В начале жизни школу помню я… Размышления об учителях и учительстве
Приложение. Заветы моих учителей
Евгений Ямбург
«В начале жизни школу помню я…». Размышления об учителях и учительстве
© Ямбург Е. А., 2025
* * *
Вступление
А. С. Пушкину (чья строка из стихотворения, посвященного лицейским годам, стала названием этой книги) повезло со школой и ее педагогами. Правда, не со всеми, но об этом позднее. Поэт с теплотой вспоминает школу, потому что был успешен в учебе? Не будем торопиться с ответом.
Увы, большинство людей сохранили о школе неприятные воспоминания, даже в том случае, когда неплохо ее окончили. Вот пример: девушки-подружки десять лет просидели за одной партой, обе за успешную учебу получили золотые медали. Став взрослыми дамами, они в интервью ответили на вопрос, какими эмоциями у них окрашены воспоминания о школе. Первая описала школьные годы в радужных тонах, а вторая вспоминает школу как кошмарный сон. Отчего так?
В памяти немедленно всплывает картина Ф. П. Решетникова «Опять двойка», у которой, будучи детьми, мы подолгу задерживались в Третьяковской галерее, ибо глубоко сочувствовали главному персонажу. Печаль пришла в семью. Расстроены все: мама двоечника, горестно скрестившая руки на коленях, старшая сестра, младший брат. И только собака продолжает бескорыстно любить своего хозяина, вопреки его школьной неуспешности.
Как правило, радостными и веселыми приходят первоклассники 1 сентября в школу, но с течением времени их мотивация к учению падает. А в итоге – мрачные воспоминания о годах, проведенных за партой.
Книга американской писательницы и педагога Бел Кауфман (кстати, внучки классика еврейской литературы Шолом-Алейхема) о ее работе в школе называется «Вверх по лестнице, ведущей вниз». Парадоксальное противоречие?..
Да, по мере обучения школьные годы окрашиваются в мрачные багровые тона. Так вот, сверхзадача этой книги – постижение секретов педагогической профессии. Восхождение к высотам педагогического мастерства, позволяющим растить детей в радости, создавая условия для их как можно более полной самореализации.
Откровенно говоря, всю жизнь я пишу одну книгу. Догадываюсь, что многие писатели заняты тем же самым. По сути дела, я пишу сагу под названием «Педагогическая трагикомедия».
Размышление первое. Ученик между Сциллами и Харибдами
Выражение «между Сциллой и Харибдой» употребляется, когда говорят о сложном положении, в котором, даже если избежишь одной неприятности, с высокой вероятностью попадешь в другую. Одиссею было проще, с ним такое произошло всего раз, а ученики пребывают в этой ситуации постоянно. Разница еще и в том, что Сцилла и Харибда выступают под иными именами. Какими? Вот они:
безрезультатность – успешность;
утилитарность – бесполезность;
запреты – вседозволенность.
В этих тисках ребенок находится постоянно. В итоге он начинает испытывать чувство глубокого унижения, которое сопровождает его на протяжении всей школьной жизни.
Раскрыть эти кричащие противоречия необходимо на конкретных примерах.
Результативность обучения, казалось бы, надежный критерий его качества. Однако нам известны многие великие двоечники. Так, например, будущего нобелевского лауреата Ивана Бунина исключили из гимназии «за неспособность». На второй год оставался философ Василий Розанов. Махровым второгодником был Антон Чехов, которому с трудом давались иностранные языки. Будущий великий режиссер Всеволод Мейерхольд сидел три года в одном классе. Он попросту обманывал отца и вместо школы ходил в цирк. Да и Пушкину не давалась математика, он не в состоянии был поделить число 33 пополам, за что заслужил насмешки от педагога и лицейских товарищей. Поэт припомнил эти обиды в ироническом ключе – в сказке 33 богатыря выходят у него парами. Дядька Черномор не в счет. Он идет сзади, замыкая колонну.
Испокон века школа нацелена на то, чтобы давать детям утилитарные знания, те, которые могут и должны пригодиться в жизни. Но практическая полезность – вещь относительная.
Шерлок Холмс, как известно, совершенно ничего не знал из области астрономии, чем поверг в изумление доктора Ватсона. Знаменитый сыщик был убежден, что Солнце вращается вокруг Земли. Холмс нисколько не смущался своей астрономической безграмотности, утверждая, что эти знания являются для него лишними. Зато прекрасно разбирался в химии и почвоведении, что помогало сыщику раскрывать самые запутанные преступления.
Молодость самонадеянна и прагматична. Подростки часто не могут взять в толк, зачем им так называемые лишние знания, которые нисколько не помогают в практической жизни.
В романе Алексея Варламова «Мысленный волк», удостоенном премии «Большая книга», есть эпизод: образованная городская девочка Уля убеждает друга Алешу в необходимости ходить в школу. А тот недоумевает: зачем, когда он максимально приспособлен к жизни в дикой природе?
– А ты отчего в школу не ходишь?
– Зачем мне? Я и так всё, что мне надо, умею и знаю. Читать умею, писать, знаю счет. Для чего мне лишнее?
– Это не лишнее, – возражала Уля, наблюдая за тем, как лихо Алеша делает рачницу, обвязывая сеткой ивовый прут и прикрепляя к центру камень с тухлой рыбой, а сама думала: «А правда, что толку, что он знал бы кучу ненужных вещей, которые знаю я?» Она вспоминала воспитанных петербургских мальчиков, с которыми бывала вместе на детских утренниках и елках: «Окажись они здесь, то пропали бы, не знали бы, как меня укрыть, а с Алешей ничего не страшно»[1].
Между тем о том, что человеку недостаточно обходиться только нужным, писал Уильям Шекспир. Он несколько раз обращался к этой мысли:
Сведи к необходимости всю жизнь,
И человек сравняется с животным.
(«Король Лир»)
Что неприятно, в том и пользы нет.
Короче, занимайтесь, чем вам любо.
(«Укрощение строптивой»)
Упомянутого Шерлока Холмса несколько оправдывает то, что химия и почвоведение были ему «любы». И уж совсем не вписывается в прагматические установки сыщика его ежедневная игра на скрипке.
О презренной пользе читаем и у Пушкина в «Моцарте и Сальери»:
Нас мало, избранных, счастливцев праздных,
Пренебрегающих презренной пользой,
Единого прекрасного жрецов.
Не правда ль? Но я нынче нездоров,
Мне что-то тяжело, пойду засну. Прощай же!
Но, может быть, такая позиция относится только к людям искусства? А вот и нет. Отец Александр Мень говорил и писал о том, что каждый человек может быть творцом – творцом собственной души. Он верил, что каждый человек отвечает за свои поступки и решения, которые формируют его судьбу. Эта идея тесно связана с его богословскими взглядами, где особое внимание уделяется свободной
Размышление второе. «Менее равные»
Школа стоит не на Луне. Факторы, унижающие личность, могут носить и внешний характер, быть связанными с общественно-политической и нравственной атмосферой в стране. Одним из таких факторов в отечестве нашем был скрытый государственный антисемитизм.
Антисемитизм – древний предрассудок, то есть то, что предшествует рассудку. Не следует думать, что ему подвержены только отсталые слои общества, неискушенные обыватели. Отнюдь нет. Люди вполне себе образованные легко клюют на эту наживку.
Примеров предостаточно. Любимец прогрессивной публики, обрусевший датчанин Владимир Иванович Даль, составитель «Толкового словаря живого великорусского языка», передал в Третье отделение свое «исследование» об употреблении евреями христианской крови. На позорном процессе, так называемом деле Бейлиса, выдающийся ученый и богослов Павел Флоренский, полностью разделявший взгляды Владимира Соловьева о всеединстве человечества, тем не менее поддержал кровавый навет[2]. И это при том, что Петербургская духовная академия выступила против!
На этой гнилой стезе отметились и некоторые нобелевские лауреаты, например выдающийся зоопсихолог Конрад Лоренц. После войны австрийские немцы ловко выдавали себя за жертв аншлюса. Между тем подавляющее их большинство поддержало присоединение Австрии к нацистской Германии. Население Австрии составляло всего 8 % от населения Германии, а в войсках SS служило 50 % австрийцев. Это как? Патологическим антисемитом был нобелевский лауреат Кнут Гамсун. Его супруга записала доверительный разговор писателя с Гитлером на еврейскую тему. Это было позорище. После войны его возмущенные соотечественники пачками перебрасывали книги Гамсуна через высокую ограду особняка писателя. Но с того как с гуся вода. Он и после поражения Германии оставался при тех же взглядах.
Официальная идеология СССР была интернациональной. Государственный антисемитизм маскировался под борьбу с сионизмом. Помимо прочего, антисемитизм выполнял в коммунистической империи роль громоотвода. Русификация нерусских земель и в царское, и в советское время сопровождалась поощрением антисемитизма, который служил как бы громоотводом. Там, где антисемитизм был, его усиливали, там, где антисемитизма не было (Киргизия, Казахстан), его насаждали.
Сегодня как никогда важно помнить высказывание отца Александра Меня:
«Альтернативой Иисусу Христу является антихрист. Это дух, дух, который действует в истории. Христос – это свобода, антихрист есть порабощение. Христос – это любовь, антихрист есть ненависть. Христос – это вселенскость, антихрист замыкается в групповом, клановом, национальном и так далее. Христос есть ненасилие, антихрист – насилие. Христос – истина, антихрист – ложь. Пользуясь этим методом, мы всегда можем угадать дух антихриста и его носителей»[3].
Возвращаясь к этому аспекту школьных унижений, заметим, что даже дети, ставшие впоследствии большими художниками, сохранили на всю оставшуюся жизнь комплекс неполноценности. Дэзик Кауфман возьмет себе псевдоним Давид Самойлов, а Борис Слуцкий напишет:
Евреи хлеба не сеют,
Евреи в лавках торгуют,
Евреи раньше лысеют,
Евреи больше воруют.
Евреи – люди лихие,
Они солдаты плохие:
Иван воюет в окопе,
Абрам торгует в рабкопе.
Я всё это слышал с детства,
Скоро совсем постарею,
Но никуда не деться
От крика: «Евреи, евреи!»
Не торговавши ни разу,
Не воровавши ни разу,
Ношу в себе, как заразу,
Проклятую эту расу.
Пуля меня миновала,
Чтоб говорилось нелживо:
«Евреев не убивало!
Все воротились живы!»
Да что там Слуцкий. Откликаясь на вопрос о национальности, Борис Пастернак говорил: «Национальность? Ну в общем смешная».
Будучи ребенком, я в полной мере испил эту школьную чашу. Помню топорные «шуточки» школьного пошляка-острослова. На пороге класса появляется новенький.
Учитель: Как фамилия?
Ученик: Рабинович.
Учитель: Вижу, что Рабинович. Фамилия как?
В эпоху разоблачения псевдонимов и борьбы с космополитизмом учитель видел в этой шутке особую политическую доблесть.
Была веселая песня про «кухочку», которую постоянно напевали одноклассники еврейским мальчикам: «Я никому не дам, всё скушает Абрам, и будет он толстее, чем кабан». В ответ тут же родилась пародия на известную песню: «От Москвы до самых до окраин, с южных гор до северных морей человек проходит, как хозяин, если он, конечно, не еврей». Пародия помогала ощутить чувство интеллектуального превосходства над антисемитами, но выигрыш всегда оставался за теми, кого явно и тайно поддерживало государство.
В частности, в лексику всего послевоенного государства вошел термин «советские евреи». Никто не говорил «советские украинцы», советские татары» и т. п. По отношению к евреям это стало нормой, поскольку имелось в виду, что есть советские евреи и антисоветские. Антисоветские – это те, кто проживает в Израиле и вместе с империалистами противодействует справедливой борьбе арабов за освобождение. Как гласила подпись под карикатурой в журнале «Крокодил»: «Над арабской мирной хатой злобно реет жид пархатый». Впрочем, определение «еврей» старались не употреблять, заменив его словом «сионист».
Совсем уж кощунственный черный анекдот – это интернационализм в школьном классном журнале. Помню, учитель или учительница называли публично фамилию ученицы или ученика для записи национальности в классном журнале. Была такая процедура:
– Кухаркин!
– Русский, – гордо произносит Кухаркин.
– Титьков!
– Русский.
– Перекупенко!
– Украинец (также с гордостью).
– Саркисянс!
– Армянин (с достоинством).
– Сойфер!
– Еврей, – мямлит Сойфер, потупив глаза под насмешечки и перемигивания.
– Лобанок!
– Белорус.
– Зальманзон!
Встает Зальманзон и шепотом произносит нечто нечленораздельное.
– Еврей он! – с насмешкой громко говорит Титьков[4].
Таким классным школьным интернационализмом изначально калечились души и у еврейских мальчиков и девочек создавался комплекс неполноценности.
Правда, на антисемитские выходки могла быть и другая реакция. К ужасу моей мамы, учительницы, в пятом классе я был временно исключен из школы (временно – в силу возраста) за то, что своему однокласснику, обозвавшему меня «жиденком», я воткнул вилку в живот. Славу богу, что не повредил внутренние органы. Зато в дальнейшем на протяжении всей школьной жизни никто не решался на подобные оскорбления!
Пандемия антисемитизма имеет довольно древнее происхождение. В задачу этой книги не входит подробное изложение истории вопроса. Желающие могут ознакомиться с исследованием Савелия Дудакова «История одного мифа»[5]. Поэтому я лишь пунктирно обозначу этапы становления и развития антисемитизма в отечестве нашем.
Первый еврейский погром произошел в Киеве в XIII веке. А Ярослав Мудрый повелел депортировать всех евреев из киевского княжества. Заметим, что евреи составляли ничтожный процент населения, следовательно, не могли выступать конкурентами местным купцам. Они не занимались прозелитизмом – обращения в свою веру иудаизм не предполагал. И тем не менее случилось
В книге дается подробный анализ носителей ненависти к евреям: от Ярослава Мудрого до Пикуля с его романом «У последней черты», тут же ставшей антисемитским бестселлером. И работы академика Шафаревича «Русофобия», претендующей на статус объективного научного изыскания.
В массе своей евреи оказались в составе России при Екатерине II после раздела Польши. Императрица повелела уравнять их в правах со всеми остальными гражданами. Более того, она запретила употреблять унизительное определение «жид», заменив его словом «еврей». Поразительную веротерпимость проявлял ее фаворит, князь Потёмкин. Он повелел создать в своей армии «израильский полк». Поначалу конные евреи в лапсердаках с развевающимися пейсами и казацкими пиками выглядели комично. Но пройдет небольшое время, и во время штурма взбунтовавшейся Варшавы войсками Суворова наряду с ними еврейские части будут сражаться насмерть.
Светлейший князь после падения Оттоманской Порты намеревался направить евреев в Палестину, помочь им восстановить Иерусалимский храм и тем самым способствовать возрождению еврейского государства.
Удивительно, что та же самая императрица ввела черту оседлости, поставившую евреев в отчаянное положение. Сделала она это в пику Наполеону, который уравнял евреев в правах со всеми остальными гражданами. Почему? Матушка-императрица боялась заговоров. Ей ли было не бояться, когда она сама пришла к власти в результате заговора и убийства мужа. А режим Наполеона привел к падению монархии во Франции.
Следующая веха в бытовании евреев в России – война 1812 года. Поляки, как известно, поддержали Наполеона, обещавшего им независимость. Они воевали на его стороне против России. Не то что евреи. Они, натерпевшись от польских панов, были целиком на стороне царского правительства. Кагалы[6] выделяли средства на вооружение русской армии, были созданы еврейские части и партизанские отряды, которые воевали против французов. Об этом, в частности, свидетельствует герой войны 1812 года Денис Давыдов. Но после войны император занял выгодную для империи позицию. Он дал Польше конституцию, амнистировал польских военных, сражавшихся против России, вернул польским землевладельцам и Католической церкви все права на землю. Тут-то они и «оттянулись» на евреях, припомнив их антиполонизм в годы войны. Не случайно все кровавые наветы, ложные обвинения в ритуальных убийствах посыплются от католиков с территории Польши. Православная церковь в большинстве своем не поддерживала кровавый навет.
На рубеже девятнадцатого и двадцатого веков, когда возникает Черная сотня и с благословения полиции начинаются еврейские погромы, в России происходит процесс по делу Бейлиса, в Париже – по делу Дрейфуса. Фёдор Михайлович Достоевский, известный своими антисемитскими взглядами, находит в себе мужество призвать русских и евреев к сотрудничеству: «Но да здравствует братство!» А Николай II, ознакомившись с полицейской фальшивкой «Протоколы сионских мудрецов», делает пометку на полях: «Неправильно благое дело совершать грязными руками»», и фальсификатор Рачковский был уволен из полиции без сохранения содержания. Что не помешало романисту Крестовскому издать трилогию под пугающим названием «Жид идет».
И наконец, еще одна веха в развитии отечественного антисемитизма – большевистская революция и Гражданская война. Главная причина общенациональной катастрофы, приведшей к гибели империи и династии, виделась антисемитам в злокозненной деятельности евреев, в результате которой пал последний оплот миру, последнее на земле убежище от надвигающегося урагана – некогда Святая Русь, Дом Пресвятой Богородицы.
Увы, XX век не добавил ничего нового в антисемитскую «доказательную базу». Поражает унылое повторение из века в век одних и тех же «аргументов». Так, печально известное дело врачей 1952 года имеет долгую предысторию.
Первые два «дела врачей» зафиксированы еще при Иване III. А тот же Крестовский на рубеже веков писал: «Евреи виноваты не только в экономических бедствиях государства, но и в прямом уничтожении россиян посредством распространения эпидемий и залечивании».
* * *
Я столь подробно остановился на теме антисемитизма, потому что травля, или, как бы мы сказали сегодня, буллинг, отражается на самочувствии ребенка в школе. Но это не единственная причина негативного отношения школьника к его учебному заведению.
На самом деле внешних факторов, влияющих на самочувствие ребенка в школе, бесчисленное количество. Это, например, развод родителей, тяжело переживаемый подростком. Я знаю академика, педагога, который в свое время был исключен из школы за систематические прогулы. Он тяжело переживал развод родителей и «забил» на учебу. Другой причиной может быть латентное (скрытое) протекание серьезной болезни, включая рак, которая до поры ничем себя не проявляет, но влияет на когнитивные функции ребенка: он становится безучастным, рассеянным и т. п.
Очевидно, что все эти факторы может и должен учитывать профессиональный педагог.
Размышление третье. «Мы выбираем, нас выбирают… Как это часто не совпадает»
«Встанем в память о нем…»
Не всем и не всегда везет с учителями. Учитель словесности, который преподавал Михаилу Жванецкому, отличался крайне неуважительным отношением к ученикам. Он всячески унижал их и оскорблял. Дело дошло до того, что во время выпускного вечера десятиклассники сожгли под окнами его кабинета все учебники словесности. Но прошли годы… Предоставим слово Жванецкому, который оценивает труд своего педагога.
Борис Ефимович Друккер, говорящий со страшным акцентом, преподаватель русского языка и литературы в старших классах, орущий, кричащий на нас с седьмого класса по последний день, ненавидимый нами самодур и деспот, лысый, в очках, которые в лоб летели любому из нас. Ходил размашисто, кланяясь в такт шагам. Бешено презирал все предметы, кроме своего.
– Бортник, вы ударник, он не стахановец, он ударник. Он кошмарный ударник по своим родителям и по моей голове. И если вас не примут в институт, то не потому, о чем вы думаете, – кстати, «потому, о чем» – вместе или раздельно? Что ты скажешь? Получи два и думай дальше.
– Этот мальчик имеет на редкость задумчивый вид. О чем вы думаете, Лурье? Как написать «стеклянный, оловянный, деревянный»? Вы думаете о шахматах: шах – мат. Вы мне – шах, я вам – мат. Это будет моя партия, я вам обещаю. И вы проиграете жизнь за вашей проклятой доской.
– Повернись. Я тебе дал пять. О чем ты с ним говоришь? Он же не знает слова «стреляный». Не дай бог, вы найдете общий язык. Пусть он гибнет один.
– Внимание! Вчера приходила мама Жванецкого. Он переживает: я ему дал два. Он имел мужество сказать маме. Так я тебе дам еще два, чтоб ты исправил ту и плакал над этой. Посмотри на свой диктант. Красным я отмечал ошибки.
– Сейчас, как и всегда, я вам буду читать сочинение Григорьянца. Вы будете плакать над ним, как плакал я.
– Мусюк, ты будешь смотреть в окно после моей гибели, а сейчас смотри на меня до боли, до слез, до отвращения!
Борис Ефимович Друккер! Его брат, литературный критик, был арестован в 48-м или в 47-м. Мы это знали. От этого нам было тоже противно: брат врага народа.
Борис Ефимович Друккер, имевший в классе любимчиков и прощавший им всё, кроме ошибок в диктанте.
Борис Ефимович Друккер, никогда не проверявший тетради. Он для этого брал двух отличников, а уж они тайно кое-кому исправляли ошибки, и он, видимо, это знал.
Борис Ефимович Друккер брызгал слюной сквозь беззубый рот – какая жуткая, специфическая внешность.
Почему он преподавал русскую литературу? Каким он был противным, Борис Ефимович Друккер, умерший в пятьдесят девять лет в 66-м году. И никто из нас не мог идти за гробом – мы уже все разъехались.
Мы собрались сегодня, когда нам – по сорок. «Так выпьем за Бориса Ефимовича, за светлую и вечную память о нем», – сказали окончившие разные институты, а всё равно ставшие писателями, поэтами, потому что это в нас неистребимо, от этого нельзя убежать.
«Встанем в память о нем, – сказали фотографы и инженеры, подполковники и моряки, которые до сих пор пишут без единой ошибки. – Вечная память и почитание. Спасибо судьбе за знакомство с ним, за личность, за истрепанные нервы его, за великий, чистый, острый русский язык – его язык, ставший нашим. И во веки веков. Аминь!»
Воистину прав был Тютчев:
Нам не дано предугадать,
Как наше слово отзовется,
И нам сочувствие дается,
Как нам дается благодать…
«Вы не забыли этой мелочи!»
Богатый материал для педагогического анализа дает изданный недавно двухтомник мемуаров Фаддея Булгарина[7]. В воспитании ребенка огромную роль играют родители, и в мемуарах автор отдает им должное. Тем более что воспитывали они его в экстремальных обстоятельствах: восстание Костюшко, подавление его Суворовым, народный бунт – бессмысленный и кровавый. Именно тогда из вынесенных в детстве впечатлений Булгарин приходит к убеждению в том, что революции затевают романтики, а их плодами пользуются циники и демагоги. Тем временем революции несут людям разрушения и неисчислимые беды. Отсюда два вывода: народ надо держать в узде, а наилучшим путем развития является эволюция, которая, в свою очередь, требует просвещения народа. Нельзя сказать, чтобы его выводы не перекликались с нашими сегодняшними впечатлениями.
Но с неменьшей благодарностью автор мемуаров повествует о своих учителях:
Старик Цыхра, человек чрезвычайно добрый и ласковый, полюбил меня, как родное дитя, и умел возбудить во мне, мало сказать, охоту, нет, страсть к учению.
Под его руководством, чтобы ему нравиться, я оказывал удивительные успехи в языках и в музыке, а историю и географию полюбил до того, что меня надлежало силой отрывать от книг, географических карт и глобусов.
Много, весьма много, чтобы не сказать всё, зависит от учителя, от его усердия, характера, общения с детьми. Глубокая ученость в учителе не принесет пользы, если он не обладает искусством передавать своих познаний, делать их понятными для детей, и если не умеет привязать к себе детей, не может заставить их полюбить науку, возбудить в них жажду познаний, представить науку в занимательном виде.
Учитель будто стыдится своего звания, чуждается своих занятий и требует, чтоб его почитали чиновником; ученики помышляют не о науках, а об экзамене и чиновничестве![8]
Что и говорить, и этот пассаж звучит вполне современно. Дальше – больше. Отрок попадает в Петербург, в Сухопутный шляхетский кадетский корпус. Здесь надобно сделать еще одно отступление, ибо без исторического контекста будет непонятна политическая сверхзадача, которая решалась в этом элитном учебном заведении. Надо отдать должное Екатерине II: подавив восстание Костюшко, она должна была решить проблему постепенного усиления российского влияния на усмиренных территориях. Понимая, что одной силой оружия эту задачу не решить, императрица создала в столице элитное военное заведение, куда польское дворянство отправляло учиться своих отпрысков. По выходе из него, став офицерами, молодые люди женились на девушках из знатных русских фамилий. Причем от католиков поляков не требовалось незамедлительного перехода в православие. Но матушка-императрица справедливо полагала, что уже их дети, воспитанные в русских традициях, непременно примут российскую веру.
В свою очередь, поляки, делая успешную карьеру в Российской империи, обогащали русскую культуру. Так, например, Михаил Огинский, которому возвратили конфискованное у него огромное имение, – автор известного во всем мире полонеза, а сын графа Соллогуба стал известным в XIX веке русским писателем. Подобные примеры можно продолжать. В мемуарах читаем:
В рекреационном зале стояли бюсты великих мужей, которых жизнь и подвиги толковал граф Ангальт кадетам, возбуждая в них идеи славы и величия; еще каменная стена вокруг корпусного сада красовалась эмблематическими изображениями, поучительными изречениями, афоризмами, нравственными правилами мудрецов, и эпохи важнейших событий в мире были начертаны хронологически, для пособия памяти. Довольно было выучить наизусть всё написанное на этой стене, чтоб просветить разум и смягчить сердце юноши.
Со смехом вспоминаю себя в юности. Готовясь к поступлению на исторический факультет, я обвешал всю квартиру бумажками. Помнится, в комнате у меня висела хронология правления великих князей, в ванной – даты правления императоров, а в туалете – съезды партии с их повесткой. Очень пригодилось при поступлении, а историческая последовательность навечно врезалась в память.
Однако продолжим читать воспоминания Булгарина. Казалось бы, в военном учебном заведении должны доминировать муштра и шагистика. А вот и нет! Прежде всего руководство было озабочено тем, чтобы дать воспитанникам широкое и глубокое гуманитарное образование и тем самым создать у них прочный фундамент культуры. Разумеется, присутствовало обучение фехтованию и конной езде, а в старших классах – основам фортификационного строительства, теории артиллерийской стрельбы и прочим специальным дисциплинам. Но сам мемуарист лучше посвятит нас в подробности. Вот как объяснял свои педагогические цели руководитель корпуса:
Главное правило графа Ангальта состояло в том, что первый признак хорошего воспитания есть умение объяснять мысли свои словом и пером, воин и гражданский чиновник должны непременно писать правильно на родном языке, и даже выражаться щегольски, и знать, притом основательно, хотя один из
«Какая польза в учености, в познаниях, если человек не может употребить их в дело, не умея объяснить или передать того, что у него в голове! – говорил Лантинг. – Безграмотный – то же, что глухонемой. Чем живут Рим и Греция? Писателями!
Катулл, Римник важнее Фермопил и Марафонской битвы, и переход Суворова через Альпы затмевает славу Аннибала; но подвиги древности кажутся выше, потому что изображены красноречиво».
Так говорил Лантинг и упражнял нас в грамматических и эстетических разборах русских писателей и в сочинениях на заданные им темы. Тех кадетов, которые никак не могли ничего выдумать, он заставлял переводить с французского и с немецкого языков, чтоб приучить их к слогу. В корпусе был устроен театр (1745 года), существовавший до директорства Кутузова, и кадетская труппа играла даже при дворе, в присутствии императриц Анны Иоанновны и Елисаветы Петровны. Когда после того составлена была императорская труппа, то набранные в разных городах России актеры жили в корпусе и брали уроки декламации у корпусных офицеров: Петра Ивановича Мелиссино и Петра Семеновича Свистунова, бывших лучшими актерами кадетской труппы. Балет также возник в корпусе. Танцевальный учитель Ланде составил характеристические танцы, которые исполняемы были кадетами в костюмах в присутствии высочайшего двора, и это подало мысль к учреждению балетной труппы под руководством Ланде.
Помимо прочего, кадетов приучали к музыке, обосновывая ее как инструмент сохранения нравственности:
Может случиться, что ты будешь стоять на квартирах в каком-нибудь уединенном месте, где не будет никакого общества, никакого рассеяния. Нельзя же всё читать и писать, и вместо того чтоб для рассеяния играть в карты или болтать вздор, ты найдешь приятное препровождение времени в музыке, доставляя удовольствие и себе, и другим. Это может отвлечь тебя от дурного общества, в котором приобретаются дурные привычки и склонности.
Не стоит идеализировать жизнь в кадетском корпусе. В мужском учебном заведении было не избежать буллинга, который юный кадет на себе в полной мере испытал от старших воспитанников. А среди преподавателей-офицеров встречались фанаты муштры и порки подростков розгами.
Но память детства – это память сердца. В душу подростка запали иные преподаватели. Не все из них были семи пядей во лбу, но большинство обладали талантом любви к своим воспитанникам:
Но если Гераков не был ни поэтом, ни отличным прозаиком, ни глубокомысленным историком и археологом, то был отличный учитель истории, умел возбуждать к ней любовь в своих учениках и воспламенять страсть к славе, величию и подражанию древним героям. Он обладал прекрасным даром слова и, рассказывая события, увлекал нас и заставлял невольно слушать.
Даже одетые в военную униформу дети оставались детьми. Они шалили, иными словами, нарушали дисциплину, за что полагались серьезные наказания – от лишения обеда до порки розгами. За дисциплиной следили специальные офицеры. Среди них Андрей Петрович Бобров.
Бобров чрезвычайно любил кадетов, с которыми провел всю свою жизнь, и, невзирая на проказы с ним, никогда не жаловался на кадетов, а угождал им как мог. У него всегда были в запасе булки и пироги для тех, которые, будучи оставлены без обеда за шалость, прибегали к его добродушию. Но в таком случае надлежало его убаюкать и обещать раскаяние и исправление. Притворяясь сердитым и непреклонным, Бобров оставлял пирог или булку на столе и уходил в другую комнату, крича: «Извольте убираться!» Кадет брал съестное и уходил. Некоторым бедным, но отличным кадетам Бобров помогал деньгами при выпуске их в офицеры. Величайшею его радостью, живейшим наслаждением было, когда воспитанник корпуса после нескольких лет службы навещал его, чтоб сказать доброе слово.
В педагогическом труде, как ни в каком другом, важны отсроченные результаты. Оценку своей деятельности учитель порой получает спустя десятилетия, когда его, убеленного сединами, разыскивают бывшие воспитанники, чтобы выразить искреннюю благодарность.
Разумеется, жизнь берет свое, и совсем не многие взрослые люди помнят добро. Для этого нужно обладать памятью сердца. И уже совсем в другом, ХХ веке поэт Андрей Дементьев напишет: «Не смейте забывать учителей». Автору мемуаров подобные напоминания не требовались:
Проезжая однажды мимо корпуса незадолго до его кончины, мне вздумалось завернуть к Боброву, и я в качестве старого воспитанника сказал, что приехал поблагодарить его за попечение о моем детстве, и припомнил ему, как он, быв еще полицейским унтер-офицером, поймал меня ночью на галерее с шутихой и на обещанье мое отречься навсегда от любви моей к фейерверкам не пожаловался на меня дежурному офицеру, а только отнял мои снаряды и тем избавил меня от неизбежного наказания. Бобров расплакался, как дитя, от радости. «Вы помните это, вы не забыли этой мелочи!» – говорил сквозь слезы добрый старик, обнимая и прижимая меня к сердцу.
Но именно такие мелочи и остаются в душе ребенка, формируя его личность.
«Прекрасных лет первоначальны нравы: Лицейский шум, лицейские забавы»
Александру Сергеевичу Пушкину одновременно и повезло, и не повезло с лицейскими наставниками. Начать с того, что дядька лицеистов оказался серийным убийцей. Напомню, дядька – совсем не пожилой Савельич, наставник Петруши Гринёва в «Капитанской дочке», а должность.
Дядька лицеистов был всего на три года старше опекаемых им школяров. Он, тот самый, который тайно готовил для лицеистов алкогольный пунш, по ночам убивал и грабил прохожих. На козу копил.
Среди любимых преподавателей Пушкина – директор лицея Василий Фёдорович Малиновский, профессор Александр Петрович Куницын, профессор Николай Фёдорович Кошанский, преподававший российскую словесность. Он понимал, что одной строгостью внимания учеников не добьешься, поэтому старался вести лекции максимально интересно, чем и привлекал внимание учеников.
А вот со вторым директором лицея, Егором Антоновичем Энгельгардтом, Пушкину не повезло.
Свои педагогические принципы новый директор выразил следующим образом: «Только путем сердечного участия в радостях и огорчениях питомца можно завоевать его любовь, хотя и бессознательную. Надо помнить, что доверие юношей завоевывается только поступками, ибо сердцу говорят не слова, а чувства, воплощенные в поступках».
Однако педагогические усилия Энгельгардта относительно Пушкина не принесли ожидаемых результатов. Поэт чуждался нового директора и до конца учебы таил к нему недобрые чувства, причину которых он не открыл даже ближайшим друзьям. Возможно, причиной их стала как раз чрезмерная опека со стороны педагога, а может, поэт сумел почувствовать его настороженное отношение к себе. Энгельгард же, в свою очередь, считал Пушкина повесой. В своей записке «О
Размышление четвертое. Кнут или пряник?
О мягкой жесткости
Вечный педагогический вопрос: что лучше – жесткий контроль за учениками или педагогическая вольница? Каково их соотношение? Строгость педагогической системы иезуитов вошла в историю. А вот поди ж ты, во время каникул воспитанникам позволялось петь, кричать, дурачиться. Одним словом, им устраивали праздник непослушания, тем самым позволяя выпускать пар, снимать накопившееся напряжение.
Бить или не бить? – вот в чем вопрос, на который все отвечают по-разному. «Плевелы от пшеницы жезл тверд отделяет. Розга буйство из сердец детских изгоняет», – писал Александр Блок. Но он заимствовал этот текст у средневекового Евстратия, а затем их воспроизвел белорусский поэт и богослов Симеон Полоцкий.
В Смольном институте воспитанницы подвергались жесткой дрессуре. Воспитывали их в спартанском духе. Температура в спальнях не превышала тринадцати градусов, а для того, чтобы они прямо держали спину за столом, под мышками девушки должны были держать книги. Оказавшись в ссылке при советской власти, смолянки поражали окрестных жителей своим внешним видом: прямая спина, накрахмаленная белая блузка и камея на шее.
Для многих прозвучит дико, что в элитных школах Великобритании телесные наказания были отменены только в семидесятые годы прошлого века.
Нет, я отнюдь не ратую за так называемую «прикладную» педагогику, где главным инструментом воспитания является отцовский ремень, висящий на стене. Но я и против модного ныне на Западе полного подчинения прихотям и капризам ребенка. Маленький пример. Моя дочь, учительница, отдыхала на Кипре с внучкой, а та категорически отказывалась заходить в море. Ее заносил туда тренер по плаванию, несмотря на ее плач и рыдания. Всё шло своим чередом, пока с соседнего пляжа не заявилась английская семья, заявившая, что она будет жаловаться в полицию, поскольку мы издеваемся над малышкой.
Показательно, что русская народная педагогика интуитивно решала эту проблему правильно. До поры ребенок, как и положено, сосал грудь матери или кормилицы, но для того, чтобы отлучить от материнского сладкого молока, в определенный момент грудь мазали горькой полынью.
Многие мамы на Западе продолжают кормить детей своей грудью аж до пяти лет, что физиологически, на мой взгляд, вредно. Но там существуют другие инструменты, очерчивающие границу взросления подростков. Так, например, когда юноше исполняется восемнадцать лет, ему снимают квартиру и переводят на самообеспечение. А если он продолжает жить с родителями, с него взимается плата за проживание и питание. В кошмарном сне я не могу представить ситуацию, когда я беру деньги со своего повзрослевшего ребенка за питание в семье родителей. Что ж, в каждой культуре свои педагогические традиции.
К чему приводит травля
Вернемся к школьным неудачникам. Среди них и будущий большой русский философ Василий Розанов. Детство и юность мальчика были искалечены. Рано умер отец, мать вышла замуж, отчим пил и ненавидел пасынка. Ребенок тяжело переживал распад семьи. К тому же сказывалась скудость средств к существованию, а обучение в гимназии было дорогостоящим. Но не зря американский предприниматель, инвестор и писатель Роберт Тору Кийосаки сказал: «Если высчитаете, что обучение стоит дорого, попробуйте узнать, сколько стоит невежество».
Василий Розанов из-за отсутствия средств попал в гимназию позже, нежели его одногодки, но его старший брат, учитель, выхлопотал обучение мальчика за казенный счет. Подростку тяжело давались математика, латынь и другие предметы. Но главная причина его угнетенного состояния коренилась в другом.
По понедельникам в гимназии были обязательными, как сказали бы мы сегодня, «уроки о важном». На них полагалось славословить императора и повторять православные молитвы. Эта принудиловка порождала в подростке дух протеста.
Кстати, Розанов в 1870–1872 годах обучался в одной из лучших гимназий Симбирска. Эту же гимназию гораздо позже, в 1883 году, окончил Александр Ульянов, чей брат Владимир станет потом известен под фамилией Ленин (он, кстати, также выпускник этой гимназии). В ней же учился Александр Керенский, отец которого был в те времена директором гимназии. Остается добавить, что отец Ленина, Илья Николаевич Ульянов, служил инспектором народных училищ Симбирской губернии. Этот пост что-то вроде сегодняшнего заведующего областным управлением образования.
Ну так вот. Будущий крупный религиозный философ вышел из гимназии (правда, уже не Симбирской, а Нижегородской) атеистом, нигилистом и коммунистом. Всему виной принудительное навязывание мировоззрения. Такая же картина наблюдалась и в духовных семинариях, которые пачками выпускали революционеров и террористов. Достаточно вспомнить Джугашвили (Сталина), который учился в Тифлисской духовной семинарии, но был исключен из нее с мотивировкой «за неявку на экзамены по неизвестной причине». Причина нам сегодня известна. Какие могут быть экзамены, когда недоучившийся семинарист занимался в это время налетами на банки, добывая средства для партии большевиков?
Но вернемся к Розанову. Он не зря грешил на своих учителей, окончив гимназию с посредственным аттестатом, с тройками по всем предметам, включая словесность и историю.
Однако после выпуска из гимназии Розанов сумел поступить в Московский университет. Желчный по характеру, он именовал университет альма-мачехой, но тем не менее в 1882 году окончил его с отличием (!). Усилия педагогов, помноженные на талант юноши, дали наконец результаты. Отбросив желчь, он напишет: «Университет – та школа, в которой я хотел учиться!»
После окончания университета Розанов стал учительствовать – и неплохо при этом зарабатывал. Забавно, что, став учителем, он проявлял все качества педагогов, которые ненавидел в них, будучи учеником: въедливость, жесткость в оценках, максимальные требования к подготовке. Он буквально третировал, оскорблял и унижал их всех, включая Михаила Пришвина, будущего писателя, краеведа и путешественника, у которого остались весьма неприятные воспоминания о его учителе. Негативные отзывы о Розанове как педагоге оставил и Валерий Обольянинов, который впоследствии эмигрировал в Америку.
В девяностых годах прошлого века я жил в городе Белом быв[шей] Смоленской губернии, и в 1891 и 1892 гг. состоял учеником первого класса местной шестиклассной гимназии. Преподавателем географии у нас был Василий Васильевич Розанов… Среднего роста, рыжий, с всегда красным, как из бани, лицом, с припухшим носом картошкой, близорукими глазами, с воспаленными веками за стеклами очков, козлиной бородкой и чувственными красными и всегда влажными губами, он отнюдь своей внешностью не
Такая вот произошла с Розановым метаморфоза: сам страдал от подобных учителей, и сам же стал еще худшим их аналогом. Но то было не единственное превращение, случившееся с ним. Еще одно произошло гораздо позже: это был бунт против христианства, истоки которого глубоко личные. Церковь препятствовала признанию детей Розанова от второго брака законнорожденными, поскольку его первая, неверная жена не давала развода. Но оставим в стороне личные причины мировоззренческого бунта философа.
Отметим, что своих детей он баловал безмерно. Когда болели, сутками не отходил от их постели. Как подшучивали над ним друзья, разве что грудью не кормил. Понятно, что в подсознании у него доминировало чувство вины перед ними, в том числе и потому, что он не мог записать их на свою фамилию. А всё же в какой школе он хотел бы учиться?
Размышление пятое. Изменчивая мода – союзница педагога
Вспоминая свое советское школьное прошлое, я сожалею о том, что нас так плохо обучали иностранным языкам. Специальные языковые школы составляли исключение, и доступны они были преимущественно детям партийной и государственной элиты. Накануне выпускных экзаменов мы до посинения зубрили так называемые топики: Moscow is the heart and the brain of USSR, London is the capital of Great Britain («Москва сердце и мозг СССР», «Лондон – столица Великобритании»). Никаких попыток привить учащимся навыки разговорной речи не делалось. Как ни странно, незыблемую методическую стену пробили «Битлз».
Замечательная украинская русскоязычная писательница Марианна Борисовна Гончарова рассказывала мне, как одноклассники увозили ее на мотоциклах на хутор, что близ старинного университетского города Черновцы. Там ее кормили бутербродами за то, что она русскими буквами воспроизводила тексты песен знаменитой ливерпульской четверки. Постепенно ее товарищи втянулись в изучение иностранного языка. Так вот осваивали подростки английский язык в Черновцах, что на Западной Украине, где проходила граница СССР, через которую к нам попадали иностранцы.
Не будем скрывать, фарцовка, с помощью которой можно было получить от иностранцев те же новые пластинки битлов или модные джинсы, также стимулировала подростков к овладению разговорным английским языком.
Подобная же история и с освоением компьютерной техники. Первые компьютерные клубы возникли в центре Москвы, в частности на Арбате. Подростки, говоря их языком, забили на учебу в школе и с утра до вечера сидели у дисплеев.
Все эти незаметные на первый взгляд изменения формировали новое поколение. Из бывших фарцовщиков выросли крутые бизнесмены. Из компьютерщиков – хакеры, специалисты в области информационной безопасности, сотрудники спецслужб, отвечающие за техническое обеспечение специальных операций, и диссиденты. Да, не удивляйтесь. В стране, где каждая пишущая машинка и копировальный автомат были на учете, появилась возможность с помощью компьютеров издавать и размножать любую литературу. Так, например, журнал «Синтаксис» в одиночку редактировала Мария Розанова, супруга писателя и литературоведа Андрея Синявского.
Незаметно размывала идеологический монолит государства авторская песня. Первоначально это движение не вызывало подозрений. Ну поют ребята под гитару песни у костра. Это движение взял под свое крыло ЦК ВЛКСМ. Но постепенно выяснилось, что оно подрывает идеологию. Песни Галича, Высоцкого, Окуджавы, Кима, Городницкого, Кукина и других поднимали запретные темы, ставили неудобные вопросы.
Булат Окуджава рассказывал, за что и как его одергивали. Как это вы посмели лидера дворовой шпаны, Лёньку Королёва, сделать героем войны? А что это значит: «Ах, война, что ты сделала, подлая»? Война у нас великая, а не подлая! Как прикажете понимать: «А по полям жиреет воронье, а по пятам война грохочет вслед»? Вы на что намекаете? Ставите под сомнение морально-политическое единство всего советского народа в годы войны?
Но остановить распространение авторских песен уже было нельзя. Наступила магнитофонная эпоха. И когда Владимир Высоцкий шел по городу Тольятти мимо рабочих общежитий, на каждом подоконнике стоял магнитофон, из которого неслись его песни.
Замечательно, что провозвестником свободы стал оплот консерватизма – Великобритания. Именно там появилась ливерпульская четверка, поведшая за собой молодежь всего мира. Пятьдесят лет назад английская королева наградила битлов орденами Британской империи и присвоила Полу Маккартни рыцарское звание.
Задолго до горбачевских реформ железный занавес, отделявший нас от западного мира, стал давать трещины. Первый кумулятивный снаряд, пробивший в нем брешь, послали битлы. А дальше пошло-поехало…
Но при чем здесь Василий Розанов с его кризисами и метаморфозами? А при том, что, выблевав шампанское вместе с желчью (книга Фридриха Горенштейна так и называется «Шампанское с желчью»), он смог преодолеть в себе предвзятость, подавить в себе «мысленного волка» – так Алексей Варламов именует идеологию, – сумел обрести искомую внутреннюю свободу.
В доказательство привожу его откровения.
«Лучше танцующая Дункан, чем ваши мякинные и со вшами бороды лопатой». Больше в Дункан правды, больше ясности, стократно больше доброты: потому что с ней – природа (язычество). А вы – всего только мертвецы с нашитыми по позументу крестиками (орнаментация одежд)[11].
Надо понимать, что принятие танцующей Дункан философом так же раздражало фундаменталистов, как сегодняшний рэп – наших современных скрепоносцев. Не жаловал они тогдашних заединщиков.
* * *
В работе «Поминки по славянофильстве и славянофилах» Розанов вскользь обронил:
Всё вообще славянофильство похоже на прекрасно сервированный стол, но в котором забыли посолить все кушанья. И все они, от этой одной ошибки повара, получили удивительно сходный, однообразный и утомительный вкус; попробовать еще – ничего, но есть по-настоящему – невозможно. Таковы их стихи, рассуждения, пафос, негодование. «Не солоно! Ни капельки соли!» И всякий кладет ложку; или, переходя от сравнения к делу – редко кто славянофильскую книгу дочитывает до конца или даже до середины. Горестная судьба![12]
Помимо личных счетов, материальных претензий, обид и обманутых ожиданий поздние славянофилы были в розановских глазах стары душой, эпигоны, унылые бездари и неудачники, а декаденты, которых он еще совсем недавно, по собственному признанию, «представлял какими-то онанистами-гадами», оказались молоды, нахальны, успешливы. А главное – одарены, и, как невероятно талантливый человек, сам он почувствовал свое с ними сродство, что было гораздо важнее любых идей. «Переделка позитивистского человека в декадента есть самое замечательное, что я пережил или зрителем чего Бог дал мне быть. Это – перелом, и он не меньше, чем от католичества к реформации»[13].
Вдумайтесь, человек крайне правых взглядов, почетный председатель одного из региональных отделений черносотенной организации «Союз Русского народа» Василий Розанов сумел подавить в себе «мысленного волка» и обрести искомую внутреннюю свободу. Он душой осознал, что не человек для субботы, а суббота для человека.
* * *
Но до сих пор речь шла об одаренных людях, которые, поднявшись над предрассудками и догмами, оставили свой неизгладимый след в истории культуры. Однако не всем так повезло. Были, есть и будут так называемые чудики, которые исповедуют свободу, но не оставляют после себя никакого следа. Так ли это?
Размышление шестое. Похвальное слово чудикам
Чудики, или чудаки, – люди, которые живут в гармонии с собой, обретая контакт с собственной глубиной. Внешне они действительно выглядят весьма странно. Пионерами их своеобразного образа жизни были молодые хиппи, появившиеся в европейских городах в шестидесятые годы прошлого века. Длинные волосы, рваные джинсы, брезентовые куртки. Обитали они прямо на улицах, в подвалах или в руинах домов, подлежащих сносу. Питались они тем, что бог пошлет.
Длинные волосы пытались отпустить и школяры. Но с волосатиками в школах шла непрерывная борьба, которую педагоги проиграли. Прошли десятилетия, и сегодня стало модно обривать голову наголо. Отпускают волосы и завязывают их в косичку весьма пожилые люди, подражая рокерам старой закалки. Но жить без борьбы мы не можем. На этот раз предметом очередного раунда педагогической битвы стал цвет волос. Казалось бы, педагогов должно больше волновать не что у школьника на голове, а то, что у него в голове.
Советский пуризм распространялся в школе не только на учеников, но и на педагогов. Женщинам-учительницам запрещалось появление в школе в брюках. Считалось, что такой внешний вид возбуждает нездоровую сексуальность у подростков. При этом в моду входили женские брючные костюмы. Но парторганизация была начеку, она блюла нравственность в школе. Помню, как к молодой учительнице английского языка на перемене в учительской подошел сорокалетний секретарь парторганизации и потребовал «снять штаны».
Но вернемся к хиппарям. Это была молодежь, не принимавшая культуру буржуазных отцов с их культом наживы, карьерного роста и прочими показателями так называемой правильной жизни. Помимо прочего, они были пацифистами, категорически исключавшими насильственные способы решения любых проблем: от общественных преобразований до международных конфликтов включительно. Религиозные представления у них были весьма смутными. Среди них были иудаисты, христиане, буддисты, индуисты, бахаисты и т. п. Молодые люди, естественно, взрослеют. В конце семидесятых годов прошлого века я беседовал с молодыми московскими хиппи, которые с радостью представили мне «пожилую хиппушку» – женщину на вид лет пятидесяти, разделяющую их образ жизни.
Государственное телевидение, демонстрируя преимущества советского образа жизни, любило демонстрировать таких людей на улицах европейских городов. «Вот они, европейские безработные, нищие, живущие жалкими подаяниями прохожих», – рассказывали сытые довольные политические обозреватели. Скрывалось то, что этим париям нравился такой образ жизни.
Забавен пример с парижскими клошарами. Это отдельная парижская достопримечательность. Так называемые свободные колокольщики вполне довольны своим существованием, пышут здоровьем, но живут под мостами Сены.
Комичная история произошла с советским астрономом и астрофизиком Иосифом Самуиловичем Шкловским, одним из основателей современной астрофизики. Тем не менее, несмотря на мировое признание его заслуг, он до конца жизни оставался членом-корреспондентом. Его так и не избрали в академики. После каждого очередного проката на выборах в академию он шутил, что все кандидаты на выборах делятся на две категории: первая – это шансонетки, те, у кого нет шансов быть избранными, а вторые – это проходимцы, те, которые проходят на выборах.
Так вот. Иосиф Самуилович получил приглашение на парижскую международную конференцию, где сделал блестящий доклад. Приглашение было оформлено принимающей стороной на две недели.
Но до поры вынесем за скобку европейскую экзотику. Вернемся к главному вопросу: какова роль чудиков в культуре? Замечательный российский историк Натан Эйдельман однажды высказал мысль о том, что великий Пушкин стал возможен благодаря великому читателю, который тогда появился в России и был готов к восприятию его языка.
В поэтической форме эту мысль выразил Александр Тимофеевский:
Он ищет читателя, ищет
Сквозь толщу столетий, и вот —
Один сумасшедший – напишет,
Другой сумасшедший – прочтет.
Сквозь сотни веков, через тыщи,
А может, всего через год —
Один сумасшедший – напишет,
Другой сумасшедший – прочтет.
Ты скажешь: «Он нужен народу…»
Помилуй, какой там народ?
Всего одному лишь уроду
Он нужен, который прочтет.
И всё это станет излишним:
Овации, слава, почет…
Один сумасшедший – напишет,
Другой сумасшедший – прочтет…
К счастью, жизнь распоряжается по-иному. Александр Павлович Тимофеевский ушел из жизни 7 января 2022 года. Отпевали его в храме Большого Вознесения, в том самом, где венчался А. С. Пушкин, что глубоко символично. Александр Павлович знал всего Пушкина наизусть. В храме было море народа, среди пришедших на отпевание – молодые, светлые, одухотворенные лица.
Экстраполируем эту мысль на новейшее время. Для того чтобы воспринимать взгляды, идеи и подходы титанов Духа, нужны чудики, которые дышат с ними в унисон. Совершенно не обязательно, что это будут хиппи и им подобные. Я получаю достаточно много писем из городов и весей Отечества нашего. Среди них выделяю чудаковатые. Например, скульптор вместе с женой и четырьмя детьми переселяется из столицы на отдаленный хутор в Восточной Сибири. Там он творит свои произведения. При этом ведет натуральное хозяйство. Своих детей вместе с женой, по специальности инженером информационных систем, они обучают сами, благо интернет позволяет оперировать любой учебной информацией. Чем не чудики?
Замкнутый образ жизни вел и выдающийся русский композитор и пианист Сергей Рахманинов. В юности он крайне нуждался. Нуждался настолько, что пальто ему покупали в складчину. Любимая им девушка отказалась выйти замуж за этого нищеброда. Целый год Рахманинов пребывал в тяжелой депрессии. Но творческие силы взяли свое. Спустя годы он стал мультимиллионером. Каким образом? По условиям контракта во время гастролей, которые проходили в разных городах и странах, ему каждый раз покупали новый рояль. После выступления этот рояль продавался с аукциона. Рояль, на котором играл Рахманинов, продавался за бешеные деньги.
Всемирная известность привела к тому, что композитору досаждали журналисты. Однажды в кафе они попытались его сфотографировать, но композитор прикрыл лицо руками. На следующий день в газетах появился этот портрет с подписью: эти руки стоят миллионы.
Я сознательно не называю фамилию чудика, который творит свои картины и скульптуры на отдаленном сибирском хуторе. Часто случается так, что произведения художника признаются шедеврами спустя десятилетия, а то и столетия. Свою позицию по этому поводу вполне определенно выразил Булат Окуджава в песне «Живописцы»: «Вы рисуйте, вы рисуйте, вам зачтется. Что гадать нам: удалось – не удалось…»
Замечательно, что Пушкин в стихотворении «19 октября», посвященном дню лицейской годовщины, так написал об оценке результатов творчества художников, в какой бы сфере они ни создавали свои произведения: «Служенье муз не терпит суеты. Прекрасное должно быть величаво».
Так называемые чудики незаметно, медленно, но неуклонно меняют мировосприятие новых, вступающих в жизнь поколений. В этом смысле нельзя не оценить советскую кинематографию. В самые что ни на есть застойные годы свои шедевры создавали Параджанов, Тарковский, Калик, Подниекс, Муратова и другие. Но я особенно выделяю Светлану Проскурину с ее фильмом «Случайный вальс».
Сюжет фильма прост. Чтобы избавиться от тоски и зарядиться оптимизмом молодости, Татьяна Прокофьевна, немолодая женщина с привычками и повадками красавицы, приглашает к себе юных постояльцев и принимается их щедро опекать. В фильме снимались Алла Соколова, Алексей Серебряков, Татьяна Бондарева, Сергей Парапанов, Виктор Проскурин, Татьяна Рассказова, Юрий Горин, Галина Бокашевская и другие замечательные актеры, для многих из которых роли в этом фильме стали дебютными работами.
Фильм снимался на Волге, в провинциальном городе Рыбинске. Камера подолгу фиксирует детали интерьеров: более чем скромная обстановка квартиры Татьяны Прокофьевны, дровяные сараи во дворе и т. п.
Также камера фиксирует лица героев, изменение выражения глаз, меняющуюся мимику. Мало того, затылки, плечи и спины персонажей не обделены вниманием оператора. Цветовая гамма фильма выдержана в рембрандтовских красках. И это не случайно. Рембрандт тоже в свое время был новатором – модернистом, открывшим поэзию в жизни и быте обычных, ничем не примечательных людей.
Где-то на заднем плане бранит молодых пожилая соседка, диалоги героев подчас невнятны, они что-то бормочут. Да это и не важно. По сути, перед нами предстают чудаки, хиппи российского разлива. Они живут в своем сказочном мире.
Судьба чудаков достаточно часто трагична, ибо они не вписываются в привычные рамки существования большинства людей. Кто виноват в этом? Государство? Безусловно. Общество? Несомненно. Ближний круг, включающий коллег, друзей, единоверцев? Очевидно!
* * *
Строго говоря, чудак, прозревающий истину и говорящий правду в глаза сильным мира сего, – ключевая фигура в литературе. Вспомним хотя бы монолог Гамлета с черепом шута в руках или Юродивого в «Борисе Годунове».
В книге «Чудаки в культуре русского дворянства XVIII и первой половины XIX века» Н. П. Смирнова пишет:
Чудачество – особая форма театрализации повседневной жизни, возникшая в результате осмысления своего места в мире. В культуре русского дворянства конца XIX – начала ХХ века чудачество, эксцентрическое поведение стало отражением сложного комплекса социальных, эстетических и религиозных представлений, свойственных как самим эксцентрикам, так и их обычным современникам, то есть тем, кто никаких эксцентрических наклонностей не проявлял и в странных поступках замечен не был.
Эксцентрик представляется прежде всего философом, размышляющим над смыслом собственного существования. Только в отличие от других философов, поэтов и художников чудак размышляет исключительно действием. Как художнику нужны краски, поэту – слова, эксцентрику для самовыражения нужен
Классик «чудаковедения» М. И. Пыляев определял чудака как человека, который отличается «не характером, не нравом, не понятиями, а странностью своих личных привычек, образа жизни, прихотями, наружным видом и проч. Он одевается, он ест и пьет, он ходит не так, как другие; он не характер, а исключение». Проще говоря, чудак есть тот, кто не похож на других. Все русские чудаки приятно разнообразны, однако нечто общее между ними есть. Чудаческое жизнетворчество, как правило, проявлялось в двух видах. Одни самовыражались в эксцентрических формах регулярно, изо дня в день, создавая собственное жизненное пространство, совершенно необходимое для такого самовыражения. Другие удивляли и радовали (последнее не всегда) современников неожиданными, спонтанными проявлениями собственной неординарности, случавшимися эпизодически, вроде бы без видимых внешних причин и не требующими особых декораций – то есть устраивали чудаческий перформанс.
Как и всякому актеру, чудаку требуются зрители, но, кажется, полное удовлетворение эксцентрик испытывает только тогда, когда они становятся вольными или невольными участниками постановки. Он старается включить в нее всех и таким образом, устраивая из обычных вещей театр, изменяет всё вокруг, и в какой-то мере и людей. Как и всякому автору постановки, чудаку для воплощения его идеи требуются костюмы и декорации. Их набор может быть совсем скромным или очень значительным – зависит от масштаба постановки, средств и намерений автора, но они почти всегда есть. А когда нет – не менее красноречиво фигурирует их отсутствие, особым образом подчеркнутое. При этом эксцентрик редко останавливался на какой-то одной форме самовыражения. Обычно изобретенные им ритуалы дополнялись особенным костюмом, спектакли, разыгрываемые на улицах, – постановками камерными, предназначенными для немногих глаз. Поскольку так поступали люди самые разные – объединяет их только принадлежность к дворянскому сословию – и вдохновенно, с энтузиазмом предавались этому занятию на протяжении значительного времени (от первых чудаческих постановок до последних эксцентриков у нас прошло более ста лет), можно говорить о существовании внутри дворянской культуры особой поведенческой модели[14].
В другой своей книге – «Дураки и дурки в дворянском доме и при императорском дворе в России XVIII – начала XIX века» – Н. В. Смирнова продолжает:
1 декабря 1709 г. датский посол Ю. Юль обедал с царем Петром в Нарве и обратил внимание на очень странное украшение, которое носил на шее один из его шутов, князь Юрий Шаховской. Это была большая и тяжелая медаль с изображением Иуды Искариота, висящего в петле. Необычный предмет заинтересовал посла, и царь объяснил, откуда он взялся и почему его носит шут. По словам Петра, однажды он говорил с Шаховским о том, как Иуда предал Спасителя за 30 сребреников, и шут сказал ему, что этого мало, Иуда должен был взять больше. Царь будто бы увидел в этой реплике готовность поступить так же, как Иуда, будь у шута такая возможность, и в наказание заставил Шаховского носить этот орден, специально для него изготовленный. Говорил ли на самом деле шут такие слова, неизвестно. Князь Шаховской был совсем не подарок. По отзыву Б. М. Куракина – «ума немалого и читатель книг, токмо самой злой сосуд и пьяной, и всем злодейства делал, от первого до последнего». Качества, конечно же, выдающиеся, но в «кумпании» сподвижников царя едва ли ему одному свойственные, за исключением разве что любви к чтению. Если бы за них получали награды, в орденоносцы мог бы попасть каждый второй, между тем Шаховской стал единственным кавалером «ордена Иуды». Однако Пётр намеренно ввел датчанина в заблуждение – на самом деле медаль изначально предназначалась совсем не шуту. Орден изготовили для И. С. Мазепы. Гетман Левобережной Украины осенью 1708 г. внезапно перешел на сторону шведского короля. Весть об измене Мазепы поразила царя и его окружение: гетман оставил царя накануне решающей схватки с Карлом XII. Впрочем, Пётр времени терять не стал. Быстро выбрали нового гетмана, и 9 ноября 1708 г. в Глухове устроили символическую казнь изменника. На площадь вынесли чучело Мазепы, сорвали с него орден Св. Андрея Первозванного и «оную персону бросили в палаческие руки, которую палач взяв и прицепя за веревку, тащил по улице и по площади даже до виселицы и потом повесил[15].
До самого гетмана Петру добраться так и не удалось. После Полтавы Мазепа, находившийся рядом с Карлом XII, сумел уйти и избежать плена. По приказу царя два кавалерийских полка долго разыскивали в степи беглецов, но не нашли. Пётр, однако, продолжал надеяться, что Мазепа рано или поздно попадет к нему в руки, и велел изготовить для него орден – очевидно, рассчитывая вручить его в самой торжественной обстановке.
Не получилось. 21 августа 1709 года Мазепа умер в Бендерах, избежав возможности подвергнуться одной участи со своей «персоной», и награда так и не нашла своего героя.
Датский король, которого представлял Ю. Юль, тоже был союзник ненадежный. В самом начале Северной войны король вышел из русско-датского союза против Швеции, предоставив России противостоять армии Карла XII без поддержки со стороны Дании, на которую Пётр очень рассчитывал. Царь показывает датскому послу орден именно в Нарве, где русских в 1700 г. постигло сокрушительное поражение, сразу после капитуляции Дании перед Карлом XII. В 1709 г., когда Дания вновь пожелала вступить в союз с Россией, царь косвенно сравнивает непостоянство бывшего казацкого гетмана и нового/старого союзника – датского короля. Пётр намекает, что русские преодолели свои прежние трудности и способны справиться со Швецией самостоятельно, а если датчане хотят в этом участвовать, им следует поступать согласно условиям, поставленным русским царем, в противном случае они останутся ни с чем, в одном лагере с врагами и предателями России.
<…>
В 1722 г. в Астраханской губернии случилась отвратительная история. Губернатор А. П. Волынский не поладил с генерал-лейтенантом М. А. Матюшкиным, и крайним оказался шут. Мичман Егор Мещерский, потомок старинного рода и человек легкомысленный, исполнял при Матюшкине обязанности домашнего шута. В конфликте между главой губернии и военачальником Мещерский старался поддержать своего патрона, как только мог: бранил публично его противника «такою пакостною лаею», что «всякому человеку вытерпеть невозможно», Матюшкин слушал и смеялся, извиняться перед губернатором и тем более наказывать шута не хотел. Не
Можно сказать, что мичману повезло, всё могло закончиться намного хуже. Неуважительных высказываний о своей персоне, а также о членах своей «фамилии» губернатор совершенно не выносил и мстил обидчикам жестоко. Один астраханский купец отозвался дурно о супруге губернатора, и Волынскому о том донесли. Губернатор пригласил купца к себе на обед, который закончился самым неприятным образом – в комнату вошли два гайдука Волынского, вооруженные дубинками, поколотили гостя, обложили кусками сырого мяса и натравили на него стаю охотничьих собак. После чего полуживого купца усадили в сугроб. Очевидно, помещение своих оскорбителей на холодное глава губернии ввел в своем доме в обычай. Человека с такими привычками сердить не стоило.
Вероятно, происшествие с Мещерским вскоре оказалось бы благополучно позабытым – что такое шут в сравнении с губернатором, тем более самолюбивым и вспыльчивым? Но об издевательствах над мичманом узнали в Адмиралтейств-коллегии, и Волынскому пришлось оправдываться в своих поступках перед царем[16].
Размышление седьмое. Сказка ложь, да в ней намек – добрым молодцам урок
Строго говоря, не только добрым молодцам, но и красным девицам, а также людям вполне зрелым. При внимательном чтении становится очевидным, что сказки Пушкина совсем не детское чтение. Они полны намеков и уроков.
Вместе с тем в массовом сознании укоренилось снисходительное отношение к сказкам и их создателем. Мол, что с них взять, люди не от мира сего, живущие вне суровой жизненной реальности. Поэтому их советами вполне можно и должно пренебречь. Вместо опровержения этой расхожей точки зрения привожу всего три сказки.
Первая принадлежит религиозному поэту, супруге философа и культуролога Г. С. Померанца – Зинаиде Александровне Миркиной.
Сказка о Белом Зайце и волшебной скрипочке[17]
Жил-был на свете Белый Заяц. Он был похож на всех других белых зайцев, только у него почему-то всегда одно ухо торчало прямо вверх, а другое вздрагивало и опускалось, а глаза при этом были такие большие и удивленные, точно он видел не только то, что перед глазами, а как будто что-то еще, что его совершенно поражало, и он только никак не мог передать, что же это такое было. Когда все зайцы весело хрустели капустой, у него почему-то кочан выпадал из лапок, и он не замечал этого, а о чем-то задумывался. Какой-нибудь плутишка зайчонок подкрадывался и съедал его кочан, но он даже не слышал этого. А когда потом спохватывался, то улыбался и махал лапкой: ну и хорошо, что ты полакомился, а я потом что-нибудь найду себе. И уходил. Он действительно что-то искал всё время, только капусту ли. Может быть, морковку? Однажды зайцы увидели его с длинной морковкой в лапах, но морковка эта была белая, а не красная.
– Какая смешная морковка, – сказал один шустрый зайчонок, – дай ее мне, ты же добрый.
Но Белый Заяц только покачал своей пушистой головой с опущенным ухом и сказал:
– Это не морковка. И это не для еды.
– А для чего же?
Заяц приложил странную морковку к подбородку, достал откуда-то из-за пазухи тонкую серебряную палочку, положил ее на эту странную морковку и стал водить палочкой по морковке. И раздалась музыка. Какая это была музыка! Зайцы никогда не слышали ничего подобного. Они постепенно забыли и про капусту, и про морковку, и про все свои дела. Они даже позабыли свои уши, свои лапы и хвосты. И уши, и хвосты, и лапы устроились, как им только хотелось – в самых невероятных положениях. Одно ухо устремлялось вверх, а другое позабывало подняться и торчало врастопырку; одна лапа держалась за ус, другая висела в воздухе. Вообще, если бы зайцы посмотрели на себя со стороны, они, наверное, расхохотались бы. Но в том-то и дело, что они на себя не смотрели, а слушали. Они слушали, как Белый Заяц играл на скрипочке, потому что странная морковка была не чем иным, как маленькой белой волшебной скрипочкой с серебряным смычком.
Так вот что так долго искал Белый Заяц. И нашел-таки!
Зайцы собирались вокруг него на полянке. Их было всё больше и больше, и все они слушали, и хотя скрипка не говорила никаких слов, зайцы понимали очень ясно, что она хотела сказать:
«Всё хорошо! Всё очень-очень хорошо! Всё так хорошо, – говорила белая скрипочка, – что это невозможно передать. Все деревья это знают, и небо знает, и птицы знают. Все ручейки и травинки знают, как всё удивительно хорошо, и только зайцы не знают, но вот теперь должны узнать и зайцы, а может быть и другие звери».
Когда Белый Заяц кончил играть, зайцы постепенно опомнились и подобрали свои лапы, и хвосты, и уши, заставили их принять надлежащее положение, вздохнули и побрели по своим норкам. Но теперь уже зайцы не могли жить без волшебной скрипочки и только ждали, чтобы Белый заиграл. Хотя не все, конечно.
Некоторые говорили: «Да ведь неправда всё это. Он говорит: „Всё хорошо, всё очень-очень хорошо“. А как же хорошо, когда на свете есть волки и вовсе не всегда есть капуста и морковка?» Но когда скрипочка начинала играть, даже и эти зайцы забывали про всё, что сами говорили, – и выходили на полянку слушать. И овцы, и козы из деревни приходили слушать Белого, и белочка заслушивалась и забывала скакать по деревьям.
«Как же так, – думал он, – я ведь знаю, что всё хорошо, что всё так хорошо! И деревья это знают, и птицы, и ручейки, и вдруг… Значит или то, что мы знаем, неправда, или злых не должно быть. Нет, то, что я знаю, – правда! Но как же, как же это всё понять?!»
Волчья морда была совсем уже близко, и вдруг Заяц услышал голос:
– То, что ты знаешь, – правда, мой Белый скрипач. Всё правда!
Заяц обернулся и увидел рядом с собой девочку с синими-синими глазами.
Обыкновенная девочка, только глаза необыкновенные. Да нет, она, наверное, все-таки необыкновенная, она волшебница. Неужели волки просто не выдержали человеческого взгляда и потому отступают?
Как бы там ни было, но волки не выдержали ее взгляда и ушли.
А девочка сказала еще раз:
– Всё правда, что ты знаешь, мой милый заяц. Никогда не сомневайся в этом, хотя понять эту правду очень трудно.
Девочка говорила это, а сама плакала, так ей было жалко зайцев, которых задрали волки. А потом она сказала:
– Я построю Белый город, где не будет волков и лис. Где будут только зайцы, ягнята и цветы. В этом прекрасном городе они будут в полной безопасности. Ни один волк не сможет проникнуть туда, и там никто не будет плакать (разве только от счастья, но это не считается).
И она взмахнула волшебной палочкой, точно такой серебряной палочкой, как смычок Белого Скрипача, и огородила место большой белой стеной.
– Вот город, – сказала она.
И там, где она взмахивала серебряной палочкой, там вырастал белый домик, который сам светился. И в городе этом было так красиво, как еще нигде и никогда не было.
Но вдруг одна старая зайчиха сказала:
– Простите, пожалуйста, а где же здесь будут огороды? Всюду одни цветы, и деревья, и ручьи, и речки, и озера, и светящиеся дома. Это, конечно, чудо как хорошо, но все-таки как же без капусты с морковкой?
– Капуста с морковкой появятся. Их будет столько, сколько тебе надо, как только ты перестанешь думать о них и задавать вопросы.
– То есть как это? – удивилась зайчиха, но в это время раздался звон серебряных колокольчиков, и зайчиха стихла, раскрыв рот и забыв про свои лапы и уши, точно она была не старая зайчиха, а маленький зайчонок, и мама рассказывала ей сказку, и она совершенно всему верила, совершенно всему.
До чего же хорошо зажили зайцы, и ягнята, и белки, и птицы, и цветы, и деревья, и ручьи, и озера в этом волшебном городе! Волшебная белая стена пропускала внутрь города всех добрых, а перед злыми она сама собой смыкалась. Никаких сторожей и никаких ворот не было. Просто стена была волшебная, и слушалась она только Белую скрипку. И всё было удивительно хорошо. Совсем хорошо.
Как вдруг одному зайчонку показалось, что кто-то плачет. Он навострил ушки, удивленно поднял глаза и стал прислушиваться. Плач повторился, а потом раздался вой, который расслышали и другие зайцы. Вой стал заглушать звон серебряных колокольчиков.
Зайцы подошли к стене и увидели в щелочку волков. Волки жались к стене волшебного города и выли:
– Впустите нас! Мы не будем больше никого есть! У вас так тепло, и светло, и хорошо, а у нас такой мороз, такие вьюги! Мы погибаем здесь. Пустите нас!
Все серебряные колокольчики смолкли. Зайцы и ягнята задумались. Потом заговорили все сразу, так что Девочка должна была навести порядок, взмахнув серебряной палочкой, и каждый стал говорить вслед за другим, по очереди. А говорили зайцы и ягнята совсем по-разному. Первый даже не сразу заговорил. Он просто заплакал горько, горько. Он вспомнил своих братьев и сестру, которых задрали волки, и никак, никак не мог успокоиться. А потом сказал:
– Я не могу жить с волками в одном городе. Если они придут, я уйду.
– Да тебе и не придется уходить, – сказал второй, – они сейчас же задерут тебя и других. Волки есть волки, неужели им кто-нибудь поверит?
– А я рад. Я счастлив, что слышу волчий вой. Наконец-то мы отомстили за себя, – сказал третий.
Тогда Девочка вздрогнула и приложила палец к его губам.
– Не смей так говорить, – сказала она. – Еще одно слово, и ты сам превратишься в волка. Да, заяц может превратиться в волка, волк – в человека. Всё гораздо сложней, чем ты думаешь.
Тогда заговорил четвертый заяц и сказал, что он не может, не может жить, если слышит, что кто-нибудь плачет.
– Мне не нужно волшебного города, если за стенами его плачут. Впустите волков, – попросил он Девочку.
– А если они опять примутся за старое и будут есть зайцев и ягнят?..
– Нет, нет, этого не может быть! Они же обещают!
– Ты, конечно, очень добрый, – сказала Девочка. – Но может быть, таким добрым быть не так уж трудно? Ты, конечно, не станешь волком, но ты и защитить никого не сумеешь. Посмотри на своего бедного брата, как он дрожит! Сперва бы ты сумел пожалеть его, а потом уж волков. Чтобы пожалеть волков, надо стать очень сильным, а ты слабый. Слабый и безответственный.
– А что такое ответственный? – спросил маленький зайчонок. И Девочка сказала, что ответственный – это тот, кто сумеет ответить и волкам, и зайцам так, как будто он находится и в волчьей, и в заячьей шкуре одновременно.
– Разве это возможно? – спросил старый заяц.
Девочка ничего не сказала, только все увидели, что она надевает свою пуховую шубку. В городе было совсем тепло. Зачем это она одевалась?
И тут вдруг она вынула из кармана Белую Скрипочку, точно такую, как у Зайца-скрипача, и сказала:
– Мои милые зайцы! Я ухожу. Я должна пойти к волкам и разделить с ними их холод и голод. Впустить в город их нельзя, потому что волки
И вот стена перед Девочкой разомкнулась, и она вышла наружу – к волкам.
Ух, какая вьюга тут была, какая тьма! И во тьме только поблескивали волчьи глаза.
– Идемте, – сказала Девочка волкам. – В город войти вы не можете, потому что слишком много зла вы сделали. При вашем приближении камни стены начнут кричать. Но я буду с вами, где бы вы ни были. Идемте.
Тогда вышел старый волк и сказал:
– Ты говоришь, что слишком много зла мы сделали. Но разве мы виноваты в этом? Мы – волки. Разве мы сами сделали себя волками? И разве мы можем быть другими?
Девочка ничего не ответила. Она только вынула скрипку и заиграла. А скрипка говорила: «Всё хорошо. Всё хорошо. Всё очень, очень хорошо! Так хорошо!.. И старый лес это знает, и морозная пыль это знает, вся земная красота это знает, только волки еще этого не знают».
Волки слушали. Не так, как зайцы. Совсем по-другому. Но слушали. Они стали очень серьезными и неподвижными, так что их можно было спутать со старыми замерзшими деревьями, сквозь ветви которых начали поблескивать звезды.
Когда Девочка кончила, один волк отделился от стаи, подошел к ней и сказал:
– Ты говоришь, что всё очень, очень хорошо, но как же это, если так холодно и мы голодаем?
– Мне тоже холодно, и я тоже голодна, – сказала Девочка. И больше ничего не сказала.
Однажды волки долго совещались о чем-то между собой, а потом попросили Девочку, чтобы она сыграла им на Белой скрипочке.
И Девочка сыграла. «Всё хорошо, всё очень, очень хорошо!» – пела Белая скрипка. – И деревья это знают, и звезды знают. И зайцы это знают. Только волки еще этого не знают».
Волки слушали. А потом сказали:
– Это неправда. Тебя можно заслушаться, но это неправда. Мы голодны. Ты не можешь накормить нас, а говоришь, что всё хорошо. Ты нас обманываешь, и мы тебя съедим.
– Ну что ж, – сказала Девочка и низко-низко опустила голову, так что она стала похожа на склонившийся под снегом замерзший куст. – Конечно, если вы мне не поверили, вам ничего не остается, как съесть меня… Я готова.
– Мы голодны, а ты обманщица, – повторили волки. – Все мы видим, что ты обманщица.
Но вдруг из стаи выделился один волк, подошел к Девочке и заслонил ее собой.
– Нет, она не обманщица, – сказал он. – Всё хорошо, всё очень, очень хорошо, если мы можем сидеть рядом с ней и слушать ее. И я готов умереть с голоду, только бы она пела. Если я умру с голоду, но не трону ее ни одним зубом, всё будет хорошо, всё будет очень, очень хорошо. – И он подошел к Девочке и положил голову ей на колени.
– Ну вот, ты уже не волк, ты – Друг, – сказала Девочка и заплакала от счастья. – Я ушла из города, чтобы хотя бы один волк стал Другом и смог бы войти в Волшебный город. Если бы не нашлось ни одного такого, волки бы съели меня, и Волшебный город отдалился бы от волков еще больше… А теперь… Глядите и слушайте!
И волки услышали звон, тонкий, далекий, а потом всё яснее, ближе, ближе… Звон и сияние приближались к ним, и вдруг прямо перед ними выросла белая стена. Стена раскрылась только, чтобы пропустить Девочку и Друга, и закрылась за ними. И потом город медленно начал отдаляться, так что превратился в далекое белое облако, плывущее по небу. И волки не знали, был ли он на самом деле, или не было его. Они остались совсем одни в пустом темном лесу. Совсем одни со всей своей волчьей тоской.
– Ах, почему мы не поверили ей, – завыли волки. – Почему, почему мы не поверили ей? Что же нам делать сейчас?
Но… Что это? То ли сосулька зацепилась за сосульку, то ли звездочка задела за обледенелую ветку дерева, только вдруг раздался тонкий звон. Звон рос, приближался и превращался в слова:
«Всё хорошо, всё очень, очень хорошо!
Никогда не поздно этому поверить».
Замечательным образом эту сказку супруги прокомментировал Г. С. Померанц:
Однажды Зинаиде Миркиной позвонила пятилетняя девочка и сказала: «Я заразилась от Иисуса Христа любовью к врагам. По телевизору показывали мультик, и мне стало жалко волков, тонущих в озере». Зинаида Александровна спросила: «А зайцев тебе не жалко?» Девочка задумалась. Зинаида Александровна тоже задумалась и написала сказку. Это было давно: 20 или 25 лет назад. Но я часто сейчас вспоминаю эту сказку.
<…>
А теперь я попытаюсь истолковать эту сказку как притчу о человеке и о людях.
Первый урок – о человеке наедине с самим собой. Никогда не надо терять веру в голос из собственной глубины или, по термину сказки, в голос волшебной скрипки. Антоний Сурожский говорил, что извечный наш грех – потеря контакта с собственной глубиной. Именно этому греху противостоит, по его словам, Иисусова молитва. Есть, по-моему, и другие средства. Мне, например, как-то помогали белые ночи. В лагере я каждое лето окунался в белые ночи, и мне было хорошо, несмотря на лагерь. Я был счастлив и легко тянул свой срок.
Каждый человек может услышать этот голос волшебной скрипки. Это первый урок Белого зайца. Но есть еще несколько уроков не для отдельного человека, а для множества людей и для политиков.
УРОК № 1. В «заячий город» нельзя пускать всех без разбора. Стену надо охранять. <…>
УРОК № 2. Злорадные «зайцы» сами становятся «волками». Говоря словами Добролюбова, война рождает «внутренних турок». И непонятно, что с ними делать после войны.
УРОК № 3. Даже при идеально крепкой стене, возможной только в сказке, «волчий вой» за стеной создает напряженность внутри «заячьего» города и рождает «волчьи» чувства.
УРОК № 4. Окончательное решение может дать только подвиг «девочки-волшебницы».
Этот подвиг более реалистично описан в другой сказке Зинаиды Александровны – в сказке про царевича Сутасому. Вот как рассказывала ее она сама:
Сказка про царевича Сутасому
Это написано по мотивам индийской джатаки,
Царевич, прозванный Сутасомой, что значит «изливающим лунный свет», сидел в своем саду и готовился выслушать старого брахмана, пришедшего из дальних стран, чтобы сказать четыре своих изречения, плод всей своей жизни, своей мудрости. В этот миг раздались крики. Вбежал слуга и сказал: «Спасайся, Сутасома! Во дворец ворвался Калмашапада. (Это страшный царь соседнего государства, по преданию сын львицы и царя Судасы.) Он поклялся злым духам, что принесет им в жертву сто царевичей. Девяносто девять он уже поймал, а сотым будешь ты. Спасайся!» – «Оставь свой страх, – ответил Сутасома, – если ко мне пришел гость, я выйду навстречу». И он поступил так, как сказал.
Великан Калмашапада схватил Сутасому в охапку и унес в свое мрачное царство. Там не цвели цветы, не зеленели рощи и в воздухе стоял дым от погребальных костров. Но Калмашапада был доволен. Он отворил темницу, где томились царевичи, и сказал: «Сегодня у меня хорошее настроение. Просите у меня чего хотите. Я, может быть, выполню ваше последнее желание. А может, кого-нибудь и помилую». Царевичи упали на колени, и все стали просить, чтоб он их помиловал. И только один Сутасома ничего не говорил. «А ты чего не просишь, – удивился Калмашапада, – что, тебе жизнь не дорога?» – «Да нет, дорога, но у людоеда я ничего просить не буду, – ответил Сутасома, – но если ты поверишь мне в долг, я долг верну». – «Какой долг?» – «Отпусти меня на три дня. Мне жаль старого брахмана, который такое путешествие проделал, чтобы мне свою мудрость сказать. Я выслушаю его и вернусь». Калмашапада про себя улыбнулся и подумал: «Это всё хитрость. Ты, как и все, хочешь спасти себе жизнь». Но вслух сказал: «Хорошо, иди». Сотого царевича он всегда успеет поймать. Ему захотелось другого: «Пусть все увидят, что он человек как человек. А мне только и надо доказать, что других, каких-то особенных вовсе и не бывает».
Дело в том, что Сутасома все-таки пришел ровно через три дня. «Ты зачем пришел?» – мрачно спросил Калмашапада. «Как зачем? Я ведь обещал». – «Ну и что ж с того? Говорят, что ты правдив и мудр. Правдив – это правда, но мудрости в тебе нет ни капли. Кто отпущенный, чтобы жить, возвращается, чтобы умирать?» – «Ну да, это по звериной мудрости так выходит, – ответил Сутасома, – а по человеческой иначе…» – «Какая такая человеческая? Что это за особая такая мудрость?» – «Ты этого не поймешь. Людоеду она недоступна». – «Да как ты смеешь? Да я тебя…» – «Что, съешь? Так я за тем и пришел».
Калмашапада понял, что ничего сделать он не может, и сказал: «А если я тебе жизнь подарю, скажешь?» – «И не подумаю: ты этого не поймешь». – «А если всех тех выпущу?» – «И тогда не поймешь. Рассвирепеешь и наделаешь больше еще зла. Делай, что надумал. Ешь меня и всё. Ничего я тебе не скажу». – «Да разве какие-то изречения жизни стоят?!» – возмутился Калмашапада. «Эти изречения особые», – промолвил принц.
Калмашапада долго думал, а потом сказал: «Знаешь что, иди во дворец. Будешь там гостем. А через три дня я приду к тебе». Тут слуги забегали, стали приносить в пузатых блюдах всякие явства и говорят царевичу, что Калмашапада странно себя ведет, задумался и даже кто-то слезу у него видел.
Через три дня Калмашапада пришел и бросил ключи к ногам Сутасомы: «На, отпускай всех! И уходи сам!» – «И ты за это ничего не потребуешь?» – спросил Сутасома. «Нет». – «Тогда жди меня здесь. Я скоро вернусь и скажу тебе первое изречение брахмана».
Выпустив всех царевичей, Сутасома вернулся и сказал: «Только тот, кто делает добро бескорыстно, способен понять, что такое человеческая мудрость». – «Ох, Сутасома, до чего же она трудна, эта человеческая мудрость! Ведь проще было жить по звериной!» – воскликнул Калмашапада. «Может, вернешься к старому?» – спросил Сутасома. «Нет, это уже невозможно». – «Тогда слушай второе изречение: только тот, кто полюбил мудреца, способен понять его мудрость!» – «Значит, ты уже понял, что я полюбил тебя? Я готов служить тебе, возьми меня в свое войско начальником. Моя свирепость тебе пригодится. Всё мое тебе отдаю». – «Спасибо. Но если ты действительно хочешь самого трудного и всё мне отдаешь, то и выбери самое трудное». – «Я готов жизнь за тебя отдать». – «Ну, слушай теперь третье изречение: отдать жизнь один раз – это еще не самое трудное, самое трудное отдавать жизнь за того, кого любишь, сто тысяч раз». – «А как это?..» – «А надо жить так, чтобы каждый день побеждать в себе зверя». – «Но я это не могу тебе обещать: я все-таки сын львицы. Я рассвирепею, когда увижу кого-нибудь из твоих врагов». – «Тогда слушай четвертое изречение моего друга-мудреца: побеждать других – это звериная доблесть. Побеждать самого себя – вот доблесть человека… Ты, который понял человеческую мудрость, неужели не отважишься на человеческую доблесть?»
Рассказывают, что Калмашапада прожил долго и пережил Сутасому. Но каждое утро и каждый вечер он затихал, опирался на свою огромную палку и тихо говорил: «Так ли я живу, Сутасома, как ты хочешь? Доволен ли ты мной, Сутасома?»
Григорий Померанц прокомментировал эту сказку так:
Вторая сказка ближе к фактам истории. Никакой серебряной скрипки, никакой волшебной палочки. Только верность своей глубине и готовность на жертву, даже жизнью, ради смысла жизни.
Можно вспомнить царя Ашозгу, который приказал выбить на скалах по границам империи, что будет посылать за ее рубежи только миссионеров с проповедью милосердия и ненасилия. Или можно вспомнить об учениках, пошедших «голыми среди волков» проповедовать веру своего Учителя. Один из этих учеников написал тогда в послании к коринфянам: «Кто хочет быть мудрым в мире сем, тот будь безумным…» Безумие апостолов победило мирскую мудрость. Но, к сожалению, только внешне, символически.
Вера в голос скрипки стала предметом политики, то есть средством приручать варваров. И в результате стали крестить целые народы, не разбирая, кто действительно переменился сердцем, а кто остался каким был. Очередной калмашапада, приняв новую веру, под угрозой смерти заставлял покоряться других, и его объявляли святым, равноапостольным.
Одиноким в истории православия остался св. Амвросий Медиоланский, не впустивший в храм императора Феодосия, когда тот приказал перебить шесть тысяч жителей Солуни за убийство чиновника. Ведь «людоедов» пускали в храмы всех вер. Больше того, хуже того: калмашападство пускали в собственную душу, и споры о вере велись с яростью варваров.
Сказка о человеке перед пропастью
Третья сказка
Михаэль Энде родился 12 ноября 1929 года в баварском городе Гармиш-Партенкирхен. Его отец Эдгар Энде был художником-сюрреалистом, за свои нонконформистские взгляды преследовался гитлеровским режимом и позже был назван «художником дегенеративного искусства».
Детство Михаэля было безрадостным: бедность, ссоры родителей, отсутствие внимания, страх перед нуждой. Михаэль Энде учился в гимназии, но прилежным учеником никогда не был и к обучению даже испытывал отвращение. Отрадой для мальчика были отцовские картины, которые переносили его в волшебный мир воображения, и друзья, например сын торговца табаком Вилли, ставший прообразом Бастиана из «Бесконечной истории». Другой друг будущего писателя, Матиас, вдохновил Энде на сочинение стихов.
В 1947 году Михаэль Энде переехал в Мюнхен, где начал самостоятельную жизнь вдали от родителей. Позже выиграл стипендию на обучение в школе драматического искусства. Параллельно с учебой исполнял небольшие роли в постановках, в том числе в собственных. Получив в 1951 г. диплом по специальности «актер сцены», Энде устроился в театр города Рендсбурга. Недолго прослужив там, он вернулся в Мюнхен, где вернулся к написанию пьес. В те же годы работал кинокритиком на радио.
Сказку Михаэля Энде я передаю в кратком изложении.
Человек уютно устроился на диске с горами, реками, лесами. Диск вращается в полусфере, вроде планетария, украшенного звездами и луной. Но вдруг небесный свод треснул и сквозь трещину глянула бездна. В бездне, ни на что не опираясь, стоит закутанная человеческая фигура, чем-то напоминающая Христа. И этот человек ни на чем зовет: «Идите ко мне!» «Я упаду, – отвечает человек на диске. – Ты обманщик, зовешь меня в пропасть!» Трещина за трещиной, весь мир человека разваливается. Человек цепляется за обломки, а закутанный зовет его: «Учись падать! Учись падать и держаться ни на чем, как звезды…»
Мы все цепляемся за осколки прежнего, укорененного в сознании мировоззрения, укорененных в сознании мифов и т. п. Стояние ни на чем – это, по сути дела, САМОСТОЯНИЕ. Умение держаться ни на чем есть не что иное, как МЕТАФИЗИЧЕСКОЕ МУЖЕСТВО. (О метафизическом мужестве – в приложениях к этой книге.)
О смешном человеке
И наконец, четвертый текст принадлежит Фёдору Михайловичу Достоевскому. Это «Сон смешного человека»[18].
Я смешной человек. Они меня называют теперь сумасшедшим. Это было бы повышение в чине, если б я всё еще не оставался для них таким же смешным, как и прежде. Но теперь уж я не сержусь, теперь они все мне милы, и даже когда они смеются надо мной – и тогда чем-то даже особенно милы. Я бы сам смеялся с ними, – не то что над собой, а их любя, если б мне не было так грустно, на них глядя. Грустно потому, что они не знают истины, а я знаю истину. Ох как тяжело одному знать истину! Но они этого не поймут. Нет, не поймут.
А прежде я тосковал очень оттого, что казался смешным. Не казался, а был. Я всегда был смешон, и знаю это, может быть, с самого моего рождения. Может быть, я уже семи лет знал, что я смешон. Потом я учился в школе, потом в университете и что же – чем больше я учился, тем больше я научался тому, что я смешон. Так что для меня вся моя университетская наука как бы для того только и существовала под конец, чтобы доказывать и объяснять мне, по мере того как я в нее углублялся, что я смешон. Подобно как в науке, шло и в жизни. С каждым годом нарастало и укреплялось во мне то же самое сознание о моем смешном виде во всех отношениях. Надо мной смеялись все и всегда. Но не знали они никто и не догадывались о том, что если был человек на земле, больше всех знавший про то, что я смешон, так это был сам я, и вот это-то было для меня всего обиднее, что они этого не знают, но тут я сам был виноват: я всегда был так горд, что ни за что и никогда не хотел никому в этом признаться. Гордость эта росла во мне с годами, и если б случилось так, что я хоть перед кем бы то ни было позволил бы себе признаться, что я смешной, то, мне кажется, я тут же, в тот же вечер, раздробил бы себе голову из револьвера. О, как я страдал в моем отрочестве о том, что я не выдержу и вдруг как-нибудь признаюсь сам товарищам. Но с тех пор как я стал молодым человеком, я хоть и узнавал с каждым годом всё больше и больше о моем ужасном качестве, но почему-то стал немного спокойнее. Именно почему-то, потому что я и до сих пор не могу определить почему. Может быть, потому что в душе моей нарастала страшная тоска по одному обстоятельству, которое было уже бесконечно выше всего меня: именно – это было постигшее меня одно убеждение в том, что на свете везде всё равно. Я очень давно предчувствовал это, но полное убеждение явилось в последний год как-то вдруг. Я вдруг почувствовал, что мне всё равно было бы, существовал ли бы мир или если б нигде ничего не было. Я стал слышать и чувствовать всем существом моим, что ничего при мне не было. Сначала мне всё казалось, что зато было многое прежде, но потом я догадался, что и прежде ничего тоже не было, а только почему-то казалось. Мало-помалу я убедился, что и никогда ничего не будет. Тогда я вдруг перестал сердиться на людей и почти стал не примечать их. Право, это обнаруживалось даже в самых мелких пустяках: я, например, случалось, иду по улице и натыкаюсь на людей. И не то чтоб от задумчивости: об чем мне было думать, я совсем перестал тогда думать: мне было всё равно. И добро бы я разрешил вопросы; о, ни одного не разрешил, а сколько их было? Но мне стало всё равно, и вопросы все удалились.
И вот, после того уж, я узнал истину. Истину я узнал в прошлом ноябре, и именно третьего ноября, и с того времени я каждое мгновение мое помню. Это было в мрачный, самый мрачный вечер, какой только может быть. Я возвращался тогда в одиннадцатом часу вечера домой, и именно, помню, я подумал, что уж не может быть более мрачного времени. Даже в физическом
Когда я на улице подумал про газ, то взглянул на небо. Небо было ужасно темное, но явно можно было различить разорванные облака, а между ними бездонные черные пятна. Вдруг я заметил в одном из этих пятен звездочку и стал пристально глядеть на нее. Это потому, что эта звездочка дала мне мысль: я положил в эту ночь убить себя. У меня это было твердо положено еще два месяца назад, и как я ни беден, а купил прекрасный револьвер и в тот же день зарядил его. Но прошло уже два месяца, а он всё лежал в ящике; но мне было до того всё равно, что захотелось наконец улучить минуту, когда будет не так всё равно, для чего так – не знаю. И, таким образом, в эти два месяца я каждую ночь, возвращаясь домой, думал, что застрелюсь. Я всё ждал минуты. И вот теперь эта звездочка дала мне мысль, и я положил, что это будет непременно уже в эту ночь. А почему звездочка дала мысль – не знаю.
И вот, когда я смотрел на небо, меня вдруг схватила за локоть эта девочка. Улица уже была пуста, и никого почти не было. Вдали спал на дрожках извозчик. Девочка была лет восьми, в платочке и в одном платьишке, вся мокрая, но я запомнил особенно ее мокрые разорванные башмаки и теперь помню. Они мне особенно мелькнули в глаза. Она вдруг стала дергать меня за локоть и звать. Она не плакала, но как-то отрывисто выкрикивала какие-то слова, которые не могла хорошо выговорить, потому что вся дрожала мелкой дрожью в ознобе. Она была отчего-то в ужасе и кричала отчаянно: «Мамочка! Мамочка!» Я обернул было к ней лицо, но не сказал ни слова и продолжал идти, но она бежала и дергала меня, и в голосе ее прозвучал тот звук, который у очень испуганных детей означает отчаяние. Я знаю этот звук. Хоть она и не договаривала слова, но я понял, что ее мать где-то помирает, или что-то там с ними случилось, и она выбежала позвать кого-то, найти что-то, чтоб помочь маме. Но я не пошел за ней, и, напротив, у меня явилась вдруг мысль прогнать ее. Я сначала ей сказал, чтоб она отыскала городового. Но она вдруг сложила ручки и, всхлипывая, задыхаясь, всё бежала сбоку и не покидала меня. Вот тогда-то я топнул на нее и крикнул. Она прокричала лишь: «Барин, барин!..» – но вдруг бросила меня и стремглав перебежала улицу: там показался тоже какой-то прохожий, и она, видно, бросилась от меня к нему.
Я поднялся в мой пятый этаж. Я живу от хозяев, и у нас номера. Комната у меня бедная и маленькая, а окно чердачное, полукруглое. У меня клеенчатый диван, стол, на котором книги, два стула и покойное кресло, старое-престарое, но зато вольтеровское. Я сел, зажег свечку и стал думать. Рядом, в другой комнате, за перегородкой, продолжался содом. Он шел у них еще с третьего дня. Там жил отставной капитан, а у него были гости – человек шесть стрюцких, пили водку и играли в штос старыми картами. В прошлую ночь была драка, и я знаю, что двое из них долго таскали друг друга за волосы. Хозяйка хотела жаловаться, но она боится капитана ужасно. Прочих жильцов у нас в номерах всего одна маленькая ростом и худенькая дама, из полковых, приезжая, с тремя маленькими и заболевшими уже у нас в номерах детьми. И она и дети боятся капитана до обмороку и всю ночь трясутся и крестятся, а с самым маленьким ребенком был от страху какой-то припадок. Этот капитан, я наверно знаю, останавливает иной раз прохожих на Невском и просит на бедность. На службу его не принимают, но, странное дело (я ведь к тому и рассказываю это), капитан во весь месяц, с тех пор как живет у нас, не возбудил во мне никакой досады. От знакомства я, конечно, уклонился с самого начала, да ему и самому скучно со мной стало с первого же разу, но сколько бы они ни кричали за своей перегородкой и сколько бы их там ни было, – мне всегда всё равно. Я сижу всю ночь и, право, их не слышу, – до того о них забываю. Я ведь каждую ночь не сплю до самого рассвета и вот уже этак год. Я просиживаю всю ночь у стола в креслах и ничего не делаю. Книги читаю я только днем. Сижу и даже не думаю, а так, какие-то мысли бродят, а я их пускаю на волю. Свечка сгорает в ночь вся. Я сел у стола тихо, вынул револьвер и положил перед собою. Когда я его положил, то, помню, спросил себя: «Так ли?», и совершенно утвердительно ответил себе: «Так». То есть застрелюсь. Я знал, что уж в эту ночь застрелюсь наверно, но сколько еще просижу до тех пор за столом, – этого не знал. И уж конечно бы застрелился, если б не та девочка. <…>
<…>
<…> Отчего же я вдруг почувствовал, что мне не всё равно и я жалею девочку? Я помню, что я ее очень пожалел; до какой-то даже
<…>
<…> Но спутник мой уже оставил меня. Я вдруг, совсем как бы для меня незаметно, стал на этой другой земле в ярком свете солнечного, прелестного как рай дня. Я стоял, кажется, на одном из тех островов, которые составляют на нашей земле Греческий архипелаг, или где-нибудь на прибрежье материка, прилегающего к этому архипелагу. О, всё было точно так же, как у нас, но, казалось, всюду сияло каким-то праздником и великим, святым и достигнутым наконец торжеством. Ласковое изумрудное море тихо плескало о берега и лобызало их с любовью, явной, видимой, почти сознательной. Высокие, прекрасные деревья стояли во всей роскоши своего цвета, а бесчисленные листочки их, я убежден в том, приветствовали меня тихим, ласковым своим шумом и как бы выговаривали какие-то слова любви. Мурава горела яркими ароматными цветами. Птички стадами перелетали в воздухе и, не боясь меня, садились мне на плечи и на руки и радостно били меня своими милыми, трепетными крылышками. И наконец, я увидел и узнал людей счастливой земли этой. Они пришли ко мне сами, они окружили меня, целовали меня. Дети солнца, дети своего солнца, – о, как они были прекрасны! Никогда я не видывал на нашей земле такой красоты в человеке. Разве лишь в детях наших, в самые первые годы их возраста, можно бы было найти отдаленный, хотя и слабый отблеск красоты этой. Глаза этих счастливых людей сверкали ясным блеском. Лица их сияли разумом и каким-то восполнившимся уже до спокойствия сознанием, но лица эти были веселы; в словах и голосах этих людей звучала детская радость. О, я тотчас же, при первом взгляде на их лица, понял всё, всё! Это была земля, не оскверненная грехопадением, на ней жили люди не согрешившие, жили в таком же раю, в каком жили, по преданиям всего человечества, и наши согрешившие прародители, с тою только разницею, что вся земля здесь была повсюду одним и тем же раем. Эти люди, радостно смеясь, теснились ко мне и ласкали меня; они увели меня к себе, и всякому из них хотелось успокоить меня. О, они не расспрашивали меня ни о чем, но как бы всё уже знали, так мне казалось, и им хотелось согнать поскорее страдание с лица моего.
<…>
Видите ли что, опять-таки: ну, пусть это был только сон! Но ощущение любви этих невинных и прекрасных людей осталось во мне навеки, и я чувствую, что их любовь изливается на меня и теперь оттуда. Я видел их сам, их познал и убедился, я любил их, страдал за них потом. О, я тотчас же понял, даже тогда, что во многом не пойму их вовсе; мне, как современному русскому прогрессисту и гнусному петербуржцу, казалось неразрешимым то, например, что они, зная столь много, не имеют нашей науки. Но я скоро понял, что знание их восполнялось и питалось иными проникновениями, чем у нас на земле, и что стремления их были тоже совсем иные. Они не желали ничего и были спокойны, они не стремились к познанию жизни так, как мы стремимся сознать ее, потому что жизнь их была восполнена. Но знание их было глубже и высшее, чем у нашей науки; ибо наука наша ищет объяснить, что такое жизнь, сама стремится сознать ее, чтоб научить других жить; они же и без науки знали, как им жить, и это я понял, но я не мог понять их знания. Они указывали мне на деревья свои, и я не мог понять той степени любви, с которою они смотрели на них: точно они говорили с себе подобными существами. И знаете, может быть, я не ошибусь, если скажу, что они говорили с ними! Да, они нашли их язык, и убежден, что те понимали их. Так смотрели они и на всю природу – на животных, которые жили с ними мирно, не нападали на них и любили их, побежденные их же любовью. Они указывали мне на звезды и говорили о них со мною о чем-то, чего я не мог понять, но я убежден, что они как бы чем-то соприкасались с небесными звездами, не мыслию только, а каким-то живым путем. О, эти люди и не добивались, чтоб я понимал их, они любили меня и без того, но зато я знал, что и они никогда не поймут меня, а потому почти и не говорил им о нашей земле. <…> Они радовались являвшимся у них детям как новым участникам в их блаженстве. Между ними не было ссор и не было ревности, и они не понимали даже, что это значит. Их дети были детьми всех, потому что все составляли одну семью. У них почти совсем не было болезней, хоть и была смерть; но старики их умирали тихо, как бы засыпая, окруженные прощавшимися с ними людьми, благословляя их, улыбаясь им и сами напутствуемые их светлыми улыбками. Скорби, слез при этом я не видал, а была лишь умножившаяся как бы до восторга любовь, но до восторга спокойного, восполнившегося, созерцательного. Подумать можно было, что они соприкасались еще с умершими своими даже и после их смерти и что земное единение между ними не прерывалось смертию. Они почти не понимали меня, когда я спрашивал их про вечную жизнь, но, видимо, были в ней до того убеждены безотчетно, что это не составляло для них вопроса. У них не было храмов, но у них было какое-то насущное, живое и беспрерывное единение с Целым вселенной; у них не было веры, зато было твердое знание, что когда восполнится их земная радость до пределов природы земной, тогда наступит для них, и для живущих и для умерших, еще большее расширение соприкосновения с Целым вселенной. <…>
<…>
Да, да, кончилось тем, что я развратил их всех! Как
Было уже утро, то есть еще не рассвело, но было около шестого часу. Я очнулся в
И вот с тех пор я и проповедую! Кроме того – люблю всех, которые надо мной смеются, больше всех остальных. Почему это так – не знаю и не могу объяснить, но пусть так и будет. Они говорят, что я уж и теперь сбиваюсь, то есть коль уж и теперь сбился так, что ж дальше-то будет? Правда истинная: я сбиваюсь, и, может быть, дальше пойдет еще хуже. И, уж конечно, собьюсь несколько раз, пока отыщу, как проповедовать, то есть какими словами и какими делами, потому что это очень трудно исполнить. Я ведь и теперь всё это как день вижу, но послушайте: кто же не сбивается! А между тем ведь все идут к одному и тому же, по крайней мере все стремятся к одному и тому же, от мудреца до последнего разбойника, только разными дорогами. Старая это истина, но вот что тут новое: я и сбиться-то очень не могу. Потому что я видел истину, я видел и знаю, что люди могут быть прекрасны и счастливы, не потеряв способности жить на земле. Я не хочу и не могу верить, чтобы зло было нормальным состоянием людей. А ведь они все только над этой верой-то моей и смеются. Но как мне не веровать: я видел истину, – не то что изобрел умом, а видел, видел, и живой образ ее наполнил душу мою навеки. Я видел ее в такой восполненной целости, что не могу поверить, чтоб ее не могло быть у людей. Итак, как же я собьюсь? Уклонюсь, конечно, даже несколько раз и буду говорить даже, может быть, чужими словами, но ненадолго: живой образ того, что я видел, будет всегда со мной и всегда меня поправит и направит. О, я бодр, я свеж, я иду, иду, и хотя бы на тысячу лет. Знаете, я хотел даже скрыть вначале, что я развратил их всех, но это была ошибка, – вот уже первая ошибка! Но истина шепнула мне, что я лгу, и охранила меня и направила. Но как устроить рай – я не знаю, потому что не умею передать словами. После сна моего потерял слова. По крайней мере, все главные слова, самые нужные. Но пусть: я пойду и всё буду говорить, неустанно, потому что я все-таки видел воочию, хотя и не умею пересказать, что я видел. Но вот этого насмешники и не понимают: «Сон, дескать, видел, бред, галлюцинацию». Эх! Неужто это премудро? А они так гордятся! Сон? что такое сон? А наша-то жизнь не сон? Больше скажу: пусть, пусть это никогда не сбудется и не бывать раю (ведь уже это-то я понимаю!), – ну, а я все-таки буду проповедовать. А между тем так это просто: в один бы день, в один бы час – всё бы сразу устроилось! Главное – люби других как себя, вот что главное, и это всё, больше ровно ничего не надо: тотчас найдешь как устроиться. А между тем ведь это только – старая истина, которую биллион раз повторяли и читали, да ведь не ужилась же! «Сознание жизни выше жизни, знание законов счастья – выше счастья» – вот с чем бороться надо! И буду. Если только все захотят, то сейчас всё устроится.
А ту маленькую девочку я отыскал… И пойду! И пойду!
Что до меня, то я ценю этот фантастический рассказ не меньше, чем великие романы всемирно признанного писателя. Жаль, что его не включают в школьную программу, хотя бы для изучения подростками. Даже в силу краткости этот текст удобен для изучения.
Что же касается содержания, глубина его воистину беспредельна. Рассказ не зря назван фантастическим. Герой считает себя смешным человеком, а окружающие его люди – сумасшедшим. Иными словами, он тот самый чудик, о котором мы ведем речь.
Размышление восьмое. Поэты и писатели – провидцы
Надеюсь, я смог убедить читателя в том, что поэты – визионеры, вещуны. Они не только предвидят будущее, но силой своего дара его приближают. Поразительная подробность. Стефан Цвейг – писатель, драматург, эссеист – помимо прочего был выдающимся экспертом-графологом. Он с пятнадцати лет собирал редкие рукописи, среди которых считавшиеся утраченными записные книжки Бетховена, лист из тетради Леонардо да Винчи с зашифрованными через зеркальное отражение примечаниями к рисункам и т. п.
Двадцать четвертого июня 1935 года в Лондоне на книжной выставке газеты Sundy Times в рамках своего доклада Sense and Beauty of Autographs («Смысл и красота рукописей») писатель сказал: «Рукописи, уступая картинам и книгам по внешней красоте и привлекательности, всё же имеют перед ними одно несравнимое преимущество: они правдивы. Человек может солгать, притвориться, отречься: портрет может его изменить и сделать красивее, может лгать книга, письмо. Но в одном все же человек неотделим от своей истинной сущности – в почерке. Почерк выдаст человека, хочет он этого или нет. Почерк неповторим, как и сам человек, и иной раз проговаривается о том, о чем человек умалчивает».
И вот, «подобно тому как охотник по малейшим следам находит зверя», после углубленного изучения почерка Гитлера Цвейгу к концу 1933 года стало понятно всё. Уже 14 февраля 1934 года он сообщит в письме Ромену Роллану «Через 10 дней я покидаю Зальцбург на несколько месяцев, а может быть – навсегда. <…> Я предвижу, что Франции предстоит через несколько лет крупное столкновение с Гитлером, оно неотвратимо, и наш идеал гуманизации мира похоронен на десятилетия»[19].
Подумать только, Цвейг по почерку деспота с точностью до года определил, как будут разворачиваться события в Европе в течение ближайших десятилетий. В
Биография Стефана Цвейга предоставляет прекрасный материал для анализа переживаний талантливого ребенка в школе. Будучи от природы одаренным мальчиком с прекрасной памятью, он тем не менее с отвращением пишет о школе: «Если говорить честно, все мои школьные годы – это сплошная безысходная, всё возрастающая тоска и нестерпимое желание избавиться от каждодневного ярма». На юбилей гимназии он напишет желчный по содержанию гимн:
Мы говорили «Школа», и мы имели в виду «обучение»,
Страх, жестокость, мучения, принуждения
и тюремное заключение…
Судите сами. «Государство использовало школу как орудие для поддержания своего авторитета». Он окрестил учителей «бедолагами, рабски привязанными к схеме; к предписанной свыше учебной программе», но в то же время с пониманием отнесся к условиям их работы. Не предъявляя претензий, подытожил: «Они должны были выполнять свое „задание“, как мы свое – это мы явственно ощущали, – и как мы были счастливы, когда после полудня раздавался звонок, который дарил свободу, как нам, так и им».
В мемуарах Цвейг откровенно пройдется и по тем невыносимым условиям, в каких провел вместе со сверстниками годы интенсивной зубрежки. Выяснится, что их занятия проходили в холодных классах, «сидели по двое, как невольники на галерах, за низкими деревянными партами, которые искривляли позвоночник, и сидели до тех пор, пока не затекали ноги». Двенадцатилетний гимназист помнил, как в зимние месяцы «над учебниками трепетал голубоватый свет открытой газовой горелки, а с наступлением лета окна тотчас же занавешивались, дабы мечтательный взгляд не смог восхититься маленьким квадратом голубого неба». Испытав вдоволь унижений, он не забыл, как ребят заставляли прочувствовать границу «между учителем и учеником, между кафедрой и партой, зримым верхом и зримым низом», где всегда «находился невидимый барьер „авторитета“, исключавший любой контакт»[20].
В оценке школы он был прав и не прав одновременно. Из этой гимназии вышли будущие директора Венской оперы, шахматисты, лауреаты Нобелевской премии, театральные драматурги, поэты, психоаналитики, музыканты, номинированные на «Грэмми» и «Оскар». Всем им дали глубокие и прочные знания, в частности позволившие молодому Цвейгу, не посещая университетских лекций, защитить докторскую диссертацию в Венском университете. Еврейский юноша свободно говорил и писал на итальянском, французском, немецком языках. Попутно освоил английский.
Он много путешествовал, подолгу жил в Париже, где познакомился и подружился с Роденом, Бодлером, Роменом Ролланом, и в Лондоне, где совершенствовал английский язык. Освоил русский, чтобы в подлиннике читать Толстого и Гончарова. Но главной школой для него стали венские кафе. Там он встречался с Брамсом, Густавом Малером, Рильке, Фрейдом.
Цвейг с уважением относился к культурным особенностям и традициям любых этнических групп, он стремился к примирению разных национальностей, сохранению и развитию культурных ценностей каждого народа. Будучи еврейским юношей, он познакомился и подружился с основоположником сионизма Теодором Герцлем, у которого в 1896 году выходит книга «Еврейское государство». Цвейг был потрясен этой встречей. В дальнейшем его поэтические сборники и культурологические эссе будут печататься в сионистской газете, впрочем, как и в немецких, французских, итальянских и американских изданиях. Цвейг воистину был гражданином мира.
В венских кафе собирались и те персонажи, которые сыграют ведущую роль в трагических коллизиях XX века. Среди них Лев Троцкий, живший в Вене под своей настоящей фамилией Бронштейн. В кафе он захаживал со своей возлюбленной Натальей Ивановной Седовой. Приходил психолог и психиатр Альфред Адлер. А также несостоявшийся художник, но, к сожалению, состоявшийся тиран Адольф Гитлер, будущий вождь Югославии Иосип Броз Тито, по фальшивому паспорту, под вымышленными именем и фамилией Ставрос Попадопулос – Иосиф Джугашвили, Сталин.
Цвейг быстро стал знаменит и востребован как писатель. Его поэтические сборники, романы, эссе, статьи и пьесы издаются во многих странах, включая СССР. Гонорары позволяют жить, не заботясь о деньгах, которые он часто ссужал своим нищим товарищам, не требуя возврата.
Но 23 февраля 1943 года он добровольно уходит из жизни. И не один, а с супругой, которая была на тридцать лет его моложе. Лично ему в Бразилии ничего не угрожало.
По почерку Гитлера определив наступление кромешной ночи над Европой, Цвейг ушел в мир, где нет жестокости, голода, бесправия и лжи, нет войны и невинно пролитой крови. Большинство из его друзей погибнут в гетто и гитлеровских концлагерях.
Добровольный уход из жизни не редкость для больших художников. Печальный мартиролог: Сергей Есенин, Владимир Маяковский, Геннадий Шпаликов, Борис Рыжий.
Увы, такова судьба многих гениальных людей. Они чувствуют чужое горе и страдание так же остро, как собственное. Не зря Владимир Высоцкий писал: «Поэты ходят пятками по лезвию ножа». И он же – на смерть Василия Шукшина:
Еще – ни холодов, ни льдин,
Земля тепла, красна калина,
А в землю лег еще один
На Новодевичьем мужчина.
«Должно быть, он примет не знал, —
Народец праздный суесловит, —
Смерть тех из нас всех прежде ловит,
Кто понарошку умирал».
Коль так, Макарыч, не спеши,
Спусти колки, ослабь зажимы,
Пересними, перепиши,
Переиграй – останься живым!
Но, в слезы мужиков вгоняя,
Он пулю в животе понес,
Припал к земле, как верный пес…
А рядом куст калины рос —
Калина – красная такая.
Смерть самых лучших намечает,
И дергает по одному.
Такой наш брат ушел во тьму!
Не буйствует и не скучает!
А был бы «Разин» в этот год…
Натура где? Онега? Нарочь?
Всё – печки-лавочки, Макарыч, —
Такой твой парень не живет!
Ты белые стволы берез
Ласкал в киношной гулкой рани,
Но успокоился всерьез,
Решительней, чем на экране.
Вот после временной заминки
Рок процедил через губу:
«Снять со скуластого табу —
За то, что он видал в гробу
Все панихиды и поминки.
Того, с большой душою в теле
И с тяжким грузом на горбу,
Чтоб не испытывал судьбу,
Взять утром тепленьким в постели!»
И после непременной бани,
Чист перед Богом и тверез,
Взял да и умер он всерьез —
Решительней, чем на экране.
Гроб в грунт разрытый опуская
Средь новодевичьих берез,
Мы выли, друга отпуская
В загул без времени и края…
А рядом
Сирень осенняя, нагая…
Цвейг верил в общечеловеческую солидарность. Пути, что могут привести к общечеловеческому единству, которые провидел Цвейг, кажутся нереальными, сказочными. Но поэтам надо верить, потому что они – провидцы, способные через деталь прозревать будущее. Они сами этого и не скрывают, заявляя об этом прямо, не принимая напыщенную позу избранников, мистически посвященных в таинства.
Поэтому я предлагаю читателям поэтический эпилог книги, где представлены стихи поэтов разных поколений, утверждавших высшую правоту поэта.
Поэтический эпилог
Борис Слуцкий
Все правила – неправильны,
Законы – незаконны,
Пока в стихи не вправлены
И в ямбы – не закованы.
Период станет эрой.
Столетье – веком будет,
Когда его поэмой
Прославят и рассудят.
Пока на лист не ляжет
«Добро!» поэта,
Пока поэт не скажет,
Что он – за это,
До этих пор – не кончен спор.
Юрий Визбор
Не сотвори себе кумира
Из невеликих мелочей —
Из обстановки и квартиры,
Из посещения врачей,
Из воскресенья и субботы,
Из размышлений о судьбе.
В конце концов, не в наши годы
Унынье позволять себе.
Не сотвори себе кумира,
Ведя житейские бои,
Из неизбежных и унылых
Подсчетов прибылей своих.
И может, ты прошел полмира
В исканьях счастья своего —
Не сотвори себе кумира
Ни из себя, ни из него.
Не сотвори себе кумира
Из памяти своей земли,
Из тех бойцов и командиров,
Что до победы не дошли.
Из истин – выбери простые,
Что не подвластны временам,
И сотвори себе Россию,
Как сотворила нас она!
Юрий Марковцев
За недостатки и достоинства,
Что в нас – нас выбрали пути.
Желаем мы иль нет – всё сложится
Так, как должно произойти.
Но то лишь, что себе избрали,
Мы в нас – нам станет естеством.
И ни к чему – лентяям дали,
Бродяге скучен – тесен теплый дом.
Лишь тем стать при любых раскладах,
Нам что в себе – создать смогли.
В нем будем тлей, героем, или гадом,
Иль солью, или – грязью для Земли.
Нас выбирает Путь по меркам нашим,
По нашей – ценности шкале.
Мы выбрав легкое – себя же и накажем,
Боясь ослепнуть – путь пройдем во мгле.
Нам не уйти от нас, но себя можем,
Мы изменить, и тем изменим судьбы ход.
Не зря сказали: «Смелым Бог поможет!»
Ведь смелость вправду – города берёт!!!
О поэтах пока всё. Но ведь книга посвящена школе. А школа – явление атмосферное. Лицеисты упоенно вспоминали свою школу именно благодаря слоившейся там атмосфере лицейского братства. Именно дух лицея почувствовал и воспел поэт и музыкант Юлий Ким.
На пороге наших дней
Неизменно мы встречаем,
Узнаем и обнимаем
Наших истинных друзей.
Здравствуй, время гордых планов,
Пылких клятв и жарких встреч!
Свято дружеское пламя
Да не просто уберечь…
Вот бы жить, как в оны дни,
Вот бы жить легко и смело,
Не высчитывать предела
Для бесстрашья и любви.
И, подобно лицеистам,
Пообщаться у огня
В октябре багрянолистном
Девятнадцатого дня.
Но судьба свое возьмет,
По-ямщицки лихо свистнет,
Всё по-своему расчислит —
Не узнаешь наперед.
Грянет бешеная вьюга,
Захохочет серый мрак.
И спасти захочешь друга
Да не выдумаешь как,
Да не выдумаешь как.
На пороге наших дней,
В перепутье нашей жизни,
Ты – наш друг, ты – наш учитель
Славный пушкинский лицей.
Под твоей бессмертной сенью
Научиться бы вполне
Безоглядному веселью,
Бескорыстному доверью,
Вольнодумной глубине.
Лицей наш друг и учитель потому, что его дух не исчез с уходом из жизни лицеистов, а распространился на два столетия вперед, вплоть до наших дней. Что же касается желания спасти друга, казалось бы, в безвыходных обстоятельствах, то лицеисты неизменно приходили друг другу на помощь. Пущин не побоялся посетить в ссылке опального Пушкина, а сам поэт написал послание в Сибирь «Во глубине сибирских руд храните гордое терпенье…». Об этом читаем у Булата Окуджавы.
Еще он не сшит, твой наряд подвенечный,
И хор в нашу честь не споет…
А время торопит – возница беспечный, —
И просятся кони в полет.
Ах, только бы тройка не сбилась бы с круга.
Бубенчик не смолк под дугой!
Две вечных подруги – любовь и разлука —
Не ходят одна без другой.
Мы сами раскрыли ворота, мы сами
Счастливую тройку впрягли,
И вот уже что-то сияет пред нами,
Но что-то погасло вдали.
Святая наука – расслышать друг друга
Сквозь ветер, на все времена!
Две странницы вечных – любовь и разлука —
Поделятся с нами сполна.
Чем дольше живем мы, тем годы короче,
Тем слаще друзей голоса.
Ах, только б не смолк под дугой колокольчик,
Глаза бы глядели в глаза!
То берег, то море, то солнце, то вьюга,
То ласточки, то воронье…
Две вечных дороги – любовь и разлука —
Проходят сквозь сердце мое…
Все эти факты общеизвестны, но мы забываем их сопоставить. Бескорыстное доверие и вольнодумная глубина до сих пор служат для нас ориентирами, своего рода нравственным компасом.
«Кому ж из нас под старость в день лицея торжествовать придется одному?» – задается вопросом А. С. Пушкин. Последним в одиночестве отмечал этот день выдающийся русский дипломат, канцлер, практически второе лицо в
Г. С. Померанц. Метафизическое мужество
Древние видели добродетели в связке: мужество, мудрость, справедливость. Христианство поставило выше другую связку: вера, надежда, любовь. В обоих случаях мыслится связь, целостность, вне которой добродетели могут выродиться. Например: мужество – храбрость – отвага – лихость – безрассудство – опрометчивость. Добродетели совершенны, если они опираются друг на друга. Мужество не опрометчиво и милосердно к побежденному. Но иногда что-то одно выдвигается на первый план. В «Послании к коринфянам» Павел во главу угла ставит любовь; а в «Послании к евреям», которое ему приписывается (но это текст III в.), на первом месте вера. Можно объяснить сдвиг массовым наплывом неофитов в церковь и невозможностью передать тысячам и тысячам свою живую любовь к Христу. Но если вера не открывает дорогу любви, то она мало чего стоит, вспоминается шутка про гусиные лапки: сам не ел, «но мой дядя видал, как барин едал». Мужество, мудрость и справедливость не исчезают из пространства христианской культуры, но смотрятся по-новому: мужество сочетается со скромностью, со смирением (Максим Максимович у Лермонтова, Тушин у Толстого). Лихость оборачивается пороками: гордостью, наглостью. В сложном обществе мужество делится на военное, гражданское и – метафизическое. Выдвигается личность, слабее становится чувство локтя, опора на товарища. «На миру и смерть красна» – поговорка, сложившаяся, когда сражались в плотном строю. Однако чувство моральной опоры сохраняется и у одинокого солдата. Он один, справа и слева бегут, но за ним – родина. В гражданском мужестве приходится прямо идти против «мира», против народа. Иногда за тобой кучка единомышленников. Так протестовали семеро против оккупации Чехословакии. Иногда и этого нет. В метафизическом мужестве ты один против всей бесконечности. Возможно, термин, выбранный мной, неточен. Я его сам придумал. Началось с тангенсоиды, ушедшей в бесконечность. Я вдруг пережил эту математическую абстракцию экзистенциально. Я сам полетел в дурную, темную бесконечность и не был уверен, что вернусь, как обещает тригонометрия, живым и здоровым, и даже здоровее прежнего, как Ахилл, погруженный в Стикс. Ужас погружения в бесконечность был так велик, что я запретил себе на несколько лет обдумывать свой опыт. Четыре года спустя Тютчев, Толстой и Достоевский расшевелили во мне метафизический страх, и я решил помужествовать с ним. Мне было двадцать лет. Во мне сложился целый личный мир, с Гамлетом и другими любимыми героями, и я решил испытать – превратится ли всё это в ноль, поделенное на бесконечность, или что-то останется? И тогда уравнение N:? = 0 станет математикой, не имеющей никакого отношения к моей жизни, и такой же абстракцией станут модели вселенной, придуманные физиками – от Коперника до Эйнштейна. Уверившись в силе своей мысли, я стал упорно толкать ее в черную дыру бесконечности. Через три месяца во тьме что-то заблистало и пришли мысли, которые я принял за решение загадки. Моя приятельница А. К. свела их к двум известным вещам: объективному идеализму и субъективному идеализму. Я обиделся, но задним числом признаю, что она была права. Впрочем, моя неправота была интереснее ее правоты. Лет двадцать спустя, познакомившись с буддизмом дзен, я понял, что дело не в словах, а в выходе из «помраченного сознания» (живущего в плену абстракций) на глубину, где абстракции теряют силу. На войне эта глубина, к которой я воззвал, дала мне свободу от фронтового страха. После тридцати минут шоковой дрожи я вдруг подумал: я не испугался бесконечности – стоит ли пугаться нескольких хейнкелей (немецких бомбардировщиков)? И воспоминание о чувстве глубины дало мне радость от преодоленного страха, с которой я потом прошел от Волги до Берлина. Впоследствии я набрал целый круг метафизических вопросов: почему страдает невинный? Почему страдают дети? Почему умирает бесконечно любимая Эвридика? Почему Лев Толстой, со всеми своими чудесами слова, станет прахом? Почему Гоголь чувствовал обреченность мукам ада? Почему Христос не ответил ему, как Силуану: держи ум свой во аде и не отчаивайся? Среди этих вопросов был и паскалевский, заново пережитый Тютчевым, Толстым, Бубером и мной самим сперва в шестнадцать, потом в двадцать лет. Во всех этих случаях надо было выдержать вызов страха до рождения противовеса в собственной душе. Не ответа извне, а внутреннего противовеса. Таким образом, сила рождает силу. Начальная сила (готовность помужествовать) рождает большую силу, раскрытость уровня глубины, где страх тонет вместе с обидой и ненавистью и всеми болями «помраченного сознания». Если бы я начал борьбу в шестнадцать лет, я мог бы свихнуться. Мужество связано с мудростью, и мудрость знает, на что мы неспособны, и не лезет на рожон. Мудрость знает нашу силу и презирает опрометчивость так же, как и трусость. Я избегал драк, потому что знал свою физическую слабость, но был смел в слове, и в слове дерзал на поступки, грозившие гораздо большим, чем разбитый нос. Подталкивала сила, подталкивала способность сделать то, что другие не смогут. Мандельштам был просто трусом в быту и героем в стихах. Сила толкает помужествовать: если не я, то кто? Преодоленный страх вызывает опьянение, и пьяному море по колено. «Всё, всё, что гибелью грозит, для сердца смертного таит неизъяснимы наслажденья, бессмертья, может быть, залог…» Полет над страхом захватывает и рождает беспечность. Известная доля беспечности необходима, когда речь идет о самом себе; постоянное чувство опасности утомляет. Но личная беспечность легко переходит в опрометчивость, и непродуманные решения губят людей. Нужен противовес к противовесу: трезвость. В том числе в упоении метафизическим мужеством. Елена Львовна Майданович передала мне слова вл. Антония: «Трезвость выше вдохновения». Я сразу ответил ей: «Для него! Потому что вдохновение всегда с ним». Она подумала и сказала, что вспоминает минуты, когда в глазах вл. Антония вспыхивал огонь – и он тут же удерживал себя. Его усилие направлено было к трезвости. Наше положение сложнее: сперва ищешь вдохновения, а потом уже – противовес к экстазу. Я думаю, что эта мысль была и у Будды, когда он говорил о срединном пути. Будда решительно запрещал форсирование экстаза. Тантризм, раскачивающий плоть, чтобы чувственный экстаз подвел к духовному взлету, создает больше опасностей, чем преимуществ на духовном пути. <…> Просветление – не опьянение. Это свобода от помраченного ума без захлеба свободы. Оно не отрицает будничную жизнь, не отрывает
З. А. Миркина. Метафизическое мужество
Есть пословица: «один в поле не воин». Но метафизическое мужество начинается именно там, где один воюет в поле. С кем же он воюет? Ни с кем вовне. Его война – внутренняя. Он воюет с тем, что отвлекает его от собственной глубины. Что ведет его на поверхность, вернее, стремится оставить его на поверхности. Потому что мы живем в основном на поверхности. Это обычно. И если Антоний Блум говорит, что «каждый грех – это прежде всего потеря контакта с собственной глубиной», ТО ЭТОТ грех большинством и за грех не считается. Это статистическая норма.
Мне приходилось слышать вопрос: а что такое глубина? Если бы речь шла о глубине реки, озера, моря, то можно было бы предложить окунуться в воду и на опыте узнать, что это такое. Потеряешь дно под ногами – и либо потонешь, либо научишься плавать.
Но что такое глубина души? Как это узнать на опыте? Есть много раз рассказанная нами сказка Михаэля Энде о маленьком человечке, жившем на игрушечном диске, под небосводом с нарисованными звездами. Диск довольно долго спокойно вращался – и вдруг небосвод стал трескаться; в трещинах свода открылась бездна. А в бездне – какая-то закутанная фигура, напоминавшая Христа, звала человечка к себе. «Но я упаду», – со страхом отвечал он. И тогда услышал: «Учись падать и держаться ни на чем, как звезды».
Тот, кто спокойно стоял среди бездны, звал человечка в глубину его собственной души, и это вызывало ужас.
Между тем человек призван именно к этому. Кант говорил, что самое удивительное в мире – звездное небо над головой и нравственный закон в сердце. Да, звездное небо над головой и сердце, способное почувствовать его величие, вместить его. Ответить бесконечности, которая над нами, перед нами – раскрывши в себе внутреннюю Бесконечность. Почувствовать внутри себя Бесконечность – значит уподобиться Богу. Наша задача – осуществить свое богоподобие.
Ни у одного животного нет такой задачи. Животное может быть сколь угодно прекрасным и умным и добрым, но ни к какому животному не применим эпитет «глубокий». Глубина души – домен человека. Глубина души – это способность вместить Бесконечность.
Как напряглась большая тишина…
Она сейчас как бы огромный парус,
Надутый ветром. Ведь морской простор
Так медленно раскидывает крылья
И учит душу – своего птенца – летать.
А птенец сопротивляется изо всех своих сил. Это – трудно.
Помню один давний разговор. Моя собеседница стояла перед неразрешимым вопросом. «Что ж вы будете делать?» – спросила я. «Пойду к духовнику». – «А если он даст неверный ответ или никакого ответа?» – «Не знаю. А что бы делали вы на моем месте?» – спросила она. «Постаралась бы затихнуть, остаться наедине с собой, уйти внутрь», – ответила я. «Только не это!» – в страхе почти закричала она и сделала рукой отталкивающее движение.
«Только не это». Но ведь нужно только это! Без этого не обойдешься. Надо научиться оставаться наедине с собой, надо научиться не убегать от самого себя.
Для большинства людей одиночество – это наказание. Им нужны другие, чтобы заполнить пустоту одиночества. Наедине с собой пусто и скучно, если не страшно. Бежать от пустоты и скуки, развлечься – один из основных стимулов в современном мире.
«Но мир во зле лежит», – говорится в Евангелии. И мы слишком явно видим это зло во всей истории человечества. Однако «царство Мое не от мира сего», – сказано там же. «Царствие Божье не там и не тут»… «Оно внутри вас»… «Ищите Царствия Божия, и всё остальное приложится вам».
Выход из мирового зла – внутри. В той глубине, контакт с которой мы потеряли. В той глубине, где зла, по словам Августина, нет. Путешествие в эту глубину и есть метафизическое мужество. Подвижник – духовный путник = воин, который воюет в полном одиночестве, ищет вечное внутри временного, бессмертное внутри смертного. Путь его начинается в одиночестве.
Дивный остров Валаам,
Остров храмов, остров – храм,
На лесном зеленом всхолмье
Я учусь его безмолвью,
Одиночеству его —
Тайне Бога своего.
Моно, мона-стырь, монах —
Тот, затерянный в лесах,
Тот, кому нельзя отвлечься
Ни на миг от тайной встречи
Сердца – с Богом, неба – с морем.
В нескончаемые зори
Здесь встречается в молчанье
Глаз с всецелым мирозданьем,
Всё безмолвие земное
С внутреннею тишиною.
Но это не самоцель. Это путь к Единству. Настоящее единство только в глубине. Единение на поверхности – это толпы друг против друга. Надо уйти от толпы в одиночество, с поверхности в глубину, все глубже и глубже до того уровня, где глубина перестает быть только твоей. Путник делает великое открытие: последняя глубина у всех одна. У нас есть общая глубина. Это и значит, что у нас есть Бог. Не множество богов у каждой группы, каждой конфессии, а воистину Единый Бог, живущий в одной общей всем глубине.
Великие мистики открывают такую глубину и основывают религию. Но
Ливанский поэт ХХ в., христианский мистик Халил Джабрал ставил такую притчу:
Раз в сто лет в горах Ливана встречаются два человека: Исус Назарянин и Исус Христос. Они долго беседуют, но в конце Назарянин встает и говорит: «Нет, мы никогда не поймем друг друга».
В этой притче как бы столкнулись Церковь историческая и Церковь незримая – та подлинная Церковь, которая, может быть, и есть цель человечества. Это соборность. Единство. Это конец одиночества. Но приходят туда только через одиночество, когда каждый спускается один в свою собственную глубину, и эта глубина оказывается единой для всех. Чтобы встретиться на этой глубине, надо найти вход в нее внутри себя самого.
Мы живем в толпе, в потоке,
Нас несет водоворот.
А деревья одиноки,
Так же, как и небосвод.
И течет, течет в просторе,
Глубока и широка,
Отражающая зори
Одинокая река.
Что в ее притихшем оке?
Кто глядит в речную гладь?
В мире только одинокий
Может Богу предстоять.
Нескончаем этот вечер,
Не погаснет свет вдали.
Сердце Бога – место встречи
Одиночеств всей земли.
Да, место встречи одиночеств – та глубина, всегда своя собственная, которая, однако, – не только твоя. Реки сливаются в море. На поверхности – множества и борьба. В глубине – тишина, мир, единство.
Иноверцы и единоверцы…
Кто кого в бесконечной борьбе?
Но молчи, одинокое сердце,
Бог откроется только тебе.
Может быть, первый в Библии пример метафизического мужества – рассказ об основателе монотеизма Аврааме. По Агаде, сборнику легенд, примыкающих к Библии, он звучит так: мальчик прислуживал в лавке своего отца, торговавшего съестным и разной мелочью, в том числе глиняными божками. Однажды мальчик, оставшись один, съел сметану и намазал губы божкам, сказав отцу, что они съели сметану. Отец выпорол его. Но если отец не верит, что боги могли съесть сметану, как можно верить в то, что они управляют миром? – решил мальчик.
Это был первый акт идолоборчества. Авраам ушел в пустыню, искать истинного Бога.
Никто не мог сказать ему, где Бог и кто Он. Авраам остался в пустыне в полном молчании. Был вечер. И в огромном небе над пустыней взошла большая прекрасная звезда. Сердце Авраама затрепетало, и он поклонился ей.
– Вот Бог мой, – сказал он.
Но взошла Луна и затмила звезду.
– Вот Бог мой, – снова сказал Авраам.
Но настало утро, и взошло Солнце и затмило Луну. На этот раз Авраам не сказал: «Вот Бог мой!» Он вдруг понял, что ничто внешнее, видимое глазами, не может быть Богом, Бог – Творец всего, что мы видим, но сам Он – невидим. Все, что мы видим, творение. А Творец внутри. Мы можем испытывать благоговейный трепет перед творениями, но поклоняться не им, а их Творцу. Через них, но не им! В иконе может быть запечатлен образ Божий, но сама икона – всего лишь доска. Гора – всего лишь груда камней, как бы она ни была прекрасна, мы ощущаем священный трепет не перед камнями, а перед непостижимым Художником, сотворившим их Красоту. «О, поэт наивысший!» – обращался Тагор к Богу. И Авраам первым – по Библии – поклонился не камням, а Художнику, он имел мужество не поклониться ничему внешнему и обернуться внутрь, в одинокую пустыню сердца, подобную той пустыне, которая расстилалась вокруг него и над ним. Он открыл новое измерение, измерение глубины, и понял свою задачу – задачу безоглядного погружения внутрь.
Есть самый тяжкий в мире труд:
Не оглянуться. Только внутрь
Смотреть, где, все отдав, что мог,
Живет наш неимущий Бог.
Ну да, у Бога моего —
Во внешнем мире – ничего.
Как мы боимся нищеты…
И как нам хочется, чтоб Ты
Был всемогущ на старый лад —
Победоносен и богат.
Но Ты стенаешь на кресте
И нам твердишь о нищете,
Нам завещая тяжкий труд:
Не оглянуться – только внутрь!
Христос говорил, что Он пришел не нарушить Закон Моисеев, а исполнить его. Вместе с тем Его распяли именно за то, что он нарушал. И все-таки не нарушал. Он нарушал внешние Правила во имя внутренней правды. Он пришел исполнить тот самый внутренний закон, открытый еще Авраамом, пришел повернуть людей извне вовнутрь. От страха перед кем-то сильнейшим внешним – к духовному бесстрашию, освобождению от внешних, рукотворных или мыслетворных богов к Богу, не сотворенному нами, а творящему нас.
Величайшее мужество Иисуса из Назарета было в том, что Он отверг всякое поклонение внешней силе, остался совершенно беззащитным перед ней, готовым на поражение, на жертву. Он утверждал не внешнее, а внутреннее могущество. Не могущество плоти, а могущество Духа, творящего плоть.
Этого не только принять, но и понять не могло большинство из Его современников. В мире царили сила и вражда. Закон джунглей. Он утверждал, что люди созданы по другому закону – закону Любви. Он говорил, что надо любить даже врагов своих, потому что враги есть во внешнем мире, где все сталкиваются друг с другом, меряются силой. А Он звал людей вовнутрь, в ту глубину, где все оказываются связанными со всеми, где у всех есть общее пространство, как общее небо над головами. Кого бы ты ни бил, ты бьешь самого себя. Отравляя воздух соседа, отравляешься сам.
Его проповедь любви к врагам могла показаться защитой врагов, его проповедь открытости, жертвенной бедности – в глазах властителей мира сего казалась ослаблением их власти, духовной и светской. И человек, воплотивший в себе высший образ, по которому мы созданы, был распят на позорной виселице между двумя разбойниками.
Евангелие говорит, что Он на третий день воскрес. Апостол Павел утверждает, что если Христос не воскрес, то вера наша мертва. И я присоединяюсь к нему. Но что такое Воскресение Христа?
Сам Иисус говорил в Евангелии от Иоанна: «Я есмь Воскресение и жизнь вечная. Верующий в Меня, если и умрет, оживет, а живущий и верующий в Меня не
Можно ли эти слова понять буквально? Кто из живущих не умер?
И как понять слова апостола Павла «Я умер. Жив во мне Христос»? Нет, не о физической победе здесь идет речь и не о том воскресении, которое можно видеть физическими глазами. (И такое возможно, но не в нем суть.)
Людей тянет к зрелищу, беспрестанно тянет. Но эта тяга назад, к идолопоклонству. Ее корень – в отсутствии метафизического мужества. Мужества – верить не в то, что перед глазами, а в то, что происходит внутри.
Аврааму, ушедшему в Пустыню, было гораздо легче поклониться звезде, Луне или Солнцу, чем какому-то невидимому, непредставимому Богу, требовавшему от него бесконечного углубления и возвышения собственной души, вплоть до вмещения внутрь бесконечности и осознания себя духовно бесконечным существом. Это и есть наша задача, которая пока выполнена только единицами, берущими на себя всю тяжесть этого мира, с ответственностью за него; и расплачивающихся собственной жизнью за тех, кто этой задачи не осознал, не выполнил. Побеждать в физическом мире Сын Человеческий, прошедший сквозь пустыню, не может, не имеет права, ибо сознает себя единым со всеми, и побеждать кого бы то ни было – значит раздробить себя же.
Как трудно божественной силе!
О, Боже, опять и опять
Мы, люди, Тебя победили,
Тебе ведь нельзя побеждать.
Твоих победителей много,
А Ты – одинокий изгой.
И все победители Бога
Спешат Его сделать слугой.
Но только служить Ты не станешь,
А сбросив свой зримый покров,
Ответишь великим молчаньем
На наш несмолкающий зов.
В том-то и дело, что на короткой дистанции видна победа творения-плоти, явной силы. Люди, такие какие они есть, хотят заставить служить себе ту Силу, которая их создала. Но это никогда не получится.
На невидимой нам длинной дистанции мы обречены, если не будем сотрудничать с Силой, создающей жизнь и нас самих.
Да, истинный Творящий Бог не может никого побеждать, ибо все, кого он победил, – Он сам, Его неотъемлемая часть. Он терпит поражение в «мире сём!» – в этом видимом, явленном мире, но Он верен своему невидимому нам закону.
И – миру неведом
Итог под итогом:
Любая победа —
Распятие Бога.
Мы, люди, распяли Бога не только 2000 лет назад. Мы делаем это каждый день. Своей враждой, гневом, войнами. Мы расчленяем в самих себе на части образ Божий.
А что же такое воскресение? Это собирание частей воедино. Воскресение – это не внешнее явление, а глубочайшее внутреннее делание, духовный труд наитруднейший.
Внутри человека должно умереть маленькое, отдельное всех «я» – и ожить то, которое соединено с каждым другим. То, для которого каждая боль – своя боль, каждое сердце – свое сердце.
Физическое «я» этого человека бесконечно уязвимо и всегда готово на поражение. Его глубинное «Я» открыто всем, связано с каждой звездой и с каждой душой и умеет перешагивать через страх физической смерти, ибо нашло свой смысл, который больше смерти и больше любого страдания.
Есть духовная истина: Бог всемогущ, но это противоречит тому, что видят наши глаза и воспринимают все пять чувств.
Моя душа слабей листка,
Случайно сорванного ветром.
Она, как этот лист, легка,
Как легкий проблеск, незаметна.
Моя душа тонка, как нить,
Нет, тоньше – и сравнить-то не с чем.
Она другой не может быть —
В ней Божий нерв, сквозя, трепещет.
Моя душа обнажена —
Нет ей покрова, нет защиты,
Ведь каждый миг жива она
И значит, каждый миг – открыта.
И значит – нет ее бедней.
Она – бездомный среди ночи,
И каждый может сделать с ней,
Без наказанья, что захочет.
Вот почему всегда молчат
Леса, глаза озер застыли,
Вот почему наш Бог распят,
И все-таки – наш Бог всесилен.
Да, Он любой беде открыт,
Но этих красок переливы,
Но эту жизнь лишь Он творит,
Непостижимо молчаливый.
Молчание – на боль в ответ,
На всю враждебность мирозданья,
Но созидает этот свет
Лишь только Божие молчанье.
И нет сильнее ничего
Безмолвья Твоего, Создатель.
Чтоб только не прервать Его,
Ты согласился на распятье,
Чтоб не нарушить Свой закон,
Бог замолчал пред силой вражьей,
Но созидает только Он,
А разрушать способен каждый.
Метафизическое мужество – это готовность противостоять разрушительной силе не прямой борьбой с ней – это была бы игра по ее же законам, – а отдачей всего себя служению другой силе – созидательной.
Когда Пётр советовал Учителю избежать распятия, он услышал в ответ: «Отыди от меня, сатана, – не о небесном думаешь, о земном».
Метафизическое мужество требует не оглядываться на земное.
Метафизическое мужество – это верность тому, что больше нашего смертного «я», это служение нашему невидимому бессмертному «Я».
Всемогущество Божье не избегает страданий, а проходит через них и находит выход через страдание, через саму смерть.
Наши представления о всемогуществе Божьем очень сильно расходятся с реальностью, не представимой умом.
В Евангелии есть такое место: «Чего ни попросите у Отца вашего небесного, всё дастся вам». Это совершенно противоречит очевидности. На первый взгляд, это просто ложь.
Но что значит «попросить Бога»? Это значит уметь обратиться к Нему. Нам кажется достаточно сказать: «по щучьему велению, по моему хотению». А если нет, то какое же всемогущество? Но обратиться к Богу – значит обратиться внутрь. А тот, кто сумел обратиться внутрь, действительно обретает всё, ибо обретает себя, соединяется со своей бессмертной душой. Метафизическое мужество и есть способность обратиться к Богу, живущему глубоко внутри, не в сторону, а внутрь, в глубину. Это готовность на жертву, на смерть ради Любви к своему бессмертному «Я». Это безоглядная любовь к высшему «Я». Это верность внутреннему смыслу вопреки внешней бессмыслице.
Один духовный учитель сказал, что только неправильные вопросы имеют ответы. Правильные вопросы ответов не имеют. Под неправильными вопросами он имел в виду вопросы, направленые вовне и ждущие ответа извне. К ним и приходят ответы извне. Они могут быть полезными или вредными, нужными в быту или ненужными. Но они обращены не к душе. И душе безразличны. Они, как сказал бы князь
Внутрь нас самих.
Ответы на них вовне отсутствуют. Они могут прийти только изнутри души, углубляя и расширяя душу. Они растят душу.
Правильные вопросы – это те вопросы, которые совершенно необходимы душе. Они никогда не отвлекают душу от собственной глубины. Всё, что не необходимо знать душе, для нее праздные вопросы.
Духовная истина – это то, что может узнать душа сама, без всяких посредников, узнать изнутри себя самой.
Душа сама, без всяких посредников может узнать Бога, как Ученики Христа узнали Его вопреки всем предостережениям священства. Душа сама узнает высший образ, по которому создана, узнает направление, в котором ей надо двигаться, расти.
Но она узнает только о самой себе, не о других. Истинное Узнавание души – только внутреннее.
Поэтому вопрос о том, как именно зачала Дева Мария и каким образом Иисус из Назарета встал из мертвых – неправильный вопрос, направленный вовне, и ответы на эти вопросы – мнимые.
Если душа знает, что Бог жив, то знает только вмещая Его внутрь себя. Это величайшее таинство и чудо. Всё остальное – физическое явление в ряду других физических явлений и к духовной истине отношения не имеет.
Духовная истина не требует удостоверений. Фоме, который требовал удостоверения, было сказано: «Ты поверил потому, что увидел, блаженны не видящие, но верующие». Всё в духовном мире может быть высказано только метафорой, но это одна из очень важных метафор. Метафизическое мужество – безоглядное доверие к последней глубине своей души, не требующее никаких удостоверений. Такое мужество очень трудно даже людям, хорошо знающим, что такое духовная глубина, спустившимся очень глубоко внутрь самих себя.
Орфей, спустившийся в Аид,
Он вновь передо мной стоит.
Нет, не передо мной – во мне,
В той самой темной глубине,
Где через смерть проходят в жизнь.
В творящей тьме. Не оглянись
На тень! Опять Творцом своим
Ты призван быть единым с Ним.
Все взвешено в миропорядке:
Где творчество, там нет оглядки[22].
Сноски
1
Варламов А. Н.Мысленный волк. М.: АСТ, 2019. С. 12.
2
Кровавый навет – необоснованные утверждения, что какая-либо группа людей совершает человеческие жертвоприношения, ест людей (часто детей), использует их кровь в ритуальных целях и т. п.
3
Отец Александр Мень отвечает на вопросы слушателей. М., 1986. С. 82.
4
Горенштейн Ф.Товарищу МАЦА – литературоведу и человеку, а также его потомкам // Литературное приложение к журналу «Зеркало загадок». Берлин, 1997. С. 25.
5
Дудаков С.История одного мифа: Очерки русской литературы XIX–XX вв. М.: Наука, 1993.
6
Кагал – собрание еврейских старшин, еврейская община.
7
Булгарин Ф. В.Воспоминания. Мемуарные очерки: в 2 т. М.: Новое литературное обозрение, 2021.
8
Здесь и далее цит. по:Булгарин Ф. В.Воспоминания. Мемуарные очерки. Т. 1.
9
Цит. по:Тыркова-Вильямс А. В.Жизнь Пушкина. Т. 1: 1799–1824. М., 2004. С. 95.
10
Варламов А. Н.Розанов. М.: Молодая гвардия, 2022. С. 85.
11
Цит. по:Варламов А. Н.Указ. соч. С. 103.
12
Цит. по:Варламов А. Н.Указ. соч. С. 101.
13
Цит. по: Там же. С. 139.
14
Смирнова Н. В.Чудаки в культуре русского дворянства XVIII и первой половины XIX века. М.: Викмо-М, 2017. С. 9.
15
Смирнова Н. В.Дураки и дурки в дворянском доме и при императорском дворе в России XVIII – начала XIX века. М.: Викмо-М, 2020. С. 113.
16
Смирнова Н. В.Дураки и дурки в дворянском доме… С. 147.
17
Здесь и далее тексты и высказывания Г. С. Померанца и З. А. Миркиной цитируются по: По материалам передачи «Демократия, свобода, права человека» (эфир «Радио России» 22.02.2000) и статьи Григория Померанца «Сила и культура» (газета «Русская мысль» № 4299, 6–12 января 2000 г.). URL: https://old.memo.ru/hr/radio/000222.htm.
18
Достоевский Ф. М.Собрание сочинений: в 30 т. М.; Л.: Наука, 1972–1990. Т. 25. 1983. С. 104–119.
19
Цит. по:Константинов Ф. Ю.Стефан Цвейг. М.: Молодая гвардия, 2022. С. 12.
20
Константинов Ф. Ю.Указ. соч. С. 43.
21
Померанц Г. С., Миркина З. А.Невидимый противовес. Лекции, прочитанные на рубеже веков. М.: Пик, 2005. С. 249–255.
22
Померанц Г. С., Миркина З. А.Невидимый противовес. Лекции, прочитанные на рубеже веков. С. 256–265.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге