, животных не успели огородить клетками. Клетки собирались привезти только недели через две, а ведь животных надо было как-то сдерживать внутри зоопарка и показывать посетителям уже сейчас. Поэтому меня наняли плёточником — мне выдали плеть и сказали бить животных этой плетью, если они будут пытаться сбежать из зоопарка. А они пытались! Первое время, конечно, было довольно трудно, потому что по животным было очень трудно попасть — особенно по зайцам, змеям, тараканам, муравьям, потому что они были очень маленькие, некоторые — меньше миллиметра, а плеть была толщиной сантиметра два и длиной метров пять. «Ни хрена себе» — скажете вы, и будете совершенно правы. Тем не менее. Через пару дней ваш покорный наловчился, и за две недели такой работы (которой я очень горжусь!) мне заплатили пятьсот рублей. Деньги, согласен, небольшие (я уверен, что с продажи билетов в необычный зоопарк владельцы заработали в разы больше), но и работа была нескучная. Ах, многим я был готов бы пожертвовать, чтобы вернуться на эту работу, разве что на зарплату как в бизнес-центре «Кукушка»! Но знаете, что. Не всем нашим мечтам суждено сбыться. Видите, я вот вообще в Театре оказался. А мог бы сидеть себе на окладе спокойно и сидеть.

Раньше был я плёточником,

Но вовсе я не плёл.

Я бил животных плёткою,

И в этом я их чёл.

Плетимые, плетящие,

Плетущие мои! Ударил бы животное

И я, и ты, и ты.

Насилие естественно

Природе человека.

Не изменить повадок сих

И через четверть века.

Веганским мясом с тофуёй

Не заменить барана,

Не заменить свинью, орла,

Гибона, игуану.

Всем мяса хочется поесть,

Но разве съешь живого

Осла, коня, или ещё

Кого-нибудь другого?

Да, без убийства — мяса нет, в тарелке — ничего,

Об этом знают дети.

А о дурных последствиях отказа от него

Читайте в интернете.

Знаете, что показалось мне странным в облике этого бородатого господина? Того, который представился мне вроде бы Карабасом. В первую очередь, он не выглядел как кукла. Его движения были больше похожи на человеческие, но создавалось впечатление, будто он имитирует поведение куклы. Это странно, я прежде ни у одной куклы в этом Театре не встречал такого поведения. Ко всему прочему, Карабас-Барабас источал странный запах, которого я очень давно не слышал — запах человека. И тут я присмотрелся к его чёрной бороде — уж очень натурально она смотрелась для куклы. Я тогда подумал: «наверное, если у настоящей куклы борода приклеена на клей, то её легко будет оторвать». Я одним резким движением схватил Карабаса-Барабаса за бороду — но та не поддалась, так ко всему прочему с неё посыпалась белая, как первый снег, перхоть. И тогда меня осенило. Я сделал злобное лицо и произнёс:

— Ты не кукла, ты человек, как я! Матовая душа!

Карабас-Барабас вдруг сделал испуганное лицо и задрожал, как припадочный. Затем протрубил своим глубоким басом, но вполголоса:

— Молчи, негодный мальчишка! Какой же я человек? Я кукла, кукла, как и все! Не понимаю, о чём ты говоришь. Ой, как не понимаю! Кукла! Кукла! Я — кукла-а-а!!!

Я ещё раз начал вглядываться в этого бородущего персонажа. Я уже был уверен, что передо мной мой сородич с биологической точки зрения, но тут же мои нейроны мозга зашевелились, и оттуда в кровь поплыли гормоны каких-то странных воспоминаний.

— Хорошо, — ответил я, — тогда что ты можешь сказать о своей жизни, и в частности — куклах, которые тебя окружают?

Карабас-Барабас на миг задумался, принял позу кабана, и в его голове возникли какие-то далёкие воспоминания из второй половины восьмидесятых.

— Жизнь моя сплошная мука, я так устал от этих кукол. Ой! — Карабас-Барабас закрыл рот двумя ладонями. Его чёрные очки немного сползли.

— Никакой ты не Карабас-Барабас, и не кукла даже. Я тебя раскусил. Ты — Александр Кальянов! Я тебя знаю по песне и одноимённому клипу «Карабас-Барабас»!

На его лице возникла гримаса страха.

— Прошу, не выдавай меня! — вдруг запищал он необычным для себя голосом. — Если они — куклы — узнают об этом, мне конец! Они убивают людей!

— Но меня же они не убили. Я ведь нашёл другой подход к этим ребятам, они оказались не такими уж убийцами. Им было достаточно показать, что существует альтернатива, и всё в этом духе. Постой… а ты не умер, случайно?

— Да, в человеческом мире все думают, что я погиб где-то в Испании. На самом деле, мне просто надоела музыка и мне хотелось заняться чем-то иным. Нашёл на Авито подработку, переместился в обозе в этот гадкий городок, а тут — меня схватили и захотели на кусочки почикать! Вот я их и начал убеждать, что на самом деле я не человек, а просто кукла, и более того — более высокого ранга, чем они. Деревяшки поверили, а я начальником ихнего Театра сделался. И пока они так думают, я могу оставаться здесь в живых.

Я начал думать и размышлять. Вот, передо мной, с одной стороны, известный когда-то шансонье. Пускай. Пускай не жилось ему спокойно, решил он найти подработку на Авите. Пущай. Но стать извергом и ради своей одной жизни спускать в унитазе множество чужих? Разве это справедливо? Разве это согласуется со смыслом его песен, Александра Кальянова? Может, его поступок разумен, но мне он не по нраву. Я нахожу его жестоким и бессмысленным. Знаете, один восточный мудрец с восточным именем писал в своей книге примерно следующее: «если вы видите, как какой-то из ваших близких или знакомых регулярно совершает действия, которые вы находите жестокими или бессмысленными, совершите в ответ настолько же жестокое или бессмысленное действие, скажем, подсыпьте ему в чай цианистый калий, или по крайней мере убейте его ножом или зарубите топором». В своей жизни я часто следовал рекомендациям этого мудреца, потому я решил поступить. Вы, П., можете осудить меня за этот поступок, но ведь вас там не было, на том самом месте. По этой самой причине, разве сможете вы повторить такую же логическую цепочку, которую в тот момент подумал я? Скажите, П., вы когда-нибудь убивали человека голыми руками?

— Ну и вопросы у вас. Нет, разумеется. Я и одетыми руками ничего подобного не совершал.

— Разве можно руки одеть?

— Предположим, можно. Варежками.

— А давно варежки стали одеждой?

— А что это по-вашему?

— Наружда.

— Не понимаю.

— Честно, я вас тоже, П. Вы не знакомы с понятием «Наружда»?

— Нет, и я убеждён почему-то, что вы выдумали его сами, как и многие другие слова, которые можно увидеть в вашем повествовании.

— Как же! Что за вздор! Откройте любой толковый словарь. Ну наружда! Как же! Наружда — все виды тканевых колпаков, надеваемых как на руки, так и на ноги. Скажем, носки или перчатки. Да и варежки из той же серии.

— Звучит неубедительно. Словаря у меня под рукой нет, проверить не могу, но… Не верю я вам. И вообще, думается мне, что вы мне какие-то глупости рассказываете. Что про наружду, что про одежду.

— Пускай. Это не так важно. Не верите — не верьте. Это ваше право. Но знаете что? Когда-нибудь я принесу вам словарь, открою его на букву «Н», и вам будет очень-очень стыдно, когда я пальцем покажу вам на это слово.

— Не будет мне стыдно.

— А вот на это мы ещё поглядим.

— Пожалуйста, не отвлекайтесь, хотя это вам и свойственно.

— Да, я остановился, кажется, на…

Я никогда до этих пор не убивал человека голыми руками. Я не знал и не знаю до сих пор, как это правильно делается. Говорят, на это были способны гладиаторы Древнего Рима, а из меня — какой гладиатор? Тут если не силой, то следовало брать хитростью.

Почему у человека

Вдруг бывает плеть?

Почему решает: жить кому-то или умереть?

Почему в руках его

Есть сила эта,

А, скажем, Не у птички или рыбки?

Я думаю, что справедливей в нашем мире

Было б так:

Надо отдать все плети наши

Как рыбкам, так и птичкам,

И пусть распорядятся с ними

Они как следует, на взгляд их.

Птичка, наверное, утащит их в гнездо, А рыбка — сразу же на дно.

Тогда, быть может, что жесткость в мире

Мы б преодолели.

Но есть ведь люди, как моя жена,

Что немы и глухи, а потому

Язык насилия — один понятный им язык.

Быть может, тогда плеть надо оставить

Хотя бы лишь одну,

Чтобы осталась у меня?

Я обещаю, ей я никому не наврежу

И бить ей буду бережно.

Нет, вам её не дам,

Даже воспользоваться,

Ведь вам её не доверяю.

Быть может, натворите вы делов,

А я — не натворю.

Да, всяк в себе уверен,

Но более чем — я.

Хитрость была в том, что Кальянова надо было убить незаметно, чтобы он сам не понял, как он умер. Обеспечить человеку незаметную для него самого смерть в некоторых культурах является наивысшим благом. Возможно, следовало бы сделать так, чтобы его душа оказалась в другом мире, подобном человеческому или кукольному, но в другом каком-то, третьем. Если бы его не было бы ни в человеческом мире, где он бы вредил людям, ни в кукольном, где он бы вредил людям, а переместился бы в мир, где были бы только животные (тогда бы он мучил животных, что не является аморальным и считается вполне допустимым в 90% стран образованного мира), моя совесть была бы чиста, ведь, таким образом, я бы не убил его бессмертную душу. Но я не мог гарантировать такой переход души при убийстве Кальянова хотя бы потому, что мне неизвестно устройство нашего тонкого мира. Где душа, где дух, где тело? Мне сейчас это было путано. Скажем, до перемещения в кукольную страну мне думалось, что есть только наш мир — человеческий — и, таким образом, мы все в нём живём. А тут — нате! Обоз! Если в мире есть обоз, и он связывает мир наш и мир их, то, вероятно, должны быть и другие обозы, другие модус-оптимумы, другие, отдельные миры, куда бы следовало сбагрить господина Кальянова и всех, кто когда-либо писал ему аранжировки. Знаете, это был бы замечательный мир, в котором круглые сутки звучали бы его песни, и под эти звуки он со своими приспешниками мучил бы животных. И делал бы это до тех пор, пока бы. Думай, голова. Куда девается человек после смерти? В рай? В ад? А если рай — как ад? А если ад — как кукольный городок? Кстати, что я нахожу верным, по крайней мере в своей голове. Я взял свои две голые руки и схватил ими шею Кальянова, который был в образе Карабаса-Барабаса. Он не успел даже ничего подумать, ничего почувствовать, как я своими самыми руками так сильно сдавил его шею, что голова его оторвалась от туловища. Но постойте. Не могли же руки мои развить такую силу, чтобы оторвать голову человека от туловища человека. Постойте-ка. Я посмотрел на свои руки. Если бы я действительно оторвал бы Кальянову голову, хлынула бы артериальная кровь, и ей бы залило всё вокруг, включая меня. Но этого не произошло. Мои руки были в чём-то липком. Кальянов стоял без головы, так как голова упала на пол. В том месте, где его голова соединялась с туловищем, ничего не было. Не было крови, не было позвоночника. Было просто гладкое место. Я понюхал это самое место. Знаете чем оно пахло, П.? Оно пахло парафином. Потом я сел на корточки и понюхал упавшую на землю голову. Она тоже пахла парафином. О, знали бы вы мои мысли в тот момент! Это оказалась самая обыкновенная восковая фигура из музея Мадам Тюссо — фигура Кальянова в образе Карабаса-Барабаса из одноимённого клипа. Я принял её за живого говорящего человека потому, что она выглядела очень реалистично. До сих пор не пойму: как их делают так мастерски? Руки мои были в парафине. Я их вытер об пол, из-за чего в мои ладони впились несколько заноз. Что ж, что бы это ни значило, я вышел из комнаты, оставив фигуру стоять на своём месте.

Помните, я обещал вам рассказать, за какие такие особенные качества Чиполлино любил булькающий хлебный квас, который стоил около шестидесяти рублей за литр в кукольных магазинах? Так вот. В этом квасе, кроме стандартных ингредиентов, таких как хмель, солод, сахар, изюм и дрожжи, а также маленький-маленький кусочек хлеба, использовался уникальный ингредиент — парафин. Из-за этого ингредиента у Чиполлино случались припадки, но от кваса он не отказывался. В общем, из-за парафина в квасе случались казусы. Типичный потребитель кукольного кваса состоял из парафина процентов на десять, так как он, парафин, будучи веществом вязким, накапливался в организме, а не выходил естественным образом, как следовало бы. Чиполлино был из той же касты, а потому тоже был начинён парафином как восковая фигурка. Если ему вставить фитиль в башку и поджечь, то он взорвётся на хрен. Я это к чему? Курить ему было ой как опасно, а он всё продолжал. И мы, люди, такие же.

Да, ещё одна вещь, которая вылетела у меня из головы. Может, вы помните, я рассказывал вам о том, как я познакомился с девушкой по имени Анфиса. Было это в городе Павловский Посад. Славный город, там ещё платки носовые шьют из кожи мамонта. Но это мелочи. Там буквально в пятистах метрах от железнодорожной станции Горьковского направления стоял необычный кафетерий с интересным названием “Бордель”. Там, что интересно, кофе подавали не к столикам, а в отдельные комнаты. Сидишь себе в комнате, а тебе кофий носют. В общем, интересный был опыт, мы с Анфисой в тот вечер переспали, из-за чего я на следующее утро проспал начало рабочего дня, но ничего страшного. Впрочем, с Анфисой мы больше не виделись в Павловском Посаде, и я почему-то до сих пор уверен, что она какая-то проститутка. У неё на пояснице была татуировка “я работаю проституткой в реальной жизни”, что бы это ни значило. Но знаете, ведь она оставила мне свой номер. Знаете, П., как я от вас отстану, я обязательно ей позвоню. Сяду в электричку на Курском, поеду два часа до Павловского Посада, встречусь с ней. Мне кажется, моя с ней история ещё не окончена.

Примечательно, что соседи мои по несчастью в “Кукушке” в личных беседах друг с другом делились разного рода информацией о некой Анфисе, и по примерному описанию мне стало ясно, что, скорее всего (но я не уверен на сто процентов), это и есть та самая, павлопосадская Анфиса. Почему я так считаю? Ну, они описывали её как какую-то проститутку. Ладно бы только это. Контекст, в котором они её описывали, показался мне несколько странным. Будто её видели на Горьковском направлении в тамбуре электрички на пути из Павловского Посада в Москву. Меня заинтересовал этот факт и я тогда подошёл к своим друзьям-соседям, говорю, мол, а про какую-такую Анфису вы тут рассуждаете? Они оглянулись загадочно, переглянулись даже. Посмотрели мне в глаза совершенно стеклянным взглядом. Они всматривались в меня и как будто бы начали срастаться с окружающим пространством, медленно превращаясь в мох, от пят до головы. Когда они полностью обратились в мох или лишайник, на них начали очень быстро расти грибы вешенки золотистого, серебристого и бронзистого цветов и самых разных размеров. Потом они в один момент испарились, как водяной пар, и на их месте в ту же минуту оказались мои коллеги, которых я также называл не иначе как “соседи”. Похоже, это было помутнение рассудка на почве поездки в павлопосадскую глухомань. Я вновь взглянул на своих соседей, и говорю им, мол, соседушки, что это за Анфиса, о которой вы рассуждаете так громко и мешаете мне работать? Они переглянулись, затем оглянулись, посмотрели в заднее окно, которое являлось задним зеркалом. Затем резко перевели взгляд на меня и абсолютно монотонно произнесли: никакой Анфисы мы не знаем. Есть у меня мысль, будто она не так проста, как кажется, Анфиса эта. Может, она знает что-то про “антипредательскую молодость”.

Передо мной выстроились куклы. Буратино, Чиполлино, Чебурашка, Карлсон, старик Микки-Маус, совершенно разные куклы стояли передо мной и внимательно смотрели на меня, как на зубы дарёного коня. Они ожидали, что я им скажу своим ртом. Я решил их долго не задерживать томительным ожиданием.

— Коллеги, я убил Карабаса-Барабаса.

Я сказал это очень отрешённо, потому что смерть восковой куклы почти что ничего не значит для меня, как бы она ни была похожа на шансонье. Мы ещё посмотрели друг на друга — я и толпа — ещё пару минут. Они вроде бы были изумлены, но не были в большом восторге. К сей новости они отнеслись, вероятно, нейтрально. Не в том смысле, что безразлично, как я, а в том, что pros были примерно равноценны cons. С одной стороны, Карабас-Барабас терроризировал их на протяжении какого-то продолжительного уже времени. Атмосфера в коллективе стояла не самая наилучшая. Большое количество неоплачиваемых переработок, постоянные вопли, крики, скандалы. Но была и оборотная сторона. Кальянов был неплохим управленцем. При нём Театр стал приносить больше прибыли, чем в прошлые годы. К тому же, Кальянов почти что спас Театр от закрытия, так как сделал его окупаемым, когда до его прихода он был убыточным. Теперь же судьба Театра была решена. Карабаса-Барабаса больше нет. Прежних зарплат тоже не будет, потому что убийством людей в Театре больше не занимаются. Для чтения прозы не нужно такое большое помещение, в отличие от убийств, поэтому и содержать его нерентабельно. Примерно такие мысли начали посещать кукол и они молча, один за одним, начали расходиться. Мне они ничего не говорили. Они не были мне благодарны за освобождение от труда, но и зла на меня не держали. Не плевались на меня. Просто пошли по домам. Минут через пять передо мной остались стоять двое — Буратино и Чиполлино.

Сначала сказал Буратино.

— Я не против твоего поступка, но я его не понимаю.

Затем сказал Чиполлино.

— Я понимаю, почему ты так поступил, но я против такого.

В конце сказал я.

— Мой поступок соответствует мне самому. Я сам себе не могу быть противником, потому — я не против самого себя. Я понимаю тебя, Буратино, почему ты не против моего поступка, но не понимаешь его. В той же степени мне ясно, Чиполлино, по какой причине ты против моего поступка, хотя он тебе и понятен. Я постараюсь объясниться перед вами обоими. И вот какое у меня объяснение. Я был против того, что Кальянов, кем в сущности был ваш руководитель Карабас, хотел меня прикончить с помощью плети, а с плетью он управлялся довольно-таки плохо, поэтому у него это не вышло.

— А у кого бы это вышло? — поинтересовался Буратино.

— У меня, — ответил я, — потому что я в свои годы знаете кем работал? Плёточником!

— Нам это неинтересно, — с неинтересом сказал Чиполлино, — матовый, мы хотим домой пойти.

— А куда же тогда идти мне? — спросил я.

— Иди куда хочешь! — это сказали куклы хором, как бы этими словами подразумевая, что я могу пойти в любую сторону, а не только лишь на мясохранилище или на сцену. С другой стороны, этой фразой они проявили крайнюю степень неинтереса к тому, что я какое-то время назад работал плёточником. А ведь вы, П., согласитесь, что им было бы интересно об этом услышать.

Ну ладно. Их ответ меня несколько озадачил, потому что я был истощён. Как же так — вы меня собачим кормом кормили неделю, а теперь, мол, гуляй, Вася? Ну это извините! С другой стороны, что они мне предложат? Вот, они ушли. Ушли, сволочи, меня одного оставили, обнажённого, в дверном проёме. В проёме, напоминающем исчезновение. Или же попросту ветер.

Мне два понятия близки:

Понятие “ветер” и “исчезновение”.

Что за неловкое волнение

Схватило сердце, как тиски?

Вы мне ответите: в чём родственность?

В чём схожесть, о которой говоришь?

Как вижу, се от вас не утаишь,

Ведь отличите вы любую ложь от подлинности.

Итак, вот — ветер. Он хотя и дует,

Но в сути своей — воздух, ничего.

А ветер сильный сдует и село,

От урагана — город погорюет.

Ну разве может ничего нести такую боль?

Ну разве может воздух семьи рушить?

Так же — исчезновение. Вроде скучно,

А жечь может не хуже, чем огонь.

Исчезновение, пропажа —

Бывают хуже даже кражи.

П., возможно, вам показался странным и несколько нереалистичным эпизод, в котором восковая фигура сначала была одушевлённой, а затем внезапно стала наоборот. Но странного в этом ничего нет. Все прочие куклы тоже по определению жить не могли, так как были сделаны из дерева, пластмассы, ткани и так далее. Тем не менее, они двигались, разговаривали, обладали телепатией. Телепатия — вообще для меня что-то за гранью. Разве с учётом всего этого не ясно, что кукла может быть и восковая, а потому — очень похожая на человека, как я и решил изначально? Надеюсь, в моём повествовании сквозных отверстий более не осталось.

Воск и парафин — одно и то же.

Одно и то же, как вода и лёд.

Одно и то же, как огонь и жизнь.

Из воска делают фигуры,

И оживают они ровно так же,

Как те, что делают из парафина.

Ещё из воска с парафином делают для церкви свечи,

Поставить можно их за здравие и упокой.

А если несколько свечей соединить,

Из них построить можно плот,

Ведь плотность воска с парафином

Меньше плотности воды.

Хотя есть суеверие в среде народно-православных,

Как будто нужно волосы младенца,

Состриженные в таинство крещения,

Забросить в воду с воском,

И смотреть: всплывёт или потонет?

Ответ, как выяснили мы,

Согласно физики законам,

Будет одним и тем же каждый раз.

Хотя, если хотите, чтоб волосы и воск

В обряде этом потонули,

Вам следует вмешать туда чугун.

На всякий случай, можно и вольфрам.

Тогда вам затруднительно будет достать его со дна.

Итак, вот какие были мои дальнейшие действия. Я развернулся на сто восемьдесят градусов, таким образом оказавшись снова по направлению к кабинету руководителя. Кабинет. Что ж, все эти пыточные установки не принесли мне никакого вреда, чему я несказанно рад. А что до самого руководителя, к которому я приложил руку? Его восковая фигура всё ещё. Я подошёл к ней. Эротично стянул с восковой фигуры чёрное мохеровое платье и надел его на себя, так как мне стыдно было ходить нагим. Вот я был одет. Огляделся. Кроме пыточных инструментов я обнаружил устройство, удивительно напоминающее холодильник от фирмы «Бирюса». Подошёл. Открыл. В этом холодильнике оказалась колбаса «Краковская», пару кусочков какого-то резинового сыра, бородинский хлеб. Что ж, из этих ингредиентов может выйти нехитрая закуска. Бу-тен-брот. Бутербродиум. Бутик. Буттербреддос. Буттентаггос. Баттер-бред. Маслохлебие, по-русски говоря, или же буттер-оптимум. Вещь в себе. Колбаса с сыром на хлебе, которую человек поглощает больше от безделия, чем от голода. Иронично, что сейчас я делаю себе бутерброд скорее от голода, дел-то у меня пруд пруди. Что ж, бутерброд на вкус вышел вполне себе славный. Я облизал жирные от колбасы пальцы так сильно, что они покрылись моей густой слюной, и она начала стекать мне на мохеровое платье. Скажу вам по секрету, слюнявить пальцы я люблю с детства, особенно я любил это делать в городской библиотеке перед перелистыванием страницы. М-м-м! Как же я люблю свои вонючие слюни! Некоторые страницы книжек, которые я читал, я тоже облизывал, потому что вкус старой бумаги вызывал у меня необычные эмоции, несвойственные для моего возраста. Иногда я так сильно облизывал старую советскую бумагу, что у меня на языке оставались буквы и цифры. Я их проглатывал вместе со слюной, и, таким образом, поглощал знания в буквальном, а не образном смысле этого слова, и именно поэтому я стал таким начитанным, умным, смышлёным, интеллектуально развитым человеком с оригинальнейшим складом интеллектуального ума. Если хотите, я могу вам показать, как на моём языке остались какие-то буквы с того времени.

— Продемонстрируйте.

— А-а.

— Да, парочка виднеется. Верю.

— Так вот.

Я съел бутерброд-оптимум и более не был голоден. Ко всему прочему, в том же самом холодильнике от фирмы «Бирюса» я обнаружил бутылку воды «Сенежская». Бутылка была тонкая, из дешёвой пластмассы, но вода внутри была намного вкуснее воды из-под унитаза, которой меня поили последнее время. Это ли не удовольствие — попить «Сенежской»? Не это ли наслаждение?

Затем я совершил небольшую прогулку по Театру. Ходить по нему было несколько неудобно, потому что он в большей своей степени был рассчитан под рост куклы, нежели человека. Видели бы вы, как часто я бился головой о потолки, мой дорогой П., и рассмеялись бы вволю. Но скажу вам, что Театр в принципе был красивый. Он в своём оформлении, как я заметил, отражал одну вполне себе конкретную концепцию, которую местные называли «Антипредательская молодость», и которая состояла из четырёх с первого взгляда несвязанных друг с другом предметов, а именно — душистого мыла, пушистого полотенца, зубного порошка и густого гребешка. Эти объекты, а точнее сказать — символы этих самых объектов, были повсюду. На стенах, окнах, дверях, креслах, да много где. Где-то смотрелись вычурно, а где-то — совсем неплохо, даже стильно, и в этом случае было ясно, что поработал архитектор-профессионал, а не профан. Но это ладно. Прогуливаясь перед сценой, на которой прежде выступал связанным, я дивился чудному её устройству с технической точки зрения. Все эти лампочки, фонарики, прожектора и проекторы, манипуляторы и манипулируемые смотрелись очень современно, как у людей, а то и пуще. В общем, создавалось ощущение, что с точки зрения развития технологий куклы ни в чём не отставали от людей. Меня это почему-то поразило тогда. Может, Буратино не шутил, когда сказал, будто мы произошли от кукол, но стали не более совершенным биологическим (?) видом, а менее. Мне эта мысль не нравилась, потому что она была унизительной для моего вида. Но в ней была доля правды. Ещё: акустика в зале была удивительно хорошая. В любом конце зала было одинаково хорошо слышно сцену. Ладно бы одно то: даже тихий шёпот запросто распознавался. При этом звук не портился сильно, не становился перегружен эхом, а наоборот — оставался чётким, будто бы актёр прямо наспротив тебя, когда ты можешь быть за версту. Я в этом понимаю плохо, но, по-моему, чтобы добиться такого эффекта надо иметь либо великий талант, либо высокотехническое знание. А иначе — как тут?

Вот, я ещё прогулялся по Театру. Как и прежде, было пустынно, потому что все пошли по домам. В некоторые помещения мне зайти не удалось, потому что дверные проёмы были рассчитаны только на кукол. Тем не менее, нагнувшись, мне удалось рассмотреть парочку из них, будто в глазок. Итак, за одной из дверей был женский туалет. Напоминал он человеческий, просто уменьшенный раза в три. Ладно, обойдуся без подробностей. Вам, наверно, и так противно слушать. За другой дверью виднелся кабинет врача. Врач, как я понял, был нужен в Театре для того, чтобы лечить людей после непоправимых ран, которые им наносились в процессе спектакля. Да, не всегда спектакль приводил к смерти актёра — некоторые представления, особенно дешёвые, заканчивались только увечьями, которые Доктор Пилюлькин лечил, и, таким образом, актёр мог выходить на сцену повторно раз за разом, пока зрителю не надоедало одно и то же лицо наблюдать сеанс за сеансом. Вот тогда уже актёру и пускали-то кишки по закоулочкам. Ну это-то ладно. Зачем в этом кабинете был огромный — метра два в длину — шприц, я не понял. Наверно, для запугивания, чтоб не пытались сбежать. Жуть какая страшная. Таким шприцом впору ворон распугивать.

Я поднялся на второй этаж. На втором этаже были помещения, назначения которых я не понимаю до сих пор. Например, помещение, в котором что-то помещалось. Или помещение для перемещения — лифт. Зачем куклам в Театре лифт, если у них была лестница? Ещё было помещение-тюрьма, в котором запирали самых злых кукол в Театре. Да, мне рассказывали, что иногда Театр посещали неадекватные куклы, которые начинали мешать представлению, буянить, громко ругались матом. Таких кукол как раз и отправляли в помещение-тюрьму, откуда не отпускали до конца их дней — пока те не сгнивали заживо. Может, и в человеческих театрах следует ввести подобное наказание за нарушение тишины в зале. Была бы моя власть, я бы первый ввёл такой указ. Что-что, а перенять какой-нибудь опыт у наших старших братьев-кукол нам, человекам, следовало бы. Может, вам покажется что-то слишком жестоким. Но перед вами, П., я найду оправдание: вам ведь и самому известно, что законы в нашей стране слишком мягки к преступникам, и вы бы и сами с радостью их ужесточили. Вы жестоки не меньше моего, не правда ли?

— Я не знаю.

— Ладно вам, нечего скрываться. Мы ведь наедине. Скажите, вы ведь тоже мечтаете хотя бы однажды убить человека?

— Что за вздор?! Вы говорите чепуху. Нишкните.

— Ладно вам, чего вы. Нас никто не подслушивает. Скажите честно — была б ваша воля — и знали б, что ничего вам не будет, убили б?

— Окститесь!

— Да я вижу по вашему лицу, чего вы отнекиваетесь. Убили бы, как миленький миленького.

— Прошу, давайте более не поднимать эту тему, она мне неприятна. Прошу, продолжайте. Что вы там говорили про Театр?

— Жаль. А про Театр я говорил следующее.

Когда я рассматривал эти бесконечные коридоры, увешанные символами, я вдруг начал потихоньку понимать смысл Антипредательской молодости. Я начал понимать, при чём здесь гребешок, при чём здесь мыло. Я вам не скажу, но вы позже тоже сами начнёте понимать. И не говорите, что не поймёте. Но это ладно.

Я покинул Театр через главный вход. Впервые я вдохнул свежий воздух кукольного городка. Погода стояла солнечная, по небу плыли редкие облака. Солнце и облака ровно такие же, как у нас, людей, а вот городок будто бы уменьшенный. Чем-то напоминал Москву — тоже трамвайчики ходят, тоже метро под землёй функционирует, тоже куклы — как и люди — ходют и ходют. Так и не скажешь: куда они ходют? А ведь они, как и мы, работают на работе, водят детей в детсады, подростков в средсады, взрослых в взрослсады. И живут себе. Наверно, на дачах бывают, так же как и мы картошку полют. А картошка у них нормальная, как у нас, или тоже маленькая? Интересно. Я бы вам с радостью рассказал, если бы увидел, уважаемый П. Где я в кукольном городке найду картошку? В теории, мог бы сходить в какой-нибудь магазин, ан нет: вход для меня слишком мал, а через двери содержимое магазинов видно не было. Любопытной Варваре оторвали на базаре все части тела, кроме головы, сложили что осталось в чемодан и повезли в Токио продавать извращенцам всяким. Это я про себя, если что, иронизирую.

Я был для кукол почти что великан, поэтому ходил осторожно, стараясь ни на кого не наступать. С моей высоты город был как на ладони, поэтому я шёл с удовольствием и осматривался по сторонам. Сторон было несколько, как и удовольствий, которые я получал. Первый уровень удовольствия — это то, что город был виден сам по себе. Второй же уровень — то, как город выглядел. Объяснюсь. Даже если бы город выглядел бы плохо, мне бы было достаточно удовольствия от того, с какого ракурса я его вижу. Таким образом, я бы не заскучал. А тут — на тебе! Два уровня за раз. Волшебство да и токмо. Ой! Я наступил на кого-то. Ну и ладно. Какая разница?

Я почти что великан, Я почти что Гулливер,

Я практически гигант.

Превышаю я других,

Словно статуя.

Возвышаюсь над прочими,

Точно памятник.

Пушкин сказал, что памятник

Себе воздвиг нерукотворный,

И будто бы к нему,

К памятнику тому,

Не зарастёт тропа народная.

А я — наспротив — памятник

Сам по себе,

А потому мне воздвигать ничто не надь.

Могу ходить сам по себе я,

По странной кукольной земле, И озирать вокруг себя,

Наблюдаючи.

Как смотрят на меня они —

Блестящие?

Что видно этим кукольным друзьям?

И вправду ль матовость моя

Настолько им видна,

Или они считать имеют разумение

Что кукла лишь большая я?

Бывают же такие —

Куклы ростовые?

Быть может, и таких они видали.

А потому не странен буду я для них, Быть может, встречу и других

Я кукол ростовых.

Быть может, не вернусь я в город

В котором вырос я — в Москву,

И в той же степени я не увижу Питер,

Не посмотрю и на Неву.

Быть может, на ряду Охотном

В «Кукушке» места больше нет

И как сотрудник я забыт вовек?

Ах, моя блудница-судьба!

Блуждать здесь буду,

Человек

Средь душ блестящих…

Немного расскажу о городке. Возможно, П., вы уже обратили внимание, что он чем-то напоминает человеческий город Москву, в котором я прожил всю свою сознательную жизнь. Но напоминал он его лишь с высоты птичьего полёта, приглядишься — увидишь разницу. Да даже не в архитектуре и инфраструктуре, а просто-напросто в жителях, то есть в куклах. Мне кажется, что эти блестящие души не только более развиты, чем мы, но и как-то очень складно и по-доброму устроили свою жизнь. Мы, люди, бываем друг к другу несправедливы — сердимся, ругаемся, бьём друг друга кувалдами. А эти малыши, беззащитные куклы, как будто бы лучше нас, людей, знают, как это — быть человеком. Может, живя в изоляции от прочего мира, куклы развили обострённое чувство того, что мы, люди, часто забываем — чувство совести.

Но мне всё же стоит немного описать этот городок перед тем, как я его покину, может быть, навсегда. Я знал наверняка, что если долго идти в одну сторону, то можно куда-нибудь да уйти. Например — в Москву. Потому-то я и пошёл, куда глаза глядят. И вот, что я увидел:

Видение первое. Я увидел клумбу длиной в несколько человеческих ростов. Эта клумба была высажена в том месте, где в Москве находится Выставка достижений народного хозяйства. У нас она застроена, а у них на её месте — просто клумба. Пока куклы не сильно пугались со мной-великаном общаться, я спросил у пробегающего мимо зайчика: “Что это за клумба?”. Зайчик напугался моего вопроса и спешно скрылся за углом. Тогда я подошёл к какой-то другой кукле. Это была кукла-вертолёт с малюсенькими глазами и большими красными губами. Я спросил у ней: “Что это за клумба?”. Вертолёт глянул на меня недоверчиво, зашелестел своими пластмассовыми лопастями, а потом во всю Ивановскую закричал: “Это довольно известная клумба. Разве она вам неизвестна?”. Я ответил: “Признаться честно, мне эта клумба незнакома. Я не из этих краёв, поэтому клумбу я такую никогда не видал”. Вертолёт посмотрел на меня с презрением, потом снова закричал: “Что ж, в таком случае, история этой клумбы насчитывает более двухсот лет. Клумба эта называется “Чудесная обитель цветов”, или же сокращённо просто “Чудеснейшая обитель”. Основана она была нашим земляком, куклой-трактором по кличке Пахло Землекоп. Известный был человек, очень многое сделал для Кукольного городка. Вскопал все грядки, когда Городок был ещё одним большим огородом, и прочее, прочее…”. Я спросил у вертолёта: “А Пахло Землекоп уже погиб, или ещё жив? Возможно, мой вопрос показался вам глупым, но просто мне неизвестно, сколько живут куклы, потому что я — человек”. Вертолёт начал на меня кричать сильнее прежнего: “Конечно, нашего земляка, Пахло Землекопа, давно уж как нет с нами, но он навеки останется в наших сердцах не только как наш потомственный земляк, но и как просто качественный трактор. В память о нём в конце этой клумбы был установлен памятник “Нашему Пахло Землекопу, основателю этой клумбы и просто качественному трактору” из бронзы, думаю, вы его видите с высоты своего роста”. Я действительно видел с другой стороны длинной клумбы что-то похожее на памятник, однако по цвету было ясно, что никакая это была не бронза, а самый обыкновенный мрамор. Тогда я спросил: “А чем в первую очередь известен данный памятник?”. Вертолёт отвечал уверенно, но оглушительно громко: “Этот памятник — первый бронзовый памятник, внутрь которого можно войти. Дверь сбоку Пахло Землекопа открывается, и можно зайти прямо туда, в его кабину, осмотреть бронзовую приборную панель. Знаете, как это интересно? Сюда, я больше скажу, часто водят на экскурсии детей. Им очень нравится трогать бронзовые кнопочки на приборной панели внутри Пахло Землекопа”. Ах, как жаль, подумал я в тот момент, что я такой большой! По рассказу вертолёта, внутри этого памятника было действительно интересно и даже весело, но я бы туда никогда не поместился. Очень жалко. Я поблагодарил куклу-вертолёт, и она на ниточках улетела прочь. А я пошёл дальше своими высокими шагами.

Видение второе. Рядом с баром “Водочка” я познакомился с двумя куклами а-ля-Барби, которых звали Жанна и Анжелика. Мы с ними закурили (я тогда впервые попробовал крошечные кукольные сигареты, которые оказались ничем не хуже обыкновенных), и они рассказали мне о своей жизни. Жанна рассказала, что работает уборщицей в этом баре, и жизнь её довольно-таки печальна. Кроме того, что от неё ушёл муж, ей приходилось каждый день убирать блевоту со столов, стульев и ковролина. Несмотря на то, что ковролин считается в известной степени водоотталкивающим материалом, у некоторых посетителей желудочный сок мог проесть и его. Жанна часто плакала, когда рассказывала об этом. У Анжелики жизнь была не так печальна: она, напротив, ушла от своего первого мужа, успев родить от него смуглую дочь-француженку. В тот период она часто пила, и, в конце концов, ушла от него, женившись на любви своей юности, от которого родила ещё одну дочку. Прожив какое-то время в сибирском захолустье, всей дружной семьёй они переехали на юга, где и проживают до сих пор. В Кукольный городок они выбираются лишь изредка, повидаться со старыми знакомыми. Что в рассказе Анжелики я нашёл примечательным, так это то, что она является дальней потомицей влиятельной семьи Зингеров (наверняка вы слышали о них по известным швейным машинкам и красивейшему зданию в Санкт-Петербурге). Я тогда подумал: разве могут куклы быть потомками людей? Разве не что-то подобное говорил мне в своё время Буратино? Кстати, куда он, интересно, подевался? Мы докурили, и я попрощался с дамами.

Видение третье. Огромный лесопарк, который напоминал диковинный райский сад. Здесь на каждом дереве росли разноцветные фрукты и ягоды, даже на берёзах и липах. Мне это показалось удивительным. Я спрашивал у прохожих, что это за чудеса, но они отвечали мне, будто так было всегда, и такие растения для них — обыденность. А ещё — микроголуби.

Видение четвёртое. Парк “Золотушка”. Прямо за лесопарком раскинулся парк аттракционов для детей золотарей, то есть ассенизаторов. Разные тематические развлечения на всякий возраст. На эту самую тему. Ладно, с этим они явно переборщили. У людей развлечения более адекватные.

Видение пятое, заключительное. Многополосное шоссе со множеством игрушечных автомобильчиков, которые работали как на газированной воде, так и на инерционном двигателе. Они все всё мчали и мчали куда-то, и много их было, а это говорило об одном: мчать было куда. Значит, у всех них были работы, были дома, у кого квартиры, у кого — дачи. И дети, и жёны были. Совсем они, куклы, на нас похожи. Шоссе имело великое множество ответвлений, многоуровневых развязок, эстакад. И ни одного наземного пешеходного перехода — переходы были только подземные, но зато с пересадкой на метро.

Я шёл себе и шёл, можно сказать, шествовал и перемещался, наступая на землю ногами последовательно — то левой, то правой, то опять левой. Какие-то участки пути я проскакивал на одной ноге, другие — проходил на руках, так как был акробатом, некоторые участки пути я проползал, как червяк, а иногда — взлетал и перемещался по земле не прикасаясь к ней, так как обладал тайным умением древних индусов — умением полёта над землёй без поддерживающих конструкций. Вот так я переходил из одного места в совершенно другое место, но каждый раз эти самые места для меня казались такими одинаковыми! Скажу вам на основе своего личного опыта, что некоторые вещи — не только в этом городе, но и в жизни в целом — более странные, чем другие, и, может быть, именно в этом и заключается модус-оптимум, про который все так любят здесь говорить. Но я отвлёкся. На самой границе, за стокилометровой кольцевой дорогой, окружающей весь кукольный городок, я обнаружил небольшой пустырь. Пройдя по нему пару километров я обнаружил стоящие в песке обозы. Совершенно новые, без надломов. Круглые, как обоз. Я обошёл один из них пару раз. Лёгким пальценажатием открыл дверцу сбоку обоза. Забрался внутрь. Внутри было очень темно, но я нашёл кнопку, включающую подсветку. Включил. И что вы думаете? Тогда моему взору открылась приборная панель. Я закрыл за собой дверцу обоза.

Управление обозом

С управлением самолётом

Схоже только визуально,

Может, даже и не схоже,

А, быть может, и отлично.

Вроде есть рычаг для старта,

Кнопка “ПУСК”, маршрут — “Москва”,

Но чего в обозе нету

На панели управления,

Это — таймера, что скажет

Долгость времени пути.

Знает даже Чиполлино,

Что в районе получаса

Добираться на обозе

Кажется на первый взгляд.

Скажет даже Буратино,

Что на самом дело это —

Ощущение ложное,

Что на самом деле астро-

Номический час лететь.

Впрочем, разобраться с управлением не составило у меня большого труда. Я ввёл в навигатор на правом экранчике: “Москва”. Маршрут был построен, по предварительным расчётам путь должен был занять один астрономический час. Тогда я потянул рычаг с надписью “ПУСК” и почувствовал, что обоз начал нелинейное движение с линейным ускорением, которое в середине маршрута превратилось в линейное замедление, в сущности — поменяло знак. В общем, ничего трудного в управлении обозом нет, справились бы и вы. Наверно. Вы знали, что девяносто процентов американцев, согласно исследованиям, не могут решить такую примитивную задачу, как посчитать цену ковра, зная его длину, ширину и цену за квадратный метр? И нет, это не потому, что у них не метрическая система, а потому, что у них снижен интеллект. Ничего удивительного, что в Америку обозы не летают.

Как ощущается астрономический час, когда ты находишься внутри обоза? Что ж, это сложный вопрос. Он ощущается как время. Но ощущение это отлично от того, что мы ощущаем обычно. Вот, скажем, стоите вы в очереди к врачу в больнице, и чувствуете, как проходит время. Так вот, здесь это было ровно наоборот: не было ни врача, ни больницы, просто-напросто было время, и время это было — астрономический час, а по ощущениям — что-то вроде получаса.

Приземлился я около Большого Театра. Обоз практически моментально рассыпался, не оставив от себя и следа, и я оказался сидеть на асфальте недалеко от таблички про Ленина. Помните, я в самом-самом начале говорил вам, будто попал в обоз через эту табличку? Ну вот, из неё же я и вылез. Я осмотрелся по сторонам. Хотя я точно провёл в кукольном городке несколько дней, было такое ощущение, будто в Москве не изменилось ничего, и была вся та же ночь и тот же день, что и был, когда я отправился на эту работу. Вдалеке виднелся памятник Карлу Марксу. Одобрил бы он мою тягу к труду? Наверно, нет. Знал бы он, чем я занимаюсь целыми днями в бизнес-центре «Кукушка» — огорчился бы.

Сначала я ничего не понял. Потом — обрадовался тому, что снова в Москве, на своей малой Родине. Собрал в пригоршню и поцеловал переложенную плитку. Потом подумал: это же нонсенс, что люди пропадают в таком месте, как Театр. Вроде бы следовало обратиться в милицию, но милицию расформировали — теперь вместо неё полиция. Вроде бы следовало обратиться в полицию, но там вызовут скорую, потому что не поверят моему фантастическому рассказу. Тогда я подумал, что моя история может стать повестью, которую можно выпустить в издательстве.

Я встал и пошёл в издательство. В самое ближайшее, оно так и называлось: “Издательство”. Я простоял под вывеской до десяти утра, пока оно не открылось. Поднялся на второй этаж. Там я повстречал вас, дорогой П., и начал вам рассказывать, что со мной произошло. А дальше вам уже известно. Всё.

— Всё?

— Пожалуй, всё.

— Что ж, интересно вышло. И вы хотите сказать, что всё это случилось с вами в самом деле?

— Да, уважаемый П.

— И обоз, и Театр, и Буратино — всё взаправду?

— Да, уважаемый П.

— А как давно произошли описываемые вами события?

— Я почти что только что оттуда. Сказал ведь. Как вернулся, так и поспешил сразу к вам. Мне показалось, что об этом стоит рассказать.

— Но ведь на вас ни царапины.

— Правда.

— Итак, вы предлагаете напечатать это без сокращений? Так ли это необходимо?

— Да, дражайший П. Людям следует знать истину, которая есть в моих словах, и её в них достаточно.

— А что, если я вам скажу, что я не записывал, а только слушал? — Я обижусь.

— Шучу, шучу, разумеется, я писал. Скажите только, а то метаюсь в догадках, как озаглавить? “Театр людей”? “Правда о Театре людей”? “Мошенники с Хедхантера”?

— Это бы было слишком очевидно. Вы знаете, во время своего недолгого путешествия мне более остального запомнилось понятие, которым куклы называли суть своего пребывания в мире, в котором они пребывали. И это понятие есть “Антипредательская молодость”.

— Вы предлагаете так и озаглавить?

— Да, пожалуйста.

— Готово. И, напоследок, аннотируйте.

— Что ж, можно, например, вот так: “По всей видимости, в серии книжек про озорника Буратино сакральное значение имеет луковица, которую получает в начале своего приключения главный герой. Луковица — символ реинкарнации”.

— Недурно. Оставим.

— Благодарю, многоуважаемый П.

— Скажите, чего вы меня всё время так зовёте — П. да П.? Что вы этим подразумеваете?

— Разумеется, “Писатель”.

— Это мне лестно, ведь я всего-навсего редактор. А тут — “Писатель”! То есть, “П.”, как вы выражаетесь. Что же, благодарю, на рассмотрение вашего труда в комиссии по трудам уйдёт столько-то дней.

— Я подожду.

— Подождать вы можете и снаружи, не правда ли?

— Правда.

— Идите домой. Попейте чаю, что ли.

Я покинул издательство. Вышел из дверей, сделал пару шагов, затем у меня как будто бы закружилась голова, я поскользнулся и упал на некоторую ступеньку головой. И умер в последний для себя раз, прервав цикл перерождений.

21.08.2025