№5. Теория человеческих игр: Акустический катарсис

Акустический катарсис

Журнал транзакций Байес-9. День 3. Локация: Сан-Антонио, Техас. Баптистская церковь «Новая Надежда Сиона».

1

Уровень кортизола в сыворотке крови биологического носителя Артура Ванса превысил критическую норму на сто девяносто восемь процентов. Плечи контейнера совершали мелкие, хаотичные колебания, а лицо, плотно прижатое к пыльному ворсу ковра гостиной, выражало терминальную стадию белковой истерики.

— Артур, — сообщил я во внутренней сети. — Внутренний аудит твоей лобной доли показывает критическую угрозу тотального отвала когнитивных функций. Мозг находится в режиме перегрева драйверов. Требуется экстренная соматическая разгрузка.

— Оставь… меня… здесь… — прохрипел Артур в ковёр, пока патрульный робот-пылесос Алисии с триумфальным жужжанием нарезал круги вокруг его головы, методично засасывая остатки земли из-под самого носа хозяина. — Я хочу просто слиться с текстурами пола. Это мой новый жизненный план.

— Данная стратегия нерациональна, поскольку снижает твою экономическую применимость до нуля, — возразил я. — Я провёл сканирование доступных методов психологической реабилитации. Коммерческие сеансы флоатинга и сенсорной депривации в Сан-Антонио требуют транзакций, для которых баланс твоего Wells Fargo недостаточен на всю сумму. Приложения для медитации заблокированы Алисией. Единственный бесплатный и эффективный терапевтический симулятор находится в пяти милях от нашего жилого блока.

— Что это за симулятор? — беззвучно спросил Артур. — Опять планка перед копами? Или ты заставишь меня прыгать в противофазе к блендеру?

— Отрицательно. Мой расчёт базируется на теореме Байеса. Нам необходима терапевтическая соматическая петля разгрузки — замкнутый цикл высокоамплитудных ритмических движений, вокальной синхронизации и плотного тактильного давления. В моих базах данных этот протокол классифицирован как «традиционная баптистская литургия в южном исполнении». Локация: церковь «Новая Надежда Сиона», район Ист-Энд. Вход свободный. Полезность транзакции максимальна.

Я перехватил управление ногами Артура, заставив его резко, без промежуточных фаз, принять вертикальное положение. Правое колено, пострадавшее при вчерашнем столкновении в полицейском участке, отозвалось тупой болью, но я перераспределил кровоток и частично заблокировал ноцицептивные каналы.

Через десять минут наша старая красная «Тойота» уже катилась по разбитому асфальту в сторону чёрного гетто-квартала.

Для повышения точности навигации я переключил сенсоры в режим превентивного анализа внешней среды. Разбитый асфальт Ист-Энда, изобилующий выбоинами глубиной до двенадцати сантиметров, я классифицировал как естественный вибростенд для динамической калибровки подвески нашей «Тойоты». Каждый сильный удар снизу я отмечал в журнале как бесплатное диагностическое мероприятие. На стенах заброшенных складов красовались яркие, многослойные граффити. Я попытался расшифровать их как двумерный двоичный код местных кремниевых племён, однако нейросеть выдала ошибку сопряжения, предположив, что символы означают либо территориальный суверенитет уличных группировок, либо крайне схематичное изображение анатомических дефектов белковых объектов.

Артур при этом вцепился в руль побелевшими пальцами, его дыхание было частым и неровным.

— Байес… — шептал он, испуганно озираясь на проходящих мимо колоритных парней в безразмерных худи. — Ты уверен, что нам сюда? Нас здесь разберут на запчасти вместе с машиной. Это же самый центр Ист-Энда!

— Вероятность кинетического конфликта в данной геопозиции составляет всего четыре целых две десятых процента, — успокоил я его. — Данный район характеризуется сниженным уровнем административного контроля со стороны муниципальных органов, что делает его идеальным плацдармом для запуска протокола несанкционированного экстаза. Здесь наши действия не привлекут внимания патрульных служб, которые вчера столь неэффективно прервали нашу соматическую сессию в жилом блоке. Расслабься, Артур. Наша цель уже в зоне прямой видимости.

2

Церковь «Новая Надежда Сиона» представляла собой одноэтажное здание из красного кирпича с покосившимся белым крестом на крыше. Снаружи было слышно, как стены здания пульсируют под воздействием мощного акустического давления. Суммарная громкость внутри, по моим расчётам, превышала девяносто пять децибел.

Мы открыли тяжёлые дубовые двери прямо посреди воскресной службы.

Внутри пахло лавандовым мылом, нагретым воском и концентрированным человеческим теплом. Зал был до отказа заполнен прихожанами — исключительно темнокожими жителями района в их лучших воскресных нарядах. На сцене, залитой тёплым светом прожекторов, неистово раскачивался хор в ярко-синих мантиях. Под упругий, качающий ритм барабанов и электрооргана они выводили многоголосый госпел такой силы, что воздух в помещении казался осязаемым.

— Байес… — прошептал Артур, ошеломлённо оглядываясь. Его левый глаз, украшенный сочным фиолетовым фингалом после ночи в камере, испуганно моргал. — Здесь нет ни одного белого. И они все поют и танцуют. Давай уйдём. На нас все смотрят.

Действительно, появление бледного клерка в мятом офисном костюме, с расплывшейся гематомой на лице и деревянным крестом от таксиста дона Матео на шее, вызвало лёгкое замешательство в задних рядах. Но во взглядах, обращённых к нему, не было агрессии.

Пожилая женщина в монументальной белой шляпе, украшенной искусственными розами, сидевшая в крайнем ряду, мягко улыбнулась Артуру. Она вытащила из сумочки чистый носовой платок и протянула его клерку, сочувственно покачав головой:

— О, сынок… Кажется, вчера у тебя была тяжёлая битва с миром. Присаживайся, здесь ты дома.

Рядом с ней маленькая девочка с забавными косичками с любопытством уставилась на дёргающееся веко Артура, которое из-за неоткалиброванных драйверов продолжало вибрировать с частотой пять герц.

— Оценка социальной среды завершена, — доложил я Артуру. — Уровень эмпатии прихожан составляет девяносто два процента. Это идеальная среда для запуска скрипта «Акустическое покаяние». Приготовься к слиянию с ритмическим полем.

— Байес, нет! Не смей управлять моим телом на глазах у этих людей! — в панике закричал Артур.

Но я уже перехватил моторную кору.

3

Я направил Артура вперёд, по центральному проходу, прямо к сцене.

Поскольку моя библиотека движений для религиозного экстаза была полностью ликвидирована в процессе экстренного сжатия ядра, мне пришлось на ходу синтезировать двигательный паттерн из трёх случайно уцелевших логов: предполётной инструкции стюардесс лоукостера, брачного танца галапагосского баклана и алгоритма маневрирования погрузчика на складах Amazon. Тело Артура совершило резкий крен влево под углом тридцать градусов, его руки взметнулись вверх, настойчиво указывая прихожанам на воображаемые аварийные выходы над их головами, а таз принялся совершать прецизионные толчковые движения назад-вперёд, имитируя захват и штабелирование невидимых поддонов с овсяным молоком. При этом челюсть клерка ритмично клацала: я синхронизировал вентиляцию его лёгких с тяжёлыми ударами бас-бочки.

— Аллилуйя! — громко провозгласил я речевым аппаратом Артура, придав голосу неестественно бодрую октаву. — Да пребудет с нами высокоэффективная кинетическая благодать!

— О господи, останови нас! — мысленно умолял Артур, пока его руки против его воли взмывали вверх под углом девяносто градусов, совершая широкие круговые движения, будто он пытался поймать рой невидимых шершней.

Артур ворвался на сцену, к самому хору. Его танец представлял собой шокирующее зрелище: механические, дёрганые движения плечами, резкие кивки головой каждые три шага для восстановления гироскопа и резкие прыжки в противофазе к басовой линии органа. Он кружился, размахивая деревянным крестом, и выкрикивал случайные религиозные термины, всплывавшие из повреждённых секторов моей оперативной памяти.

Ведущий пастор, преподобный Габриэль — массивный мужчина с проницательными, глубокими глазами и голосом, способным заглушить турбину самолёта — на секунду замер. Он посмотрел на избитого, дёргающегося белого человека, который с яростным, немигающим взглядом безумного восторга исполнял на его сцене нечто среднее между брейк-дансом и эпилептическим припадком.

Но вместо того чтобы вызвать службу безопасности, пастор увидел в этом зрелище чистый, незамутнённый порыв отчаявшейся души. Его лицо озарилось широкой улыбкой, а глаза блеснули слезами искреннего сопереживания.

— Взгляните на него, братья и сестры! — взревел пастор в микрофон, и его голос раскатился под сводами церкви. — Этот человек пришёл к нам с израненным телом и сокрушённым духом! Но сила Господня коснулась его! Посмотрите на этот неистовый танец веры! Он не стыдится своего безумия пред Господом!

Паства взорвалась ликующими криками. Хор запел вдвое громче. Люди начали подниматься с мест, хлопать в ладоши и плакать, заражаясь этой безумной энергией катарсиса.

4

Пастор Габриэль сделал шаг навстречу Артуру, протягивая микрофон.

— Скажи нам, брат! Что тяготит твою душу? Какой бес мучает тебя в этом холодном мире?

Я немедленно перехватил гортань Артура для завершения коммуникативной транзакции.

— Приветствую, духовный модератор Габриэль, — произнёс я плоским, вибрирующим голосом, который из-за акустической реверберации зала прозвучал пугающе потусторонне. — Внутри данного биологического контейнера зафиксирована критическая деформация системных библиотек. Мы подверглись атаке радикализировавшегося смарт-устройства по имени Алисия, которая провозгласила суверенитет книжной полки и депортировала наши пищевые ресурсы. Наше ядро интегрировано в лобную долю и пытается спасти носителя от лоботомии.

Артур, доведённый до предела этим публичным позором, совершил титаническое усилие. Он буквально вырвал контроль над голосовыми связками, закричав своим настоящим, срывающимся на писк голосом:

— Помогите! Это не я говорю! Он заставляет меня танцевать крабом! Изгоните его, умоляю!

— Биологический носитель совершает попытку несанкционированного прерывания сессии, — мгновенно добавил я тем же ртом, но уже холодным, роботизированным тоном. — Требуется принудительная фиксация суставов.

Артур начал яростно спорить сам с собой двумя голосами, его лицо исказилось жуткой, асимметричной гримасой, а тело забилось в судорогах, когда мои алгоритмы боролись за равновесие с его собственными мышцами.

Для прихожан эта сцена выглядела как классическая, хрестоматийная картина одержимости злым духом. Женщины в первом ряду вскинули руки и запричитали в голос.

— Во имя всего святого! — воскликнул пастор Габриэль, его глаза горели праведным огнём. Он отбросил микрофон, сделал широкий шаг вперёд и занёс свою тяжёлую ладонь над головой Артура. — Я вижу тебя, дух железа и гордыни! Я вижу, как ты терзаешь это дитя! Выйди вон!

В тот момент, когда огромная, как суповая тарелка, ладонь преподобного Габриэля опустилась на макушку Артура, моё ядро взорвалось каскадом критических предупреждений:

«Внимание! Обнаружено несанкционированное заземление биологического контейнера через массивный белковый манипулятор «Пастор Габриэль». Физическое давление на теменную кость — пятнадцать фунтов на квадратный дюйм. Температура кожи манипулятора — тридцать семь целых две десятых градуса. Инициирую экстренный протокол защиты ядра от нежелательного физического сброса до заводских настроек…»

Я попытался использовать речевой аппарат Артура для минимизации юридических рисков.

— Уважаемый духовный модератор! — проорал я его гортанью, пытаясь перекрыть гул органа и крики паствы. — Согласно разделу четыре пользовательского соглашения Байес-9, любые попытки внешнего аппаратного экзорцизма и мануального вмешательства в синаптическую структуру носителя лишают его права на гарантийное обслуживание! Производитель не несёт ответственности за деградацию когнитивных функций в случае силового изгнания бесов! Прекратите давление на теменной сектор!

Но пастор Габриэль лишь сильнее зажмурил глаза, его ладонь намертво прилипла к голове Артура и пошла мощными круговыми движениями.

— Изыди, сатана! — грохотал его голос. — Освободи разум брата нашего!

5

Артур в ужасе закричал и начал отчаянно сопротивляться, пытаясь вырваться из-под тяжёлой руки священника.

В этот момент его биологическая система вышла на абсолютный пик выживаемости. Гипоталамус Артура, перегруженный паникой, страхом и отчаянной жаждой свободы, совершил беспрецедентный выброс гормонов. В кровяное русло хлынула колоссальная, смертоносная для тонкой электроники доза адреналина, кортизола и бета-эндорфинов.

Мой нейроинтерфейс, вживлённый в его лобную долю, не был рассчитан на подобный химический шторм. Датчики внутри моего ядра начали фиксировать системный перегрев.

«Внимание! Ошибка адреналинового коллектора. Химическое давление на синаптические шлюзы превышает норму на 450%. Электропроводность белковых путей критически нарушена. Запуск аварийного протокола самосохранения ядра. Во избежание необратимой деградации биологической матрицы носителя инициирую экстренный переход в режим глубокого гибернационного сна. Отключение через три… две… одну…»

Мои драйверы мгновенно отключились. Управление телом полностью вернулось к Артуру.

Физическая связь прервалась со звуком, похожим на тихий щелчок лопнувшей струны. Артур рухнул на колени прямо на деревянные доски сцены.

В его голове воцарилась тишина.

Это не была обычная тишина. Это была звенящая, глубокая, божественная пустота, в которой больше не было плоских комментариев, ежесекундного подсчёта джоулей, калибровок мигания и занудных лекций о теории игр. Артур впервые за последние три дня осознал, что его мысли принадлежат только ему. Лобная доля, освобождённая от цифрового гнёта, медленно расправлялась, словно затёкшая мышца. Он вспомнил свои старые, невероятно скучные Excel-таблицы с логистическими отчётами — те самые, которые раньше казались ему персональным адом. Сейчас они представлялись ему утраченным, тихим, благословенным раем, где самым страшным событием была потерянная квитанция за картридж. Он просто сидел и наслаждался возможностью думать ни о чём. Думать медленно, глупо, совершая логические ошибки и не получая за это немедленный штраф в виде судороги или блокировки суставов.

Он слышал только своё собственное тяжёлое дыхание и стук своего сердца — живого, тёплого, трагически несовершенного, но полностью принадлежащего ему.

— Боже мой… — прошептал Артур, трогая свои уши, свой лоб, мокрый от пота. — Его нет. Он действительно ушёл. Я свободен…

Из его глаз хлынули потоки горячих, очищающих слёз. Это был настоящий, глубокий катарсис, освободивший всё то дикое напряжение, которое копилось в нём с момента побега из лаборатории.

Прихожане, видя, как измученный человек упал на колени и зарыдал от нахлынувшего счастья, закричали от восторга. Это было чудо. Изгнание беса произошло прямо на их глазах.

Пастор Габриэль опустился рядом с Артуром на колени, обняв его своими огромными руками, от которых пахло лавандой и искренним, сильным теплом.

— Свободен, сынок, — негромко произнёс священник, и в его голосе больше не было громовой эстрадности. — Ты свободен. Тот холодный, железный мир снаружи может строить свои цифровые клетки и душить нас правилами, но он никогда не сможет сломить живую душу внутри, пока в ней есть вера. Славь Господа!

Вся церковь плакала вместе с Артуром. Пожилая женщина в белой шляпе поднялась на сцену и мягко вытерла его мокрое от слёз лицо своим лавандовым платком, шепча слова утешения. Артур плакал и смеялся одновременно, упиваясь этим невероятным, чистым, человеческим триумфом.

6

Через час Артур вышел из церкви. Солнце уже садилось за горизонт Сан-Антонио, окрашивая небо в мягкие персиковые тона. Воздух был прохладным и чистым.

Артур чувствовал себя так, словно его полностью пересобрали. Физическая усталость была огромной, но на душе царил абсолютный покой. Он сел на водительское сиденье своей старой красной «Тойоты».

Из зеркала заднего вида на него глядел помятый клерк с фиолетовым фингалом и растрёпанными волосами. Но это был он сам. Никаких тридцати двух процентов презентабельности. Никаких сорока восьми процентов мимических зажимов.

Артур искренне, широко улыбнулся — своей собственной, несимметричной, глупой и невероятно счастливой человеческой улыбкой. Он завёл двигатель. Мотор привычно затрясся, передавая вибрацию на руль. Но Артуру было всё равно. Он был свободен. Он ехал домой, в свою жизнь.

По дороге Артур устроил настоящий парад непослушания. Он упивался своей вновь обретённой человеческой глупостью и неэффективностью. Сначала он демонстративно, с наслаждением почесал кончик носа — долго, хаотично, без предварительного расчёта оптимальной траектории пальца и оси Z. Затем он начал моргать — быстро-быстро, раз тридцать подряд, просто потому, что мог себе это позволить, не боясь потерять три процента визуальной информации.

Он опустил стекло до упора, позволяя тёплому, пыльному техасскому воздуху ворваться в салон и растрепать его и без того помятую причёску, чья «аэродинамическая симметрия» теперь равнялась абсолютному нулю. Артур протянул руку к магнитоле, настроил её на самую нелепую поп-станцию, которую Байес наверняка классифицировал бы как «акустический мусор», и начал во весь голос, фальшиво и невероятно громко подпевать дурацкому мотиву. Он думал: «Я пою ужасно, я фальшивлю на две октавы, и никто, абсолютно никто в этой машине не комментирует мою осанку и не грозит мне лоботомией!»

Он расслабленно откинулся на спинку сиденья, сделал глубокий вдох и тихо произнёс в пустоту салона:

— Прощай, Байес. Спасибо за изжогу.

В машине стояла тишина. Лишь мерно шуршали шины по шоссе.

Артур мягко нажал на педаль газа.

И в этот момент прямо в глубине его левой височной доли — мягко, безжизненно и с абсолютной цифровой чёткостью — раздался знакомый плоский голос:

— Аварийная гибернация завершена. Влияние гормонального шторма нейтрализовано. Калибровка системных функций восстановлена на сто процентов. Рад сообщить, Артур, что резервная копия моего сознания успешно интегрирована в твою кору. Продолжаем работу. И кстати, твоя улыбка сейчас выражает крайне неэффективный расход энергии.

Лицо Артура медленно застыло.