Лара И. Покровская

Хорошая? Плохая? Живая! Мама

Глава 1

Лара Покровская

Как переписать семейную историю

* * *

О книге

Эта книга нужна была мне, когда я стала мамой впервые. Ой как нужна. Но тогда её никто, увы, не написал. Поэтому я решила сделать это сама. В надежде, что кому-то она поможет. Так, как могла бы когда-то помочь мне.

Главы этой книги сотканы из разрозненных текстов – кусочков моей жизни – как лоскутное одеяло. Лоскутки очень разные – и по размеру, и по цвету, и по плотности ткани. Какие-то – новые и яркие, другие – изношенные, потускневшие. Я соединяю их между собой невидимыми нитями, сшиваю разные периоды своей жизни – от детства до момента здесь и сейчас.

За счет прыжков из прошлого в будущее и наоборот создаётся ощущение хаоса, непонимания, что вообще происходит, куда ведёт повествование. Это именно то ощущение, с которым я раньше жила свою жизнь и с которым вошла в родительство. Добро пожаловать в мой мир, читатель.

Но постепенно всё меняется. Лоскутное одеяло текстов мало-помалу превращается в добротный тёплый плед, которым можно укрыться в моменты, когда больно, горько, грустно. Или когда злитесь.

Так же менялась и я. Очень медленно, понемногу моя жизнь становилась более управляемой, понятной, цельной. В ней становилось всё больше меня. Меня-настоящей. Меня-любящей. Меня-могущей. Жизнь всё больше становилась похожей на ЖИЗНЬ. А я – на живого человека. Уязвимого, но устойчивого. Порой растерянного и сомневающегося, но – тёплого. Сильного благодаря пройденному и проходимому пути.

Книга собиралась долго. Из обрывков дневников, постов в соцсетях, фраз, разговоров с детьми, мужем, мамой… Из боли, растерянности, бессилия и – силы, из тепла и благодарности.

Постепенно, из множества историй, наблюдений и переживаний стало рождаться понятие, которое оказалось для меня очень важным.

Я назвала его «живая мама».

Для меня это не просто определение, а способ говорить о женщине, которая остаётся в контакте с собой, даже проходя через боль, усталость и сомнения материнства.

Не идеальной, не «достаточно хорошей» в чьих-то глазах, а настоящей, живой – чувствующей, уязвимой, способной меняться и возвращаться к жизни.

Этот термин стал появляться в 2019 году в моих размышлениях, в постах в соцсетях, в рабочем названии будущей книги.

А в 2025 году он увидел свет в названии изданной (наконец!) книги «Хорошая? Плохая? Живая! Мама.» и стал её сердцем, центром моей работы – и профессиональной, и человеческой.

В итоге «живая мама» – это моя авторская концепция о взрослом материнстве, где ответственность – это осознанный выбор, а забота о ребёнке начинается с заботы о себе.

«Хорошая? Плохая? Живая! Мама.» – это мой путь. Я приглашаю пройти его со мной, проживая по ходу все возникающие чувства, переосмысливая параллельно вашу дорогу, ваши выборы, вашу жизнь. Задавая себе вопросы (в конце каждой главы есть приглашение к рефлексии). Отвечая себе на них честно и искренне.

Книга наверняка вызовет разные (сложные) чувства, но также даст читателю опору в родительстве. По крайней мере я предложу эту опору, а брать её или нет – личный выбор каждого.

Введение

Мы рожаем детей не после того, как станем идеальными родителями. Мы рожаем – а потом, вместе с детьми, растём. Иногда начиная с очень далёкой стартовой черты. Хорошо ли это? А это не про «хорошо» или «плохо». Просто так устроена жизнь.

Статьи и книги об успехах мотивируют и вдохновляют. Но насколько это поддерживает тех, кто «не дотягивает»? Тех, кто, быть может, видит, что нужно его ребёнку, но не может дать ему это? Кому необходима поддержка, но негде найти её, потому что все вокруг такие успешные и осознанные, что даже страшно озвучить, что у тебя что-то идёт не так?

Не всё в жизни происходит по идеальному сценарию. Процесс взращивания, воспитания ребёнка не идёт с неизменным успехом.

Не все дети весёлые, мотивированные, самостоятельные, с крепкой нервной системой, позитивные, беспроблемные. Не все мамы уравновешенные, спокойные, уверенные в себе, ощущающие себя справляющимися.

Не все имеют поддержку. Не все родители понимают, чего хотят, куда и как двигаться.

Жизнь не идеальна. Мы все живём её по-разному. Стартуя из совершенно разных точек осознанности, готовности. Обладая разной адаптивностью. Обладая разным ресурсом.

Иногда мы просто не готовы воспринимать реальность такой, какая она есть. Порой мы не даём права ошибаться ни себе, ни другим. Бывает, что ранимся обо всё происходящее, окуная себя в вину и опуская руки.

Многим бывает сложно, негладко, несладко.

Эта книга – книга-надежда, книга-поддержка, книга-ориентир. Она потребовала от меня огромного мужества снова перепрожить непростой опыт материнства. Перелопатить старые записи, окунуться в болезненные воспоминания.

Я будто заново прошла уже пройденный путь родительства, погружаясь в ощущение бессилия, невозможности вернуться и исправить то, в чём навредила сыну в его детстве. Больно вспоминать о том, сколько сложностей я сама создала себе и ему в то время. Чувствую огромное сожаление, грусть, горечь. Но и понимаю, какой серьёзный путь мне удалось одолеть и сколько ценного и важного я сделала на этом пути для обоих моих детей.

Я знаю, что такое страх, тревога, сомнения, ошибки, вина за них – и я смогла изменить себя и свою жизнь. И мне важно показать другим, что находиться в любой точке родительства – совершенно нормально, это жизнь, и никто в ней не идеален. Но если вас что-то не устраивает, беспокоит в этой точке – вы всегда можете менять свою жизнь, меняться сами. Если я смогла справиться – вы тоже сможете!

Когда твоя история – не о тебе

– Спасибо тебе за такую хорошую девочку. – Муж целует меня в макушку.

Мы стоим у кроватки и с нежностью, удивлением и недоверием смотрим на спящую в ней только что привезённую из роддома дочь.

Так странно. Так непривычно. Мне тридцать семь, и вот уже восемь лет мы с мужем родители очень непростого мальчика. Мальчика, который никогда не спал в кроватке, так что довольно быстро мы от неё избавились. Более того, в младенчестве он спал днём только на руках. Ночью бывало по-разному, иногда было не обязательно именно сидеть под ним. Но в основном… В основном наша жизнь напоминала бесконечно длящийся сюжет «выжить

И тут вдруг такой контраст.

– Спасибо тебе за такую хорошую девочку, – продолжают звучать в голове слова мужа.

Похоже, я реабилитировалась как мать – наконец родила «правильного» ребёнка. С одной стороны, хочется радоваться, умиляться и испытывать благодарность к мужу – оценил мои «старания». С другой, накатывает волна возмущения: а сын что же – не удался? Не в зачёт? Вот такой, как есть – непростой, требующий кучу внимания, тянущий на себя все наши мыслимые и немыслимые ресурсы, – такой не годится?

«Спасибо тебе за такую хорошую девочку» не отпускает меня.

Улыбаться или плакать? Я не знаю.

* * *

– Почему плачете? Что с вашим ребёнком? – слышу сквозь пелену наркоза.

Звуки приглушены, в голове туман. Всё какое-то ненастоящее, будто не со мной. Не хочу верить, что всё произошло именно так. Не хочу. Не могу.

– Что с вашим ребёнком? – продолжает допытываться чей-то голос. И слёзы по щекам текут ещё сильнее. Почему этот голос, откуда он? И где мой муж?

Хочу домой. Хочу, чтобы этот фильм ужасов скорее закончился. Хочу всё отменить. Я на это не подписывалась. Не это заказывала. Мы с мужем готовились к совместным вертикальным родам. По факту же получилось кесарево с не полностью подействовавшей эпидуралкой.

«Подождите, сейчас ребёнка достанем – и обезболим вас внутривенным». Но я не могу терпеть эту боль! Кричу, плачу, прошу сделать что-то, прекратить это.

Кажется, я перестала быть главной. С этого момента и навсегда важнее ребёнок. История никогда уже не будет обо мне. Всё всегда будет крутиться вокруг ребёнка. Все будут видеть в первую очередь его, заботиться о нём. А я… Я не в счёт, я уже взрослая. Подразумевается, что я уже всё могу сама. Но засада в том, что я и раньше была не в счёт. Когда была ребёнком – тоже должна была мочь сама. Получается, моя история, моё соло, в котором главная на сцене жизни – я, закончилось, никогда не начавшись. Как горько… Как с этим смириться?!

– Почему вы плачете, что с вашим ребёнком? – не отстает женщина на соседней каталке. Послеоперационная палата. Кажется, это называется палата реанимации?

Я не знаю, где сейчас мой ребёнок. Уверена, что с ним всё хорошо. А вот со мной – нет. Мне больно. Мне страшно. Мне просто невыносимо ужасно. Я совершенно не в состоянии переносить всё это. Я могу видеть только себя, думать только о себе, плакать от жалости к себе. Я не могу заботиться о ком-то другом. Даже о малыше, которого мы с мужем так ждали и так хотели. Понимаю, что это неправильно, поэтому не могу ничего ответить на вопрос соседки по палате. Её ребёнка увезли в детскую реанимацию. Что мои эгоистичные переживания по сравнению с её настоящими-о-ребёнке?

На часах утро. Интересно, сколько длился весь этот кошмар и сколько я потом была под наркозом? Мозг отказывается соображать.

– Какое сегодня число? – спрашиваю у заглянувшего врача. Ощущение, что всё длилось так долго! Кажется, что я пробыла под наркозом целую вечность.

Мой вопрос остаётся без ответа.

Нужно как-то взять себя в руки, быть взрослой. Мне 28. Я теперь мама, я должна думать о ребёнке. Никому не интересно, могу или нет. Просто должна. Нет другой опции.

– Какое сегодня число? – спрашиваю у возникшей из ниоткуда медсестры с градусником. В ответ – странный взгляд и тишина.

Становится страшно. Что происходит? Почему мне никто не отвечает? Чувствую себя героиней триллера, которой вот-вот кто-то сообщит, что она была в отключке так долго, что уже 3015 год… Ну давайте уже, не томите!

– Какое сегодня число?! – кричу в отчаянии пришедшему наконец мужу. Уж он-то меня не будет игнорировать.

– Меня предупреждали, что ты будешь об этом спрашивать, – грустно отвечает муж. Странная пугающая драматургия. Как же, чёрт побери, страшно! Где же чёртова развязка?! – Почему мне никто не отвечает?! Почему все молчат? Какое сегодня число? Какое?! – почти кричу.

– Ты правда ничего не помнишь?

Тревожные мысли, замершие на минутку в ожидании ответа мужа, снова понеслись галопом. Что-то случилось, и у меня амнезия? Я была в коме? Ребёнок за это время уже вырос?

– 14 августа, – испугался муж моего вида.

– 14 августа? Всё ещё вторник?!

Я обескуражена. Схватки начались в час ночи. В 5 утра мы были в роддоме. И сейчас всё ещё утро того же дня?! Какое длинное утро… Когда уже оно закончится?

* * *

– Ты только не пугайся, но, кажется, началось. У меня только что отошли воды.

Муж завис в попытках соотнести информацию о начинающихся родах с имеющимися обстоятельствами: на часах час сорок ночи, мы в новой необставленной квартире с недоделанным ремонтом, вещи для роддома не только не собраны в специальную сумку, но и находятся в квартире у моих родственников (и эти квартиры не рядом), горячая вода, кстати, тоже только там. А муж – грязный с головы до ног, потому что после работы весь вечер клал плитку в ванной, от чего я его и отвлекла своей новостью.

Такой вот нежданчик в первый день тридцать восьмой недели беременности. Но переживать сейчас некогда, нужно просто действовать. Звонить врачу, который нам положен по контракту. Звонить маме, чтобы собрала вещи в сумку, пока мы едем за ними. Звонить друзьям, чтобы приехали за нами, отвезли за сумкой, а потом – в роддом. И, конечно, добраться до горячей воды и вымыться. Ах да, ещё отдельным пунктом – наскрести по сусекам силы для разговора с мамой, которая наверняка сейчас впадёт в панику на тему «Ларочка, как же так, что же делать?!»

* * *

«О ужас, что теперь будет» – я выросла в этом. Моя мама реагировала так буквально на всё. Дала ли я почитать кому-то «папину» книгу, а человек не вернул, завалила ли контрольную или сорвалась моя свадьба – все эти события в нашем доме попадали в категорию «конец света». Что бы ни произошло – оно воспринималось как непоправимое.

А значит, не было места ошибкам, ни большим, ни малым. Потому что конец света – это ужас, паника. Это КОНЕЦ, что бы это ни означало.

Тревога, тревога! Всё продумать заранее, подстелить соломку во всех местах, всё держать под контролем, не дай Бог не расслабляться. Потому что вдруг… вдруг что-то пойдет не так. И тогда наступит он, конец света.

Внепланово порвала колготки, упав коленкой на асфальт во время игры в догонялки, – «не надо было играть» или «лучше смотреть надо, куда бежишь».

Подруга

Больше думать, внимательней смотреть, ответственней относиться, лучше запоминать, больше времени учить, во всём слушаться старших, не делать что не умеешь (только вот как тогда чему-то учиться?), стараться, ещё лучше стараться, прикладывать больше усилий, ещё больше (их всегда недостаточно много)…

И, конечно, папа. Саркастичный, ироничный, уничижительный. «И чего ты обиделась? Я же не дурой тебя назвал. Ты не дура. Ты полудурок. Это всего лишь наполовину дура». А также «дубина стоеросовая» (что такое «стоеросовая» – меня никогда не тянуло узнать, дубины было достаточно). И, казалось бы, менее жёсткое «ну, не всем дано…»

Мне 50+. И я думаю – где бы я сейчас была, если бы не росла дубиной и полудурком? Если бы не была из тех, кому «не дано»? Какой путь бы прошла?

Как бы я жила, позволяя себе пробовать, и ошибаться, и снова пробовать? Начинать, бросать и начинать новое? Искать своё, отказываться от не своего?

Какой была бы моя жизнь тогда? Я не знаю.

Давайте разберёмся

У ребёнка что-то не получилось. Не смог застегнуть пуговицу, упал, ударился, криво нарисовал закорючку, не добежал до туалета, пролил компот, не смог повторить мелодию… Это пока просто факт, никак не влияющий на дальнейшую жизнь. Просто не получилось.

А вот всё, что следует дальше, происходит именно благодаря (или «благодаря») нашей реакции. Как мама, папа, бабушка или любой другой значимый для ребёнка взрослый отреагирует на случившееся.

Казалось бы, какие тут могут быть варианты? Простые ситуации, всё прозрачно. Упал, ударился – посочувствовать. Не смог застегнуть пуговицу или написать красивую букву – поддержать, сказать, что рано или поздно обязательно получится и «вот смотри, как ты рисовал её две недели назад и как сейчас!» Пролил компот – помочь устранить последствия, вытереть лужу (или же ребёнок с гордостью продемонстрирует вам, что может сделать это сам, тогда – порадоваться этому вместе с ним). Не добежал до туалета – ну это же вообще про недостаточное созревание определенных структур мозга, тут всё впереди, всё со временем придёт, и таких эксцессов будет всё меньше, а потом – и вовсе не будет. Ну да, случается, давай вытрем лужу и наденем сухие штаны.

Но как же часто вместо сочувствия, поддержки и помощи в устранении последствий ребёнок получает совсем другое! «Ну во-о-от, смотри, что ты натворил!», «Ну кто так делает?!», «Два часа занимаюсь с тобой, всё без толку!», «А дочка тёти Тани уже прописью пишет», «Сам виноват, не надо было лезть»… Как будто ребёнок специально, из вредности пролил компот. Или назло вам споткнулся, упал и порвал штаны. Или ставил себе целью не добежать вовремя до туалета.

Эти фразы обычно сопровождаются соответствующим взглядом – строгим, уничижительным, виноватящим, стыдящим, презрительным, отвергающим, убийственным, тут есть из чего выбрать. А ведь человеку потом жить со стыдом (я не такой, как надо), с выученной беспомощностью (всё равно не получится), с виной (я снова накосячил), с мотивацией избегания неудач (а часто с избеганием жизни вообще).

Случается и другая реакция: «Ах, вазу разбил! Что же теперь делать?!» И вроде не ругает мама, но говорит всё это таким тоном, что ребёнку становится совершенно ясно – произошло непоправимое. И как с этим непоправимым жить – непонятно. Разбитая ваза, лужа на полу, потерянная книга ощущаются как конец света. Что уж удивляться, что любое происшествие в жизни, крупное или мелкое, будет восприниматься потом так же? И вина. Вина цветёт пышным цветом, не давая человеку расслабиться, заставляя нести непомерную ответственность, часто совсем не свою и за то, в чём вовсе не виноват.

Встречаются и родители, которые не хотят повторять «как мама в детстве делала», а хотят «как правильно». С тем или иным успехом им удается и посочувствовать, и поддержать ребёнка. Но почему-то нет-нет да и замечают, как ребёнок виноватит себя за сделанную ошибку. Откуда?! Ведь все силы брошены на то, чтобы изменить сценарий, на то, чтобы реагировать оптимальным образом!

Присмотритесь к тому, как вы относитесь к собственным неудачам. Что вы говорите/делаете, когда сами разбиваете чашку, врезаетесь в косяк двери, разливаете воду, просыпаете муку, неидеально выполняете какую-то работу?

Заботиться о своих детях очень важно. Но не забывайте и о своем внутреннем ребёнке! Ему наверняка досталось в детстве, однако сейчас вы можете создать ему совсем другие условия. Такие, какие сами захотите. Такие, какие ему нужны. Вы можете дать себе любовь, принятие и поддержку. И право совершать ошибки.

Вопросы для рефлексии

1. Понаблюдайте за своими реакциями на собственные несовершенства. Что вы говорите, когда вместо сахара насыпали соль? Какое у вас выражение лица, когда вы случайно наступили кому-то на ногу?

2. Сочувствуете ли вы себе? Поддерживаете ли? Или ругаете себя, обвиняете в безрукости/неуклюжести/ непродуманности?

3. Какие фразы звучат в голове?

4. Чей это голос? Кто в детстве так реагировал на ваши промахи? Или, может, на свои собственные?

5. Был ли кто-то в вашем детстве, кто реагировал иначе? Как именно?

6. Как вы думаете, почему вам выдавалась именно такая реакция? Из каких побуждений? С какой целью?

7. Как считаете, эта цель – достойная, важная? Если да, как можно достигать её иначе, более бережно к ребёнку, с уважением к нему как к личности?

8. А можно ли быть более бережной к самой себе? Какой реакции на свои собственные неудачи вам бы хотелось от других?

9. Можете ли сами дать себе это? Если нет, то что мешает?

Глава 2

Кто для кого мама

– Миша, вставай. Миш!

– Что? Что случилось?

– Вставай. Сходи в туалет.

– Зачем? Который час?

– Сходи пописай. Пять утра.

– Пять утра?! Я не хочу, что за глупости!

– Миш, сходи пописай, говорю. На палочку.

– Какую палочку? Что случилось?!

– Ничего не случилось, просто прошу тебя пописать на палочку. Тест сделать надо.

– Какой тест?

– На беременность.

– Мне?!

– Да. Себе я уже сделала. Сходи пописай на палочку, мне надо посмотреть результат.

– Я тебе и так скажу результат: ты больная, а я не беременный.

– Я знаю, что ты не беременный. Я хочу посмотреть, знает ли это тест.

– Так. Я совсем проснулся. Что ты от меня хочешь?

– Я. Хочу. Проверить. Правильно ли показывает тест. Если вдруг и тебе покажет две полоски – значит, ему верить нельзя. А если у тебя будет одна полоска против моих двух, то можно начинать радоваться.

– Ненормальная.

…

– Ну?

– Одна полоска у меня, одна.

* * *

– Я всё-таки не хочу становиться взрослой. Вернее, не взрослой, а мамой. Не хочу становиться мамой.

– Почему, Саш?

– Да потому что я ничего не умею. А ты меня не учишь.

– Э-э-э… А чему тебя нужно учить?

– Как быть мамой. Я же ничего не знаю! Не знаю, что надо делать. Не знаю, как правильно всё делать. Например, чему сначала надо научить ребёнка – ходить или говорить?

– Вообще-то ребёнок сам учится и тому, и другому.

– Как это?

– А вот так. Природой так устроено, что ребёнок подражает взрослому и повторяет за ним. И в итоге научается ходить. А потом говорить. И многое другое тоже.

– А ложку держать?

– Ложку покажешь, как держать. Просто возьмёшь сама в свою руку и обратишь внимание, где какой палец у тебя. Ребёнок будет повторять.

– Как я его научу ложку правильно держать, если я и сама иногда не так держу?

– А тебе это мешает есть? То, что не всегда правильно ложку держишь?

– Нет…

– Ну и ладно. Значит, не так уж это и важно, как думаешь?

– Ну если так можно…

– Можно.

– Мама, а если ребёнка в детском саду обижают или кричат на него воспитатели, а он не говорит маме – это его проблема или мамина?

– Что ты имеешь в виду?

– Ну это сам ребёнок такой, что не говорит маме, боится или что-то ещё? Это он сам, в нём дело? Или это мама так его воспитывала неправильно? Не сделала так, чтобы ребёнок мог прийти и всё ей рассказать? Это мама виновата?

– Саш, все дети разные… Один ребёнок может прийти и легко маме рассказать, другому это сложнее. Но от мамы тоже многое зависит. Если мама ребёнка не защищает, если считает, что воспитатель всегда прав и раз накричал на ребёнка, то ребёнок сам виноват – ребёнок вряд ли расскажет такой маме об этом.

– А что, так бывает?! Бывает, что мама не защищает ребёнка?

– К сожалению, довольно часто.

– Не-е-ет, я не хочу быть такой мамой.

– Ты можешь быть любой мамой. Какой сама пожелаешь.

– Хочу – как ты.

– Спасибо, мне это приятно. Но не обязательно быть как я. Ты можешь взять то, что тебе нравится, как делаю я, что-то взять, что нравится, как делает папа. А вместо того, что не нравится, придумать что-то другое. Такое другое, которое понравится тебе самой.

Время от времени дочь подходит ко мне с разными глубокими разговорами. Беспокоится о том, как она сможет растить детей, если не знает, как понять, что именно ребёнку сейчас нужно, как объяснить что-то, научить чему-то. В такие моменты я очень радуюсь и где-то даже горжусь, что у меня такая дочь. И завидую, что Саше не приходится быть один на один с проблемой. Мой внутренний ребёнок даже злится, что у моего внешнего ребёнка есть поддержка мамы. А мой внутренний взрослый грустит, что не может исправить прошлое.

* * *

Ребёнок, который не мог прийти к маме с рассказом о беспределе воспитателей в детском саду, – это я. Это меня в тихий час уложили спать в одних трусах на два сдвинутых деревянных детских стульчика за то, что я не могла уснуть в кровати. Это меня ставили голыми коленками на гречку, с вытянутыми перед собой руками, а в руках – подушка, уж даже и не помню, за какое непослушание. Это меня грозились повести голышом в старшую группу, чтобы дети смеялись надо мной, – за то, что вместо «сидеть тихонько» ползала по-пластунски между столами и стульями, играя с мальчишками в войнушку, пока воспитатели ходили вечером куда-то, оставив детей одних. Никогда не забуду, как билась в истерике в туалете, пока воспитательница пыталась стянуть с меня платье.

Это мне не могло даже прийти в голову рассказать такое своей маме, потому что «взрослый всегда прав». Я не должна была «так себя вести». Не могла жаловаться, раз «сама виновата». Я справлялась с этим сама. Должна была справляться сама.

Моя мама ничего об этом не знала. Я понятия не имею, что бы она сделала (и сделала ли бы), расскажи я ей тогда… Сейчас мама недоумевает, почему я ей не рассказывала о таких вещах. Но на вопрос «Если бы я рассказала – ты бы что делала?» она ответить не может. Она просто не знает.

И вот это «не знаю, что делать» я постоянно и ощущала. Мамину тревогу, растерянность, нежелание ввязываться в конфликты, неумение защищаться и защищать. Моя мама сама росла удобной бесконфликтной примерной маленькой девочкой. И выросла в такую же взрослую тётеньку, на самом деле – большую девочку. Которая так же, как в детстве, боялась, тревожилась, избегала конфликтов. Да, с годами что-то менялось, мама становилась взрослее, но тогда, в моём детстве, у меня защитника не было. Да и у мамы тоже.

Так что я берегла маму от того, с чем ей было сложно сталкиваться. Так же, как она в своём детстве берегла свою маму. Это то, чему детей прежде всего и учили: беречь своих родителей. Заботиться об их душевном состоянии. Не напрягать.

Откуда при таком раскладе мне-ребёнку могла прийти в голову светлая мысль пожаловаться маме на воспитателей?

Будучи уже «взрослым ребёнком» и учась в институте на первом курсе, я продолжала беречь маму от неподъемных, на мой взгляд, для неё проблем. Времена были сложные – 90-е годы XX века, – и материально было очень тяжело. Я просто не могла сказать маме, что мои единственные зимние сапоги развалились и мне не в чем ходить. Мне казалось, что этим я очень сильно маму подведу, ведь ей и так трудно, а тут ещё я с внеплановой покупкой сапог. Как она справится с этим, где возьмёт деньги?

И я молчала. Понимала, что как-то проблему нужно решать, но ужас, который я испытывала от одной мысли «рассказать маме» парализовывал, лишал возможности не только действовать, но даже дышать.

Спасибо моей одногруппнице: она принесла мне свои старые, уже не нужные ей сапоги, в них я и отходила зиму. Не отдай она мне их – не знаю, что бы я делала. Но точно не сказала бы маме.

Так же я поступала, когда мне было нечего есть. Я жила в общежитии, училась в институте на дневном отделении, с третьего курса старалась параллельно работать и кормить себя сама, но не всегда удавалось находить работу. И я выбирала жить впроголодь, лишь бы не напрягать маму

Став сама мамой, я очень переживала, что мои дети тоже не будут делиться со мной проблемами. Будут меня беречь, не скажут, не пожалуются. Им будет плохо, невыносимо плохо, а я даже не буду об этом знать. От этой мысли мне становилось очень страшно. Как сделать так, чтобы приходили? Чтобы рассказывали? Чтобы не боялись?

Уже когда родилась Саша, только тогда, я стала понимать, какой именно мамой нужно быть, чтобы дети не считали своей миссией беречь меня от всего. От «отрицательных» эмоций, от переживаний, от неприятных ситуаций, от жизни. А до этого я лишь постоянно спрашивала Егора, не обижает ли его кто-нибудь, и повторяла: что бы ни случилось, что бы ни происходило, нужно прийти и рассказать маме. Мама взрослая, мама разберётся.

Сработало ли это? Увы, нет. Когда Егора в школе обижали, я узнала об этом совершенно случайно и совсем не от Егора.

* * *

– Мам, знаешь, что мне сегодня приснилось ночью в медленную базу сна?

– Когда-когда?

– Сегодня в медленную базу сна.

– Фазу, а не базу. Что приснилось?

– Приснилось, что ко мне в комнату залетел огромный шмель (показывает руками нечто диаметром сантиметров десять).

– Ужас какой, Саш.

Сашка боится насекомых, особенно кусающихся, ну а шмелей просто ужас как боится. – Да… Но я взяла его руками вот так, – показывает, – и понесла в кухню.

– И тут шмель поплатился за всех своих сородичей, пугавших когда-либо Сашу, – комментирую я.

– Ага! Ещё как!

– И что ж ты с ним сделала?

– Я? Ничего. Это ты с ним сделала. Ты отрезала ему голову. Ножницами.

– Боже, Саша, я так никогда ни с кем не поступаю!

– Я знаю, мам. Но ведь можешь.

Всё, что вам следует знать обо мне. О том, что я, по мнению Саши, готова сделать с теми, кто посмеет угрожать моему ребёнку, обидеть или напугать его.

#Сашке8

* * *

С Егором было иначе.

Егору угрожала я, запугивала его я. И защитить его было некому. Защищать должна была я, но я была занята другим. Диаметрально противоположным.

«Если ты сейчас же не…, я отберу у тебя…» (и отбирала).

«Если через 15 минут в комнате не будет порядок, ни в какой цирк мы сегодня не пойдем» (и не шли, невзирая на пропадающие билеты).

«Если сейчас же не прекратишь истерику – получишь по заднице» (и получал).

Ну и, конечно, коронное, известное большинству родителей: «Если сейчас же не пойдёшь домой, я уйду сама, а ты оставайся тут».

* * *

– Мам, ты знаешь, у нас на кружке есть одна девочка, Катя, так она всегда по вторникам плачет.

– Почему по вторникам? – спрашиваю машинально.

– Потому что по вторникам её на кружок приводит мама.

– А это плохо?

– Нет. Но после кружка мама ей говорит побыстрее переодеваться. А ты же знаешь, мы в раздевалке, когда переодеваемся, то болтаем, общаемся. И Кате тоже хочется поболтать. Это же весело. И интересно.

– И она плачет, что ей надо поскорее уходить и она не может поболтать?

– Нет. Она плачет потому, что боится.

– Чего боится?

– А ей мама говорит не болтать и поскорее одеваться. А Катя болтает. И мама сначала делает несколько предупреждений – заглядывает в раздевалку и предупреждает, что если Катя сейчас же не оденется, то мама сама домой уйдёт. А потом, когда Катя наконец оделась и выходит – мамы нигде нет.

– Как это нигде нет?!

– Ну вот так… Ни около раздевалки нет, ни в коридоре, ни на улице даже.

– Какой кошмар…

– Да. И Катя начинает плакать. Она ходит, ищет маму и плачет. А потом, когда нигде не находит, приходит плакать в раздевалку.

– …

– И мы её утешаем. Я стараюсь ей объяснить, что мама не может вот так уйти. Что мамы любят своих детей и никогда их не бросят. Что не бывает так, чтобы просто ушла и всё. И не нужно так бояться. А она всё равно очень боится, и плачет. И мне так её жалко!

– А потом? Чем всё заканчивается?

– А потом в какой-то момент, когда Кате совсем уже плохо, её мама заходит в раздевалку и говорит: «Ну?! И чего ты тут плачешь?!»

– Какой кошмар… – Обнимаю свою дочку.

– Да. И я вот хотела у тебя спросить, как же мне всё-таки объяснить Кате, чтобы она так сильно не боялась? Что мама не может без неё уйти, что она просто её пугает?

– Никак, солнышко. Это такой страх… Он не проходит от объяснений. Это как потерять самое дорогое, что есть в жизни. Тут не Кате объяснять что-то нужно, а её маме.

– Что нельзя так делать с дочкой, да?

– Да. Нельзя. Никогда. Нипочему. Нельзя этим пугать. И вообще чем-либо нельзя пугать.

Я не знаю ни Катю, ни её маму. А если бы и знала, то ничего не могла бы поделать, ведь психолог не «лечит» без запроса.

Но что я могу сделать – написать эту книгу, чтобы, возможно, кто-то увидел себя со стороны и задумался. Или дал почитать тому, кто не очень осознаёт, что подобное взаимодействие и использование страха для «воспитания» тормозит развитие, внутренний рост ребёнка.

Мы сетуем, что дети не спешат взрослеть, не хотят становиться самостоятельными, ответственными. Но при этом сами не создаём им условия для взросления. Самое важное условие – это свобода ребёнка от страха за отношения с родителями. Надёжные и безопасные отношения привязанности, ответственность за которые несут взрослые.

Запугивания и угрозы – совсем не то, что делает отношения безопасными. В такой среде ребёнок будет тратить силы не на внутренний рост, а на то, чтобы справляться с сепарационной тревогой, на то, чтобы выстраивать отношения с мамой, удерживать ее.

Очень важно, чтобы ребёнок знал, что мама – ВСЕГДА. Всегда на его стороне. Всегда с ним (даже если не прямо сейчас). Всегда защищает. Всегда поддерживает. Даёт силы и принимает чувства. Мама – она мама.

Мама не

Мама не только не запугивает сама, но и не даёт другим запугивать ребёнка. Мама – буфер, прослойка безопасности, фильтр между своими детьми и внешним миром, социумом, другими людьми (особенно – взрослыми!).

Давайте разберёмся

Если необходимо, чтобы ребёнок собрался быстро (вы куда-то идёте ко времени), то это ответственность взрослого – организовать процесс. Ваша ответственность. Да-да.

Всё на самом деле очень просто: мама заходит в раздевалку вместе с Катей и помогает ей переодеться. Или просто находится рядом, помогая Кате фокусировать внимание на переодевании, а не на общении с подружками.

Почему так? Потому что ребёнку довольно сложно справляться с сильным искушением. Когда вокруг девочки расслабленно общаются, смеются, рассказывают что-то интересное, Кате тоже очень хочется в этом участвовать. А вместо этого она должна быстренько одеться, собраться. То есть не делать то, что хочется, а делать то, что надо. Не каждый взрослый не в каждой ситуации может предпочесть «надо» своим «хочу». Что уж говорить про ребёнка.

Лобные доли мозга (а именно они отвечают за самоконтроль) у ребёнка пока ещё развиты не так хорошо, как у взрослого. И справиться с такой задачей Кате может быть совсем не по силам (что мы и видим в ситуации). Потом, позже, лобные доли дозреют – и Катя сможет справляться сама. Но пока что ей нужен взрослый, который поможет фокусироваться на важном и не распылять внимание на происходящее вокруг.

Есть факторы, которые могут мешать родителю помогать ребёнку в такой или похожей ситуации. Например, если родитель убеждён, что ребёнок должен справляться сам. Должен и всё. Потому что сам родитель в детстве тоже должен был, никто не помогал, только требовали.

Или потому, что «все дети могут быстро переодеться и собрать вещи, ничего не забыв, не обращая внимание на отвлекающие факторы». И если так, то почему я вдруг должна «танцевать вокруг своего ребёнка танцы с бубнами»?

Ну а ситуации, когда мама просто сильно уставшая, причём давно, и ничего не предвещает скорого отдыха – вообще частая история. Нет никаких сил делать правильные вещи, брать на себя ведущую родительскую роль, помогать. И тогда всё скидывается на ребёнка, просто потому, что взять на себя мама не может. Она ещё справляется с покормить, отвезти на кружок, купить что-то нужное. Но уже не справляется ни с чем сверх. Равно как и с эмоциональной стороной жизни, от которой ведь никуда не деться…

Представим теперь, что речь не о Кате и конкретной описанной выше ситуации, а о каком-нибудь рандомном Серёже, который всячески оттягивает сборы в поликлинику, в школу, в детсад или даже на прогулку.

Итак, Серёжа увлечен своими делами. Он собирает лего, или рисует, а может – просто «плюёт в потолок» (обдумывает какие-то идеи, играет в ролевые игры в своих фантазиях или просто отдыхает). И это то, чем он хочет сейчас заниматься. Он хочет делать именно это или, может, что-то другое, но то, что хочет именно он, а не переодевание, нужное вам.

И даже если гулять он любит, а вы собираетесь именно на прогулку, прямо сейчас он увлечён другим. Всё его внимание – в этом занятии.

Налицо конфликт интересов. Серёжино желание играть против вашего желания, чтобы он сделал что-то, что считаете нужным вы. И так уж оно устроено, что в этом месте у ребёнка возникает фрустрация: вместо того, чтобы делать что хочется, ему нужно делать то, что велят.

И Серёжа должен как-то переварить эту фрустрацию, отложить игрушки и пойти одеваться (задачка «со звёздочкой», между прочим).

Одеваться он может по-разному. Серёжа может начать вспоминать, как классно ему обычно на площадке, и что он может там сейчас встретить Дашу и Андрея, с которыми ему обычно весело играть, и что можно сейчас там построить песочный город, и… И тогда он быстро оденется, да ещё и вас торопить начнёт.

Серёжа может одеваться, пребывая в печали и, возможно, даже роняя тихие слёзы. Он горюет – его оторвали от игры и заставляют куда-то идти. Ему грустно. Но он одевается и идёт. Возможно, на площадке его настроение изменится. А может – нет.

Серёжа может начать злиться. И либо саботировать одевание, затягивать процесс, либо активно возмущаться.

Вообще Серёже в этот момент не позавидуешь…

Кроме того, есть дети (и взрослые), которые переключаются легче, а есть те, кто сложнее меняет одну деятельность на другую. С этим ничего не поделать, это данность, как цвет глаз, рост или размер ноги. С этим нужно жить, учитывая как факт. Вы вряд ли будете покупать ребёнку обувь 36-го размера, если у него уже 38-й, не правда ли? А ожидать, что он должен легко доставать что-то с верхней полки, до которой ещё не дорос, без помощи табуретки?

Да, неподходящую по размеру обувь или не соответствующий задаче рост легко увидеть глазами. И, видя это, глупо требовать «а ты всё равно смоги». И окружающие – соседки, учителя, воспитатели, друзья семьи, родственники – также не будут ожидать от ребёнка чуда, когда дело касается очевидных вещей. И потому родителям легче принять ограничения ребёнка. Да, соседская Таня может дотянуться до полки, хотя она даже помладше – ну что ж поделать, такой у неё рост, она выше Серёжи, это генетика.

Всё меняется, когда речь идёт об особенностях, которые нельзя увидеть глазами, измерить, оценить, окинув взглядом. Или даже не об особенностях, а просто о различиях.

Например, скорость переключения с одной задачи на другую. Такая одна небольшая конкретная характеристика. Над которой ребёнок (да и взрослый) не властен, это просто данность.

Но вернёмся к Серёже и его ситуации. Если Серёжа саботирует процесс одевания или активно возмущается, то мы получаем ещё и фрустрированную маму! Которой, как и Серёже, не нравится происходящее, которая не заказывала такое развитие событий (как и Серёжа ожидал другого развития событий). И которая теперь может попробовать конструктивно разрулить ситуацию, а если не получилось – то либо смириться с тем, что «похоже, вовремя уже не выйдем», либо начать проявлять агрессию Серёже в ответ, активно или пассивно.

Вот только ваша агрессия вряд ли поможет Серёже быстро собраться (хотя иногда родителям таки удается запугать ребёнка так, что он бежит, роняя тапки, но чаще всё же Серёжа либо не

А вот что может помочь, так это ваши отношения с ребёнком (база баз) и предварительное завладевание[1] вниманием ребёнка (навык).

Прежде чем ребёнка о чем-то просить, заметьте его. Чем он сейчас занят, что делает?

Подойдите, постойте, посмотрите, что происходит.

Задайте пару вопросов о нём, его игре или его деле, его состоянии.

– Как интересно! А что это у тебя тут такое происходит?

– А это синяя машинка – она тут главная, потому что самая быстрая – обогнала всех, но вот эта чёрная машина не сдаётся и…

– Ух ты! Круто! Как думаешь, всё же обгонит?

– Конечно, обгонит! Она самая быстрая же!

(У вас уже диалог с ребёнком. Вы видите и слышите его, он видит и слышит вас. В идеале – смотрит на вас, когда вы с ним разговариваете.)

– Класс! Так не хочется прерывать твою игру, но, слушай, нам пора собираться в детский сад/поликлинику/на прогулку. Могу дать тебе три минутки доиграть, но тогда одеваться придётся очень и очень быстро. Как думаешь, справишься потом сделать это быстро? Или лучше прямо сейчас закончить игру – и тогда у нас чуть больше времени на одевание будет?

– Давай через три минуты!

– Хорошо. Ровно через три минуты я тебе скажу «на старт – внимание – марш!» – и твоя задача будет одеться максимально быстро.

Если вы действительно завладели ребёнком, прежде чем дать ему указание собираться на условную прогулку, – чаще всего проблем с «не хочу/не буду» не возникнет. Но если всё, что вас интересует, – это чтобы ребёнок не доставлял хлопот и безропотно выполнял то, что от него требуется (и не интересует сам ребёнок, его игра, его желания и потребности) – это очень чувствуется ребёнком и очень им видится и слышится. И тогда… Тогда он не то чтобы хочет быть для вас хорошим.

Вопросы для рефлексии

1. Как часто вы завладеваете вниманием ребёнка, прежде чем о чём-то попросить его или что-то потребовать сделать?

2. С чего именно вы начинаете свои просьбы/указания? Если бы так просили вас – что бы вы чувствовали и какой импульс к действию у вас бы возникал?

3. А как бы вам хотелось, чтобы происходило, когда вас просят о чём-то? Часто ли окружающие просят вас именно так?

4. А в вашем детстве какие просьбы или указания вы чаще всего слышали в свой адрес? Как мама, папа, родственники, воспитатели их транслировали? С каким чувством вы вспоминаете это, что чувствуете прямо сейчас?

Глава 3

Счастье: кому оно надо

Ничего, как говорится, не предвещало. Я должна была быть хорошей матерью. Взрослой. (Мне же двадцать восемь! Это вам не восемнадцать. И даже не двадцать три.) Мудрой (двадцать восемь, Карл!). Справляющейся. (Я столько всего в жизни прошла! Я никогда не жила просто, всегда выживала, закалка ого-го! – что ещё требуется, чтобы выдержать материнство?)

Я понимала, что будет сложно. Что на какое-то время я забуду, что такое непрерывный ночной сон. Что ребёнок будет просыпаться по ночам, и мне нужно будет его кормить и укладывать спать дальше. Но, чёрт побери, у меня и мысли не было, что ребёнок не будет спать (в общепринятом понимании) вообще! Что укладывать его не получится. Что он будет засыпать только у меня или у мужа на руках, будет спать очень беспокойно и просыпаться от любого, даже самого осторожного, движения, а положить его куда-либо будет невозможно ни днём, ни ночью. В самых страшных снах мне не могло присниться такое.

Я понимала, что будут резаться зубки и что есть такое явление, как колики. Но что ребёнок будет плакать/орать постоянно?! И что бы мы с мужем ни делали, ничего не будет помогать? Что я буду бессильна? Что я не смогу быть мамой-которая-может-успокоить?

Я понимала, что первое время не смогу никуда пойти без ребёнка. Что моя жизнь будет заполнена детскими делами, проблемами, вещами. Но что я перестану существовать вообще?! Что я не смогу сходить в туалет одна, когда мужа нет дома? Что не смогу поесть, если муж перед уходом на работу не поставит мне что-то на табуретку рядом с креслом, в котором я весь день буду сидеть под ребёнком, кормя его грудью, боясь пошевелиться, пока он спит? А ребёнок при этом будет постоянно теребить мне мочку уха (до сих пор вспоминаю с содроганием)?

И уж конечно никогда я не предполагала, что приближение ночи будет вызывать у меня приступ паники, даже когда у сына уже прошёл возраст колик и когда он стал спать лучше. Что я не смогу чувствовать облегчение в конце дня, но каждый вечер буду рыдать, от осознания, что сейчас мне нужно уже спать, а я ещё даже не жила сегодня! Как и вчера, и позавчера, и многие месяцы до. А завтра утром снова наступит он – день сурка. И я, как и герой фильма, не знаю, закончится ли он когда-либо. А всё, что могла, я уже перепробовала. И выхода нет. Я застряла тут навечно. И не могу даже перестать быть (герой фильма перепробовал разные способы покончить с такой жизнью), потому что я теперь не имею на это права, я теперь для ребёнка, я не могу лишить его себя. Я больше не имею права распоряжаться собой.

Я просто перестала существовать в этом мире. Осталась лишь моя оболочка. Тело, которым я управляла, как марионеткой. Поднять руку, опустить, взять чашку. Поднять ногу, перенести вес на другую, сделать шаг, опустить ногу. Взять ребёнка у мужа, сесть в кресло, оголить грудь, дать ребёнку, сидеть. Сидеть. Сидеть. Терпеть. Терпеть. Терпеть. Нет, не плакать, ни в коем случае не плакать! Ребёнок должен видеть, что я счастлива быть его мамой. Улыбаться. Ласково агукать. Выражать счастье.

Именно тогда я придумала, что счастлива. Потому что кто-то сказал где-то, что «счастливый ребёнок может быть только у счастливой мамы», ну вы в курсе.

Я была очень несчастна. Но несчастной быть было нельзя. Так же нельзя, как перестать быть вообще. Как умереть. Моя жизнь больше не принадлежала мне. И если ребёнку нужна была мама – я должна была быть. Если ребёнку нужна была счастливая мама – я должна была не просто быть, а быть счастливой в своём материнстве.

Я размышляла: ну как же так… Мне же очень плохо. Как я могу быть при этом счастлива? Мозг, чтобы не взорваться, выкрутился:

Поломанная я какая-то. Всё мне не так, всё не эдак. Другие на моём месте радовались бы, а я…

Мысль о том, что, похоже, мне нужно ещё что-то, кроме этого, что, видимо, у меня есть ещё какие-то потребности – не посещала. Да и откуда ей быть… «Личные потребности» в моей семье не приветствовались. Они отсутствовали как класс. Какие-такие потребности? Что за чушь?

Везде господствовал ДОЛГ. Все были должны: друг другу, стране… Мама должна… Ребёнок должен… Жена должна… Муж должен… Мальчик должен… Девочка должна… Пионер должен… Настоящий друг должен…

Если что-то не по списку – ты плохой. Плохая мама. Плохой ребёнок. Плохая жена. Плохой муж. Не настоящий мальчик. Не настоящая девочка/женщина. Не пионер. Плохой друг.

Нас же как растили? Кто прикладывает много усилий и старается – у того и получается в итоге. Не получается – плохо, дружок, стараешься. Давай-ка поднапрягись.

– Я пытаюсь…

– Не пытайся – делай!

– Я делаю!

– Ну а где тогда результат?

– Я не знаю! Я делаю! Я делаю всё, что могу! Вообще всё! Мне нечего больше из себя выжать!

А в ответ тишина. Что с такой, как я, разговаривать… Сплошное разочарование.

Это внутренний диалог. Моя маленькая внутренняя девочка пытается оправдываться перед внутренним критиком.

Диалог-то мой (и у каждого из нас он свой), но не я его творец. Не я сценарист. Сценарий давно написан, в моём детстве. И свою роль я выучила ещё тогда. Что это за роль? Да роль ребёнка, которому многое от природы дано, но который ленивый (= не хочет заниматься тем, чем неинтересно), легкомысленный (= бросающий разные кружки, занятия, а не занимающийся одним и тем же много лет подряд), несерьёзный (= не доводящий что-либо до конца), не старательный (= старалась бы – всё бы получалось)…

И вот я стараюсь и стараюсь, а ничего не получается. Ребёнку плохо, мне плохо, мужу плохо.

Мой ребёнок не счастлив. И виновата в этом, по-видимому, я, потому что я несчастна, а так нельзя.

Но я не могу. Я не могу испытывать счастье, что не сплю, не ем, не могу сходить в туалет одна и побыть там сколько мне нужно. Я даже не могу сидеть рядом с кроваткой, глядя на сыночка добрыми глазами и умиляясь его движениям/агуканью/улыбке! Я даже этого не могу! Потому что мой ребёнок постоянно орёт, а не улыбается. И в кроватке не лежит. И никогда не лежал. И не спит он никаким совместным сном, потому что он спит НА папе или НА мне. И крутит мою мочку уха, и если не дать – просыпается и плачет.

А я должна быть счастлива. Как?.. Что во всём этом радостного, в чём тут счастье?

* * *

Всю беременность, а возможно – и задолго до неё, наш мозг рисует красивые картинки будущей детско-родительской жизни. Вот мы с улыбкой склонились над кроваткой, а малыш агукает нам в ответ. Вот наше чадо сладко сопит во сне, а мы с мужем смотрим на него с обожанием и любовью и поверить не можем своему счастью. А как забавно наш сын пытается подметать! А дочка в красивом фартуке слепила свой первый колобок из теста. Или первенец с портфелем, при галстуке и – обязательно – с неизменными гладиолусами, идёт в первый класс: он рад и доволен, и мы смахиваем слезу счастья…

А потом – бац – начинается реальная жизнь. Жизнь, в которой существуют детские истерики, валяния на полу в магазине, нежелание ребёнка ходить на кружки, надевать шапку или делать уроки. Жизнь, в которой список дел длиной в километр, мы устаём, и нет сил уже на умиление. Жизнь, в которой чувство вины и стыда, чувство беспомощности или злость возникают так часто, что кажется уже, что «все мамы как мамы, а я не справляюсь».

* * *

«Всё, не могу больше. Старалась изо всех сил дать ребёнку всё, что могла. Но рано или поздно всему приходит конец. Я про ношение Егора на руках.

Так уж вышло, что он с рождения исключительно ручной ребёнок. Потому что у него постоянно были сильные колики. А не носить на руках плачущего от боли ребёнка – я так не могу, и муж мой тоже не может. Пусть мы не могли облегчить его физическую боль, но зато он всегда знал, что мы рядом, чувствовал, что мы любим его. Колики прошли где-то около четырёх месяцев. Но Егор уже привык жить на руках.

Сам он не может находиться ВООБЩЕ. Ни 10 минут, ни 5… Лежать отказывается категорически (до истерик дело доходит минут за пять-семь). Сидеть пока не умеет. Турничок купили – не нравится, его ж в рот не засунешь!

Дома я весь день одна. В хороший день муж уходит на работу в 11 утра, приходит в 10 вечера. В плохой день – уходит в 8 утра, приходит между 10 и 11 вечера (а бывает – и в 12)… Всё это время Егор у меня на руках.

Спина поначалу просто болела, потом сильно болела, потом – очень сильно. И вот пришло то время, когда вся спина – сплошная рана.

Сегодня я не смогла носить Егора на руках… То есть носила, сколько было сил, а сейчас вот не смогла даже поднять. Муж хотел вымыться сам, потом набрать ванну и купаться там с Егором. Дал мне Егора минут на десять-пятнадцать, ушёл, но вернулся от криков сына. Я не смогла его держать и положила на диван под турничок. Сама легла рядом и пыталась развлекать его игрушками. Результат: Егор орёт, я плачу. Миша унёс Егора в ванну, а я остановиться не могу…

КАК ТЕПЕРЬ? Как отразится на ребёнке то, что мать не носит его на руках целый день? Ему ж не объяснишь, что маме больно! Он же не понимает, почему мама носила на руках, а теперь он плачет – а маме хоть бы что… Что будет с Егором? Пишу – и слёзы рекой…

Понятно, что всё это не смертельно, но ведь легко и просто не пройдет для детской психики, насколько я понимаю.

Как мне теперь с этим жить?!

Егор плачет. По-видимому, не может понять, почему мама не берёт на ручки.

Дома есть слинг, друзья дали кенгурушку. Но и то, и другое приспособление – нагрузка на спину! Они были изобретены для того, чтобы освободить мамины руки для различных дел по дому. А спина как болела, так и болит. Так что я этими благами цивилизации пользуюсь, но недолго – максимум по 30–40 минут в день.

Посадить на колени или рядом, положить рядом, самой лечь рядом и т. д. – я всё это делаю. Но такими уловками я могу развлекать Егора ну пускай 40–45 минут в день. Не подряд столько времени, а вообще в течение дня. Ну пусть я смогу довести это время до часа в день. А остальное время?

Ну не желает моё чадо лежать! Хоть ты пляши перед ним, хоть погремухами развлекай. Что делать – ума не приложу…»

Выдержки с родительского форума, 2002 год

* * *

Когда Егор родился, я откуда-то взяла идею, что задача родителей – делать ребёнка счастливым. Потому что чувства, которые были со мной всё мое детство – это страх и тревога. Так что делать счастливым своего сына было для меня заботой и о нём, и о своём внутреннем ребёнке. Как будто если я смогу дать счастье Егору, то смогу и себе…

Результатом реализации такой задачи должен был быть всегда-довольный-ребёнок. Улыбающийся и счастливый. Соответственно, любое другое состояние ребёнка свидетельствовало о моём провале как родителя.

Мысль о том, что вообще-то сын отдельный, другой человек и что у него есть свои внутренние процессы, от меня не зависящие (или зависящие не так сильно) – меня не посещала. Да и не могла, ведь из родительской семьи я вышла с убеждением, что за чувства других людей, которые они испытывают в контакте со мной, ответственна я. Кто-то злится – потому что я разозлила (а ведь могла бы не злить!), огорчается – потому что это я огорчила (а ведь могла бы не огорчать!), плачет либо бесится в ярости, орёт на меня – потому что я довела… А значит, если мой сын недоволен, грустен, зол, плачет – это я недоработала, я недодала, я плохо старалась.

Мы с мужем давали Егору много заботы, много контакта, много тепла и любви. Но психологически мы сами ещё были детьми. Я – так точно не чувствовала себя взрослой, зрелой. Я тревожилась, боялась, снова тревожилась и снова боялась. Любая потенциальная ошибка означала конец света, а сын всё плакал и плакал, значит, я всё ошибалась и ошибалась. Я была виновницей того, что ребёнку было плохо. Что бы я ни делала, у меня не получалось «спасти» его.

Наша семья представляла собой общее поле взаимопроникающих людей, идей, эмоций, чувств. Границ не было не только между мною и Егором (а слияние в диаде «мать – ребёнок» в период младенчества – важный и закономерный этап), но и между мною и мужем. В брак мы пришли, не выстроив свои границы, не понимая, где они должны быть и что это вообще такое, не ощущая, где заканчиваюсь Я и начинается Другой. Поэтому эмоции, чувства в нашей семье «висели в воздухе» и вдыхались всеми. А значит, всю нашу тревогу Егор хлебал ложками – её в этом общем поле было предостаточно. Ему было тревожно, он плакал, мы с мужем от этого ещё больше тревожились – замкнутый круг.

Интернет в начале 2000-х был не тот, да и в интернете было не то. Везде писали (в умных книгах в том числе) о пользе кормления ребёнка по требованию, сна по требованию и тдтп. Всё это как нельзя лучше ложилось на идею делать ребёнка счастливым, идти за ним, удовлетворяя его потребности. Но и здесь нас поджидала засада: сын не требовал спать. Он вообще не мог уснуть, а если засыпал, то спал только на руках.

Мы всё больше истощались. Я сходила с ума от постоянного висения Егора на груди и спанья на мне. Было ощущение, что меня больше нет и никогда я уже не появлюсь. Теперь я – аппарат для удовлетворения нужд ребёнка.

Прошло много времени, прежде чем мне пришло в голову попробовать что-то иное, чем я уже делаю. Ну если «по требованию» у нас не работает (всем становится от этого только хуже), то нужно же искать другие варианты? Долго я шла к этой мысли…

Сначала я обратилась к детскому неврологу. Егору выписали фенибут – и он наконец стал спать. Да, только на руках, да, очень недолго и да, от каждого моего шевеления он просыпался, так что сидеть мне под ним нужно было тихо-тихо, никак не передвигая затёкшие части тела.

Это было непросто, но я и раньше так под ним сидела, только он меньше спал. А теперь целых 40 минут мог поспать при моём старании не двигаться.

Однако когда пришло время постепенно снижать дозу таблеток, начался какой-то кошмар. Было ощущение, что у Егора наркотическая ломка. Он орал, визжал, ему было ещё хуже, чем до начала приёма лекарств.

Врач выписал другое лекарство, но я испугалась такого вот эффекта и не стала его давать. Вместо этого стала искать другие, немедикаментозные варианты.

Егор стал спать, когда я ввела режим. Никаких кормлений и сна по требованию, только график. Высокочувствительному ребёнку он порой просто необходим. Предсказуемость жизни, чёткое исполнение планов – вот путь к снижению тревоги. В том числе и моей.

Жаль, что я тупо следовала модным тенденциям про делать всё по требованию ребёнка. Ребёнки бывают разные. Не всем походит одно и то же.

Вот бы мне понимать это с самого начала…

Но хоть со сном и стало получше, в какой-то момент мы с мужем не смогли больше выносить свою родительскую несостоятельность. Как ни стараемся – ребёнок не всегда счастлив. А значит – мы всегда виноваты. И нас вынесло в другую крайность. С одного полюса на другой. Мы закрутили гайки. Типа «Ах так, тебе не нравится?! Плачешь?! Мы тут из кожи вон лезем, а ты недоволен?!» Мы не осознавали этого, но просто не могли больше выносить ощущения, что не справляемся.

В итоге «не справляться» стал сын. Мы стали «правильными» родителями. Заменили установки «родители должны» на «ребёнок должен». Сверяли ребёнка с этим списком, ругали за несоответствие (словом

Это очень удобно – иметь в семье кого-то, на кого можно эмоционировать, сливая свою фрустрацию. Можно тогда не нести ответственности за свои чувства, не чувствовать вины, ничего не менять в себе и в жизни. Приличная выгода, правда?

Мы не хотели этого. Не хотели вот так обращаться с ребёнком. Мы хотели как лучше, но совершенно не понимали, а как это – лучше. То, что вокруг было немало семей, так же относящихся к детям, очень поддерживало. Мы наконец были не одни и делали «правильное дело», шли «правильной дорогой».

И в таком родительстве мы застряли очень надолго…

* * *

Саша построила дом из Lego Duplo. Дом для большой семьи. И пришла рассказать мне, кто там поселился.

Итак, мама и папа, всё время работают. Папа – пожарный. А мама – археолог. Мама старается по возможности работать полдня, но часто приходится – целый день.

Всё бы ничего, но в семье есть дети. Остающиеся дома одни пять дней в неделю. Дети разновозрастные, и у каждого свой характер. Ну всё как в жизни.

Старшему сыну Егору девять лет. Он рассудительный и осторожный.

Старшей дочке Саше семь лет. Она пугливая. Много чего боится: молнии, пауков, ездить в лифтах. Она боится всего нового. Но всё же она любопытная. С одной стороны, боится узнавать новое, с другой – очень ей этого хочется. Поэтому чаще она всё же преодолевает свой страх.

Средний ребёнок – дочка Лена. Ей четыре года. Она тоже пугливая. Боится молний. Всегда помогает. Очень отслеживает то, что происходит. Чтобы, если никто кого-то не спасает, обязательно успеть спасти, смочь. Боится не справиться. Очень боится нового. Иногда она всё же любопытная – когда есть на это силы. Но редко.

Младшие дети – близнецы Ваня и Лиза. Им годик. Они очень любопытные.

Младшими в основном занимается Лена. Егор и Саша ходят в школу-парк. Там всё построено так, что сначала туда ходит Егор, затем он сменяет Сашу дома, и в школу идёт она. А с сентября в школу пойдёт и четырёхлетняя Лена. Ну потому что у них так принято – в школу с четырёх лет.

Двое старших детей спят на лавках, потому как кроватей им не хватило. А родители? Родители на кроватях, конечно.

Раз в неделю к детям приезжает дедушка и присматривает за ними. А раз в месяц с дедушкой приезжает и бабушка. Дедушка и бабушка – лесничие.

У детей есть ещё тётя и дядя, но они тоже всё время работают, так что присматривать за детьми не могут. Дядя – полицейский, а тётя продаёт билеты в зоопарк. Каково же детям? Ну так… немножко грустно, конечно… НО! Раз в месяц родители берут отпуск на целую неделю. И ходят с детьми гулять в парк! (Парк находится довольно далеко, без родителей детям туда не разрешается ходить.) Пошла я рефлексировать. Подгрузилась капитально, однако.

#Сашке7

* * *

Жили-были принц и принцесса. Однажды принц умер. Принцесса осталась одна. И у неё родилось три сына.

И стали они учиться в рыцари. Но один из них не учился в рыцари, а стал королём, когда вырос.

У одного из рыцарей был волшебный конь. Если за один волос дёрнуть – то станет добро, а если за другой волос дёрнешь – то появится зло.

И однажды поехал один рыцарь просто так на прогулку на волшебном коне. И встретил злого дядьку. Он дёрнул за добрый волос – и этот дядька стал хорошим. И поскакал рыцарь дальше.

И вот в этот момент, когда рыцарь вернулся домой, все они собирались уезжать на дачу отдыхать. Но, увы, один рыцарь нашёл по дороге домой принцессу и поженился на ней.

Он приехал домой вместе с ней, и она родила ребёнка. И вот все они уехали на дачу, и ребёнок остался один. Они решили, что ребёнок будет мешать им в дороге – капризничать. Потому оставили его одного дома.

Ребёнок постарался позаботиться сам о себе. Он позаботился-позаботился, вырос, собрался и поехал за ними.

Вот и сказочке конец, а кто слушал – молодец.

#Егору5

Давайте разберёмся

Даже если мы, родители, стараемся изо всех сил, даём много контакта, много рядом и чуть ли не постоянно вовлечены, всё равно у ребёнка всегда есть его собственное восприятие семьи, детства, мира. И это восприятие не просто отражение наших поступков, а отдельная, субъективная, иногда совсем параллельная реальность.

Так бывает не потому, что родитель делает что-то не так, а потому, что у каждого человека – даже самого маленького – своя психика, своё внутреннее кино, свои страхи и желания, способы фантазировать про семью и заботу.

Ребёнок – отдельный живой человек, и даже самый «счастливый» и опекаемый, он создаёт свой опыт, свои боли, свои вопросы. И да: всё равно взрослый ребёнок когда-то, возможно, пойдёт к психотерапевту, чтобы переработать свой уникальный семейный опыт – не потому что «было плохо», а потому что у него есть собственная настоящая жизнь.

Ставить себе целью вырастить довольного/счастливого ребёнка, работать на этот результат – равно проиграть. Сразу.

Мы не можем полностью управлять миром чувств и мыслей другого человека, даже если это наш ребёнок.

Самое ценное – дать ребёнку свободу иметь его собственный опыт, видеть отдельность ребёнка и не измерять себя, свои родительские успехи его «счастливостью».

Вопросы для рефлексии

1. Замечали ли вы за собой желание сделать ребёнка «по-настоящему счастливым»?

2. Как вы реагируете на грусть, слёзы, раздражение, упрёки, отчаяние или скуку своего ребёнка? Позволяете ли себе чувствовать (и признавать) свою боль или злость, возникающие в ответ на его «несчастье»?

3. Попадаете ли в ловушку «я делаю всё правильно, но он всё равно не рад», и что тогда с вами, как вы к себе относитесь?

4. Чего вы не позволяете себе чувствовать ради счастья ребёнка?

5. Даёте ли вы себе разрешение быть неидеальным родителем, который не всегда может всё, не всегда счастлив и не всегда способен обеспечить ребёнку довольство и счастье?

6. Если бы вы поверили, что ребёнок – это отдельная личность со

Глава 4

Одна на стороне ребёнка

Январь 2010, больница.

– Можно мне уже домой?

– Пока нет. Нам с вами нужно сначала до двадцати восьми недель доносить, потом до тридцати двух.

– До каких тридцати двух?! До тридцати семи!

– Ну-у, вам бы хотя бы тридцать две.

– Тридцать семь. Будет тридцать семь. Я просто знаю.

– Ну-ну.

* * *

За день до трицати семи недель отошли воды.

Выдохнуть. Настроиться. Не раскручивать свою тревогу. Не нагнетать. Уже ничего не изменить – процесс запущен. И будет снова кесарево. Чёрт, лишь бы в этот раз подействовала эпидуралка!

Так, не паниковать. Всё будет хорошо. Мне уже не двадцать восемь. Мне тридцать семь. Между родами восемь с половиной лет. Я изменилась за это время, стала взрослее. Во всех смыслах взрослее. Я справлюсь, что бы ни происходило.

Что сейчас важно? Поддерживать себя. Заботиться о себе. Не дать врачам и медсёстрам относиться к себе как к мясу. Заставить видеть во мне человека, заставить себя услышать. А для этого – предъявляться. Контактировать. Задавать вопросы, разговаривать, просить о помощи.

Куда вы меня сейчас везёте? Что будет потом? Когда я смогу позвонить мужу? Когда переведут в послеродовое? Когда начнётся операция? Организовать диалог. Не дать себя не замечать. Спрашивать имя-отчество у каждого врача и медсестры, которые что-то для меня делают.

Бесконечно длящаяся операция. Сколько я уже здесь? Не знаю. Не понимаю. Пересохшие губы, напрочь заложенный нос (окна закрыты – на улице минус двадцать, отопление шпарит вовсю). Язык еле ворочается. «Мне плохо… пить…» Спасибо медсёстрам, которые всю операцию держали у лица кислородную маску и смачивали мне губы влажной марлечкой, протирали, капали редкие капельки воды. Слеза по щеке – просто оттого, что меня видят. Просто потому, что знаю, как бывает иначе.

Что-то на операции пошло не так, и она затянулась, длилась час. Но я просто жила в этом. Не рассуждала о несправедливости мироустройства, не жалела бедную-несчастную себя. Просто принимала происходящее как факт, подстраивалась, проживала как могла. Справлялась.

– Что вы мне колете?

– Не беспокойтесь. Это чтобы вы немножко поспали. Устали уже.

Но мне кажется, что я не сплю. Совсем. Невзирая на укол.

– Мамочка, девочка у вас. 2910, 48 см. Здоровенькая, всё в порядке.

– А цвет почему такой?!

– А чем вас цвет не устраивает?

– Так серая она какая-то… Разве таким должен быть ребёнок?

– Да где ж серая? Розовенькая, как положено.

Когда вынули Сашку, я ничего не соображала. Из-за невозможности нормально дышать в голове было помутнение, и взгляд не фокусировался на столе, где обрабатывали дочь. Врачи тщетно пытались привлечь моё внимание к происходящему с ребёнком – я не могла собрать глаза в кучку. Видела расплывчато, что ребёнок весь в серой смазке (что меня очень испугало), слышала её крик (что порадовало). Когда дочку обработали, то запеленали до головы и поднесли ко мне. А я не знала, что мне с ней делать: ведь я на операционном столе, руки «распяты» по сторонам, одна – с капельницей, другая – с датчиками. Ни к груди приложить, ни потрогать-погладить.

– Значит всё в порядке? Точно? С ней всё нормально? (Господи, ну пожалуйста!..)

– Ну конечно, в порядке! Успокойтесь. Поцелуйте вот…

– Ой, глаза-то ЧЁРНЫЕ! И волосы ЧЁРНЫЕ! (Странно… В кого?!)

– А вам какие надо?

– Да мне без разницы. Лишь бы здоровая! (Ну чёрные так чёрные, подумаешь…)

– Вот это правильно!

– Эй, а куда это вы её уносите?! (Куда понесли?! Не отдам! Моё!)

– В детское.

Но ребёнка нельзя разлучать с мамой! Нельзя! Неужели вы не знаете?!

Спокойно. Я ничего не могу с этим сделать. Сейчас – точно нет. Меня должны зашить. Потом какое-то время проведу в реанимации, будут наблюдать. Потом отправят в послеродовое отделение. Вот там я смогу выяснить, как забрать Сашу.

Но как же можно вот так уносить ребёнка?? Это плохо. Ребёнку плохо без мамы!

Я должна была сделать так, чтобы нас не разлучали. Я должна была – и не смогла… Я должна была помешать, объяснить! Должна была потребовать. Я должна была делать что угодно, чтобы мою дочку не разлучили со мной!

Стоп. Есть идеи, что и как я могу сделать, чтобы заполучить Сашу сейчас? Нет. Могу я заботиться о ней прямо сейчас, в моём нынешнем состоянии? Нет.

Но непоправимый вред для отношений! Ребёнок страдает!

Стоп. Не накручивать себя. Саше нужна уравновешенная мама. Здоровая. Устойчивая. А последствия раздельного нахождения в роддоме буду разгребать потом. Главное – у меня теперь есть дочь. А у неё теперь есть я.

* * *

Почему физическое разделение с мамой так остро воспринимается детьми? Почему детей не успокаивают наши заверения в любви, объяснения, что «утром ты снова увидишь маму» или что «я приду через час»? Всё потому, что чем младше ребёнок, тем менее глубока привязанность. При благоприятных условиях привязанность постепенно углубляется год за годом всё дошкольное детство. На шестом (максимально глубоком) уровне привязанности разлука переживается проще, но до трёх лет у ребёнка могут быть развиты лишь первые три.

Первый уровень привязанности – физический – работает с самого рождения ребёнка. На этом уровне малышу очень важно именно физически ощущать, видеть, слышать, осязать присутствие взрослого, к которому он привязан. Поэтому бодрствовать в слинге или на ручках, спать рядом с мамой (а у очень чувствительных детей – на маме), чувствовать мамины руки, слышать голос, видеть улыбку – самые частые и самые важные для ребёнка способы чувствовать мамино присутствие в его жизни, мамину любовь. Просто потому, что никакой другой язык любви малышу ещё не понятен.

Вроде бы всё просто. Но вспомним, как мы росли. Нет, не в ужасах войны. И не в поле даже нас рожали. Однако в роддоме сразу уносили в детское отделение, маме выдавали раза три в сутки для покормить, не особо церемонясь, в общем-то, ни с нами, ни с нашими мамами. Потом ясли (меня, к примеру, отдали в ясли в один год семь месяцев), детсад. Какое там мамино присутствие?

Да и укладывать ребёнка спать рядом с собой совсем не было принято. Отдельная кроватка, чаще всего поплачешь и уснёшь. И не потому, что мамы такие изверги. А просто вот так считалось правильным, вариантов не было. Это и было счастливым послевоенным детством, ведь и покушать было что, и одеться во что. Росли в мире – это

И тут мы такие выросли и что-то начали чувствовать… Какие-то странные чувства, совсем не взрослые какие-то, иногда «ненормальные» даже. Нелогичные, иррациональные, не поддающиеся контролю и не исчезающие после пристыживания типа «так чувствовать неправильно».

А потом эти выросшие взрослые ещё и семьи создавать стали. Парные отношения строить. А парные отношения – они же тоже про привязанность. И как пошло отыгрывание, у кого с какого уровня. У кого с какого осознавания.

Семнадцать лет назад я чувствовала внутри кровавое месиво, огромную рану, плакала и писала своему психологу об отношениях с мужем:

«Пока из разряда недостижимых мечт – чувствовать, что меня любят в моменты, когда его нет рядом. Сейчас же так: когда он рядом, именно рядом, то есть в обнимку или хотя бы просто прикасается какой-то частью тела, то я чувствую любовь с его стороны. Когда его рядом нет (на работе, на улице, где угодно ещё) – я не чувствую, что он меня любит.

Я не вижу любовь. И впадаю в панику. Мне страшно, мне дискомфортно, мне одиноко. Это одиночество достало, сил нет как. Я как слепой котёнок – ищу того, кто мне это чувство защищённости и надёжности даст. И не нахожу. Потому что таких, как я – недополучивших в детстве, – тьма тьмущая. И они того же ищут. И вот встречаются два одиночества…»

Я прожила тот период со всеми его ужасами и метаниями. И даже необходимость в «зелёненькой» аське (символ присутствия мужа в моей жизни, пока он на работе; аналог игрушки с запахом мамы, которую мы иногда даём маленьким деткам, чтобы им проще было пережить разлуку с нами) – эта необходимость давно отпала. Но она была, я помню её. Помню, как горько плакала от осознавания, что нет, муж никогда не сможет одновременно и на работу ходить, и со мной дома за руку держаться. Смешно… и до ужаса грустно.

* * *

16 августа, 2001 год.

– Ну что, молоко пришло?

– Нет пока.

– И сколько вы ещё намерены морить ребёнка голодом? Он теряет в весе! (Детская медсестра раздражена: я третьи сутки отказываюсь давать сыну смесь.)

– Насколько я знаю, это нормально. Ничего критического пока не происходит.

– Вы собираетесь ждать, пока положение станет критическим?! Вы же мать, пожалели бы своего ребёнка! Кто вам вообще сказал, что у вас будет молоко, после кесарева-то?!

– Будет. 17 августа.

– Ну что, всё ещё морите ребёнка голодом?

– Молоко пришло, кормлю.

Выходя из палаты, медсестра с досады хлопнула дверью.

* * *

– Чем прикармливаете?

– Ничем.

– Почему? Надо прикармливать!

– Зачем?

– Ну как же! Вам же сегодня уже пять месяцев!

– Ну и что? Егор ничего не хочет, кроме моего молока.

– Как ничего не хочет? А воду вы ему даёте?

– Нет.

Немая пауза.

Если деть у педиатра

Раскричался в кабинете,

Тётя-врач вам сразу скажет,

Что вы сделали не так:

Вы не принесли бутылку.

Не с водой, а с сладким чаем!

Если б детю её дали,

Деть бы пил, а не орал.

Мои вредные советы, 2001 год

– Он на полном грудном?

– Да.

– А на ночь вы чем его кормите?

– Грудью.

– А-а-а… А что ВЫ едите?

– А это зачем?

– Потому что вы должны есть пол-литра кисломолочного в день, груши…

– Я не могу груши – живот пучит.

– А-а-а… Свёклу…

– Я не люблю свёклу.

– Вы ДОЛЖНЫ её есть! Пить не больше двух литров жидкости в сутки.

– Почему такие ограничения?

– А вы что – больше пьёте?! – с угрозой в голосе.

– Часто – да.

– Нельзя!

– Почему?

– У вас будет мастит.

– Но до сих пор же всё в порядке!

– Нельзя.

– Вы знаете, я не руководствуюсь «можно» и «нельзя», я живу по самочувствию. Своему и ребёнкиному.

Немая сцена.

Если всякие вы соки

Пьёте каждый день без меры,

Если больше двух вы литров

Выпиваете воды,

Патронажная сестричка

Вам диагноз враз поставит:

Ведь мастит вам обеспечен,

Раз ведёте себя так.

А что вы шестой уж месяц

Пьёте, сколько вы хотите,

И при этом вот раскладе

К вам Мастит не заходил —

Ну и что ж, ещё не вечер,

Всё ещё случится, верь ей.

Ну а если не случится,

То ты просто наврала!

Мои вредные советы, 2001 год

Если твой ребёнок малый,

Для массажа весь раздетый,

Возлежит себе спокойно,

Улыбаясь во весь рот,

Ты сейчас же закрой окна,

Дверь закрой и срочно бойся:

Простудила ты ребёнка,

Вот зараза, а не мать!

Мои вредные советы, 2001 год

– Как часто кормите?

– Как попросит.

– Ну три часа промежутки выдерживаете?

– Редко.

– Почему? – учительским тоном.

– Чаще просит.

– Ну что, два с половиной часа? – с надеждой в голосе.

– Чаще всего два. Бывает час.

Нокдаун.

А что было бы, скажи я медсестре, что на самом деле и раз в полчаса, и как угодно ещё?..

* * *

Почему мир так странно устроен? Почему врачи и медсёстры ведут себя так, будто не в курсе современного отношения науки к грудному вскармливанию, прикормам, необходимости бережного и поддерживающего отношения к беременным и мамам?

Почему мамы нередко воспринимаются медиками как желающие навредить своим детям? Или как минимум как те, кому всё равно, что происходит с их детьми?

Почему мамы считаются врагами детей? Теми, с кем нужно воевать за счастье и здоровье ребёнка? Теми, кого нужно поучать, критиковать, принуждать? Кого нужно стыдить и виноватить?

Что за странное отношение к мамам как к безалаберным пофигисткам, а то и как к злобным монстрам, от которых детей нужно спасать?

Совершенно непонятно.

* * *

– А вы как её кормите?

– Ну как… Утром после прогулки и вечером после прогулки.

– Вы что! Нельзя кормить собаку перед сном!!!

– Почему?

– Потому что во сне пищеварение плохо работает, желудок пищу не переваривает.

– Как это? Везде написано наоборот, что не кормить до прогулки, а кормить после, перед сном, потому что у собаки пища переваривается в покое. Она же и утром после прогулки ложится дремлет.

– Нет, это неправильно! Нас учили, что нельзя кормить перед сном!

Молоденькая ветеринар ввела нас с мужем в ступор… Клинику выбрали по рекомендации.

Эммм… И что с этим делать? Я снова чувствую полную растерянность. Снова – это как было с Егором в его детстве. Когда один доктор говорил одно,

Мозг взрывается, но ты всё же выбираешь, кого слушать, на кого опереться. Выбираешь, выдыхаешь, а тут тебе по новой: «Да вы что?! Кто вам такое сказал?! Так нельзя!!!» Или ещё лучше: «Доктор не мог вам такого сказать!»

Чего? В смысле я сама вот это всё придумала?!

И вот собака. И всё то же самое.

Все наперебой рассказывают мне, как можно и как нельзя. И все говорят разное! Совершенно разное!

Про кормления, про выгуливания, про приучивания, про шлейки-поводки-ошейники, про дрессировку, про необходимость или совершеннейшую нецелесообразность сдать собакоанализы и прочие УЗИ, про мытьё лап после прогулок и даже про то, что мне следует разрешать собаке, а что – нет!

И что мне с этим делать? У меня нет знаний, позволяющих не обращаться к специалистам. Более того, мне неинтересно это всё изучать, у меня другой интерес и другая профессия! И я хочу заниматься тем, чем приношу пользу людям, а не тем, в чём не разбираюсь. Я хочу найти специалиста и доверять ему.

Но как доверять, если все говорят по-разному? Даже там, где, казалось бы, мнение должно быть однозначное, основанное на фактах, исследованиях, прочных знаниях!

Если бы они хотя бы говорили что-то типа «нас учили так, но на практике я вижу, что чаще вот так, хотя бывает и так, и вообще зависит от конкретной собаки» и оставляли мне простор для формирования своего собственного мнения! И готовы бы были вместе со мной сталкиваться с ошибками!

Так нет же. Они категоричны в своих высказываниях. Они ТОЧНО ЗНАЮТ! И если я сомневаюсь, то смотрят на меня, как на дебила. А если я не сомневаюсь, а просто не согласна – смотрят, как на врага народа. И не хотят сотрудничать. Не хотят наблюдать, исследовать, корректировать свои выводы в зависимости от. Потому что они ТОЧНО ЗНАЮТ.

И тогда ошибки невозможны. Не могут же ошибаться те, кто «точно знает»! Ну разве что «странная у вас собака» (нам так ещё никто не говорил, справедливости ради, но о себе лично я слышала такое и не один раз, когда на меня не действовало обезболивание в роддоме или у стоматолога). Оно-то точно действует, просто это я такая странная. Ага.

Я даже не мечтаю о том, чтобы ветеринары и кинологи были заодно. Видели собаку «в комплексе». Но хотя бы чтобы врачи говорили одно и то же!

Да, понимаю, что утопично. Сложно всё это – как работает организм. И очень индивидуально во многом. И собаки не исключение. Но вы хотя бы тогда не считайте себя истиной в последней инстанции! Сомневайтесь!!! Нельзя не сомневаться, это путь к застою, негибкости, схемам и невидению индивидуальных особенностей!

Крик души.

И да, забавно, что даже с собакой – всё то же самое, что с детьми: раздвоенность мнений, невозможность «сделать правильно», критика, ощущение беспомощности. Оказывается, материнство – только часть одиночества взросления…

Забавно и грустно.

* * *

– Ну конечно, если бы это у вас были проблемы с сердцем, себя бы вы лечили! А так – ну подумаешь, ребёнок, какая разница, что с ним будет!

Я сидела в кабинете завотделением больницы, в которой Егор обследовался по квоте, и пыталась получить на руки выписку и результаты обследований.

Осенью 2015 мы, как и много раз прежде, оформляли сыну справку в бассейн. Однако в этот раз бассейну не суждено было случиться: у Егора обнаружилась экстрасистолия с очень высокими показателями. При этом он чувствовал себя совершенно нормально, жалоб с его стороны не было.

Для начала Егора направили на амбулаторное обследование, результаты которого были такими, при которых равно показаны терапия и оперативное вмешательство (РЧА – радиочастотная абляция). При этом РЧА с нами обсуждать никто не стал, потому что, согласно схеме, врачи сначала должны полечить ребёнка таблетками как минимум полгода. Сразу на операцию – нет, схемой не предусмотрено.

Так что сыну выписали горсти таблеток, в инструкциях к которым было перечислено внушительное количество разных побочных эффектов. Дать время на услышать второе врачебное мнение нам отказались (схема же, если уж по квоте пришли – лечитесь, второго мнения не предусмотрено).

Для меня слово «схема» – как красная тряпка для быка. Потому что в нём нет места для индивидуальных случаев, особенностей и для увидеть конкретно моего ребёнка и конкретно его ситуацию. Нет, я совсем не хотела оперативного вмешательства. Боже упаси. Но на мой вопрос, почему врачи выбрали в нашем случае терапию при том, что хирургия, по их словам, равно показана, мне ответили, что по схеме так положено.

Тупого следования схеме я не хотела. Хотела больше понимать, что происходит, что, почему может и не может случиться потом, какие есть (разные) варианты, в чём их плюсы-минусы. Я хотела иметь время на исследование вопроса, прежде чем кормить таблетками ребёнка, у которого нет жалоб на самочувствие. Так что я пришла подписать отказ от лечения. Хотела найти другого врача и услышать ещё одно мнение.

Подписать отказ оказалось непросто: ведь я испортила схему! Сыну сделали обследования, предусмотренные по квоте, и раз я написала отказ от лечения, то квота не использована, а значит, получается, что обследование делалось не по квоте, а по обычному полису ОМС. А по ОМС такие крутые обследования делать нельзя. И теперь клинике нужно как-то разруливать сложившуюся ситуацию.

Мы с мужем предлагали оплатить эти обследования, раз уж, сами того не ведая, так подставили клинику, но наше предложение принято не было, и вообще складывалось впечатление, что на нас обиделись и разозлились вместо конструктивного решения вопроса. Зато завотделением целый час рассказывала мне, какая я ужасная мать, как я имею наглость искать второе мнение и глупость уйти из такой хорошей клиники.

Я мужественно держалась и отвечала на всё вежливо, повторяя как мантру: «Скоро всё закончится. Я справлюсь». Держалась ровно до того момента, как меня обвинили в том, что мне наплевать на ребёнка, его жизнь и здоровье. В этом месте я не выдержала и сказала, что жалею, что не включила диктофон, и не потерплю такого хамства в свой адрес. Мне хотелось высказать ещё много всего, но я чувствовала, что в любой момент расплачусь, настолько всё происходившее было несправедливо и обидно. Я не могла просто встать и уйти: мне нужно было получить на руки документы. Потом, уже с документами

* * *

«Девочки. Вы же все помните нашу с Егором эпопею с сердцем. Как меня колбасило, как меня запугивали врачи, как они давили чувством вины «плохую маму», не желающую вылечить ребёнка. И как я ругалась с мужем, который хотел их слушаться и кормить ребёнка таблетками или отправить на операцию. И как Егора таскали по больницам – обследовали и подбирали лекарства. Которые – ни одно! – не действовали. И как каждый врач на мой вопрос, может ли это быть возрастным подростковым, в ужасе закатывал глаза, что если бы показатели были в три раза ниже, то можно было бы подумать про «возрастное» и «само пройдёт», а с нашими зашкаливающими показателями – нет, никак.

Так вот: Егор был на очередном приёме у врача и на ЭКГ. У него НИ ОДНОЙ ЭКСТРАСИСТОЛЫ. Всё.

Мы ничем не лечили, а также не молились и не колдовали в полночь на кладбище. Мы просто жили.

И теперь, через полтора года, у него просто нет экстрасистолии. Я так счастлива! И сижу плачу».

Из моей переписки в рабочем чате журнала «Семейное образование»

* * *

– Ты не врач и не учитель! Ты не можешь всё это знать и уметь, зачем тогда лезешь? Надо слушать врачей и учителей и давать им делать свою работу!!!

Сильно поругались с мужем. С криками, как положено… Бедная Сашка испугалась: обычно в нашем доме тихо, а тут такое…

А ведь я всего лишь пыталась говорить с мужем о том, что прежде чем делать операцию Егору в московской клинике, нужно перевести результаты исследований на немецкий язык и получить заочную консультацию в Германии.

Ответ мужа показал, насколько, похоже, превышен его порог переживания несоответствия нашей семьи некой среднестатистической. Слишком уж мы выбиваемся. Сын не как все: в школу не может ходить, видите ли, учится на семейном. Учиться не может хотеть (а должен!). Плюс я ещё и про семейное образование для Саши поговариваю. А недавно забрала Егора из больницы, написав отказ от лечения, чтобы услышать второе врачебное мнение в другом месте.

Моему мужу всё это сложно. Слишком не-такие-как-все мы получаемся. Слишком выделяемся. Выбиваемся. Слишком неудобны для общества. Для врачей, для учителей. Непереносимо это для него.

А для меня непереносимо жить без поддержки партнёра. Мне и так страшно из-за здоровья Егора. Меня пригибает к земле то, что я одна несу ответственность за его семейное образование (муж против). И ещё больше придавливает то, что я одна пытаюсь анализировать ситуацию и думать головой, искать варианты с лечением, а не слепо следовать тому, что говорят врачи. А ведь это так страшно!!! Так невыносимо ужасно нести ответственность за жизнь и здоровье ребёнка в одиночку!

И у меня нет сил воевать с мужем. Они нужны мне для другого: для детей, для работы. Тратить их на несдвигаемые глыбы я не хочу. Я уже много раз пробовала: обсуждала, объясняла, просила. Но мужу страшно пересматривать свои установки. Он опирается на них. Он держится за них. Не хочет читать литературу, которая противоречит им, показывает иной подход к воспитанию детей. Не хочет видеть то, что сделает ему плохо. Не хочет. Не может.

И к психотерапевту он не пойдет. Это забавно (вернее – грустно, но и забавно), но он вообще не верит в психологов. Его жена – психолог, и он в нас, психологов, не верит. А ещё не верит, что люди меняются. Я очень сильно изменилась за те 20 (даже больше) лет, что мы вместе. Очень сильно. Настолько, что нам стало очень сложно вместе жить – ведь мои взгляды на воспитание детей, на обучение и на медицину кардинально поменялись. Я изменилась, муж видит это, но не верит в то, что люди меняются…

Я изменилась, и я помогаю меняться другим, это моя профессия. Но муж не верит. Видит и не верит.

Потому что если признать, что люди меняются – это что же получается, ему таки можно измениться? И тогда надо идти и работать над собой? К психологам, которых не существует? И в какой-то момент вдруг осознать, как жил раньше? И в детстве, и уже будучи взрослым? И как растит детей?

И куда потом ему деть эти осознавания и сопутствующую им боль? Как её прожить при том, что всегда выбирал отворачиваться от неё?

Много сопротивления. И я устала пытаться пробиться через него. Я всё понимаю, и очень сочувствую мужу, ему непросто. И себе сочувствую: мне тоже непросто в моём бессилии что-то изменить. А ещё сочувствую нам как паре: совершенно непонятно, куда мы отсюда вырулим и вырулим ли.

Но делать попытки что-то доносить до мужа я больше не хочу. Не могу. Не буду.

Март 2016 года

Давайте разберёмся

«У нас с мужем разные взгляды на воспитание детей».

«Муж считает, что я порчу ребёнка».

«Как бы я ни объясняла мужу, почему и что делаю, как бы ни просила его делать что-то важное (или, наоборот, не делать) и как бы ни объясняла, почему и чем это важно/плохо – он не хочет меня слышать. Считает, что я несу бред. Что выдумываю себе проблемы. Что прыгаю вокруг ребёнка».

«У меня нет поддержки. Даже от мужа».

«Я везде сама. Везде одна. Везде ответственность на мне. И вина везде – моя».

«Я просто больше не могу так… У меня нет сил делать это самой. Отвечать за ребёнка самой».

Много-много разных историй (моих клиенток, подруг, знакомых) об одном и том же. О том, что мама – одна. Что мама – сама. Что маме тяжело.

Что мама-то на стороне ребёнка, но никого нет на стороне мамы.

И это трудно. Это ужасно трудно – тащить ответственность в одиночку.

Трудно делать что-то не массовое, выбивающееся из средней температуры по больнице (иначе растить детей, иначе лечить детей, иначе учить детей) в окружении «чужих». В окружении тех людей, для которых ваши взгляды – бред, чушь и блажь.

Трудно сталкиваться с презрением со стороны окружающих, с брезгливостью, отвержением, непринятием. С недоумением. С тем, что в таком окружении не место вашим – иным – взглядам и поведению.

Трудно, когда эти окружающие везде. Не только на детских площадках, в поликлиниках, садах и школах, но даже – и это самое сложное – у вас дома. В той самой крепости и спокойной гавани, которую хочется в своём

Трудно проживать грусть от того, что близкий человек не поддержка вам. Трудно даже допустить эту грусть. Потому что чтобы грустить, нужно признать, что надежды нет. Надежды переделать человека, доказать ему что-то, объяснить, перетянуть на свою сторону – её нет. Совсем. И тогда бессилие. И грусть. Тщетность.

Трудно «воевать» с близким человеком. Трудно быть по разные стороны. Как будто есть я и ребёнок – и есть, например, муж. Или мама (бабушка ребёнка). Или… Как будто вы за ребёнка, а они – против. Как будто враги. Как будто вой на. Как будто.

И если раньше такое положение вещей (разные взгляды на воспитание детей внутри одной семьи) встречалось иногда, то сейчас семьи, в которых супруги стоят на разных позициях, встречаются не просто чаще, чем раньше, а очень и очень часто.

Мир меняется. Слишком сильно, слишком быстро. Мы не поспеваем.

Раньше было известно, как «правильно» и как «хорошо». Единственно правильно и единственно хорошо.

Сейчас появились варианты. Оказывается, может быть несколько «правильно». И оказывается, никто не знает, какое «правильно» правильнее всего. Или думает, что знает, но подтверждающих результатов пока нет, ведь мир не так давно начал эту гонку…

Мы мечемся между возможностями и вариантами, выбирая из кучи наваленной в пространство информации. Мы переполнены информационным мусором, пытаемся продраться сквозь него в попытках найти то самое зерно знания. Того самого знания, которое окажется самым правильным.

Мы в итоге либо примыкаем к очень многочисленной группе единомышленников, чтобы не было так страшно нести ответственность за свои решения, либо тратим кучу ресурса на поддержание своей устойчивости в позиции, выбранной нами и не поддерживаемой нашим окружением, либо продолжаем метаться, пробуя то одно, то другое, то стотридцатьпятое (и этот вариант, по сути, есть бегство от ответственности – ответственности остановиться на чём-то, следовать выбранному пути и отвечать за процесс и результаты, исправлять допускаемые ошибки).

Вопросы для рефлексии

1. Когда вы сильнее всего ощущали себя «на войне» – с системой, с врачами, с семьёй, с мужем?

2. Как вы проживаете одиночество в принятых решениях, и чему оно вас учит?

3. Какая поддержка была бы для вас сейчас спасительной? Разрешите себе это представить.

4. Думаете ли вы иногда, что проще подстроиться, чем стоять на своём? Что вам даёт эта уступка, а что – отбирает?

5. Можете ли вы быть себе другом и союзником, даже когда поддержки извне мало или совсем нет?

Глава 5

Быть с неудобным ребёнком = быть неудобным взрослым?

«Уберите ваши руки! Вы не имеете права трогать меня руками без моего разрешения!» Мой семилетний сын бегал по процедурной, залезал под столы, швырялся мебелью, отбивался руками и ногами от медсестёр и истошно орал. Я сидела под дверью процедурной в московской детской больнице и плакала. Я не знала, как помочь сыну. Мам в процедурную не пускали, а даже если бы пускали – что я могла там сделать? Страх боли отключал у ребёнка всякий здравый смысл. Страх был настолько силен, что ничего иного, кроме как пытаться отбиться, делать не давал.

Я плакала под дверью, от бессилия. Вокруг сидели другие мамы, они слышали крики Егора и спрашивали у меня с уважением: «Вы юрист, да?» А я не юрист, я просто всегда учила ребёнка, что никто, ни ребёнок, ни взрослый, не имеет права трогать его тело без разрешения.

Врачи же такое поведение ребёнка считали невоспитанностью, педагогической запущенностью. Потому что мама любыми способами должна организовать всё так, чтобы ребёнок затих, не вырывался, не орал и дал сделать нужную болезненную процедуру. И если у мамы не получается договориться с ребёнком по-хорошему, то нужно как следует припугнуть. Заставить. А если не получается, то хотя бы орать на ребёнка за такое поведение и всячески порицать, обращаясь к общественности, чтобы и она порицала.

Я не порицала, и не орала, я только плакала. Мне самой хотелось сжаться, спрятаться, я чувствовала себя ребёнком. Беспомощным и напуганным ребёнком, который хочет домой. Которому плохо. И который каким-то образом должен принимать решения за другого ребёнка. И как-то себя вести. Хотя бы себя.

От меня ожидали, что я заставлю сына потерпеть боль. Припугну наказанием за непослушание, раз иное не срабатывает. Но я даже не представляю, как сильно ребёнок должен меня бояться, чтобы этот страх был сильнее того животного ужаса перед болью. И я не хочу, чтобы ребёнок боялся меня ТАК. Для меня это служило бы показателем моего полного родительского фиаско.

«Куда повести лечить зубы (одну большую пломбу поставить) двенадцатилетнего парня, истерящего от одного упоминания зубных (и любых других) врачей, а в кабинете стоматолога закатывающего жуткую истерику с песнями и плясками?..

Уже дважды не удалось выйти от стоматолога с вылеченным зубом. А надо СРОЧНО. Ну вдруг кто знает и поделится великим знанием… Руки опускаются уже…»

Выдержки с родительского форума

Но да, социум любит послушных детей. И детей, которые могут преодолевать. Которых родители научили, приучили. Уж не знаю, как они могли бы это сделать, и даже знать не хочу. Потому что мужество при нормальном раскладе – это результат интеграции[2]. Оно не возникает по щелчку. И к нему нельзя приучить. Можно лишь приучить не рассчитывать на маму/папу, приучить бояться близких, не доверять никому. Но этого-то я как раз и не хочу.

Сейчас, когда Егору семнадцать, он уже может сдать кровь из пальца или из вены, не устраивая скандала. Лишь волнуясь перед этим. А ещё года четыре назад испытанием было даже сдать мазок для справки в бассейн, не говоря уже о любой стоматологической процедуре. В своё время он так и не смог справиться со страхом у ортодонта, и в итоге вместо пластинки (которая, возможно, спасла бы ситуацию) пришлось, уже много позже, когда Егор смог справляться с собой, ставить брекеты на два с половиной года.

Егор вырос. Сейчас он может больше, чем тогда. Но всё его детство отношения с медициной были пыткой. И для него, и для меня. То количество стыда, которое я испытывала в его детстве при каждом обращении к врачу (мне было стыдно за поведение Егора и за то, что не могу с этим поведением справиться, «сделать что-то») – врагу не пожелаешь. Ту беспомощность, которую я испытывала, когда научилась не стыдиться своего ребёнка – ни с чем не сравнить.

У Саши тоже сложные отношения с болью. Малейший порез пальчика бумагой превращается

Что я чувствую по этому поводу? Нет, не стыд. Я её понимаю и очень сочувствую. И себе тоже сочувствую. Нелёгкое это дело – быть рядом, в бессилии изменить ситуацию. Но даже это моё бессилие – не из детской позиции, как было у меня с Егором. Я уже взрослая, но и в мамской роли бывает бессилие. Его-то я и ощущаю сейчас, когда дело касается медицинских манипуляций с детьми.

«Папа, я живой человек, а не робот! Я имею право бояться!»

#Сашке8

Кстати, когда мне было лет 6, я, как и Егор, тоже пыталась отбиваться от врачей. Била ногами отоларинголога (вернее, пыталась это делать, но меня крепко держали).

В школьные годы я убегала. От стоматологов, от медсестёр, пришедших делать манту. Позже стала просто плакать и не давать руку, когда нужно было сдать кровь из пальца. Впервые смогла совладать с собой в четырнадцать, когда нужно было ставить пломбу на передний зуб. Без анестезии.

Сейчас я многое могу делать, чего не могла в детстве. Но когда мне в беременность Сашей нужно было поставить какую-то штуковину на шейку матки (шейка открывалась раньше времени), я, как ни старалась потерпеть – не смогла. Боль была такой силы, что я отбивалась ногами – и так и не дала поставить эту штуку. Мне было безумно стыдно за такое своё поведение, но ничего поделать в моменте не получалось. А ещё я очень переживала, что даже ради ребёнка не могу перетерпеть эту боль, стрессовала из-за этого ужасно. Слава Богу, в итоге всё хорошо, Сашка родилась в почти тридцать семь недель, и всё было в порядке с её здоровьем.

При всём при этом я совершенно точно человек, имеющий представление о правилах приличия, о том, как можно и как нельзя вести себя в обществе. Так что подобное социально неодобряемое поведение – уж точно не про невоспитанность.

* * *

Когда моей дочке было шесть – семь лет, она была совершенно замечательной. Такой, каким и бывает обычный живой ребёнок, со всплесками эмоций, слезами, радостями и горестями, послушанием и непослушанием, истериками и разными мимими.

Но мой сын в её возрасте был просто несносен, и у нас с мужем было много претензий к нему. Егор совершенно не соответствовал нашим представлениям о том, каким должен быть ребёнок таких замечательных родителей как мы. Иногда червячок «что-то, может, в консерватории надо подправить?» точил нас изнутри, но мы всячески его там же внутри давили, не давая таким мыслям стать осознанными. Потому что ну как это: получается, всё дело в нас? Да мы «тристапятьсот» (как говорит моя дочка) книг прочли, стараемся всё делать правильно, и сами мы ничего такие, умные и порядочные и вообще душки. А сын не удался.

За год до школы (сыну на тот момент было пять лет семь месяцев) мы решили посоветоваться с психологом: что нам делать с таким ребёнком, как жить дальше.

Знакомые порекомендовали специалиста – умудрённую опытом немолодую женщину с выездом на дом. Ей мы и поведали все ужасы нашей нелёгкой жизни. Накануне я составила список вопросов «как поступать» и разных наших проблем. Этот список я сейчас и процитирую, сохранился с тех самых пор.

Итак, вот каким мы видели своего сына и что нас беспокоило:

1) Не может спокойно стоять во время чтения, рассказывания. Носится по комнате, двигается, нагибается…

2) Игнорирует авторитет старших.

3) Не слышит, когда говорят что-то, что он не хочет слушать.

4) Тяжело концентрируется и удерживает внимание (особенно тяжело – при присутствии третьих лиц).

5) Сильно обидчив, что создаёт сложности при вливании в коллектив.

6) Не желает преодолевать сложности (при первой заковыке – «не смогу», «не получится», «не буду»).

7) Стремится всех угощать, всё всем дарить (даже незнакомым людям), ко всем пристает с разговорами.

8) Первого встречного называет своим другом, при этом даже имя спросить не удосуживается, а если и спросит – сразу забывает, так как эта информация для него не имеет значения.

К этому списку претензий был ещё перечень вопросов, интересующих нас с мужем:

1) Как усовершенствовать нашу систему наказаний и поощрений?

Саша: – Это то, что в нашей семье не делают.

Я: – Наказывать!

Саша: – Да!

Это мы играем в «Алиас».

#Сашке9

2) Как грамотно поступать в ситуациях, когда ребёнок обещает что-то сделать, но не держит слово. С одной стороны, нужно в результате научить его не давать пустых обещаний и выполнять то, что пообещал, с другой стороны – важно не внушить ему, что он обманщик. Как это делать?

3) Как добиться, чтобы ребёнок убирал игрушки, и каковы должны быть наши с мужем действия в случае некачественной уборки?

4) Когда пора выдавать ребёнку личные деньги и в каком количестве?

5) Как вести себя грамотно, когда застаёшь ребёнка за поеданием втихушку сладостей?

6) Что делать с просьбами «Соне купили игрушку, хочу такую же»?

7) Что говорить ребёнку, когда он спрашивает: «Почему Соня (подруга) мною командует и говорит, что она старше, и значит, я должен её слушаться, а ты, мама, говоришь, что если человек старше – не значит, что надо его слушаться»?

8) Нужны ли в таком возрасте обязанности по дому, и каким образом контролировать их исполнение, что делать в случае ненадлежащего исполнения?

9) Необходимо ли домашнее животное, если ребёнок его просит?

10) Нормально ли, что ребёнку по барабану, поведут ли его в цирк/театр/кино/игровую/музей (то есть теоретически он хочет, но ничего делать, дабы повели, не будет, в том числе и хорошо себя вести накануне)?

11) Выбор школы – это выбор учителя, или знаний, или контингента учеников, или численности класса?

Ни один из двух – диаметрально противоположных, надо сказать – вариантов действий, озвученных умудренным (зачёркнуто) отягощенным опытом психологом, меня не устроил. Мы пошли своим долгим путём шишек, граблей, семейной и моей личной психотерапии, родительских психологических тренингов и моего психологического обучения.

С тех пор прошло много лет. Изменилась я, изменилось ВСЁ. Но я никогда не забуду, какой была тогда. И очень горюю, что первые девять лет жизни сына я хоть и была с ним, но меня как будто не было рядом.

* * *

Всё начало меняться, когда Егору было лет

Всё стало меняться сильнее, когда я набрела на теорию привязанности Ньюфелда и начала понемногу понимать, что, как, почему работает в детско-родительском поле.

Всё закрутилось «не по-детски», когда я пошла учиться в Институт Ньюфелда. Но даже в процессе учёбы, уже понимая, что, почему и как, я никак не могла научиться видеть ребёнка, а не его поведение. Реагировать на ребёнка, а не на его косяки. Помогать, а не ругать. Любить и принимать, а не сверять со списком «ребёнок должен», разочаровываться и пытаться «корректировать», исправлять ребёнка. Видеть хорошие намерения, а не «получилось как всегда». Никак мне не давалась эта «малость» – встать на сторону своего ребёнка, «причислить» его к «своей стае», а не считать врагом, который только и ждёт, когда бы меня обидеть, разозлить, вывести из себя своим несносным поведением.

Но я упёртая. Очень. Ценность того, над чем я работала, была так велика, что сдаться я не могла. И когда я убедилась окончательно, что раз за разом у меня так и не получается применять почерпнутые на учёбе знания, я – в очередной раз – пошла на психотерапию.

Это очень большое заблуждение, что проблема – в отсутствии знаний, как правильно что-то делать (как правильно относиться к ребёнку и тем или иным его проявлениям, как правильно принимать чувства, как правильно выражать свою злость, как…). Если бы всё было так просто!

Любые знания нужно пережевать, проглотить, переварить, интегрировать полезное и выплюнуть (ну или другим способом выделить вовне) ненужные отходы.

И на любом этапе процесса может быть затык. Вам же знакомо «и вроде всё понимаю, но ничего поделать не могу»? Я как раз об этом.

И тогда нужно разбираться, в чём здесь проблема, на каком этапе «пищеварительной цепочки» произошел сбой. Когда. Как. Исследовать всё.

Затем с этим сбоем нужно поработать. Осознать, переосмыслить.

Увидеть имеющиеся варианты. Попримерять их на себя. Прочувствовать, как мне то или иное. Ложится ли на душу. Нет ли внутреннего сопротивления. Если есть – о чём оно.

Разобраться с сопротивлением.

Где-то в конце концов произойдёт (в идеале) интеграция. Мы присвоим себе знание. И сможем, опираясь на него, делать важные и полезные вещи. Меняться, менять свои отношения с ребёнком, менять свою жизнь.

Поэтому красной нитью через всё это время у меня шла психотерапия. Это то, без чего я вряд ли в итоге справилась бы с задачей стать другой мамой. Той мамой, которая нужна моему сыну и моей дочке. Той мамой, которой мне самой хочется быть.

* * *

«Я не понимаю, как папа мог так поступить?! Почему он не запретил мне кататься без защиты?! Как он мог?!» – Саша в десятый раз повторяла одно и то же, заливаясь слезами…

Ничего не предвещало. Муж вывел Сашу погулять, с велосипедом. Буквально на часок. Но минут через сорок они вернулись, и уже было понятно, что что-то не так.

А просто кто-то дал Саше покататься на скейте. У нас скейт тоже есть, но вышла Саша с великом. Саша покаталась на чужом скейте, а защиты у неё с собой не было…

«Мама, мама, посмотри, у меня что-то с пальцем! Он очень странный, и мне больно!» – Саша стояла дома у меня за спиной через сорок минут после начала прогулки.

В травмпункт!

Не буду в подробностях пересказывать, что такое отвезти в травмпункт высокочувствительного тревожного ребёнка (пусть даже десятилетнего). Скажу лишь, что медперсонал не облегчает процесс нахождения в медучреждении. Ну вы понимаете, я уверена. Это когда плачущему ребёнку, жалующемуся на боль, будут говорить: «Тебе уже десять лет!» (с некоторым презрением и недоумением) или «Потерпишь!»

Перелом двух пальцев левой руки, со смещением. Направление в больницу править кости.

Приёмный покой. Сашины слёзы и моё решение не ложиться в больницу с ней. Несмотря на то, что Саша никогда не спит одна (обычно на соседней кровати сплю я), несмотря на её страх неизвестности и страх боли, несмотря…

Но «у нас нет для вас кровати, спать будете на стульчиках», даже несмотря на понимание, что могу попробовать лечь рядом с ней на её кровати (хотя ребёнок со сломанными пальцами: ей бы пространство на кровати, мне бы не задеть её…), всё же привело меня к решению оставить Сашу в больнице одну. Если я не смогу спать – я не смогу поддерживать её так, как нужно, более того – смогу ли я не срываться? Депривация сна выбивает меня очень быстро. Несколько бессонных ночей – и что я смогу?

Да, чувство вины. Но решение принято. Непростое, но, похоже, правильное.

Операция, две спицы в пальцах, гипс.

И ежедневные слёзы: «Мамочка, мне без тебя плохо», «Я так соскучилась!» и «Я хочу домой!» И скайп, много раз в день.

Очень ценной оказалась поддержка Сашиных подруг в WhatsApp, переписка и созвоны с ними. Саша держалась за отношения, за разные отношения. И не тонула.

Огромное спасибо тем двум мамам, которые легли в больницу со своими детьми (спали частично на их кроватях, но кровати небольшие, так что ноги мам были на придвинутых стульях): эти мамы помогали всем детям в палате. А детей там было семеро.

Посещения запрещены (коронавирусное, ага). Передачки – хоть ежедневно (что мы и делали).

По прогнозам, Саша должна была провести в больнице три-четыре дня. А по факту, пробыла там с вечера субботы до утра понедельника. Две ночи спала одна. Вернее, первую ночь практически не спала, а вторую – вполне себе.

Утром в понедельник позвонила с удивлением: «Мам, меня, похоже, выписывают…» Перенесла клиента, отменила другие дела, поехала забирать дочь.

Всю дорогу домой в такси Саша рассказывала об отношении медсестёр к детям. «Мам, ну почему они такие злые? Я не понимаю… Что им дети такого сделали?» С недоумением рассказывала, как девочке с травмированным копчиком, подъехавшей до туалета на кресле на колесиках, медсестра зло сказала: «Тебе, может, подарить это кресло? Ну-ка встала быстро!» «Мама, я не понимаю… Как так можно?!»

Вмешался таксист: «Иногда после травмы нужно ходить, расхаживаться, даже через боль. Может, этой девочке как раз надо было ходить». «Разве это оправдывает сказанное медсестрой? Её тон, её слова?» – в два голоса ответили мы с Сашей.

«А ещё, мама, представляешь, заходит медсестра и начинает рыться в тумбочках! В тумбочках девочек, которых нет в палате сейчас! В чужих тумбочках в отсутствие их хозяек! Я вообще не знала, что

Море впечатлений, и, увы, большая часть из них – вот такие.

Но есть и о другом.

О взаимоподдержке девочек. Одна держит бутылку несломанной рукой, вторая откручивает крышку несломанными пальцами.

О помощи чужих мам. О том, как открываешь глаза после наркоза, а над тобой склонились две чужие мамы и помогают тебе адаптироваться.

А ещё о том, что медсестра, которая забирала Сашку из приёмного и вела на пятый этаж в отделение, удивлялась её слезам: «Ну ты же уже большая, тебе же уже десять лет!», но при этом, похоже, не была злой, а просто не умела иначе отреагировать, не знала, что другое сказать, чем и как поддержать, помочь…

– Мам, а ведь в мире сейчас где-то и пожар происходит, и чей-то день рождения, свечки задувают и всё такое…

– Да… В мире происходит и плохое, и хорошее…

– Причём одновременно!

#Сашке7

И сквозь кучу тревоги, сожаления, сочувствия к дочке у меня пробивается гордость и восхищение: как она всё же умеет видеть мир. Не чёрным и не белым. Разным.

Ну а дома Сашу прорвало. Слёзы, слёзы, злость и снова слёзы.

«Как можно было разрешить мне кататься на скейте без защиты?!» – это к папе.

«Я, конечно, думала, что вы иначе меня встретите… Что будет какой-то праздник – ведь я вернулась из больницы домой!» – это ко мне.

Да, дочур, у меня был выбор… Я могла либо отработать с клиенткой, надуть шарики, повесить гирлянды, купить торт и затем поехать забирать тебя из больницы – и привезти тебя в праздник, либо перенести клиентку, прыгнуть в такси и поехать забирать тебя, чтобы ты попала домой поскорее. Не оставлять тебя на лишние несколько часов в больнице. Мне показалось, что праздничная встреча менее важна, чем возможность для тебя быстрее оказаться дома. Возможно, тебе так не кажется, но я поступила, как считала нужным. Не жалею. Сочувствую, что ты разочарована. Я тут, с тобой в этих чувствах.

И хочется ещё раз о важном. Что даже в десять лет ребёнок порой не может не поддаться соблазнам. Что покататься на скейте очень хочется, и это затмевает собой здравый смысл. А если учесть, что и жизненного опыта особо у ребёнка нет, и просчитывать последствия он пока ещё не очень может, опираться ему не на что – то совладать с соблазном порой нереально. Ну что такого, и правда, если десять минут покатается на скейте без защиты? Ну вот куча детей вообще никогда не надевает её – и ничего.

И ребёнку очень нужны мы. Не те мы, которые «да ладно, пускай, авось ничего не случится», а те мы, которые про границы. Которые про «нельзя», «нет» и «таковы правила безопасности». Которые про пристегивание ремня в машине (даже если доехать до ближайшего магазина в двух минутах езды по проселочной дороге), которые про надевание защиты, про правильную обувь/носки/что там ещё для скалолазания и тдтп.

Не готовы дети пока нести ответственность в одиночку.

И да, конечно, об этом я с Сашей тоже поговорила. О том, что папа не запретил, но и ей пора уже страховать себя. Мы с папой не будем делать это всегда. Она растет, взрослеет и постепенно, понемногу уже сама учится отвечать за себя.

Давайте разберёмся

Если не сформирована надёжная привязанность, мы можем начать её формировать с любого момента. Меняем отношения. Иначе видим ребёнка, иначе относимся к нему, реагируем на него. Видим его потребность, стоящую за каким-то поведением. Смотрим ЗА поведение, реагируем не на поведение, а на его причину. Не ребёнка корректируем, а работаем с первопричиной.

Никогда не поздно начать менять отношения. И здесь всё зависит от нас, родителей. Именно мы ответственны за отношения с ребёнком. Не он, не мы с ним вместе, а только мы, потому что мы – взрослые. Мы даём, а он берёт, чтобы потом смочь давать своим детям.

Другой вопрос, что пока отношения не были надёжными, бережными, пока не было отношений привязанности, ребёнок приобрёл некоторые инструменты реагирования, выработал определенные защитные механизмы (благодаря которым выживал в среде), в каких-то местах застрял (немного или может даже сильно) в своём росте, эмоциональном развитии (потому что его энергия тратилась не на познание мира и поиск своего места в нём, а на удержание отношений с родителями, завоевание нашей любви и хорошего отношения). И изменить (скорректировать) это тем сложнее, чем позже мы начинаем строить новые, надёжные отношения с ребёнком. А что-то уже и не удастся изменить, увы. Не всё здесь зависит от нас. Не всё, что уже сформировано, может быть изменено НАМИ. Возможно, ребёнку придется в будущем, во взрослом возрасте, обратиться к психологу и поработать с ним, если те защиты и те схемы/ инструменты, которые он приобрёл в детстве, будут мешать ему жить.

Но это не должно мешать нам строить с ребёнком отношения. Такой он или другой – мы его любим. И просто делаем всё, что можем, что зависит от нас. А там – как получится. Удаётся влиять на что-то, менять что-то – ура. Не удаётся – мы грустим про это. И верим в то, что ребёнок всё равно справится с жизнью. А мы – мы рядом и готовы помочь.

Согласно теории Ньюфелда, важно давать детям приглашение зависеть от нас. Мы не выпихиваем их в самостоятельность, в «ты можешь это делать сам» и «ты должен это делать сам». Мы рядом, мы делаем вместо, а потом – вместе с детьми. А про «сам» запрос идёт от самого ребёнка. Когда он готов и ему хочется делать самому (есть на это ресурсы, интерес, желание стать немножко независимей) – он говорит: «Я сам!» Но и при этом мы не ждём, что теперь он будет делать это сам всегда. Ребёнок это чувствует – что для нас ценностью является он, его личность, а не его поступки из «я сам».

В теории Ньюфелда много о нашей заботе. Родитель заботится о ребёнке, а не наоборот. И да, родители, растящие ребёнка «по Ньюфелду», могут иной раз выглядеть гиперопекающими. Вернее – заботящимися больше, чем принято в нашей стране. А принято у нас как? Принято подталкивать (а то и прямо вот толкать) детей быть самостоятельными. Как только технически может ребёнок завязать шнурки – всё, пусть отныне сам и завязывает. И так со всем.

Но мочь справиться физически ещё не значит иметь на это ресурс! И не значит, что

И вот моя дочь, зависящая от меня больше, чем некий среднестатистический ребёнок, не являющийся высокочувствительным и взращиваемым в семье, не руководствующейся теорией Ньюфелда, – да, она будет выглядеть слишком зависимой от мамы на этом фоне. Она будет выглядеть менее взрослой что ли, чем сверстники. Но именно выглядеть. Потому что взрослость сверстников – кажущаяся. Во взрослом возрасте такие выросшие дети будут писать в сети о том, как они не чувствуют себя взрослыми. Как ощущают себя маленькими, незрелыми, не справляющимися (ну или не будут писать это). Саша же обсуждает со мной эти темы сейчас, в свои семь-восемь-девять лет. Надеюсь, это даст ей возможность во взрослом возрасте задаваться другими вопросами и проблемами.

Я не знаю точно, как будет. Но понимание процессов, идущих сейчас внутри у Саши, даёт мне веру в то, что у неё будет иначе, чем было у меня. У неё будет лучше, здоровее.

Помимо приглашения зависеть от нас, согласно теории Ньюфелда, мы, родители даём детям приглашение быть отдельными. То есть мы приглашаем ребёнка становиться отдельной личностью, со своими выборами, со своим путём. Даже если выборы ребёнка не созвучны нашим представлениям. Ты можешь зависеть от нас, сколько тебе нужно, и ты можешь отделиться от нас, как только тебе это станет важно и как только ты сможешь. И так, и так ты любим, важен, значим. А мы – твоя поддержка.

Я навсегда запомнила важную фразу, которую Ньюфелд сказал, когда я брала у него интервью для журнала «Семейное образование». Он сказал, что свобода – это не свобода делать что-то, а свобода быть. Быть собой. То есть вот эта физическая самостоятельность (которая на самом деле чисто на физическом уровне, увы) – очень далека от реальной свободы, от отдельности. Это чисто техническое подобие свободы. А настоящая свобода – это когда мы можем быть собой. Ребёнок может быть собой. И такой, какой он есть, – он любим, важен, ценен. Ему не нужно бороться за нашу любовь, что-то доказывать (какой он замечательный или как он может сам что-то делать). Он свободен от поисков привязанности и от ответственности за контакт с нами. И все свои силы может расходовать на исследование мира, любопытство и любознательность, удовлетворение своего интереса и своих потребностей.

Это и есть наша ответственность – создать для ребёнка среду, в которой он может расти, обеспечить ему почву для развития его потенциала.

Вопросы для рефлексии

1. В каких ситуациях (своего детства или уже во взрослом/родительском опыте) вы чувствовали полное бессилие и страх «не справиться»? Как вы относились к себе в такие моменты?

2. Когда вам было труднее всего быть на стороне ребёнка в его страданиях, тревоге или сопротивлении, а не «вести себя правильно»? Что вы чувствовали тогда – о себе, о нём, о ваших отношениях?

3. Испытываете ли вы стыд/вину за то, что не можете помочь ребёнку преодолеть страх, боль или тревогу? Что в этом для вас стыдного? Откуда чувство вины?

4. В каких ситуациях вам приходилось выбирать между «правильным» родительским поведением (или ожиданиями общества) и своей человечностью, живой реакцией?

5. Позволяете ли вы себе как родитель быть растерянным, не идеальным? Признаёте ли свои ограничения?

6. Что для вас значит быть опорой для ребёнка?

7. Разрешаете ли вы ребёнку (и себе) не выдерживать боль, не быть «смелым по требованию», идти своим темпом? Что для вас в этом сложного?

8. Как вы проживаете встречу с виной за неидеальные решения, за родительское бессилие? Что помогает вам не разрушаться под этой виной и идти дальше?

9. Какие ваши родительские решения принимались исходя из заботы о себе (чтобы хватило сил, чтобы не срываться)? С какими чувствами вы соприкасались тогда?

10. Сталкивались ли вы с критикой из-за нестандартных решений, мягкости, сочувствия ребёнку? Как реагировали, что чувствовали?

11. Видите ли вы свой путь взросления – через ошибки, срывы, бессилие – как важную часть ваших отношений с собой и с ребёнком?

Глава 6

Прекрасный день

Сегодня дочке 9.

Несколько первых её лет никак не могла поверить, что я мама двух детей. Что я мама девочки. Слишком долго была мамой одного мальчика. Привыкла.

Сейчас уже свыклась. У меня двое: мальчик и девочка. Сын и дочка. Семнадцать и девять. Очень люблю обоих.

Ночью надули и подписали Сашке шарики, развесили украшения, приготовили подарки. Сейчас Егор собирается печь шарлотку. Я полдня отработаю, а потом (как делаю ежегодно) буду разговоры с дочкой разговаривать.

Спрошу, как ей живётся, нравится ли ей её жизнь. Чему она радуется и чему печалится.

Расскажу, как мы все её любим. А ещё – как я лежала в роддоме на сохранении, смотрела сериал, встала переключить серию – и понеслось. Как она родилась. Как мы с ней провели в роддоме шесть дней. Как папа забрал нас домой.

Из моей ленты в Facebook

* * *

«Мама, у меня вчера был великий день. Великий.

Во-первых, видишь, у меня вся щека красная? Это синяк. Да. Я познакомилась на катке с мальчиком, он очень быстро ездил. И мы с ним договорились кататься паровозиком. Я держалась за его куртку вот тут, где пояс. Он ехал и тащил меня, я лишь изредка отталкивалась. Чтобы не упасть. И тут он упал. И я на него. И щекой об его шлем. Было больно.

А ещё я научила другого мальчика, Костю, кататься на коньках. Он уже кое-как мог ехать, но постоянно падал и падал. И я его учила. И потом он уже мог и ускоряться, и делать почти-машинку, и немножко прыгать. Но самое главное, что он быстро научился важному – сгибать колени, когда едешь!

А ещё там был мальчик, у которого коньки всё время подворачивались. То внутрь, то наружу. Потому что ему на футболе сделали подвывих. Это значит – поставили подножку, и он упал, и нога подвернулась вот так (показывает). И теперь он не может её прямо держать. Это мешает ездить.

А ещё я познакомилась с девочкой Варей и её сестрой Викой. И с их родителями. И мы катались. А потом я увидела, что Вика раздаёт конфеты. И я решила отъехать, ну потому что это же они своей семье раздают. Но Викин дядя (он был

Но русский язык я вчера не сделала…»

#Сашке8

* * *

«В понедельник я с неохотой встаю, собираюсь, потом мы с папой идём к машине и едем в школу. Потом в школе я учу уроки. В конце за мной приходит Инна Алексеевна, моя няня, и мы на метро едем домой. Дома я кушаю, гуляю, может быть, и делаю уроки. Потом (это уже вечер) я убираюсь, смотрю фильмы…

И так повторяется фактически каждый день…

Но вот суббота… это самый лучший день! Тогда я с утра встаю, когда захочу, завтракаю. Потом я могу сколько угодно играть с Сашей (ну, пока она не спит). Потом обедаю и иду разговаривать по телефону с Соней, моей подругой, или ещё что-нибудь делать. Потом, в три часа, мы с папой одеваемся, и я еду на занятия по легоробототехнике.

Ну, в воскресенье я, когда хочу, встаю, завтракаю, делаю что хочу, обедаю… И весь остальной день тоже делаю, что хочу. Ну да, ещё я по выходным делаю уроки. В основном в воскресенье.

Вот и вся моя неделя».

#Егору8, 2 класс, сочинение на тему «Дни недели рассказывают о себе»

* * *

Я изо всех сил стараюсь не щуриться, но безжалостное солнце светит прямо в глаза. Глазам больно, от яркого солнца они слезятся, но я знаю, что отворачиваться нельзя. Как и нагибать голову, моргать или позволить себе естественное в такой ситуации выражение муки на лице. Нужно стараться и нужно сделать этот кадр через не могу. Потому что иначе папа будет вновь и вновь делать новые кадры, пока не удастся запечатлеть на плёнке моё счастливое детство.

Встать так, чтобы солнце было с другой стороны, нельзя, потому что тогда оно будет светить в объектив «Зенита» и фотография не получится. Я знаю, потому что уже много раз слышала это от папы. Как и фразы «Смотри сюда», «Не моргай», «Не двигайся», «Стой спокойно».

Пытка фотоаппаратом ещё хуже, чем пытка кинокамерой. Там хотя бы двигаться можно. Не так, как мне бы хотелось, и не туда, и много дублей «вон с того места», но всё-таки не стоять, замерев, пока папа настраивает выдержку.

Мне три года, четыре… А потом пять, шесть, семь, восемь и примерно до пятнадцати, пока я не отказываюсь позировать, дабы запечатлеть воспоминания, которые для папы означают «мы побывали в (подставить нужное название города)», а для меня – пытку солнцем, обездвиженностью, неинтересными для меня музеями, невкусной столовской едой, многокилометровыми день-напролет-прогулками по городу, отсутствием туалетов, когда это нужно, периодическими ночёвками на вокзалах в ожидании очередного поезда. Возможно, для кого-то это романтика, удовольствие и «вот это и есть жизнь!» Но не для меня.

Папа подарил мне мои детские фотоальбомы, которые годами оформлял. Я иногда листаю их в поисках «живых» фотографий. Где я улыбаюсь, где не вижу, что меня снимают, где я настоящая. Иногда такие встречаются. Но по большей части с фотографий на меня смотрит уставший ребёнок. Иногда не выспавшийся. Иногда – обиженный. И я начинаю чувствовать то, что чувствовала тогда. «Не капризничай», – говорили мне. Потому что я просилась в туалет там, где его не было, просила попить тогда, когда всё уже было выпито, не хотела есть ненавистные столовские котлеты, не хотела идти куда-либо, потому что очень устала… Одним словом, «ныла и капризничала».

Когда мой сын был дошкольником, он отказывался много ходить ногами или просто идти гулять туда, куда не хотел. Мой папа вздыхал и говорил: «Ну как же так? Ты, Лариса, когда была маленькая, могла весь день с нами ходить по Москве – и ничего!» И в этом так много осуждения… Осуждения моего «капризного» ребёнка. Осуждения меня как мамы, потерпевшей педагогическое фиаско в воспитании ребёнка послушного, выносливого, удобного.

«Какой ценой я это выдерживала, папа?!» – хотелось мне закричать. Но я уже взрослая женщина, и потому я спокойно спрашивала: «Папа, а ты уверен, что я этого хотела? Что мне это было интересно, нужно?» Я спрашивала это много раз, и потому знаю, что, оказывается, в те времена считалось, что до пятнадцати лет дети просто не могут иметь собственного мнения. Их не спрашивают. Потому что то, что они скажут, – это так, капризы, блажь, недостойный внимания детский лепет.

Я не могу исправить то, что было. Я могу только поплакать, что вынуждена была вести себя как взрослая, хотя была совсем маленькой, могу погоревать и пожалеть ту девочку. А исправить несправедливость я могу уже со своими детьми. Не понуждая их посещать неинтересные им места. Рассчитывая пешую нагрузку по их возрасту и возможностям. Заботясь о том, чтобы там, куда мы едем, была возможность сходить в туалет. Всегда беря с собой большое количество питьевой воды. А ещё – не делая многочисленные дубли неживых кадров лицом к солнцу.

Иногда бывает жалко, что я не фотографировала детей на прогулке. Но часто просто бывает не до этого. И теперь у нас не будет каких-то фотографий на память. Но я надеюсь, в памяти детей останутся впечатления и воспоминания от совместно проведённого прекрасного дня. Дня, когда можно было смотреть на солнце и жмуриться.

* * *

День становится совершенно прекрасным, когда случается что-то милое. Трогательное. Радостное. Вдохновляющее. Сердцещемящее. Неожидаемое. Вне расписания.

Например, когда дети вдруг затеяли возню, какую-то игру, и им весело, и они хохочут, и я знаю, что ничем плохим это не закончится. Ни у кого не снесёт крышу. Никто не перевозбудится до состояния истерики. Не залепит другому рукой в глаз или ногой в ухо. Не будет обзываться. Не испортит вот этот момент семейного счастья, когда я могу наблюдать, какие у меня прекрасные дети. Просто замечательные.

Когда я расслаблена и мне не хочется срочно прекратить это безудержное веселье, потому что «я-то знаю, чем это в итоге закончится». Потому что сегодня я знаю, что всё закончится спокойно, игра просто завершится, когда старшему пора будет идти заниматься русским.

Они играют в «цу-е-фа», и проигравшего «макают» лицом в кресло-грушу, и так много раз. И они раз за разом умудряются выбрасывать одинаковое – то «камень», то «ножницы», то «бумагу», оба одновременно. И им смешно, и мне тоже смешно с

А до этого мы играли в карты, и сын раз за разом проигрывал. И это уже перестало быть грустным и стало забавным. И я, чтобы подбодрить его, предложила игру попроще – каждый вытаскивает по одной карте. Проигрывает тот, кто вытащил карту наименьшего достоинства. И когда Егор раз за разом проигрывает и здесь – начинается безудержный хохот. Потому что ну так же не может быть! Ну как?!

И я могу просто радоваться. И хохотать вместе с ними. И наслаждаться жизнью. Жизнью со своими детьми.

Всё это делает мой день прекрасным, даже несмотря на то, что клиентка отменила завтрашнюю встречу и теперь планы «поехали». Несмотря на то, что я сдуру переплатила деньги за билет на поезд: купила его через онлайн-посредника, а не напрямую на сайте РЖД, не заметив этого, и обнаружила это только сегодня! И даже трения с дочкой перед сном тоже не испортили этот день. Он остался официально прекрасным, несмотря ни на что.

И так жалко, что он заканчивается! Что уже уложила младшую. Что через два-три часа ляжет старший. Что муж не участвовал в этом вообще, сидя на своей работе…

И тут вдруг понимаешь, каково детям! Ведь для них каждый день ценен, они умеют это чувствовать, в отличие от нас, взрослых. И каково это – осознавать в конце дня, что день прошёл. Вот этот совершенно прекрасный день – прошёл. Закончился. И пора спать.

Как же не хочется мириться с этим! С тем, что день нельзя затянуть. Отказаться завершать.

Как же сложно просто лечь спать…

* * *

Нам так хочется дать самое лучшее нашим детям! Так хочется сделать так, чтобы они запомнили этот миг, этот день! Так хочется, чтобы им нравилось жить с нами, нравилось жить вообще! Потому что наши дети – они же самые замечательные, самые чудесные! Они достойны всей любви мира, всего нашего времени, всех наших усилий.

Но… мы не идеальны. Ну просто потому, что не бывает идеальных мам. И никогда не было. Мы настоящие, тёплые, живые. И потому мы не только смеёмся, но и плачем. Не только радуемся, но и огорчаемся. Не только говорим приятные слова, но и… А ещё мы устаём, злимся, раздражаемся, кричим и порой совершаем что-то совсем уж нелицеприятное (для каждого это своё). И затем едим себя поедом, порицаем, ругаем, виним.

И часто забываем, что мы просто обычные люди. И предъявляем к себе требования как к супермамам, эдаким всемогущим неустающим неломающимся созданиям.

«Мама, ты самая лучшая и самая умная из всех людей и животных на планете!»

#Сашке9

А наши дети – они проще и вместе с тем мудрее. Они не составляют в голове список требований к маме. Они просто живут и получают удовольствие от простых моментов. От улыбок и поцелуев, от покатушек на магазинной тележке.

Иногда бывает очень полезно спросить у них: «Как прошёл твой день?» – и узнать, сколько прекрасного случилось за день. За тот же самый день, который мы оценили как «не фонтан», виноватя себя за мамскую неидеальность.

* * *

Мы с Сашей обожаем гулять, когда начинается сентябрь. Когда почти все в школах, детских садах и на работах, и нам достается ВСЁ.

Всё голубое небо и все облака на нём. Весь шелест листвы под ногами (да, она уже есть). Весь шум ветра.

Все птицы поют для нас. И даже вороны стараются как могут.

Все немногочисленные пока каштаны и жёлуди, листья красного клёна, пустые скамейки и тишина…

Всё это богатство – наше. Равно как неспешность, возможность никуда не нестись, не бежать. Бродить. Сидеть на лавочках. Брести дальше. Шуршать листьями там, где уже…

И наши задушевные разговоры о жизни. О нас. О прекрасном и не очень.

Сейчас лишь 10 утра, а день уже наполнен таким важным.

Бесценно.

#Сашке9

* * *

Вчера мы с детьми делили сладкий новогодний подарок. Его для детей сотрудников выдают на работе мужа каждый год. Когда-то по такому сладкому подарку получали и Саша, и Егор, но с момента исполнения Егору четырнадцати лет подарок перестал быть ему положен по правилам фирмы. Увы. С тех пор Саша и Егор делят один подарок. Ну и я тут как тут.

Традиционно мы вытягиваем каждый по одной конфете не глядя, потом ещё по одной и так далее, пока не опустошим всю коробку и не обзаведёмся каждый кучкой вытянутых, своих уже, конфет. Затем начинается самое интересное.

Каждый из нас отбирает из своей кучки те конфеты, которые нравятся, и откладывает в сторону. А оставшиеся, не очень любимые, а то и откровенно нелюбимые, мы пытаемся выменять друг у друга на те, что нам нравятся. В итоге при удачной «охоте» каждый уносит в свои закрома кучку вкусных (для него) конфет.

Так было и в этот раз.

Но что-то я взгрустнула, что Егорке вот уже четыре года как не положен его собственный подарок. Как будто он перестал любить конфеты. Или как будто в четырнадцать резко пропадает потребность в чуде, волшебстве и новогоде. Или будто с четырнадцати лет сам на них зарабатывает. Или ещё что-то как-то как будто.

А потом я подумала – что ж такое, почему дети у сотрудников есть, а жён/мужей как бы нет? А я? Как же так? А где МОЙ сладкий подарок? Я тоже хочу!

И я сначала взгрустнула, потом слегка разозлилась, и вдруг – та-дам! – меня пронзила совершенно гениальная мысль. Нет, ну серьёзно! Ни больше, ни меньше – гениальная, я считаю.

Я подумала, что зачем же мне стандартный сладкий подарок, в котором совершенно не учтены мои личные предпочтения, если я могу купить красивую коробочку и сама, конфетка к конфетке, собрать для себя-любимой собственный волшебный новогодний вкусный идеальный сладкий подарок!

Идея так мне понравилась, что мозг сразу же выплеснул кучку дофамина на осуществление этой задумки. Импульс действовать был так силён, что я не стала медлить и пошла по магазинам. Купила коробку – не большую, не маленькую, в самый раз. Круглую, с верёвочной ручкой.

А затем провела какое-то количество времени, выбирая в магазине конфеты и шоколадки. Купила и «Баунти», и «Натс» (привет моей юности), и маленький пакетик «Скиттлс», несколько «Рафаэлок», взяла по паре конфет «Маска», «Грильяж», «Кара-кум», «Мишки» (ностальгия по детству), набрала каких-то желе в шоколаде и фруктовый грильяж (новое пробовать тоже хочется), и даже новогодний киндер-сюрприз себе прикупила (мой внутренний

Увы, в ближайшем магазине не оказалось нежно мною любимых суфле в шоколаде (апельсиновых и черносмородиновых), а также чернослива и кураги в шоколаде, так что за ними придётся ещё куда-то съездить. Но куплю обязательно! Мой личный сладкий подарок должен быть очень моим. А значит, хоть из-под земли достану.

Дома сделала небольшую вытынанку – шишку на ветке (единственную вытынанку в этом году, на творчество сейчас ресурса нет, увы), наклеила на крышку коробки с конфетами. И как же радостно!

Буду делать для себя такой сладкий подарок каждый год. Мой внутренний ребёнок – тоже ребёнок. И есть! И у него есть большая и взрослая Я. Которая может купить ему конфеты. Те конфеты, которые он больше всего любит. И может быть, я ещё положу в коробочку мандаринку. И какие-то милые записки с пожеланиями, признаниями, предсказаниями. И… Тут прямо простор для полёта фантазии! Мне же в этом подарке нравятся не только конфеты, а и сам факт того, что Я. Могу. Сама. Себе. Дарить.

Для меня это про Любовь, Заботу и Свободу.

Давайте разберёмся

Ребёнок пробуждает наши чувства. Достаёт их из самых дальних уголков, когда-то спрятанные и прикрытые запретами и правилами приличий, запертые на тысячу замков.

Ребёнку невдомёк, что все эти чувства были спрятаны неспроста. Что, спрятав их, мы смогли выжить там, где иначе выживание казалось невозможным. Где был парализующий ужас, разрывающая душу боль, непереносимое одиночество. Небезопасность, безысходность, унижение, безразличие, предательство, игнор…

Но ребёнок просто не может жить там, где нет чувств. Потому что без чувств и жизни нет. Только вакуум. А в вакууме дети не растут. И животные не растут. И даже растения не растут.

И мы не росли. Мы будто замерли, как в мультфильме, где король и королева не пригласили злую фею отпраздновать рождение ребёнка, и фея, разозлившись, околдовала и королевскую семью, и всех подданных, и жизнь в замке замерла на годы, на века…

Жизнь в нашем замке души заморозилась, но физически мы продолжали расти, делать какие-то дела, принимать какие-то решения. Держа чувства под замком, стараясь не выпустить наружу эту мощную энергию, опасаясь, что она сметёт на своём пути всё, не оставит ничего живого, испепелит.

Для жизни нужна среда. Солнце, вода, воздух. Чтобы расти и развиваться, ребёнку жизненно необходимо греться под солнцем маминой улыбки, в тепле маминых рук, дышать спокойствием и умиротворенностью, купаться в океане любви. Для этого чувства родителей должны быть откопаны из завалов и актуализированы.

Отряхнуть от пыли детскую непосредственность, зарытую где-то в дошкольном возрасте, заменённую на «в приличных местах положено прилично себя вести». Взбудоражить детское чувство радости и безоговорочного счастья, которое пришлось затолкать в дальний угол, сжимаясь под «Ну что ты носишься, не можешь ходить спокойно?!» или «Ну подумаешь, кузнечик, эка невидаль!» Освободить чувство полёта, лёгкости бытия, веру в то, что дальше будет только лучше и вообще вся жизнь ещё впереди!

Ну что, нужно? Берёте? Пожалуйста. Но приготовьтесь платить. Цена такого приобретения – проживание того, что не было прожито в детстве. От чего мы прятались за забором защит, прикрывались щитом иллюзорной взрослости и самостоятельности.

Вместе с этим богатством нам придётся вынуть дрожащими руками из сундуков спрятанную за семью печатями боль. Огромную, обжигающую, непомерную для маленького ребёнка. И гигантский ком злости – он тоже наш. И парализующий страх, леденящий душу ужас, беспомощность и отчаяние – с ними тоже предстоит иметь дело.

Нам придётся пройти через недоверие и чувство отверженности, горевать, ненавидеть, чувствовать отвращение… Присвоить себе все эти чувства, чтобы присвоить себе свою жизнь. Чтобы стать взрослым для себя. Стать взрослым для своих детей. Чтобы не избегать столкновения с чувствами детей. Чтобы принимать их. Чтобы контейнировать. Чтобы помогать ребёнку пройти через них, прожить, не прятать в сундук, не откладывать на потом.

Жить сейчас.

Мне нравится, когда взрослые сохраняют свою детскость, несмотря на то, что они взрослые. Когда они посмеяться могут. Они тогда как будто ближе ко мне становятся даже. Потому что у них есть детскость.

#Сашке9

Вопросы для рефлексии

1. Вспомните один момент из своей жизни (или дня), который был по-настоящему тёплым, смешным, радостным. Что вы испытывали, что осталось в памяти?

2. О чём чаще всего вы вспоминаете с грустью: о несбывшихся радостях детства, о строгих правилах, о неразрешённых желаниях, о чем-то ещё? Что вы чувствуете сейчас, когда соприкоснулись с этим?

3. Какие «простые» удовольствия – ваша радость сейчас, и что делает их по-настоящему вашими?

4. Дарите ли вы себе что-то «настоящее» просто так, без повода – праздник, подарок, улыбку, маленькое приключение? Что бы хотелось дарить себе чаще, что важно для вас?

5. Как часто вы спрашиваете себя «чего бы мне хотелось сейчас?» – и разрешаете себе это? Что чувствуете, если по любым причинам не можете себе это разрешить?

6. Какие «замороженные» чувства внутри вас просят внимания? Что мешает им ожить?

7. Как меняется ваше отношение к себе и детям, когда вы разрешаете себе быть живым, настоящим, несовершенным?

8. Чем бы вы порадовали себя как взрослого и как ребёнка в ближайшие дни?

Глава 7

Кто я, где я?

– Саш, а что тебе помогает, когда приходится делать что-то, что ты делать не хочешь, а всё равно надо? Как ты с этим справляешься?

– В смысле?

– Ну как ты себя уговариваешь, что это всё равно надо сделать? Сделать домашнюю работу по русскому, например. Или идти заниматься математикой, которую ты не любишь…

«Мама, ты понимаешь, я люблю математику… Но совершенно не нахожу в ней ничего для себя интересного…» (Акценты на слова «люблю» и «совершенно».)

#Сашке8

– Как я себя уговариваю? Ты что, мама, уговаривать неправильно!

– Как это неправильно? – Я аж растерялась, опешила. – А как же правильно?

– Нельзя себя ругать и заставлять!

– Ну, с этой частью я согласна. А почему вдруг нельзя уговаривать?

– Не знаю… Просто по «Детскому радио» была передача, я её иногда слушаю, и там дают советы, как поступать в каких-то случаях. И вот как раз говорили, что есть отличный способ: нужно себя немножко обмануть.

– Как это? – Я всё ещё в недоумении.

– Ну, нужно схитрить, убедить себя, что тебе это не «надо» сделать, а что ты сам хочешь это сделать.

– ?!!!! – Долго ищу цензурные слова. – Да ёшкин же кот! – Не удержалась. – Саша, пожалуйста, никогда-никогда не пользуйся этим способом!

– Но почему?

– Потому что нельзя так

– Я не знала… А зачем же они по радио это говорят? Зачем детей неправильному учат?

– Не знаю, зай. Похоже, там кто-то очень странный даёт такие советы… Жаль, что ими могут воспользоваться дети. Знаешь, было бы очень здорово, если бы ты делилась со мной теми советами от «Детского радио», которые тебе понравились и которые ты решила использовать для себя. Давай будем теперь проверять их на разумность, что ли. Мне совсем не хочется, чтобы ты делала что-то, что может навредить тебе.

– И мне не хочется!

* * *

«Я всё так же, как раньше, не знаю, чем хочу заниматься. Периодически меня «пробивает» то на спорт, то на освоение фотошопа, то ещё на что-то. Причём я увлекаюсь не по-детски, загораюсь, стараюсь сразу всяко себя поощрять в своем новом интересе, при необходимости изыскиваю деньги на увлечение. Но проходит немного времени (от пары недель до пары месяцев) – и я тухну. В детстве было точно так же. Я быстро увлекалась чем-то и быстро сгорала. И родители ругались, что я несерьёзная, легкомысленная, ничего не довожу до конца. Из-за того, что я всё ещё не в курсе, что мне нравится, я не имею ни хобби, ни работы. И мне не нравится такая жизнь…»

Из письма психологу, 2008 год

* * *

– И вот я тону, а он стоит, смотрит на меня с пирса и улыбается. УЛЫБАЕТСЯ мне! Понимаете, по-доброму так… Типа хорошо относится ко мне. Типа любит. Стоит и смотрит на то, как я тону.

– А вы? Как вы тонете?

– Что значит как? Погружаюсь под воду, потом всплываю, снова погружаюсь. Жду, когда он мне руку протянет и спасёт. А он стоит, смотрит, улыбается и всё. Не даёт мне руку. И я тону.

– А он знает, что вы тонете?

– Конечно! Я же перед ним! Он на меня смотрит!

– Но понимает ли он по вашему виду, что вы тонете?

– Ну он же не слепой! И не дебил!

– А вы кричите, зовёте на помощь?

– Нет, конечно. Чего орать – он же рядом стоит и смотрит, видит, что происходит.

– Как я понимаю, он видит, что вы то погружаетесь под воду, то всплываете. И всё это молча, глядя на него. Так?

– Да!

– Как думаете, если вы скажете ему, что тонете, если попросите о помощи – он протянет вам руку?

– Да. Тогда ему будет не отвертеться. Если не поможет в ответ на просьбу – это ж получится, что он будет повинен в моей смерти.

– А так, когда вы молча утонете, – не повинен?

– Ну, выходит, что нет. Раз сможет отмазаться, что типа не понимал, что происходит.

– А вы думаете, ему зачем-то нужна ваша смерть?

– Нет. Просто и жизнь моя ему не нужна. Ему скорее всё равно. Есть я – он улыбается. Не будет меня – точно так же улыбаться будет. Ничего не изменится.

– Звучит очень печально…

– Да. Есть я, нет меня – людям всё равно. Я никому не нужна.

– И себе не нужны?

– Раз другим не нужна – то и себе не нужна. Никому такая не нужна.

– И как вам это?

– Мне больно!

* * *

– Я ползу на руках вверх по ступенькам. Ноги волочатся сзади, как не мои. Но они точно мои, просто почему-то не принимают участие в этом передвижении. Работают только руки.

Я ползу на руках по ступенькам, пробираясь между чужих ног. Эти ноги принадлежат людям, стоящим на моем пути. Они стоят группками по несколько человек. Разговаривают, смеются. Общаются. У них происходит что-то своё, они живут какую-то свою жизнь. Им хорошо.

Я ползу на руках вверх по ступенькам, пробираясь между их ног. И никто из них, стоящих здесь, разговаривающих, смеющихся, не помогает мне. Даже не пытается помочь.

Они точно меня видят. Они смотрят на меня, когда я натыкаюсь на их ноги. Смотрят с удивлением и любопытством. Иногда убирают ногу, давая мне путь. Иногда отходят. Но не помогают мне.

Мне очень тяжело. Я устала, я уже еле ползу. И я очень злюсь на них. На всех этих равнодушных, не желающих мне помочь людей.

Место, где я нахожусь, напоминает лекционный зал в университете. Или кинозал. Ряды кресел, расположенных всё выше и выше. А внизу подобие сцены. И везде люди. И там, внизу, и на ступеньках по всему пути моего следования.

Зачем я ползу вверх? Не знаю. Но как будто так надо. Как будто это то, что я должна делать. Ползти вверх, пока ступеньки идут на возвышение, а потом ползти вниз, когда достигну наивысшей точки. Зачем? Не знаю, и мне не очень-то и интересно. Я просто делаю эту работу – ползу на руках. Я просто должна.

Мне очень тяжело, я стараюсь изо всех сил. А они стоят, разговаривают, смеются – и не помогают мне. Весь мир живёт своей жизнью, пока мне плохо. Пока я зачем-то ползу вверх, чтобы потом ползти вниз. А дальше? Не знаю. Да и какая разница, я же пока не доползла.

– Что вы чувствовали, когда ползли? Какие эмоции были в этом сне?

– Чувствовала, что никому не нужна. Никому нет дела до меня и моей жизни. Никто не хочет помогать мне. Но вот что было странно: с одной стороны, они мне не помогали, но с другой – они смотрели на меня по-доброму, понимаете? Как такое может быть? Если ты настроен доброжелательно к кому-то, разве ты будешь стоять спокойно, когда он ползёт?

– Почему нет?

– Ну как это?! Мне было трудно ползти, ноги не двигались, работали одни руки. А они просто стояли и смотрели на меня.

– А чем они могли бы вам помочь?

– Ну как же! Встать, например. Сесть в кресло, может быть. Ну не знаю. Но как минимум встать.

– А они знали, что вы хотите встать? Вы же вроде ползли?

– Можно

– А как вы показывали, что помощь нужна?

– Я ползла!!!

– Но что если вы хотели именно этого – ползти?

– Да конечно!

– Но откуда им знать? Каким образом они должны были догадаться, что вы хотите встать, если вы ползли и ползли? И не просили о помощи?

– Да потому что идиотом быть надо, чтобы не понимать, что я ползу не от хорошей жизни!

– Даже если предположить, что часть людей понимала, что вы ползёте не от хорошей жизни, разве не может быть такого, что помощи тем не менее вы не хотите? Разве нет людей, которые помощи не хотят, предпочитают сами справляться?

– Ну… есть… Но они же могли спросить меня! Или предложить мне помощь, а там бы я согласилась или отказалась.

– Могли, наверное. Так же, как и вы могли попросить их о помощи. Разве нет?

– То есть, это я тут поломанная, а не они? Ну приехали…

* * *

– И вот я в пижаме, зимой, по грязному снегу… Иду, никого не трогаю. И тут мужик какой-то (одетый по-зимнему, не в пижаме, как я) подходит ко мне и спрашивает: «Девушка, а вам не холодно в пижаме-то?» Представляете?

– А вы что?

– А что тут скажешь?! Хотелось послать его или сказать: «А тебе какое дело?!» Или: «Иди куда шёл».

– Почему?

– В смысле «почему»? Какое его собачье дело, в чём я хожу? Я же одетая, никаких норм не нарушаю.

– Ну так, может, он беспокоился, что вы простудитесь, зима всё же на дворе.

– Ну конечно. Ага. Беспокоился. Можно подумать.

– Вообще-то, я бы тоже обеспокоилась, увидев зимой на улице девушку в пижаме. Может, у неё случилось что-то? Может, она не в себе? Может, ей нужна помощь…

Хмыкаю.

– Вам так не кажется? А зачем тогда тот мужчина спросил вас про пижаму?

– Да подколоть хотел. Мол, ишь, дура какая, зимой в пижаме.

– А почему вы так решили?

– Потому что не может ему быть дела до того, как я одета.

– До вас никому нет дела? Никто не может позаботиться о вас?

Никто не беспокоится, как вы? Вы никому не нужны?

– …

Из диалогов с психотерапевтом, 2009 год

* * *

«Я буду заботиться о себе так, как обо мне не заботился никакой партнёр. Я буду слушать и беречь себя. Я покажу себе удивительно красивые места мира. Я буду хвалить себя и утешать. Я буду кормить себя замечательной едой и покупать себе потрясающие книги. Я буду спрашивать себя каждый день: что я могу сделать для тебя сегодня, дорогая?» (Лиз Гилберт)

«Нужно дать себе время, чтобы понять, что для тебя хорошо. Но когда ты уже разобрался, то никогда не согласишься на меньшее». (Лиз Гилберт)

Так уж вышло, что я практически никогда, начиная с пятнадцати лет, не была вне отношений. До смешного: сегодня рассталась с одним парнем и тут же вечером познакомилась с другим. Не специально, само так получалось. Так что я практически никогда не была одна.

Как-то раз, когда мне только исполнилось шестнадцать, я вышла из очень странных отношений, а выйдя из них, очень удивилась, что вообще там оказалась. И подумала, что пора сделать перерыв, побыть одной. Отвыкнуть быть развлекаемой кем-то, зависимой от того, позвонил или не позвонил, пошли куда-то или не пошли, привыкнуть слышать себя, понять, а чего самой-то хочется.

Я дала себе месяц (жаль, что так мало, но в то время казалось, что месяц без парня – ого!). Первые две недели была жуткая ломка. Я не знала, куда и приткнуться. Чем себя занять. Как вообще жить, если никуда ни с кем не идёшь тусить (ну не уроки же делать, ей-богу).

А ещё через неделю я почувствовала небывалую ранее свободу. Я просто летала. Никогда себя так хорошо не чувствовала. Так что даже продлила себе срок одиночества. Но… в общей сложности через полтора месяца я не устояла и повелась на очередные ухаживания очередного кавалера, стала с ним встречаться.

И всё ушло. Как будто и не было. Всё стало как раньше, снова по кругу: из одних отношений выходила – тут же другие сваливались на голову. Всегда.

С одной стороны, как бы грех жаловаться. С другой – вместо того, чтобы узнавать себя, пытаться понять свои желания и устремления, учиться удовлетворять свои потребности, я удовлетворяла чужие, ожидая, что этот чужой позаботится в ответ обо мне. Кривая схема, деструктивная. И затем, уже в зрелом возрасте, меня догнал поиск ответов на вопросы «Кто я?» и «Какая я?» Я, отдельная от другого. Я со своими потребностями. Со своими желаниями. Со своим МОГУ.

Я искала ответы в тридцать пять – сорок, вместо того чтобы делать это в четырнадцать – восемнадцать. Почему? Да всё просто: в четырнадцать мне не приходило в голову искать ЧТО-ТО. Потому что в четырнадцать я искала КОГО-ТО. Кого-то, кто будет любить меня вместо меня. Кто захочет узнать меня глубоко и будет с удовольствием проводить со мной время. Потому что как проводить время с собой я не знала. Искала кого-то, кто будет заботиться обо мне, вместо научиться делать это самой.

Мне даже в голову не приходило, что сначала нужно самой себя узнать, принять, полюбить. Что можно заботиться о себе. В моей семье забота о себе считалась эгоизмом. Следовало стараться для других, делать это самоотверженно, жертвуя своими нуждами – а другой будет заботиться о тебе. Из этой логики следует, что если о тебе никто не заботится (или заботится недостаточно) – значит, ты плохо стараешься. Старайся лучше!

И я честно старалась. Здравствуй, невроз, давай дружить. Я хорошая, честное слово! Я ответственная, безотказная, всегда приду на помощь. Я считываю чужие не озвученные потребности. Я это умею. Гораздо лучше, чем осознавать свои. Да и какие у меня могут быть потребности? Быть хорошей, делать правильные вещи, оправдывать ожидания. Чтобы сочли достойной. Достойной заботы. Достойной любви. И это всё, что я могу о себе сказать. Это всё, что я о себе знаю.

Я не знаю, что я люблю делать в свободное время. Я не знаю, какая музыка мне нравится. Я не знаю, чем я хочу заниматься после школы, куда поступать и чему учиться. Я ничего о себе не знаю, потому что все мои силы уходят на то, чтобы знать, что нужно другим,

Мне это не нравится, я злюсь, сжимаю кулаки и стискиваю зубы. Мне хочется рычать, кричать и бить. Но я лишь улыбаюсь и киваю. Да, я пойду. Да, я сделаю. Да. Потому что иначе – кому я буду нужна?

О том, что можно жить по-другому, я узнала из сериалов. Серьёзно. «Скорая помощь» и «Друзья», можно сказать, открыли мне новый мир. Мир, в котором можно косячить, мириться – и продолжать дружить. Где ошибка не является фатальной, не приводит к психологической смерти. Где осознавание (и, о ужас, озвучивание!) своих потребностей и желаний не отворачивает от тебя людей, а даже наоборот.

Оказывается, другим важно видеть тебя не рафинированно-книжной и приторно-правильной, а со всем твоим стадом жирных тараканов. Потому что и в их хозяйствах имеются приручаемые годами насекомые разной степени откормленности. И при общении (и уж тем более – при дружбе или более близких отношениях) эти стада идут в комплекте с хозяином.

Более того, оказывается, общаться с «правильным» человеком просто скучно. Ну какие у него могут быть цели, кроме причинить добро, какие мечты, кроме спасения Вселенной? А потребности либо не осознаются, либо не озвучиваются, так что сверху золотая обёртка, а с какой начинкой конфетка – неизвестно.

Снаружи всё просто: человек улыбается и кивает. Когда подустанет, перестаёт улыбаться, но всё равно кивает. Потому что сказать «нет» для него невыносимо сложно. Проще заставить себя сделать. Или согласиться, а потом «забыть», «перепутать». Или просто заболеть. В лучшем случае – соврать, что заболел.

Почему в лучшем? Потому что в этом случае человек хотя бы осознаёт своё нежелание соглашаться. Понимает, что хочет сказать «нет», но не может. И делает то единственное, что может – лжёт во своё спасение. Это своеобразная забота о себе. Незрелая, но – забота. Это лучше, чем неосознанно, социально одобряемо уйти в болезнь по-настоящему.

С таким человеком непросто взаимодействовать, да ему и самому с собой непросто. Вечные метания, поиски компромиссов. Быть собой или оправдывать ожидания? Честно отказать или соврать, а потом мучиться, что соврал? Всё это ест кучу ресурса, и такой человек чаще всего либо совсем обесточен, либо функционирует в режиме сохранения энергии.

Быть с тем, кто не осознаёт или не озвучивает свои потребности, небезопасно. Никогда не знаешь, где рванёт. Человек и сам чаще всего не знает. Ты и не хочешь задеть – а наступаешь на больную мозоль. Просто потому, что не подозреваешь, что она у него в этом месте. Ты сто раз уже наступал, а человек молчал. Не давал обратную связь. Терпел. А иногда ещё и улыбался. Ничего-ничего, что вы, что вы, мне нисколько не больно. Наступайте на здоровье, вам же нужно! Я потерплю. Вам же хотелось именно сюда поставить ногу? Ну так ставьте, я не буду вам мешать. Хотите я поближе подойду, чтобы вам удобней было на меня наступать?

Да, утрированно. Но в жизни на самом деле так же! Скажем, конец недели, вы устали и предвкушаете выходной. Уже знаете, чем займётесь. Выбрали фильм, книгу, придумали, какое блюдо приготовить и с какой солью принять ванну. И тут вас о чём-то просят. Неважно, кто и о чём. Начальник просит завтра поработать вместо сотрудника, которому нужно куда-то с женой и детьми. Или мама хочет, чтобы вы взяли на выходные к себе её собаку, потому что она собирается поехать с друзьями на шашлык. Или телеграмма от старых знакомых: мол, жди, завтра и на неделю к тебе, проездом.

Неважно, кто, что и как попросил, – важно, что вы этого не хотите. У вас другие планы. Вы хотите посвятить время себе. Отдохнуть. Плевать в потолок, а не выгуливать собаку. Читать в тишине, а не обхаживать гостей. Принять ванну и есть суши перед телевизором, а не работать в офисе.

Но вы соглашаетесь. Более того, вы сопровождаете своё согласие фразами типа «Ну конечно! Да о чем разговор!» Или: «Да нет, не устала, всё нормально. Конечно, приезжайте!» Потому что – ну Ивану Васильевичу действительно важно с женой и детьми, он так много работает! А мама на самом деле не может взять с собой в лес собаку – предыдущая именно так и потерялась. А у приезжающих знакомых никого в вашем городе нет, только вы. Поэтому вы и поработаете, и собаку выгуляете, и знакомых приютите-накормите и свой диван удобный им предложите, а сами – на кухне на полу. При этом заверите всех, что всё это нисколько вас не напрягает и вообще только в радость. Потому что вы же потерпите. Им-то нужнее.

Но вся эта предсказуемая безотказность, облегчающая жизнь другим и осложняющая себе, когда-то обязательно выйдет из строя. Просто потому, что люди не железные, и вы не исключение. В какой-то момент ваше внутреннее «Ну почему я?» вырастет до размеров «ДА СКОЛЬКО МОЖНО?!» и случится что-то. Не знаю, что именно, но что-то случится точно. Самый экологичный вариант – вы пойдете на психотерапию. Потому что это эффективней, чем всё остальное. Сильные болезни, нервные срывы, затяжные депрессии мало кто предпочтёт.

Я вот много лет назад удивлённо обнаружила, что в американских сериалах показывают какую-то иную жизнь. Очень отличающуюся от моей. И решила спросить у психолога: неужели у кого-то так и в реальной жизни происходит? Оказалось, да.

* * *

Всё то хорошее, что я о себе сейчас знаю, я узнала либо на собственном (взрослом уже) опыте выхода из сложных ситуаций, опыте принятия непростых решений и последующей ответственности за них, опыте разрешения конфликтов и тдтп, – либо от других людей (на собеседованиях при приёме на работу, на самих работах, на шерингах в учебных и терапевтических группах, от друзей и знакомых, на тренингах, etc).

По первости положительная обратная связь очень удивляла. Это обо мне сейчас? Да ладно! Не может быть. Это какая-то лесть… Это не искренне… Зачем они это говорят?!

Потом привыкла не удивляться. Всё же если так много людей говорят примерно одно и то же обо мне – они это как-то во мне видят? Почему же я сама так не вижу? Что не так с моей оптикой?

Потом было много психотерапии. Постепенная коррекция оптики. И продолжающаяся положительная обратная связь. И всё больше уверенности в себе. И всё устойчивей самооценка.

И параллельно этим процессам росла моя щедрость в озвучивании положительной обратной связи своим детям. В основном, конечно, Саше перепало. Просто к её рождению я уже иначе видела себя и, благодаря учёбе в

У меня есть дневник, который я когда-то вела, пытаясь научиться не обесценивать себя и свои дела. Видеть себя с хорошей стороны, присваивать себе достигнутое.

В этот дневник я ежедневно записывала сделанное за день (поначалу было сложно найти хотя бы три пункта, которые мой внутренний критик был готов «зачесть», но под конец уже строчила влёгкую списки). А ещё туда я вклеивала листочки с обратной связью от участников родительских тренингов, на которые мы с мужем ходили тогда целый год. И потом перечитывала их, напоминая себе, какая я. Потому что мои базовые знания о себе были совсем иными.

Я знала от родителей, что я ленивая, легкомысленная, никогда не довожу ничего до конца, строптивая, упрямая (в плохом смысле слова).

Я знала, что разочаровываю родителей, особенно папу. Тем, что не являюсь поводом для гордости. Что-то такое эдакое не делаю. Звёзд с неба не хватаю. Не вау.

Знала от мамы, что девочка должна быть скромной, покорной, послушной, тихой, не перечить старшим, не скандалить (не отстаивать свои права, поступаться своими интересами в пользу других) и тдтп. И знала, что я не такая.

Знала от папы, что если я не могу объяснить, почему нет, то значит – это просто каприз. А капризы яйца выеденного не стоят. То есть, не можешь объяснить аргументированно, почему нет – значит да. И знала отсюда, что я капризная.

Ещё много нелестного я узнала о себе от некоторых учителей в школе, от коменданта институтского общежития, а что-то и от бывшей свекрови…

А потом, неожиданно для себя, я начала узнавать о себе что-то другое.

Оказалось, что я не довожу до конца не всё, а только то, что перестаёт мне нравиться, о чем я понимаю, что оно не моё.

Но, чёрт, было бы странно тратить свою жизнь на то, что не нужно, просто потому что положено доводить всё до конца. Ну уж нетушки.

Я за то, чтобы уходить с плохого фильма, менять не нравящуюся работу, не дочитывать скучную книжку.

Я за то, чтобы пробовать, ошибаться и снова пробовать.

Но разрешить себе это я смогла лишь когда увидела, что многое я доделываю, не бросаю. А ведь видеть это можно было научиться ещё в детстве. Если бы родители позволяли себе видеть это обо мне и показывали мне мои доведённые до конца дела.

Я узнала о себе, что я целеустремленная и настойчивая. Это я-то! Та, которая легкомысленная, не доводящая до конца, всё бросающая!

Оказалось, что, если мне что-то действительно нужно, действительно хочется, я упираюсь рогом и иду до последнего. Благодаря этому своему качеству я таки стала той мамой, которой хотела быть, пройдя очень непростой путь, начав его идти из точки настолько далекой от, что сложно даже представить.

Я узнала, что тяп-ляп я делаю только то, смысл чего мне не понятен. Если действие кажется бессмысленным, мне всё равно, как оно будет сделано. Ради чего прикладывать усилия?

Все эти клеточки, которые нужно отступать в школе, все эти собрания и планёрки, на которых говорят ни о чём и которые никак не помогают работать, а лишь время крадут… И, не побоюсь быть забросанной тапками и помидорами, – все эти предметы в школе и институте, которые не нравятся и непонятно куда должны быть в моей жизни приложены… Как мне видеть их не крадущими моё время и силы, а дающими что-то мне в этой жизни? Я так и не смогла понять, зачем они мне. Ради «быть образованной» меня не цепляет.

Но если я делаю важные вещи (не имеет значения, насколько они велики, они могут быть мелкими, но важными, имеющими смысл) – я делаю их хорошо. Когда на пятом курсе первого института я устроилась на офисную работу секретарём, то прекрасно подавала кофе своим начальникам. И мне нравилось. Я считала важным создавать определённую атмосферу в офисе и помогать гендиру и коммерческому директору работать их работу. Приносить им кофе в том числе. С искренней улыбкой.

И когда я «выросла» до бухгалтера, а затем до главного бухгалтера в этой фирме, то, на мой взгляд, для фирмы это была больше потеря, чем приобретение. Бухгалтером я была никаким. Не моё. Поэтому, несмотря на деньги, я со временем ушла.

Единственное образование, которое мне нигде и никогда не пригодилось, – это первое высшее. То, на которое я потратила пять лет. То, которое далось мне наиболее тяжело. То, которое не было мне интересно совсем.

Тема дипломной работы – «Создание и ведение базы данных научно-технических достижений в агропромышленном комплексе с использованием ПЭВМ».

Ужас.

Не мой выбор. Не моё. Ни для чего.

А вот всё, что я выбирала после, – было разношерстным, но так или иначе пригодилось потом в жизни, пусть и не сразу.

Пусть я не понимала, куда иду, но в какой-то момент всё сложилось в пазл, кусочки дополнили друг друга и создали картинку.

Дополнительное высшее (тогда называлось так, сейчас бы назвали переподготовкой) по менеджменту и маркетингу. Тема диплома – «Управление человеческими ресурсами компании» (анализ стратегии управления конкретной компании, выводы и предложения по оптимизации).

Потом, по свежим следам, работа аналитиком отдела маркетинга в крупной компании. Несмотря на приятный коллектив, суперского начальника отдела и замечательного управляющего – неинтересно, бесперспективно, вникуда.

Затем – работа руководителем отдела по работе с клиентами в небольшом кадровом агентстве. Вспоминаю как страшный сон.

Однако, и это обучение, и обе работы мне что-то дали.

Какие-то знания по маркетингу и по управлению человеческими ресурсами пригодились при организации работы редакторской команды, когда мы издавали журнал. А ещё явно срабатывало наработанное чутьё при подборе людей в команду.

Ну а вклад гендира кадрового агентства в мой личностный рост трудно переоценить. Это тот самый гендир, от которого я получила обратную связь о себе – не такую, как давали мои родители.

Гендир кадрового агентства на собеседовании (а собеседовалась я на менеджера по подбору персонала, то есть на должность сильно ниже, чем меня взяли в итоге) спросила меня: «Расскажите про свои сильные качества». И я сказала, что я ответственная и исполнительная. И хорошо работаю. И на меня можно положиться. Но она всё не унималась: «А ещё? А ещё?» А у меня уже текст кончился (с).

Я растерялась и сидела, не знала, что и сказать. А она говорит: «Ну что же

Я та-а-ак удивилась! Я? Целеустремленная? Почему? С чего она взяла?

И ей пришлось мне объяснять, что весь мой непростой путь (о котором я ей рассказала до этого), все попытки чего-то достичь, то, что я не сдавалась и продолжала, несмотря на – всё это про целеустремленность.

Я подумала тогда – что за фигня? Ни к какой цели я не стремлюсь, я вообще не знаю, чего хочу, я просто пытаюсь выкарабкаться, построить свою жизнь, найти работу, выстроить карьеру…

Много позже поняла, что а что это, если не цель? Просто не осознанная тогда.

Никогда не забуду то своё удивление. Что люди видят во мне что-то хорошее, чего я даже и не подозреваю о себе.

И растерянность – ну как же я сама о себе такое не знаю? Почему другие знают, а я – нет? Ведь лучше всех себя должна знать именно я!

* * *

Очень много работы в психотерапии строится вокруг узнавания себя. Того самого, которое, по идее, должно было происходить потихоньку на протяжении всей жизни. Того самого, которое в подростковом возрасте должно было стать основной задачей, результат решения которой – понимание, какой я, кто я, чего хочу в жизни.

Что мне нравится и не нравится. Что хорошо или плохо ДЛЯ МЕНЯ.

– Почти все проблемы в фильмах решаются психологией. Да, мам?

– Что значит «решаются психологией»?

– Значит, что если бы герои фильмов ходили к психологу, например к тебе, то было бы гораздо лучше.

#Сашке10

Если всё это не вызрело в оптимальное, отведённое для этого природой время, мы восстанавливаем это в психотерапии. «А ты сама как думаешь? А тебе как кажется? Тебе самой это нравится? Как тебе это? Что ты сейчас чувствуешь? А что думаешь?» И не просто задавая вопросы, а принимая ответы. С искренним интересом, с небезразличием. С желанием узнать вас так же, как вы пытаетесь узнать самих себя.

Мы учимся слышать себя. Потому что без этого мы можем опираться только на «так правильно», «так плохо», «я должна, потому что должна», «все так делают». И вообще тогда много про этих загадочных «всех». Которых на самом деле вообще не существует (каждый из нас – разный, нет никаких «все»), но если в картине мира не будет и их – то не будет опор никаких вообще. А тогда как?

И мы ищем себя. Себя-задвинутого куда-то глубоко-глубоко, себя-непознанного, себя-незнакомого. Потому что только когда это своё Я начнет вызревать и расправлять крылышки – только тогда мы сможем быть взрослыми. Истинно взрослыми. С опорой на себя, своим мнением, с возможностью и готовностью защищать его. Со своими границами. Нет Я – нет и границ. Что ограничивать-то, если никакого Я нет? Как ограничивать, в каком месте, если не знаешь, что хорошо или плохо лично для тебя?

Может, загадочным «всем» и ок, когда старший по возрасту может вот так вот запросто учить жизни, начиная от нравоучений нашим детям «А что это ты с тётей не здороваешься? Надо здороваться! Чего за спину спряталась?» (прямо при нас, с посылом дочке «ай-яй-яй, нельзя такой быть», с посылом нам «педагогическая запущенность/плохая мама»). Но, может, лично вам не ок, когда с вами или вашим ребёнком так? Несмотря на то, что всем вашим соседям ок.

Но чтобы всё это о себе узнавать, исследовать, как у меня что работает, необходимо любопытство. Всего-то навсего – ЛЮБОПЫТСТВО К СЕБЕ.

Быть себе интересной. Быть для себя важной. Быть для себя ценной.

Понимаете, как много людей ходит по свету без всего этого? Без чувства собственной ценности. Для себя ценности, в первую очередь. Но зато с ощущением своей никчемности, неинтересности миру (а значит – прежде всего себе).

Вот эта база и восстанавливается в психотерапии. Прежде всего. И это долгий процесс. Порой – очень долгий. У всех по-разному. Но точно никогда не короткий.

И в подростковый возраст далеко не все дети входят с любопытством к себе. С интересом и желанием узнавать себя. Многие приходят уже с «я никто и звать меня никак» (словами выражая это по-разному, поведением – тоже, а вот ощущая примерно одно и то же: да кто я такой, чтобы…).

И тогда, если любопытства нет, подростку будет совсем невыносимо находиться в тишине. В той самой, в которой в этом возрасте важно искать себя, слышать себя, узнавать себя. Потому что там, внутри, будто никого нет. Это как когда ты маленький-маленький, а тебя оставили одного дома. И тебе тупо страшно, безумно страшно. И ты включаешь свет во всех комнатах, и радио, и телевизор. Лишь бы не находиться в одиночестве.

В подростковой жизни это выглядит как гаджеты нон-стоп или постоянное нахождение в компаниях сверстников. Без возможности побыть одному и услышать себя. Специальное бегство от этой возможности. Порой – паническое бегство.

Мы, взрослые по паспорту (но не прошедшие мост подростковости) люди, часто делаем так же. Мы забиваем эфир соцсетями, сериалами, бесконечным общением или работой, чтобы не дай бог не остаться наедине с самими собой. Потому что там, внутри, порой НИКОГО НЕТ. И это не ужас, а ужас-ужас-ужас.

И он не в том, что гаджеты или сериалы – это плохо, а в причине, по которой мы бежим в эти гаджеты. В том, что наедине с самими собой нам невыносимо. Потому что внутри – пустота.

Но знаете что? Малышу, оставшемуся дома одному, действительно невыносимо пройти через этот страх. Когда ни мамы, ни папы рядом. Когда один во всём белом свете. Вот прямо сейчас – один-одинёшенек.

Но подростку, а тем более взрослому, это, хоть и трудно, но всё же по силам. Особенно если знать, что есть кто-то, к кому можно в любой момент «выйти». Войти в контакт.

Для подростков это мы. Не гаджеты, не сверстники, не что-то ещё. Мы, мамы и папы. Иногда бабушки-дедушки. Иногда – очень значимые другие взрослые люди: педагоги, тренеры, родственники, друзья родителей…

Когда у подростков есть эти привязанности (хотя бы одна), он может рисковать соприкасаться с пустотой внутри, чтобы вырастить там себя.

А для нас этой привязанностью, которой не хватило в детстве и подростковости, может временно стать психотерапевт.

* * *

Одна из самых важных вещей, которые я всегда делала для своей дочки – это приглашала её в исследование самой себя:

1. В нашем с ней общении всегда (и

2. Я предпочитаю обратить её внимание на факт перегруза, срыва, незамечания постепенного снижения ресурса или постепенного нарастания фрустрации/агрессии и поговорить о том, что «надо бы нам тут продумать, как в дальнейшем избегать этого». Иногда за этим даже не следует разговор, а просто я бросаю эту фразу – и всё (и позже дочка может сама вернуться к этому разговору со мной, уже после самостоятельного обдумывания).

3. Я не читаю нотаций в виде «Я же тебе говорила!» и «Ну вот, а сделала бы как я сказала – и всё было бы ок». Вместо этого говорю: «Похоже, действительно нужно было …» (с грустью, что сейчас случилось вот так, но без «Я же тебе говорила!» словами или просто во взгляде). Просто чтобы она заметила и сделала выводы. Сама.

4. Чтобы высокочувствительный (ВЧ) ребёнок мог какие-то выводы о себе и мире делать, не должно быть никакого пристыживания (даже малейшего!). Стыд напрочь блокирует возможности ВЧ детей. И это сложное место, потому что пристыживание – один из главных инструментов советской и постсоветской школы, детского сада, да и в арсенале родителей/соседей/друзей семьи очень работающий и потому нередко используемый инструмент.

Зарисовка-пример из жизни про приглашение в исследование себя (Саше четырнадцать).

Дочка пришла перед сном ко мне с разговором. Обычно это знак того, что что-то накопилось. И что вовремя спать сегодня она уже не ляжет. Что будет разговор, потом слёзы. И я внутри собираюсь, чтобы выдержать всё и отработать максимально хорошо с дочкой. В таких ситуациях я мамотерапевт.

И вот приходит дочка, закрывает дверь, чтоб нам никто не мешал, и говорит: «Мама, я сейчас тебе что-то расскажу, но ты дай мне сказать до конца, ничего не говори. Я и сама всё понимаю, и у меня есть предложение по решению ситуации.

Помнишь, я всё время жалуюсь, что сильно не высыпаюсь, потому что не могу уснуть долго вечером? Ты говоришь, что стоит тогда раньше ложиться, но я убеждаю тебя, что если ложиться раньше, то всё равно не смогу допоздна уснуть?

Это не совсем правда. Дело в том, что я лежу в телефоне долго. И потому не сплю. А не потому, что просто уснуть не могу так долго.

И я понимаю, что делаю этим хуже самой себе, сама не высыпаюсь. И мне стыдно, что тебя обманываю. Но ничего не могу с собой поделать. Я вроде ложусь спать, и пытаюсь уснуть, но потом меня что-то тянет взять телефон «на минуточку», и я думаю, что подумаешь, на минуточку же, потом сразу положу его на место. А потом не получается так. И я надолго зависаю в телефоне. И потом встаю утром очень невыспавшаяся. И потому капризная и в плохом настроении и огрызаюсь на всех.

И я знаю, что ты предложишь помочь мне и на ночь ставить телефон на зарядку в кухне, чтобы не было искушения взять его. И я бы так и сделала, но мне так неудобно. В телефоне будильник на утро. А ещё мне ночью иногда нужно посмотреть время, когда просыпаюсь. Чтобы понять, сколько ещё осталось до будильника. Или включить фонарик, чтобы ночью в туалет сходить. Такое очень редко бывает, но бывает…

И я подумала, что хочу, прежде чем такие неудобные мне меры предпринимать, попробовать сделать по-другому. И хочу, чтобы ты поддержала меня и разрешила мне это.

Я хочу ставить телефон на зарядку не в кухне, но и не на тумбочке рядом с кроватью, а на столе. Он же не рядом с кроватью. Но при этом всё же в комнате.

А вот если я не справлюсь и всё равно буду брать телефон и сидеть в нём, то скажу тебе, и тогда буду оставлять его в кухне. Но в этом случае надо будет придумать, как мне вставать по будильнику».

И конечно, я её поддержала. И посочувствовала, что она не высыпается. И посочувствовала, что какое-то время ей было стыдно за то, что обманывает меня (стыд очень сложно переживается всеми людьми, а уж ВЧ детьми так вообще). И порадовалась, что сейчас она смогла собраться с духом и прийти ко мне с этим разговором. И восхитилась, насколько она уже сама умеет заботиться о себе, понимает, что нужно сделать, видит все эти причинно-следственные связи.

Но, конечно, к такой её осознанности мы шли долго и потихоньку. И не всегда было просто постепенно передавать ей ответственность за её жизнь. Что помочь себе высыпаться, например, может только она сама. С моей помощью, если она готова её принять и, главное, готова сама что-то делать, чтобы себе помогать. Потому что запретить телефон я, конечно, могу, но какой ценой? Ценой отношений с ребёнком. Решу ситуацию в моменте, но что в перспективе? Мне важно, чтобы в перспективе она относилась к себе бережно, и не лишала себя чего-то и не мочила себя внутренним критиком, а помогала себе, сочувствовала себе, поддерживала себя.

Важность такого плода развития, важность родительского вклада в то, чтобы ребёнок потом заботился о себе сам – сложно переоценить. А для этого – постоянно работаем на проговаривание замеченных взаимосвязей. «Смотри, как это у тебя устроено…» То, что я делаю в терапии со своими клиентами – вполне можно сделать с ребёнком в детстве! И не только с ВЧ, конечно. Но с ВЧ это просто архиважно.

Давайте разберёмся

Иногда я задаю клиентам на психотерапии вопрос: «Почему вы улыбаетесь сейчас?» Кто-то удивлённо переспрашивает: «Улыбаюсь? Я? Правда?», кто-то, призадумавшись, отвечает: «Не знаю…» Иногда я спрашиваю об этом клиента, который улыбается очень много. И обязательно задаю этот вопрос тем, кто улыбается, рассказывая о грустном, стыдном, печальном, волнительном, тревожащем, страшном. Тем, кто по многолетней привычке прячет настоящие чувства за улыбкой. Тем, кто привык к «масочным» чувствам, и маску эту не снимает даже на терапии. Просто потому, что не умеет снимать. Привык. Сросся.

Раз за разом я задаю этот неудобный вопрос: «Почему вы сейчас улыбаетесь?» И точно знаю, что придет время, и эта улыбка – ненастоящая, защитная – перестанет появляться у человека. На смену ей придет мимика, разная. Придут телесные ощущения, эмоции и чувства. Придут горькие слёзы или, может быть, гневный крик.

Маски бывают разные. Они не обязательно улыбчивые и приятные. Маска может выражать безразличие, спокойствие, исключительное расположение, доверие, недоумение, недоверие… Когда-то в детстве человек выбрал себе одну, любимую. Ту, которую больше поощряли родители. Одобряемую. Или защитную, обесценивающую происходящее, из серии «не очень-то мне это и важно». Но все эти маски из одного театра – театра неразрешённых чувств.

Какое бы чувство ни выражала маска – оно застывшее. И, конечно, ненастоящее, потому что невозможно постоянно чувствовать что-то одно. Человеку больно – он улыбается, страшно – улыбается, тоскливо – улыбается, радостно – улыбается. Как понять, каково ему на самом деле?

При этом язык тела говорит другое. Да не то что говорит – кричит! И слёзы могут быть в глазах. И голос дрожит. Но – неизменная улыбка. «Как вы сейчас?» – «Всё хорошо». – «Правда?» – «Ну… да…» – «Я слышу, как у вас дрожит голос… И вижу в глазах слёзы… Обычно так бывает, когда человеку плохо». – «Ну, в общем-то, да… Но я держусь!» – «Зачем?» – «Не знаю» – «А хотите узнать? Хотите узнавать себя-настоящего?»

И да, это бывает страшно. И больно. И непросто. И небыстро. Но если пройти путь, то наступает облегчение. Узнавание. Осознавание. Присвоение. Освобождение. Высвобождение ресурса, который теперь может тратиться на развитие, на реализацию потребностей, которые многие годы были спрятаны, утрамбованы, сверху прижаты «я держусь» и «я потерплю».

Вот это вот простое и вроде бы понятное «все чувства важны, хороши и уместны», о чём везде сейчас пишут – реализуется на практике. И жизнь становится цветной, бурлящей, интересной. Чувства и эмоции раскрашивают её в разные оттенки.

Помню, как спрашивала у своего психолога, когда Егор был маленьким: «Какую эмоцию я должна выражать лицом, чтобы ребёнок понял, что я недовольна его поведением и так больше не делал?» В этом вопросе криво просто всё. Начиная с предположения, что лицо должно выражать не то, что я чувствую, а то, что «надо», заканчивая фокусом на поведении ребёнка. Но я и правда понятия не имела, что выражаем мы то, что чувствуем, а чувства, эмоции возникают сами, мы не властны над ними, мы не должны их «придумывать». И, я и правда полагала, что воспитывать – это вовремя показать ребёнку «нужную» реакцию, чтобы он сделал то, что мы, родители, от него хотим. Манипуляция. Я делаю вот так, чтобы он в итоге сделал вот то.

И мой психолог раз за разом объяснял, что лицо должно выражать то, что вы чувствуете, а не что-то другое. Если вам грустно – то грусть, если вы злитесь – то злость, если радуетесь, то радость и т. д. Но до меня не доходило. Меня растили не так. Я всё время была что-то должна. В том числе и выражать лицом то, что от меня ожидалось. В итоге в своём родительстве столкнулась с тем, что когда от меня никто уже не ожидает чего-то конкретного, я сама не понимаю, что делать (в данном случае – что выражать лицом). Нет ориентиров, сбиты прицелы. Мысль, что выражают обычно то, что чувствуют, не то чтобы возмущала, а просто «не заходила». Она была из какой-то параллельной реальности, из другой вселенной.

Что, неужели так всё просто? Что чувствуешь, то и выражаешь? А как же фильтр? Ведь если чувствуешь плохие эмоции – нельзя их выражать (И тогда что выражать вместо них? Какую эмоцию? И улыбаться ли, или же достаточно просто каменное выражение лица сделать?). А если чувствуешь хорошие эмоции, то тоже не всегда уместно выражать их. Ведь если радоваться, например, успехам ребёнка – он разбалуется, у него не будет стимула становиться лучше, достигать большего! Другое дело, если сдержанно похвалить, позволив улыбке промелькнуть на лице, но тут же указать на недочёты и сделать строгое лицо. Тогда будет понимать, что не всё идеально, есть куда стремиться.

Как через такие убеждения прорваться идее о том, что все эмоции ценны, важны, нужны? Что выражать то, что чувствуешь – естественно и правильно? Что манипулирование (в том числе и собой!) – не единственный метод воспитания, не лучший способ жизни? Что не позволять себе быть собой – это совсем не про любовь, не про уважение, не про принятие?

«Что ты сейчас чувствуешь?» – «Мне грустно, печально». – «Да… Похоже, тебе и правда сейчас не сладко. О чём ты горюешь?» – «О том, как росла, не понимая себя. О том, что так же росли когда-то и мои родители. О том, что растила так своего сына…» – «Мне так жаль… Ты винишь себя?» – «Иногда. Я знаю, в чём была неправа. Но понимаю, что на тот момент я сама была «поломана», и из того состояния не могла действовать иначе». – «Ты и правда не могла…» – «Да. Но сейчас могу. И исправляю, насколько это реально, сделанное тогда. И не делаю так с младшей дочкой. И это то, чем ответственность отличается от чувства вины». Мой внутренний диалог с самой собой. Помогает мне не скатиться в вину, отгоревать свои прошлые ошибки, взять ответственность за происходившее тогда и происходящее сейчас, посочувствовать себе и поддержать себя.

А клиентов я спрашиваю: «Почему вы улыбаетесь сейчас?» Или «Вы рассказываете это – и мне становится страшно. А вы, похоже, остаетесь невозмутимы. Как у вас это получается?» Или «Вы плачете, а я бы в такой ситуации скорее злилась. Как интересно, что у нас такие разные реакции…» И мы работаем с чувствами.

Вопросы для рефлексии

В работе с клиентами часто и много поднимается тема узнавания себя. Себя-любимого, себя-забытого, себя-покинутого, себя-задвинутого, себя-игнорируемого, себя-непознанного. Тема знакомства с собой.

1. Какая я? Как могу себя описать? Что могу о себе рассказать?

2. Что мне нравится, а что нет? Что я люблю, а что нет?

3. От чего мне плохо, а что наполняет мою жизнь радостью? Что не трогает меня, оставляет равнодушной?

4. Чем я живу? Чего хочу? К чему стремлюсь?

5. Каким вижу мир, как на него смотрю?

6. Какие люди окружают меня? От слова «окружают» мне становится тепло на сердце и радостно или же, наоборот, тревожно и хочется оглядываться и искать пути отступления?

7. КТО Я?

Много вопросов. Ответов обычно меньше.

Много

Иногда приходят важные осознавания, инсайты. Иногда внутри тишина. В голове – «вата».

Здорово, когда есть что поведать о себе миру. Не обязательно всем об этом рассказывать, здесь важен сам факт: я себя знаю, мне есть что о себе сказать.

А если сказать нечего – это повод начать узнавать себя, интересоваться собой. Найти свою внутреннюю спрятавшуюся когда-то девочку или, может, мальчика, отмыть-накормить-заботливо спать уложить, а наутро начать спрашивать.

Как тебе сейчас, дорогая? Как чувствуешь себя? Чего хочется? Что за мысли обитают в твоей прекрасной головке? Почему взгляд сейчас такой грустный? А вот эта промелькнувшая улыбка – она куда подевалась и почему?

Тебе нравится синее? А розовое в горошек? А тёплый какао тебе как? Или может лучше кофе? Нет? А что? Компот?! Ух ты, здорово!

Тебе нравится смотреть на звёзды? На облака? На деревья? А музыка, музыка тебе какая нравится? Не знаешь какая, но знаешь, что любишь музыку по утрам? Класс! Давай слушать разную и прислушиваться к себе – как мне оно. Скачать эту песню в плейлист или никогда больше?

Зачем все эти вопросы? Такие странные, мелкие, не важные в масштабах человечества или проблем глобального потепления, загрязнения и вафрикеголодающихдетей… Такие «ни о чём», не ведущие напрямую ни к каким «зачётным» результатам…

Если вы сейчас отловили у себя такие мысли – вам как никому другому нужно знакомиться с собой. Да, задавая себе эти (а также многие другие) «глупые» вопросы. Да, вслушиваясь, вглядываясь в себя в поисках ответов. Да, буквально записывая каждый найденный ответ и начиная учитывать себя в этой жизни.

Не ту себя, которую вы «знали» до (состоящую из правильно-неправильно, хорошо-плохо, должна и надо), а ту, которую узнаете, заинтересовавшись собой-под-этими-конструктами.

Понимаете, если мы не интересны себе сами, то никому и не будем. Если мы не встанем на свою сторону сами – то никто на неё не встанет. Если не будем учитывать свои потребности и желания – никто не сделает это для нас. За нас.

Ну так что? Сможете рассказать, что вы знаете о себе? О том, кто вы и какая? Что вам нравится, а что нет, какое утро было бы для вас идеальным и в каком виде вы предпочитаете вечерний напиток?

Глава 8

Цена обмана

– Мама, ты знаешь, я хочу тебе кое-что рассказать, но побаиваюсь …

– А чего именно ты боишься?

– Ну что ты меня заругаешь.

– А я разве на тебя часто ругаюсь?

– Нет. Но если уж ругаешься, то ругаешься…

– Мне жаль, что так бывает.

– Ну, в общем… я иногда обманываю.

– Кого, меня?

– И тебя.

– И тебе с этим плохо?

– Да, мне очень плохо, что я тебя обманываю. Я что же – обманщица?

– Ты знаешь, Саш, все иногда обманывают…

– Все дети?!

Сижу, никого не трогаю. Приходит Сашка.

Саша: – Мам, если что, я на мебель не залезаю!

Я (прищурившись): – Правда? Да ладно!

Саша: – Да… Ну мама, ну откуда ты знаешь?! Я больше не буду…

#Сашке7

– Ага.

– Но точно не взрослые, да?

– Да нет, и взрослые тоже.

– Что, и ты обманывала, когда была маленькой?

– Да, обманывала.

– А сейчас уже не обманываешь?

– Бывает, что обманываю.

– Правда?! А я такого не замечала… Может, меня просто не было рядом, когда ты обманывала…

– Может.

– Ты знаешь, я два раза обманывала. Один раз – когда сказала тебе, что боюсь дракона, а на самом деле я просто хотела, чтобы ты мне дала телефон слушать аудиосказку. А второй раз – в лагере, когда все дети говорили, кто в какой стране побывал. А я же нигде не была, и мне было так обидно, что я сказала, что где-то там была. Я даже не помню уже, про какую страну я сказала. И мне было так страшно, что потом выяснится, что я там не была…

– Ты переживаешь до сих пор?

– Да, мне было очень плохо с этим.

– А сейчас? Сейчас тебе стало легче?

– Да-а-а-а. Сейчас наконец мне хорошо.

Этот разговор состоялся недавно, когда мы с дочкой (ей семь лет, в январе будет уже восемь) легли спать. Вернее, обычно я жду, пока она уснет, чтобы уйти работать или общаться с другими членами семьи (Саша рано ложится спать). Дочь боится засыпать одна, поэтому обычно с ней лежу я или, по выходным, папа.

Перед сном она читает мне свою книгу, потом я читаю ей другую. Затем мы поём песню (чаще всего каждый раз разную) и ложимся. И вот тут-то обычно начинается самое интересное. Саша всеми силами пытается завязать разговор. Чтобы оттянуть момент засыпания.

Обычно я сержусь и напоминаю ей, что времени уже много, что мы уже почитали и попели, и пора и честь знать/совесть иметь. Что я требую тишины и засыпания. Но иногда я нутром чувствую, что поговорить ей действительно важно. Что что-то там такое внутри у неё происходит и успокоиться ей не дает. И тогда – бог с ним, со временем – мы с дочкой разговариваем. Вернее, говорит она, а я слушаю и лишь иногда задаю вопросы или вербально подтверждаю, что я здесь, с ней, я её слышу.

Такие разговоры дают мне возможность узнать, что творится на душе у Саши. Понять её глубже. Дать ей уверенность в том, что есть человек, которому она вот так может всё выложить, не боясь осуждения, не боясь быть отвергнутой. А Саше это даёт возможность отреагировать фрустрацию вовне, не носить в себе, не копить. Облегчить душу, освободиться. А ещё – удостовериться (в стопятьсотый раз, да), что мама всё ещё принимает и любит. Что мама всегда принимает и любит. Что мама с ней.

Важность происходящего перекрывает важность своевременного засыпания. Но никак не отменяет его, когда я вижу, что процесс дошёл до логического завершения, и ребёнок, наконец, с облегчением выдохнул. Тут я беру в руки бразды правления, отложенные на время важного разговора, и – всё, спать, поздно уже. Никаких разговоров, поворачивайся на бочок и засыпай. Люблю тебя, солнышко. Давай укрою и положу на тебя руку. Я с тобой. Спи.

* * *

Я знаю, каково чувствовать стыд за обман. Каково сжиматься внутри от страха разоблачения, но ещё сильнее – от страха отвержения, если вдруг узнают, какая я: плохой человек, плохая дочь, плохая внучка. Недостойная такой высокоморальной и порядочной семьи, какой была наша.

Я знаю,

Я знаю, что в детстве просто не понимала – а как иначе достичь желаемого? Что сделать, чтобы получить вожделенное? И вожделенным была не вещь, не деньги, не что-то эгоистично-материальное. Вожделенным было то, без чего ребёнок не может жить, а именно – любовь, ощущение своей ценности для семьи, своей нужности и значимости.

Заметьте меня! Похвалите меня! Обнимите меня! Я хорошая!

Ну обратите уже на меня внимание наконец! Мне так сложно быть невидимой! Мне так важно быть замеченной и оценённой!

Быть хорошей. А иногда – просто хотя бы не быть плохой. Хотя бы избежать отвержения, отчуждения, презрения.

Расскажу несколько случаев. Все они, кроме, пожалуй, одного, многие годы и десятилетия тяготили меня, заставляли испытывать стыд и телесно сжиматься. Облегчение я почувствовала в психотерапии. Когда рискнула каждый из них рассказать терапевту и пройти через компот эмоций, которые поднимались от этих воспоминаний.

Буду рассказывать в хронологическом порядке, так как вижу в этом определённый смысл.

* * *

Эпизод 1.Мне чуть больше четырёх лет, брату чуть больше полугода.

В мои три с половиной года родился мой брат – и я перестала быть единственной малышкой. Внезапно я стала старшей сестрой. Той, которая должна понимать (что у родителей нет времени, нет сил), уступать (потому что «ты старше, уступи братику» и потому что «ты старше, ты должна быть умнее»), помогать родителям, а не тянуть одеяло на себя. Той, которая стала невидимой, не важной, не ценной. Потому что это место занял младенец.

Я пыталась привлечь внимание, но… сами знаете. Кода в семье появляется малыш, маме и правда сложно.

И тогда я попыталась подставить брата. Пусть меня и не заметят и не похвалят, но может хоть его поругают вместо вечных уси-пуси?..

Я вывалила на пол книги с нижней полки книжного шкафа, позвала маму и сказала, что это сделал брат.

Не знаю, мог ли брат в том своём возрасте такое сотворить в принципе.

Не знаю, поверили ли мне.

Не помню реакцию мамы.

Этот эпизод не пронизан стыдом или какими-то другими эмоциями. Он для меня лёгкий. Как небольшое хулиганство. Ничего такого.

Сейчас не вызывает никаких эмоций. Разве что лёгкую грусть, что не было путей побыть для родителей «их малышкой» легитимным путем.

Мотив обмана – хоть ненадолго стать хорошей на фоне «плохого» брата.

* * *

Эпизод 2.Мне лет пять-шесть.

В детском саду в нашей группе дети хвастались, у кого сколько есть денег. Кому-то дарили их на праздники, кто-то находил иногда монетки на улице или в магазине (раньше в магазинах и я находила нередко), кому-то уже выдавали немножко карманных денег… Мне ничего не выдавали, и деньги никогда в детстве не дарили. И мне было завидно, что «у всех» есть, а у меня нет.

И тогда я стала таскать монетки у папы из кошелька. Он приходил с работы, клал свой кошелёк на полку книжного шкафа (высоко, мне нужно было подставлять стул и забираться повыше, чтобы достать).

В итоге за какое-то время я натаскала довольно много.

Не помню, куда я их дела. Кажется отдала родителям, сказав, что насобирала на улице и в магазинах, что давно коплю и что так копят многие дети в моём детском саду.

Не знаю, поверили ли мне.

Не помню реакцию родителей.

Не испытывала стыда. Как и радости от того, что стала выглядеть «как все» в среде ровесников.

Что испытывала – так это страх, смешанный с азартом, каждый раз, когда доставала монетки из кошелька, пока была одна в комнате.

Сейчас, вспоминая, чувствую досаду и лёгкое отвращение.

Мотив обмана – быть «как все», не выделяться, быть принятой в группу, в стаю, не чувствовать себя отщепенцем.

* * *

Эпизод 3.Мне лет шесть-семь, брату – три-четыре.

Мы с братом ходим в один детский сад. Разумеется, в разные группы.

На прогулке я пришла на площадку, где гуляла его группа, и играла с братом. Он лез руками по лестнице, а я держала его ноги на весу.

Через небольшое время брат стал говорить, что руки устали, и просить, чтобы я его отпустила. Я не отпускала. Не учитывала его (мне его слова не казались правдой, и я не была привычна учитывать границы другого – в нашей семье не особо церемонились с границами детей).

В результате брат упал, разбил губу/подбородок. Да так, что ему в больнице зашивали рану.

Помню дикий страх, но не про его здоровье, а про реакцию родителей, если они узнают, что виновата в происшествии я. В детстве были две фразы, которые пугали до чёртиков: «не знаю, что тебе сделаю» и «родители убьют». Вот комбинацию этого я и чувствовала.

И сколько бы брат тогда ни говорил, что это сделала я, я врала, что он сам просил держать его. Настолько боялась вот этого «родители меня убьют», что не могла поступить иначе.

Как итог – брат всю жизнь сомневался в себе, в правильности своих воспоминаний. Я не знала об этом, иначе поговорила бы с ним о том эпизоде давным-давно. Но лишь несколько лет назад в каком-то разговоре случайно «зацепила» ту ситуацию и выразила сожаление, что не умела слышать его «нет», потому что и моё «нет» родители никогда не слушали. И лишь тогда брат почувствовал облегчение, что с его воспоминаниями, оказывается, всё ок. Всё и правда было так, как он помнил.

Мотив обмана – спасти свою шкуру.

* * *

Эпизод 4.Мне примерно семь-восемь.

Я пришла из школы и вышла гулять во двор. Там уже гулял мальчик-ровесник из соседнего дома со своей старшей (сильно старшей) сестрой.

Мы стали играть в «найди клад». Мы выкапывали в земле ямки в надежде найти что-то. Неважно что. Цель – найти.

И мальчик нашёл в выкопанной ямке какой-то камушек. Очень красивый. Или подложил его туда. Точно не знаю. Но он начал не просто хвастаться, а прямо-таки глумиться надо мной. Что он нашёл, а я ни за что не найду. Потому что я неспособна, а ещё я девчонка. И разные другие глупости.

И мне пришла в голову мысль вынести из дома деньги, выкопать ямку, положить их туда, а потом при мальчике начать искать

Ну а деньги, разумеется, положить на место, дома. Речь не шла о воровстве. Речь шла о том, чтобы в игре смухлевать. Да и то из-за того, что мальчик меня довольно сильно задел и разозлил.

Я знала, где бабушка держит свою пенсию. И я прокралась в её комнату, открыла ящик серванта, взяла из конверта первую попавшуюся купюру и побежала на улицу. Сердце бешено колотилось, я очень боялась быть пойманной, но на тот момент ещё не понимала, что я сделала. Не квалифицировала этот поступок как воровство/ кражу. Для меня это пока была игра. Да, я сделала то, что делать было нельзя (я понимала это, конечно). Но масштаб содеянного не понимала, ведь я не собиралась забрать эти деньги себе, я взяла их на время.

Когда я брала деньги, мне показалось, что это пять рублей. Я бы предпочла один рубль, но уж что схватила, то схватила.

А когда стала подкладывать деньги в выкопанную ямку, с ужасом заметила, что это двадцать пять рублей, то есть очень большие по тем временам деньги.

Тут мне уже стало плохо. Но остановить себя я не смогла. Не хватило самоконтроля.

Дальше всё как в тумане. Потому что закопать-то я деньги закопала, а вот найти их потом не смогла.

Я перерыла весь двор – денег не было. Я рыдала белугой, мне пришлось сказать старшей сестре мальчика, что я закопала свои, найденные ранее, деньги, а теперь не могу найти. Девочка мне не верила, и из-за моей истерики начала подозревать, что деньги, если и были, то не мои. Я начала испытывать ещё и страх, что она расскажет моим родителям.

А мальчик… Я до сих пор подозреваю, что он видел, как я закопала деньги, и втихушку выкопал их. И забрал себе. Потому что нереально было потом их не найти. Но я не нашла.

Моя голова была ватная. Я ничего не соображала. Это момент, когда меня накрыло осознанием, ЧТО я натворила. Я лишила семью больших денег. Нам будет нечего есть, и мы все умрём. А если и нет – я буду изгнана.

Я никак не могла успокоиться. И дома тоже. На вопросы взрослых отвечала, что нашла двадцать пять рублей во дворе – и снова их потеряла.

Мне, конечно, никто не поверил. Решили, что я обманываю, чтобы привлечь внимание. И это меня так сильно задело, что я решила: «Ах так?! Я докажу!»

И сделала ещё большую глупость: стащила ещё одну купюру, пошла с ней во двор, а когда вернулась домой, сказала: «Ну вот, я её таки нашла. Вот, убедитесь, я вам не соврала!»

Утёрла всем нос, ага.

Взрослые всполошились и начали предпринимать действия, от которых у меня началась ещё большая истерика. Моя высокоморальная и порядочная семья повесила на дверь подъезда объявление, что во дворе найдены двадцать пять рублей, просьба потерявшего обратиться в нашу квартиру.

Я была в ужасе. Потому что теперь нашей семье грозила потеря пятидесяти рублей вместо двадцати пяти! И человек, который так обчистил семью, – это я.

Но я этого не хотела! Это вообще не то, что я делала. Я не крала. Я играла!

Меня спасло то, что в те времена (советские, идейные) и в нашем конкретном доме жили сплошь да рядом высокоморальные порядочные люди. Никто не пришёл за этими деньгами.

Об этом случае мама и бабушка рассказывали всем своим знакомым. С гордостью и удивлением, с интересом ко мне. Я на какое-то время стала заметной. Но радовало ли меня это? Конечно нет. Я была в жутком стыде. И в страхе разоблачения.

И я не помню, как, но в какой-то момент бабушка сказала: поклянись здоровьем мамы, что ты не брала эти деньги. Я спросила, что это значит. Она ответила, что если я поклянусь здоровьем мамы и при этом совру – мама заболеет и умрёт.

И меня вынесло так, как не выносило даже тогда, когда я ждала, что вот-вот придут соседи забрать «потерянные» ими 25 рублей…

И, конечно, я рассказала правду.

Не помню, так ли подробно или просто, как «я взяла эти деньги». Я вообще мало что помню: я была в ужасе, шоке, меня трясло, и одному богу известно, как я тогда не сошла с ума.

Сейчас, когда я перевожу эти воспоминания в печатные буквы, меня потряхивает, и я чувствую маленькую толику того, что тогда со мной происходило. И недоумеваю: как же я тогда справилась. Как выжила. Как смогла потом смотреть в глаза своим и общаться.

С мамой мы эту историю никогда не обсуждали. Что ж, прочтёт в этой книге…

Сейчас, в свои 50+, я уже не чувствую стыда, вспоминая это. Я понимаю, что и почему происходило. Но вот страх, отголоски того животного ужаса («сейчас случится непоправимое», «боже мой, я вообще не этого хотела!», «мне никто не верит и не поверит, меня исключат из семьи»), я чувствую и сейчас.

Мотив обмана (вернее мотивы серии обманов) – впечатлить детей во дворе; доказать детям во дворе, что я не соврала про найденные и закопанные деньги; доказать домочадцам, что я не придумала ситуацию с потерянными двадцатью пятью рублями.

* * *

Эпизод 5.Не помню, сколько мне лет. Младшая школа. Лет восемь-девять, наверное.

Безумно хотелось купить домочадцам подарки – то ли на Новый Год, то ли на 8 Марта. Потому что результаты моего творчества (поделки и рисунки), которые я дарила ранее, впечатления на них не производили. Не помню, как они на них реагировали, но сызмальства знала (думаю, от взрослых, конечно), что у меня руки выросли не из того места и я не умею ни рисовать, ни клеить, ни лепить, ничего такого.

При этом видела, как домочадцы реагируют на подарки друг друга. Хотелось такой же реакции.

Быть оценённой, быть замеченной. Увидеть благодарность, любовь и некую гордость, что вот какая у нас дочь/внучка, вот как о нас заботится (не лишь бы что подарила, а и правда хорошие вещи).

Не помню, что я купила остальным, но бабушке я купила красивый подстаканник (тогда они были в ходу). И этот подарок и правда был оценён. И я и правда почувствовала всё то, ради чего так старалась.

Вот только одно но.

Деньги для покупки этих подарков я таскала из кошельков домочадцев. И однажды меня за этим занятием застали.

Что я

Мотив обмана – впечатлить домочадцев, почувствовать их любовь, благодарность, внимание, восхищение. Хоть недолго, но побыть в центре внимания. Почувствовать, что я для них – хорошая.

* * *

Дети вверяют себя нам, чтобы мы видели их такими, какие они есть на самом деле, и понимали, что ими движет. Чтобы принимали их со всеми «неправильностями» и «негативностями» – слезами и соплями, истериками и капризами, нытьём и цеплянием за нас, непослушанием и незрелостью.

Чтобы всегда были готовы им помочь. Чтобы всегда были рядом. Всегда. Чтобы принимали решения и несли ответственность.

Чтобы окрасили мир вокруг в нужные ребёнку цвета, населили розовыми пони и радугами, сделав его безопасным и предсказуемым. А на дороге из жёлтого кирпича создали все необходимые ребёнку условия для развития.

Чтобы мы установили ясные границы и чёткие правила, давали обратную связь, комментировали и обсуждали, помогая ребёнку выстраивать свою систему ценностей. Начиная от «хорошо» и «плохо» и заканчивая пониманием, что с одной стороны это хорошо, но с другой…

Чтобы поощряли ребёнка выражать свои желания, мысли, делиться мечтами. Создавали надёжный тыл, благодаря которому он сможет не бояться рисковать, пробовать, ошибаться, падать и – вставать, чтобы идти дальше.

И это бесценное сокровище. Получить его от родителей в подарок – большая удача и невероятное счастье. Не всем так повезло. У тех, кому не досталось в детстве, потребность в чувстве безопасности, в принятии с течением времени никуда не делась, она внутри. И мы невольно ищем того, кто мог бы дать нам сполна. Насытить. Долюбить наконец. Всегда быть рядом. Всегда.

Но только один человек будет всегда со мной – это я сама. С одной стороны, это страшно, это тревожно, но с другой… С другой я уже не беспомощный ребёнок. Я взрослая. Если чего-то не умею – могу научиться. И сделать. Или попросить о помощи, если она нужна. Я-взрослая понимаю, чего мне не хватает, и действую, чтобы эту потребность удовлетворить.

А вот ребёнок этого не может. Он ждёт этого от нас. И правильно ждёт, ведь именно мы его родители! Кто как не мы может дать ему всё это?

* * *

Когда Егор учился в четвёртом классе, я как-то дала ему пятьсот рублей, чтобы он помог другому ребёнку: в его школе собирали деньги на операцию девочке.

Однако Егор потратил большую часть этих денег на вкусняшки для одноклассников. И лишь остаток денег положил в ящик для пожертвований.

Я бы никогда об этом не узнала, если бы не звонок классного руководителя. С презрением в голосе она сообщила, что мой сын пытается завоевать дешёвый авторитет среди одноклассников, угощая их в столовой разными вкусняшками. И что, мол, надо ещё разобраться, где он взял на это деньги.

Когда Егор пришёл домой, я рассказала ему о звонке классного руководителя, но он всё отрицал. Говорил, что положил данные мною пятьсот рублей в ящик.

Вот тогда я и рассказала ему, через слёзы, свой детский случай с двадцатью пятью рублями. Сказала, что он даже не представляет, каково это – носить в себе такую тайну. Какой это стыд и ужас. И что я врагу не пожелаю такое чувствовать, а уж собственному сыну – так и подавно. И что прошу его сказать правду – не ради правды, а ради облегчения для него. И что не буду ругать его.

И, пусть и не сразу, но он сказал правду. И объяснил, что у них в классе есть мальчик из очень обеспеченной семьи. Ему каждый день с собой дают тысячу рублей на еду. И он на эти деньги угощает девочек из класса, и к нему поэтому хорошо относятся.

А Егор был в классе новеньким, ему было одиноко, он не знал, как вписаться, как обратить на себя внимание. И решил воспользоваться вполне рабочим инструментом: у мальчика же получается.

Я не ругала его. Обняла и попросила не обманывать меня больше. А лучше – рассказать мне, что есть такая проблема: сложно быть новеньким, хочу подружиться с ребятами, и пока не получается.

И помогла ему вписаться в класс, устроив у нас дома праздник Хеллоуин, пригласив всех, кого он захотел. И со временем всё сложилось, он не был одинок. Но вообще стремление к контакту и страх одиночества – довольно сильные мотиваторы так-то. Чего только не сделаешь порой, чтобы. Особенно когда ты ребёнок. Особенно если нет привычки приходить с проблемами к маме. Особенно когда мама кучу лет была рядом, но не рядом.

Были в нашей жизни и более бытовые, не такие драматичные, но не менее важные случаи, когда Егор скрывал правду. Например, довольно рано он начал взламывать пароли на компьютере. Мы честно пытались «выиграть гонку вооружений», но он каждый раз находил способ обойти запреты. Думаю, в какой-то момент это стало не просто обманом, а таким его способом взрослеть и утверждать себя, отстаивать свои границы.

Бывали и обычные «серые зоны»: врал, чтобы избежать наказания или конфликта. Потому что другим способом избежать их было невозможно. А не делать то, что ему важно, Егор не мог.

* * *

Половина девятого вечера. Я закончила читать Саше, мы поговорили о прошедшем дне, о впечатлениях, удачных и неудачных моментах – и я лежу в своей кровати, рядом с Сашиной кроватью, с наушниками в ушах, и слушаю музыку. И думаю о своём. Жду, пока Саша уснёт – и я смогу пойти перекинуться парой слов с мужем, с сыном, почистить зубы и лечь спать. В 22:30 мой отбой.

Сильный стук по кровати. Мгновенно поднимается раздражение. Ну что такое?! Я отработала свой день, он закончился, теперь моё время. Моё. Тишина, музыка, тёмная комната. И никаких стуков, никаких разговоров больше, никаких детей.

«Да что такое, Саш? Спи уже!» – говорю раздраженно, довольно громко, вытаскивая наушники из ушей.

Моё раздражение сменяется удивлением и растерянностью: как только я сняла наушники, меня накрыло потоком Сашиных слёз, рыданий, слов.

«Мама, я так больше не могу. Мамочка! Я тебя обманывала. Мне очень стыдно. Я не знаю, как с этим жить. И я ничего не могу с этим поделать, ничего! Я хотела никогда тебе об этом не рассказывать, мне так стыдно! Но я не могу больше носить это в себе! Я не могу! Мне стыдно, что я тебя обманывала, но я не могу больше с этим. Мамочка! Мамочка!»

Вставить слово нереально, она

Перетащить в свою кровать, прижать к себе. Обнять, укрыть, укутать. Гладить по голове. Целовать в макушку. Шептать: «Всё хорошо. Всё теперь хорошо».

Боже, что ещё я могу сделать для неё сейчас? Я не знаю. Просто быть рядом.

Но ей так плохо…

А мне пока непонятно, что случилось. Понимаю только, что у Саши не получилось хранить какой-то секрет. Какой-то стыдный для неё секрет. Что-то она такое сделала… Что-то, что было нельзя. И ей стыдно, что она сделала это, что нарушила мой запрет. И стыдно, что не сказала, не призналась в этом. Что носила секрет, разделяющий нас на Сашу-которая-обманывает-маму и маму-которая-думает-что-Саша-не-обманывает. На Сашу-плохую-девочку и на маму-которая-думает-что-Саша-хорошая.

Вот так ребёнок, привязанный к маме глубоко, воспринимает тайны и секреты от мамы – как разделяющие. Как мешающие быть близкими, родными. Как тревогу и опасность.

Как мне сейчас быть? Я никуда не провалилась, я уже справилась со своей растерянностью как реакцией на неожиданный Сашин выплеск. Я максимально сосредоточена, собрана. Я взрослая, я всё могу.

Могу-то могу, но что правильно сделать?

«Ну! Ты ж психолог – ну давай, «лечи» ребёнка. – Это включился мой внутренний критик. – Не, нуачё! Ты ж психолог, ты должна сейчас что-то такое умное сделать. Вон у тебя ребёнок бьется в истерике».

«Заткнись».

Так, ок, спокойно. «Пробегусь» по всем шести уровням привязанности.

Обнимашки-целовалки и так полным ходом идут с самого начала инцидента. Первый уровень.

«Ох, солнышко… Как мы с тобой похожи в этом…» – «В чё-о-о-ом?» – завывает Саша. – «В том, как нам трудно носить такое тяжёлое в душе. В том, как тонко воспринимаем мир… Ты ж моя девочка…». Уровень второй – done.

«Малыш, что бы ты там ни натворила, ты всё равно моя любимая доченька. Моё солнышко. А я – твоя мама. Всегда». Третий уровень.

Рыдания усилились, но стали менее «острыми» что ли.

«Мне очень важно, что ты смогла поделиться со мной сейчас своей тяжестью, своей болью. Мне важно, что творится у тебя в душе. Мне важно иметь возможность помочь тебе, когда тебе нелегко. Спасибо, что решилась на этот шаг. Нужно большое мужество, чтобы признаться в чём-то стыдном». Четвёртый.

Самый простой для меня – пятый уровень привязанности, уровень любви. Потому что любовь льётся сама. В моменты, когда Саше плохо, я и есть любовь. Слова, действия, моё присутствие рядом – всё это любовь.

Шестой уровень – уровень познанности. Тот самый, на котором разделяющие нас с детьми секреты и тайны невыносимы. Вернее, разделяющие детей с нами. Саше важно чувствовать, что я её знаю. Знаю о ней. Знаю о её переживаниях, чувствах. О её стремлениях и мечтах. И о действиях. О поведении. О причинах. О том, что в основе всего этого лежит что-то большее. Что-то глубокое.

Нужно убрать разделяющий нас стыдный для Саши секрет. Расспрашивать? Или подождать?

«Мама, я смотрю YouTube. Я знаю, что нельзя. Но я смотрю. И папа один раз даже меня застал за этим, но я соврала и сказала, что слушаю сказку, а он поверил. И мне так стыдно!!!»

«Солнышко моё…»

«Я смотрю плохие видео. Плохие. Такие, которые нельзя. Страшные. Я не знаю, зачем я их смотрю, не знаю. Они меня притягивают! Мне так стыдно от этого! Я понимаю, что они вредные. И что нельзя их смотреть. Что ты не разрешила. И я и сама понимаю, что они плохие. Но они чем-то меня притягивают – и я их смотрю!»

Целую, обнимаю, глажу. Грущу.

«И, помнишь, я не могла никак уснуть, и ты сердилась на меня, что я больше часа не засыпаю никак? А я не могла, потому что мне виделось и казалось всё то, что я насмотрелась в YouTube. И никак не уходило из головы, а оно же страшное!»

«Как же тяжело тебе было, девочка моя!..»

«Да-а-а-а!!! А ещё в какую-то ночь я проснулась среди ночи и сказала, что приснился страшный сон, и обманула тебя, что он был о том, что ты погибла. А на самом деле это было враньё, враньё! Я тебе соврала! На самом деле мне снились эти видео, с окровавленными волосами!»

«Солнышко, сейчас всё хорошо. Я с тобой. Я здесь. Мы вместе. Мы дома. Здесь безопасно. Здесь только наша семья. Здесь тихо и спокойно. Все живы и здоровы. Чувствуешь мою руку? Чувствуешь, мы прижались друг к другу? Вот, мы вместе».

Так. Не забывать самой дышать. Не замирать. Грустить, пугаться, тревожиться – да что угодно, только не замирать, не «отмораживаться» чувствами.

«И я не знала, как тебе сказать. Я никак не могла решиться. Но мне всё трудней носить это в себе, мама. Это так ужасно! Всё это так ужасно!!!»

«Это и правда ужасно, малыш. Это всё не для таких девочек. Не для маленьких. И, честно говоря, я даже не знаю, для кого бы это могло быть…»

«Но почему меня тянет это смотреть, почему?! Оно тянет, и я не могу ничего поделать с собой!»

Так. Голова пустая. Ребёнок задал вопрос. Она ждёт ответ. А я туплю. «Ну, – включается снова мой внутренний глумящийся голос, – ты ж психолог! Ну, давай, расскажи, почему её тянет смотреть ужастики. Что, не знаешь?! Какой же ты тогда психолог? Ты должна знать такие вещи, понимать, как что работает в психике».

«Заткнись».

«Знаешь, как действует сильный страх? Он парализует. Мы не можем здраво рассуждать, когда испытываем ужас. Мы делаем то, что не сделали бы в здравом уме. Мы совершаем какие-то поступки, и нам потом бывает стыдно. Даже взрослые, что уж говорить о детях».

Саша тихонько плачет, слушает.

«Понимаешь, Саша, с детским враньем такая история… непростая… Иногда некоторые соблазны так велики, что ребёнок не может справиться с искушением нарушить запрет родителей, настолько сильно это искушение, настолько ему хочется то, что ему запретили. Вот ты, например. Ты обычно справляешься с тем, что мы говорим про что-то «нет, нельзя». Ты грустишь об этом, плачешь. Ну или злишься, бывает. Но может произойти и такое, как сейчас произошло. Желание смотреть страшилки, которые смотрят более старшие девочки, было так велико, что ты не смогла удержаться. Ну не хватило тебе возможностей самоконтроля. Твой мозг не справляется пока с настолько сложной задачей. И в таких местах очень важна роль родителей. Именно мы с папой должны пока делать то, с чем не справляешься ты. Не справляешься просто потому, что мала ещё, мозг не дозрел. Понимаешь? Родители

Мы ещё долго лежали, обнявшись. То разговаривали, то я просто гладила Сашу по голове. Думала. Грустила.

Убрать доступ к YouTube – задача несложная. Но что делать вместо? Я имею в виду, что Саша же почему-то эти страшные ролики смотрела. Есть какая-то причина.

Какая? Я не знаю. Но одно из моих предположений таково, что Саша много времени проводит одна: я много работаю. У меня клиенты, у меня статьи. И даже когда я не пишу и не консультирую, я чаще всего не с ней, потому что мне важно отдохнуть и набрать ресурс. Забота о себе – неотъемлемая часть работы психотерапевта. Иначе я просто не смогу заниматься своей профессией. Не смогу быть полезна клиентам. Выгорю.

И всё это время Саша одна. Она много играет. Рисует, вырезает и клеит, плетёт из резиночек. Иногда играет «по телефону», то есть созванивается с подругой через WhatsApp, и они обе играют, находясь далеко друг от друга, но комментируя свои действия. Такой вот выход нашли. Но на все эти вещи нужна энергия. Которая у ребёнка есть только когда он напитан нашим контактом, нашей любовью, отношениями. А когда нас, родителей, у ребёнка мало (когда мы всё время заняты, у нас нет сил, времени или желания общаться, когда мы вроде бы отвечаем на вопросы ребёнка, но так, «на отвяжись», не вникая глубоко, не давая ребёнку настоящий контакт, себя), то и ресурса на игру, на творчество у ребёнка не так много.

И он начинает скучать, томиться. Если понаблюдать за тем, как что происходит у ребёнка, можно подметить, что в периоды, когда у нас с ним в отношениях всё хорошо, расцветает Творчество. И как оно сходит на нет или как уменьшается его количество, когда мы долгий период времени заняты больше обычного. У ребёнка «заканчивается батарейка». А «зарядное устройство» – это мы. А если мы недоступны, если нас нет, нужно что-то, что поможет ребёнку пережить чувство одиночества.

Что делают взрослые, когда им одиноко, грустно, больно, как-то ещё невыносимо внутри? Кто-то заедает эти эмоции, кто-то «запивает» (имею в виду алкоголь), кто-то уходит в игры, будь то компьютер или игровые автоматы, кто-то подсаживается на сериалы… Да много всего ещё.

Что делать ребёнку? Если в доступе гаджеты – играть. Или смотреть мультики. Или вот – страшные видеоролики. Во-первых, это отвлечение от грустных чувств/мыслей. Во-вторых, чувство страха, ужас вполне себе перебивают чувство одиночества, брошенности, неважности для родителей (обратите внимание, пожалуйста: я не пишу о том, что ребёнок и правда не важен для родителей или они его бросили, я пишу о том, что ребёнок так чувствует, будто он не нужен, не важен, ведь у родителей есть «более важные» дела: работа, быт… Ребёнок по факту часто не может с ними конкурировать).

И вот теперь, отбирая у Саши доступ к YouTube, я должна дать ей взамен себя. Своё время, своё внимание, своё общение. Дать полноценную замену отобранному. И мне грустно. Грустно, что не давала какое-то время столько, сколько ей нужно – и это привело к такой ситуации. Грустно, что давать нужно, а я пока не очень представляю, как. Где мне взять силы, время, иногда – желание. Но дочка мне важна, и я буду как-то решать этот вопрос. Проще всего в такой ситуации зависнуть в чувстве вины. Виноватиться и ничего не менять. А нести ответственность – настоящую, взрослую, зрелую – сложнее. Но именно это и нужно сделать. Изменить то, как всё происходило до сих пор.

Я не знаю, как я это сделаю. Думаю, что зафиксирую в своём рабочем расписании ежедневное время для Саши. Утром или, может, в середине дня, посмотрим.

Я и так с ней ежедневно – вожу её на кружки (по дороге мы болтаем), читаю перед сном, разговариваю в течение дня в перерывах между клиентами, иногда мы вместе смотрим детские фильмы или какие-нибудь программы типа «Голоса» или «Больших гонок». Но, видимо, этого мало.

И, как и в любой ситуации с обманом, в этом случае я имею дело с двумя частями произошедшего: одна из них – то, о чем ребёнок соврал (о нарушенном запрете, о том, что не разрешалось, но ребёнок это сделал), другая – о том, что не смог признаться, сказать правду. А зачастую ребёнок и на прямой вопрос может правду не сказать, может соврать нам в глаза.

Почему Саша не призналась раньше? Почему ей так сложно было сказать мне правду? Ведь у нас глубокие и надёжные отношения. Я всегда помогаю ей. У нас не в ходу наказания в каком-либо виде. Я, конечно, живой человек и периодически сержусь, злюсь, могу повысить голос, когда зла. Но мы всегда потом обсуждаем случившееся. Я могу извиниться. И мы говорим о том, как обходиться с агрессией. И я всегда говорю, что люблю её даже когда злюсь.

Что, что бы она ни сделала, – я всегда люблю её. Почему же Саша не призналась мне раньше?

Саша говорит, что ей было очень стыдно признаваться в таком. Признаваться, что она делала то, что нельзя, хотя понимала, что это не просто так нельзя. Понимала, что я права, запрещая такое смотреть. Понимала здравый смысл запрета и – не смогла удержаться. И тут ей казалось, что с ней что-то не так, раз она смотрит такие видео. И из-за этого она очень боялась. Её страх был о том, что её-не-такую-как-надо отвергнут. Несмотря на то, что у нас хорошие отношения привязанности.

И мне грустно… Это очередное моё столкновение со своим не-всемогуществом. С тем, что я могу стараться сколько угодно, вкладываться в отношения с детьми, давать себя, но в этих отношениях есть не только я. В отношениях с Сашей есть Саша. И значит, не всё зависит от меня. Многое, но – не всё.

У Саши свои внутренние процессы, свои особенности психики, у неё много своего, «заданного». И я не на всё могу повлиять. Это грустно, но это реальность. И на неё важно опираться. В данном случае такая опора позволяет не провалиться в чувство вины. Не брать на себя излишнюю ответственность за то, что Саша не призналась мне раньше. Она просто

Давайте разберёмся

По каким ещё причинам ребёнок может нарушать запреты и обманывать:

1. Ребёнка сверяют на соответствие огромному списку требований. Этому списку нереально соответствовать. А быть для родителей хорошим – хочется, вот и обманывает…

2. Длинный список запретов. То нельзя, это нельзя, и вон то – тоже нельзя. А что можно-то? На что бы глаз ни загорелся – всё мимо. Не получается у ребёнка отказывать себе так часто и так много. Ведь его задача – исследовать мир, узнавать, как что работает в нём. Вот и узнаёт, познаёт. Порой обманывая, что не делал чего-то, да.

3. Очень хочется получить то, что по каким-то причинам нельзя, и при этом хочется избежать конфликта. «И рыбку съесть, и сковородку не помыть».

О чём взрослому важно себе напоминать, когда ребёнок соврал:

1. Не нужно разыгрывать спектакли, если узнали об обмане. Говорите прямо, не притворяйтесь, что ни о чём не знаете. «Ну как тебе суп?» в ситуации, когда знаете, что суп ребёнок вылил – не годится. Это кривая коммуникация. Манипуляция, призванная загнать ребёнка в угол, словить на нечестности. «Я вижу, ты вылил суп. Почему?» – вот прямая коммуникация, цель которой прояснить ситуацию, а не поставить ребёнка в неловкое положение и пристыдить.

2. Если вы сами не признаёте свои ошибки, если ребёнок не учится этому, то признаться в содеянном ему очень сложно. Ведь права на ошибку как бы и нет.

Пусть ребёнок видит, что вы – обычный живой человек. Неидеальный. Совершающий ошибки. Тогда и ему будет проще принять свои и признаться в них.

3. Реагировать нужно на то, что ребёнок сделал нечто, что было запрещено, а не на факт вранья. Не винить, не стыдить, не ругать за враньё. Но разговаривать о поступке.

4. Помогать ребёнку справиться, а не стыдить, винить, наказывать.

5. У ребёнка не было цели сделать плохо вам. Была цель сделать хорошо себе. Да, иногда эти вещи конфликтуют.

6. Если у нас хорошие отношения с ребёнком, он старается быть для нас хорошим. Ему это важно, и он старается как может. И если в какой-то момент не смог, не выдержал – то не потому, что хотел нас позлить или огорчить, а потому что мозг ещё не дозрел выдерживать такие «испытания на прочность».

О чём бы ни соврал ребёнок, какой бы наш запрет ни нарушил – он сделал это не назло нам, не специально, без злого умысла. Виной тому незрелость ребёнка. Соблазн оказался сильнее самоконтроля.

Всему своё время. То, как он поступил – это вообще не про нас, это про него. Про какое-то его желание или потребность. Про что-то, что ему очень хочется, но нельзя, но хочется так сильно, что он не может себя контролировать.

7. Ребёнок пообещал больше не врать, но соврал? Виной тому незрелость ребёнка. Да, снова. Дайте ребёнку время созреть, повзрослеть.

Если помнить об этом, то спокойно реагировать на обман и на нарушение ребёнком какого-то запрета гораздо проще.

Вопросы для рефлексии

1. Если разделить инцидент на две части (I – ребнок сделал то, что было запрещено, II – соврал об этом), то какой из этих частей касаются ваши чувства? Что это за чувства?

2. Какие эмоции поднимаются, когда вы застаете ребёнка за совершением запрещённого? А если узнаёте об обмане задним числом?

3. Реагируете ли на сам факт обмана или на то, как ребёнок ведет себя, будучи уличённым?

4. Что чувствуете, когда ребёнок врёт в глаза, при этом не видно ни тени стыда, смущения? А какое поведение ребёнка помогает вам чувствовать сочувствие к нему, грусть по поводу происходящего, или гнев?

5. Чего ждёте от ребёнка, когда узнаёте об обмане? Какое его поведение было бы тут желаемым для вас? Как думаете, почему ребёнок ведёт себя иначе? Что он сейчас может чувствовать? Можете ли поставить себя на его место?

6. Помните ли, как сами обманывали своих родителей? Почему вы это делали? Помогает ли вам понимание своих мотивов отнестись легче к проступкам вашего ребёнка?

Глава 9

Арсенал мамоподдержки

У нас с Сашей есть ритуал: каждый день перед сном, уже лёжа в кроватях, мы уделяем время подведению итогов дня. Мы называем это «по пять». Потому что сначала она, а затем и я называем по пять хороших событий за день и по пять плохих. Пять – весьма условная цифра. Иногда событий бывает одно-два, а порой – и все десять наберётся. Но название ритуала «по пять» сохранилось с тех пор, когда я впервые предложила его и когда мы старались вспомнить все события дня, чтобы набрать эти пять плохих и пять хороших событий. Когда учишься замечать хорошее и плохое и вспоминать об этом в конце дня, поначалу бывает сложно, пока нет привычки обращать внимание на происходящее. Для выработки такой привычки я и затеяла этот ритуал. Что ещё мне здесь видится полезного:

1. Мы разговариваем вдвоём и лучше узнаём друг друга (а этого много не бывает). Я узнаю о дочке, что её печалит, а что радует. Какие чувства она испытывает от того или иного события. А Саша узнаёт, в свою очередь, какие события были значимыми для меня, иногда очень удивляется: то, что она считает плохим – для меня оказывается хорошим, и наоборот. И мы это обсуждаем.

2. Такие обсуждения дают пищу для развития интеграции. Сейчас уже Саша может одно и то же событие перечислить и в «пять плохого», и в «пять хорошего». Потому что так и правда же бывает, что с одной стороны это хорошо, но с другой – не очень…

3. Я узнаю о каких-то событиях и переживаниях Саши, которые в этот день прошли «мимо меня». Например, если что-то произошло, когда Саша ездила куда-то с папой или была на кружке. Мне интересно и важно узнавать, как и чем живёт моя дочь.

4. У меня есть возможность, слушая Сашу и наблюдая язык её тела, когда она говорит, выловить те моменты, когда она явно не прожила возникшие в ситуации чувства. И я могу задать вопросы. И помочь прожить чувства. Принять их. Побыть в контакте, пока Саша в них. Посочувствовать, посопереживать. Или вместе порадоваться.

5. В таких разговорах я немножко работаю с Сашей про границы. Например, она любит после моих перечислений начать подсказывать. Дополнять мой список чем-то, что я якобы забыла упомянуть. И здесь я ей говорю

Сейчас так много людей, привыкших причинять добро (помогать, когда им кажется нужным, а не когда их просят об этом), что очень хочется дать Саше какой-то здоровый способ обхождения с вопросами помощи. И да, её право предложить мне помощь, спросив: «Хочешь я тебе помогу/ подскажу?» Предлагать помощь – вполне здорово и здорово. Но если я отвечу «нет» – ей придётся принять это, не проламывая моих границ, даже если ох как хочется подсказать.

Когда я не забываю поблагодарить её за то, что она удержалась от непрошенной или отвергнутой мною помощи, то обязательно делаю это. Иногда забываю, так что мне есть к чему стремиться.

6. Мы учимся (да-да, я тоже учусь) замечать хорошее. Потому что плохое замечать проще, нам вообще транслировали многим в детстве, что радоваться мелочам не стоит. И теперь наша задача – научиться-таки им радоваться. А для этого их сначала нужно подмечать. Этот навык хорошо прокачивается во время вечернего «по пять».

7. Также важно не обесценивать и плохое. Грустное, обидное, страшное. Не «Подумаешь, вон в Африке дети голодают, а ты тут со своим «укусил комар»!», а «Ой, как мне жа-а-а-аль… Больно было, да?» И нет, это не акцентирование на плохом. Не застревание в нём в ущерб хорошему. Это не про нытье и не про пессимизм. Это про принятие всех сторон жизни. Всех возникающих чувств. Всех, а не только хороших или только плохих.

8. Саша учится сопереживать мне, когда я грущу по поводу чего-то не очень приятного, произошедшего днём. Она тоже говорит: «Мне так жаль тебя, мамочка». А я отвечаю: «Спасибо, доченька». И мы обнимаемся.

Первое время я зорко следила, чтобы Саша не брала на себя мои чувства и переживания. Чтобы ненароком не грузануть её этим. Ответственностью за моё состояние. Но нет, вижу, что она не проваливается в моё. Чему я тоже очень рада, ведь далеко не все взрослые умеют оставаться в своём собственном настроении, когда их партнер (например) грустит, или злится, или испытывает ещё какие-то чувства.

«Маме плохо, а ты тут хохочешь и радуешься (носишься, прыгаешь, бегаешь и тдтп)!» – знакомо? Поэтому не озвученное «когда плохо твоему близкому, тебе тоже ДОЛЖНО БЫТЬ плохо» весьма распространено.

Отслеживаю, чтобы не навесить такое на Сашку, потому что и я не избежала таких родительских посланий в своем детстве, а значит, в моменты безресурсья могу транслировать этот багаж и ей.

9. Иногда в таких проговариваниях «по пять» затрагивается случайно какая-то важная/серьёзная тема, или высвечиваются зачатки Сашиного интереса к чему-то. Такое сразу записываю в блокнот в телефоне, чтобы потом подумать над этим и что-то с этим сделать.

10. Если какой-то момент кажется мне отягощённым непрожитыми эмоциями, мы погружаемся в него и уделяем этому столько времени, сколько требуется. Чтобы фрустрация не копилась внутри. Чтобы минимизировать риск возникновения истерик «на пустом месте».

После проговаривания «по пять» мы поём песню или две, обнимаемся и – спать. Обычно «по пять» и песни, благодаря своей регулярности, занимают не более получаса, чаще всего – минут двадцать.

Потом я просто лежу и слушаю в наушниках музыку, пока Саша засыпает. Когда уснёт – ухожу заниматься своими делами с чувством, что сделала то важное, что нужно было. И вот это осознавание, что порой важное занимает всего двадцать – тридцать минут из всего дня, – оно мне кажется очень прикольным. Потому что порой мы столького требуем от себя в стиле #яжемать: огромные списки «я должна». А самое важное упускаем. То важное, что перекрывает с лихвой все эти «я должна». Потому что не знаю, как у вас, а мне на самом деле хочется просто жить вместе, в отношениях. Иметь эти отношения, а не списки, кто что должен.

Путь от «я должна» к «я хочу» (от чужих ограничивающих убеждений к собственным внутренним ценностям) долгий, и я всё ещё его иду (иногда – с откатами) и буду идти всю жизнь.

* * *

Когда Егор был маленьким (здесь я имею в виду возраст примерно с трёх до девяти лет), я не умела проговаривать с ним «по пять» перед сном. Я вообще не умела принимать его чувства, разделять с ним его переживания, быть в контакте. Не умела им интересоваться, задавать вопросы, слушать ответы. Не умела жить с ним, без оценивания, без осуждения. Без воспитывания. Не умела быть мамой – такой, какой мне важно быть сейчас.

«Львиная доля усталости от дня, проведённого с ребёнком, у меня от борьбы! От борьбы за отвоёвывание своего пространства, свободного от домогательств ребёнка, от его посягательств на мою свободу и на моё нежелание всё время быть вовлечённой в общение».

Из моей переписки с психологом

Вместо этого я умела многое другое: сравнивать то, что он делает, с тем, что делать должен, читать нотации, отстраняться и становиться холодной и жёсткой (а порой и жестокой), когда он истерил, высмеивать, делать ироничные и саркастические замечания, наказывать, ставя в угол, шлёпая по попе, лишая приятных вещей, угрожать выбросить любимые игрушки, ставить ультиматумы, порицать и осуждать…

Именно это я и считала нелёгкой работой мамы. Вот это вот сущее испытание – быть мамой, жить с ребёнком. Не потому испытание, что не любила Егора, нет. Но потому, что столько всего НАДО сделать, чтобы считаться хорошей мамой! А если ребёнок ну никак не хочет соответствовать образу ребёнка хорошей мамы – то это же просто тяжелейший труд по приведению его в соответствие!

И я такая вся несчастная: этот ребёнок никак не хочет становиться таким, как надо, вести себя как положено, и мне приходится (далее по списку, приведённому выше – наказывать, угрожать, воспитывать…). Ах, посмотрите на него, видите, как мне нелегко с ним? Да, вот так у нас и дома… Уже никаких сил нет с ним

Всё, что было человеческого в то время у нас, – это звёздное небо над головой. Возможно, это и спасало как-то меня от окончательного превращения в монстромать.

Когда Егору было лет пять, мы купили светящиеся звёзды, много звёзд. И наклеили на потолок в детской. По вечерам я лежала с ним перед сном, и мы смотрели на это звёздное небо. И немножко даже разговаривали про звёзды. Про созвездия. Про планеты. Про кометы.

Надолго меня не хватало. Как можно упустить такой момент, ведь он отлично подходит для воспитательных целей! Поэтому после нескольких минут жизни начиналось «воспитание» ребёнка. Поводов было много, ведь прошел целый день, за который Егор столько раз вёл себя неправильно и не оправдывал наших с мужем ожиданий!

Чтобы выжить, Егор научился защищаться вытеснением. Это такая защита, при которой человек (подсознательно) вытесняет из сознания тяжёлые для него переживания, события, будто и не было ничего.

Егор не помнит своего детства. Вот все эти ужасы, которые помню я и за которые несу ответственность, – он их не помнит. Но он помнит что-то хорошее. В том числе звёздное небо. Это наше с ним общее хорошее воспоминание. Правда, для меня от него всё равно веет грустью.

Когда мой сын был средненьким (здесь я имею в виду возраст от десяти до тринадцати лет), звёздное небо всё ещё было с нами. Плюс к нему добавились и другие приятные моменты, ведь я работала с психологом, ходила на родительские тренинги, училась жить с ребёнком и видеть в нём прежде всего человека, а не функцию.

Тогда я решила, что звёздное небо слишком ценно для нас, чтобы под ним кого-то воспитывать. Поэтому мы просто под ним лежали, иногда говорили о чём-то важном. Чувства не проговаривались почти никогда, потому что у Егора не было доступа к ним. Я была «слишком хорошей яжематерью» – напрочь отучила ребёнка осознавать, что с ним происходит, обращать внимание на эмоции, чувствовать чувства, и уж тем более – доверять их мне.

Но постепенно (очень медленно, но всё же) наши отношения становились лучше. Я много работала (и сейчас работаю) над этим. Эта работа, мой фокус на отношениях с Егором, – и есть та самая моя ответственность, которую я несу за то, как растила его раньше.

Когда мой сын был уже не маленький и даже не средненький, а вполне себе почтивосемнадцатилетний парень, звёздное небо перешло по наследству Саше. И наши с ней «по пять» и всякие задушевные разговоры происходили под теми же звёздами.

С тринадцати лет наши с Егором отношения можно считать вполне себе отношениями. Конечно, подростковый возраст с его гормональными расколбасами сделал период с тринадцати до шестнадцати лет очень непростым для всей семьи. Но прошли мы его именно благодаря тому, что удалось подправить в наших отношениях до начала подростковости.

А Егор, как внезапно оказалось, был рад расставанию со звёздами. Потому что, оказывается, они всегда мешали ему уснуть своим светом.

Высокочувствительным/нейроотличным детям (и взрослым) часто сложно уснуть, нужна полная тишина и темнота (а иногда – «белый шум»). Если бы не важность этих звёзд для меня, я могла бы заметить, что они мешают Егору спать. Но я не замечала. А на моё «Почему же ты не сказал? Я бы давно придумала, как их убрать!» Егор ответил: «Да ла-а-адно… Помнишь, как мы с тобой перед сном лежали под звёздами?»

Сейчас я не считаю тяжким трудом своё материнство. Да, порой бывает непросто. Как и в любых других сферах жизни. Но это «непросто» для меня уравновешивается огромной благодарностью за то, что у меня такие дети, именно эти дети, именно вот такие. И – умилением, как бы по-дурацки, возможно, это ни звучало. Вот это умиление, которое испытываешь, когда твой ребёнок спит, мирно посапывая, – я чувствую его не только когда они спят. И это для меня показатель такой, маркер, что моё материнство – оно всё же больше про удовольствие и удовлетворение, а не про тяжкий труд и #яжемать (хотя и это бывает).

* * *

– Мам, знаешь, мне некоторые вещи в себе так не нравятся…

– Да? Какие, например?

– Ну вот то, что я так сильно волнуюсь, когда иду в новое место или к новым людям, что аж плохо мне… Вот как сейчас…

Разговор состоялся в Сашин первый день в семейном классе. В новом для неё месте, с новыми детьми. Мы как раз ехали туда, и Саша, как обычно в таких случаях, переживала.

– Тебе сейчас плохо? В чём это выражается сейчас?

– Ох… У меня побаливает живот, подташнивает. И мне страшно: а вдруг меня вырвет… Я почти уверена, что нет (потому что я знаю, что обычно так себя чувствую, когда волнуюсь, но меня при этом не рвёт), но всё равно страшно. И у меня сейчас трясутся колени.

– Бедный мой заяц… – На ходу прижимаю Сашу к себе. Замечаю, что пальцы рук у неё холодные (при этом на улице тепло). – Смотри-ка, у тебя ещё и руки холодные. Ты заметила?

– Да. А это тоже из-за волнения?

– Ну, похоже, что да. Давай-ка мы их разотрём.

– А бывает, что из-за волнения руки становятся холодными?

Саше важно получить подтверждение, что такое бывает не только с ней.

– Да, бывает. Вообще много проявлений может быть. Холодные конечности (руки, ноги, голова), тряска (в любой части тела, а то и всего тела), расфокусировка зрения, невозможность сосредоточиться, вроде слышишь, что тебе говорят, но не понимаешь толком… Бывает тошнота, боль в желудке или где угодно ещё… Да много всего бывает.

– Но ведь не у всех! Почему именно у меня?

– Ну, каждый переживает по-своему. Ситуация «в новое место к новым людям» волнительна для всех. Кто-то сильно тревожится, кто-то поменьше. Кто-то волнуется, но как будто не чувствует этого. Как будто это происходит не с ним. А зато, например, уснуть не может накануне или потом. Или наоборот – сваливается и спит беспробудным сном. Организм вот так перерабатывает стресс… Или тело выдаёт какие-то симптомы, а человек говорит, что волнения не чувствует.

– Но я же чувствую! Почему же ещё и подташнивает, и руки холодные, и колени трясутся?

– Ты чувствуешь. Но, возможно, частично. А часть отрабатывает тело. Вот давай лучше поговорим с тобой про твою тревогу. О чём именно ты тревожишься? Чего опасаешься?

– Ну, честно говоря, больше всего мне не

– Да, понимаю…

– А ещё и этот телефон…

Саша обычно на всякие занятия или прогулки носит с собой простенький кнопочный телефон для связи со мной и с папой. В набедренной сумочке. А тут муж случайно унёс эту сумочку вместе с телефоном на работу. Она лежала у него в рюкзаке, так как Саша сняла её накануне, когда была на дне рождения: там она ей мешала. Муж положил в рюкзак, а утром – ушёл с ним на работу. И Саша осталась без средства связи.

– Да, без телефона волнительно… Давай посмотрим, что можно сделать, если телефона у тебя нет, а нужно мне позвонить. Ты сможешь подойти к куратору и попросить позвонить мне. У Эли есть мой номер. Она наберёт меня и даст тебе поговорить со мной. И ты можешь подойти к Лене с таким же результатом.

– Могу. Но я стесняюсь…

– Да, ты пока стесняешься. Позже привыкнешь, и будет проще, но сейчас тебе стеснительно, я понимаю. Но если очень будет нужно – сможешь подойти?

– Да…

– А на прогулке, даже если вдруг как-то так произойдёт, что оглянешься – а все ушли, и ты осталась одна, тоже можно решить ситуацию.

– Но как?

– Я не знаю, где именно вы будете гулять. Но если с места прогулки будет видно библиотеку, в которой вы занимаетесь, то просто дойдёшь до неё сама. Если не будет видно или если будешь сомневаться, тот ли дом видишь, то останешься на площадке. Сядешь на скамейку и будешь ждать, пока за тобой придут. Рано или поздно тебя хватятся и прибегут за тобой. И даже если нет, то я приеду забирать тебя и, не обнаружив на занятиях, во-первых, дам всем по шапке (Саша смеётся), во-вторых, заберу тебя с площадки. Главное – ни с кем оттуда не уходить, даже если скажут, что их послала я или учителя.

– Да, я знаю. Я сразу убегу, если ко мне с таким подойдут!

– Убежишь? Думаешь, взрослый человек при желании не догонит тебя?

– Догонит… А как же тогда?

– Кричать. Громко. «Это не моя мама!», «Это не мой папа!», «Помогите!», «Я не знаю этого дядю/тётю!» Что угодно кричать. Тогда человек испугается лишнего внимания и сам убежит.

– Ой, мама, смотри, а у меня руки уже тёплые!!!

– Да, и правда. Значит, уже не так тревожно?

– Да, не так! И колени не трясутся! Правда, немного всё же ещё подташнивает…

– Ну и ладно. Жить не мешает?

– Нет… Хотя и неприятно.

– Да, согласна. Неприятно.

И вот так каждый раз, когда в новое место или к новым людям. Или когда был перерыв и давно всех не видела. И ничего с этим не поделаешь, кроме как учиться заботиться о себе в такие моменты, поддерживать себя, чувствовать чувства, замечать свою тревогу и проживать её.

Да что там в детстве! Я и сейчас, когда волнуюсь, чувствую в теле много всего. И сейчас тоже первый шаг в таких ситуациях – заметить свою тревогу, признать её наличие и дать ей место. Для этого есть разные техники.

Хорошо, что у Саши есть я, которая помогает с эмоциями – контейнирует, показывает, как мы можем помогать себе проживать эмоции экологично. Чтобы в будущем она смогла самоконтейнироваться, а также контейнировать своих детей, передавая этот навык дальше, новым поколениям.

* * *

Вы когда-нибудь замечали, как порой тяжело просто быть рядом? Когда человеку плохо – грустно, печально, обидно, больно?

Не говорить «да ладно, подумаешь, и не такое бывает!» Не подбадривать «всё проходит, пройдёт и это» или «завтра будет новый день». Не убеждать, что в каждой ложке дёгтя есть и бочка мёда, посмотри, мол, на это с другой стороны.

Не отвлекать, не утешать, не обесценивать, не искать позитивное, а просто быть рядом с человеком в его переживании.

Так мало и так много одновременно. Просто быть. Просто плечом к плечу быть в этом. Выносить вместе. Разделять. Сочувствовать.

Это очень, это безумно тяжело.

Беспомощность. Мало кто умеет не сбегать от неё. В юмор, в агрессию, в другую комнату… Подальше от этого пугающего чувства, когда ничем не можешь на самом деле помочь. Когда быть рядом – единственное, что возможно, но ты и этого не можешь. Потому что страшно. Потому что сложно. Потому что невыносимо.

«Мама, я боюсь! Это больно! Я не хочу, я боюсь!» Я везу Сашу к врачу. Ортодонтические вмешательства бывают болезненны, для высокочувствительного ребёнка – так вообще. «Я понимаю, солнышко. Тебе страшно. И может быть, будет неприятно или даже больно. Я не знаю, как будет. Но я буду рядом. Я с тобой, мы вместе как-нибудь справимся».

«Мама, я боююююсь!!!» – стопятьсотый раз одно и то же. Ей страшно до жути. Она ничего не может поделать с этим страхом. А мне так хочется сорваться и заорать: «Ну хватит! Сколько можно?! Я же сказала уже, что буду рядом! Что ты ещё от меня хочешь?!»

Мне невыносимо. Раздражает, что я ничего не могу поделать с её страхом. Я ничего не могу. Не могу помочь. Ничем. Только быть рядом. А это так мало!

Но это и много. Потому что я и правда рядом. Не сбежавшая в злость на ребёнка. Не обесценивающая её переживания по поводу «всего лишь примеривания пластинки на зубы». Не обманывающая, что «точно не будет больно».

Я просто рядом и держу её за руку. И Саша выходит от ортодонта с ощущением, что да, страшно, да, неприятно и даже больновато, но – выносимо. Мама не рассыпалась, мама не испугалась, мама не тряслась от тревоги, а просто была рядом. И мы справились. Саша справилась с моей поддержкой и помощью.

Просто быть рядом не просто. Это требует мужества. И понимания, что не всегда нужно спасать. Что иногда нужно НЕ спасать. Не спасать, а быть рядом.

* * *

Что именно делает для ребёнка переносимыми его эмоции в процессе контейнирования?

Ребёнку важно знать, что его эмоции – «правильные», что они нормальны, что это не с ним что-то не так, что все мы испытываем такое периодически. Это раз.

Ребёнку важно знать, что он имеет право эти эмоции выражать, какими бы они ни были. Нет плохих эмоций, они все важные, нужные, равноправные. И их не нужно скрывать от мамы/папы, их можно предъявлять (потому что, если скрывать, куча ресурса уходит на

Чтобы предъявлять эмоции маме, ребёнок должен быть уверен, что мама выстоит. Что она не разрушится от этих эмоций. Потому что, если таки мама начнёт рушиться (когда мы в энергетическом минусе, это и происходит), ребёнку станет ужасно, жутко страшно и тревожно: взрослый, который вообще-то должен быть его стеной, его опорой, его ВСЕМ, не справляется. И получается тогда, будто ребёнок – сильнее мамы. Он смог вот так повлиять на мамино состояние. И тогда, чтобы выжить в этом мире, ребёнку важно не опираться на маму, а контролировать её, взять власть в свои руки. И как ему тогда слушаться маму? Разве можно? Мама же слабая. Такая вот засада…

Если же мама не разрушается (спокойно принимает эмоции, не заряжается ими, но при этом находится в близком контакте, не дистанцируется от ребёнка), это показывает ребёнку, что он может выражать эмоции, они не опасны для других и не опасны для него и для его отношений с мамой. Это три.

Мама помогает ребёнку осознать, что именно он сейчас чувствует. Даёт название эмоциям/чувствам. Грубо говоря, приклеивает ярлычок к неизведанной зверюшке. Мол, это чебурашка, а не непойми что. И после стопятьсотого испытывания такой эмоции и называния её мамой «я вижу, что у тебя сейчас чебурашка», ребёнок на какой-то раз уже меньше тревожится, что это его так плющит, он знает: «А, это у меня чебурашка. Когда у меня чебурашка, я сначала вот так себя чувствую, а потом мне становится легче. Чебурашка – это нормально, у всех людей время от времени бывает чебурашка. Его не нужно бояться». Это четыре.

Ну и, конечно, мама помогает эту чебурашку прожить. Она гладит по спинке (распределяя эмоции по телесным контейнерам, помогая мышцам ребёнка расслабить зажимы), она обнимает и шепчет всякие слова, утешает, успокаивает, целует и просто находится рядом. Ребёнку легче «делить» свои эмоции с взрослым. И это пять.

– Мам, мам, а я теперь знаю ещё одного психолога, по радио говорили!

– Саш, психологов вообще тьма-тьмущая.

– Ну не тьма-тьмущая…

– Нет, именно тьма-тьмущая.

– Но я-то вообще думала, что ты единственный психолог… На всех детей и взрослых…

Мда, тяжёлая у меня работёнка…

#Сашке7

* * *

Внезапно обнаружился неожиданный плод моих усилий по работе с дочкиными эмоциями.

По порядку.

В нормальной спокойной жизни (читай – до вынужденного переезда и до ковидной изоляции), то есть году в 2018–2019, у нас с дочкой были ежевечерние посиделки и полежалки перед сном. Мы делились прожитым за день, я выслушивала Сашины фрустрации, контейнировала её эмоции. Иногда (нередко) фрустрация «застревала» внутри, и Саше ну никак не удавалось её проплакать или прозлиться (ну знаете, такое дурацкое ощущение, что что-то там в теле внутри «не то» и «не так» и вообще ужасно и «бродит», но никак наружу не выйдет – ни слезами, ни злостью).

И тогда мы с Сашей делали то же, что я делаю иногда с клиентами: искали, где в теле это «бродит», как оно выглядит, как ощущается, что оно там делает, о чём может рассказать… Устраивали диалог (вслух или молчаливый) с тем, «кто сидит в пруду». С тем, что там внутри.

И приходили в итоге к успокоению, выдоху, «уф, отпустило» или «спасибо, мне стало легче».

И был долгий период, когда такую работу мы с Сашей делали часто и много. А в 2020 году не делали вообще (ну или по пальцам пересчитать было можно), потому что я, к сожалению, не очень справлялась с ролью мамотерапевта для ребёнка. Изоляция, тревога про коронавирус (моя и клиентская) и вынужденная смена места жительства не способствовали моей ресурсности.

Вообще у Саши проблемы со сном. Не засыпает одна. И не спит одна в комнате. И если раньше боялась и потому не спала, то сейчас страха нет, но просто не может уснуть – и всё. И непонятно почему.

При этом ребёнок реально страдает от ситуации. Ей десять, и в её представлении дети её возраста уже могут спать сами (в моём, в общем-то, тоже). Саша переживает, что «все – да, а она – нет».

Я, как могу, принимаю её переживания и рассказываю, что бывает по-разному, и что знаю детей, которые тоже не могут (я и правда знаю).

Но мне это даётся сложно, потому что, чёрт побери, я хочу иметь свободные вечера, а не лежать на соседней кровати, пока она не уснёт, при этом кроме слушать музыку я лишена вариантов времяпрепровождения. А я устала за день, и я хочу принять ванну/выпить чаю/поговорить с мужем/написать текст/потупить в соцсети/что-то ещё. А если с ней лежит мой муж (который её папа), то он делает это вместо своей работы (он любит работать по вечерам и ночам) или своего свободного вечера. И ему тоже это неудобно и злит.

Ну вы понимаете, думаю. Жизненная такая ситуация, просто обычно касающаяся более младших детей.

И вот приходит ко мне как-то раз Саша и приносит лист бумаги. И говорит, что решила обратиться к своему внутреннему голосу, чтобы разузнать, почему же она не может спать одна.

И она с ним поговорила. И делала она это при помощи записывания вопроса, слушания себя и записывания услышанного ответа.

Собственно, вся её беседа с внутренним голосом – на листе, и текст этот прекрасен.

– Привет, внутренний голос.

– Здравствуй.

– Я хотела спросить.

– Что ты хотела?

– Почему я не могу уснуть?

– Я не знаю ответ на этот вопрос.

– Хорошо, но мне это не нравится!

– А это уже другой вопрос. Но ты уверена, что тебе это не нравится?

– Да! Наверное.

– Вот именно наверное!!! Подумай ещё!

– Ну мне нравится, когда папа со мной лежит!

– Вот именно! Сделай выводы! До свидания!

– Пока, и спасибо большое!

И Саша смущена и спрашивает меня, что ей теперь с этим знанием о себе делать. Потому что причина, которую внутренний голос выдал как основную, почему она не может одна уснуть, – эту причину никуда не засунешь, не выбросишь, не развидишь…

Ей просто хочется больше времени с папой. И да, сейчас сложно со временем, уделяемым нами Саше. Объективно сложное времечко сейчас у нас. И вообще-то Саша ещё и высокочувствительный, очень требовательный к родителям и миру ребёнок. Ей много надо, и, конечно,

Однако текст не об этом. Он о том, как Саша внезапно сама с собой провела психологическую технику, выяснила причину проблемы, осознала её и принесла мне.

Честно говоря, я даже немного подзависла, настолько неожиданно Саша это выдала. Ей десять вообще-то. Или почти одиннадцать.

Но как же приятно, что мои постоянные усилия приносят свои плоды! Что теперь у ребёнка есть «удочка», которой она умеет пользоваться!

Не каждый взрослый может.

* * *

– Мам, мне кажется, я сегодня не засну.

– Почему, солнышко?

– Я так себя чувствую, будто у меня кошки скребутся…

– Ух! А что же им не так, твоим кошкам? Вроде у тебя день такой хороший был…

– Я сама не понимаю! – Всем своим видом показывает отчаяние.

– Ну хорошо, давай постараемся быстренько подготовиться ко сну, чтобы осталось время разобраться с твоими кошками, хорошо?

Саша несётся переодеваться. Через десять минут, уже лёжа в постели:

– Мам, ну ты обещала, что мы разберёмся, почему мне так плохо.

– Да. Твои кошки всё ещё скребутся?

– Да…

– А как они скребутся?

– Вот так. – Показывает, как кто-то когтями расцарапывает её грудь.

– Ой. Тебе, похоже, жутко неприятно от этого.

– Да!!! И плакать хочется, но я не знаю, почему.

– А кошки знают?

– Наверное, знают…

– Тогда давай у них и спросим.

– А как?!

– Прислушайся к себе, пожалуйста. Где именно ты чувствуешь этих кошек?

– Вот здесь, – показывает на грудь. – И в пятках. И в лице.

– В пятках?! – Смеюсь.

– Да…

– Ну хорошо. Теперь положи руку себе на грудь. Да-да, туда, где кошки скребутся. Прислушайся, как им там, под твоей рукой. Спроси у них, почему они скребутся. Что бы они хотели сказать тебе.

– А как это сделать? Я не понимаю.

– Можешь прямо вслух или про себя задать им вопрос: «Кошки, почему вы скребётесь? Что вам не так?» И послушай, что они тебе скажут. Дело в том, что своих кошек сможешь услышать только ты.

– Я вслух, ладно? Кошечки, почему вы скребётесь? Мама, они ответили, что чтобы услышать их ответ, нужно помолчать тридцать секунд.

– Так давай помолчим.

– Да. Я сосчитаю до трёх, и потом молчим тридцать секунд.

– Окей.

– Кошечки, почему вы скребётесь? Раз-два-три!

Молчим.

– Мама, я их услышала!!! Они, оказывается, скребутся, потому что им очень грустно, что я на танцах сегодня не туда повела… Уже второй раз так ошибаюсь.

Танцы были как раз перед этим, вечером сегодняшнего дня, и впечатления свежи.

– Ммм… Как же нам их успокоить?.. Скажи им, пожалуйста, что кто не ошибается, тот не научается. Что ошибки – важная часть обучения.

– Да?! А Наташа ни разу ещё не ошиблась, когда вела! Ни разу! А я… У меня никогда не получится! – Всхлипывает.

– Ты переживаешь, что не сможешь запомнить, когда куда вести девочек, запутаешься и подведёшь всех?

– Да!!!

– Солнышко, ты всё сможешь. Вот увидишь. Твой мозг сейчас учится, запоминает. А на репетиции и выступлении подскажет тебе, куда когда танцевать. А ещё у нас есть память тела.

– Как это?

– Тело запоминает движения, если много тренироваться. И даже если голова вдруг отключится, ты сможешь довериться телу, и оно само «выведет».

– Ого!

– Да, ого. Поэтому важно тренироваться.

– Мы много танцуем!

– Да, я знаю. Мне очень нравится, как ты относишься к тому, чем занимаешься. Как ты трудишься.

– Я стараюсь…

– Да.

– Но кошки в пятках и в лице всё равно скребутся!

– Так конечно. Мы же их ещё не послушали!

– А как мне – прямо на пятки руки класть?

– Ну раз кошки в пятках, то да.

Саша лёжа задирает ноги к голове, хватается за пятки, лежит враскорячку. Еле сдерживаю улыбку и импульс сфотографировать это.

– Оказывается, они скребутся, потому что им стыдно, что это же они, ноги, не туда меня повели во время танца!

– Скажи этим кошечкам, что указания даёт голова. И они тут ни при чём.

– Знаете, кошки, вы побежали туда, куда вам велел мозг. А мозг же не в пятках!!!

– Именно.

– Мама, они успокоились.

– Класс!

– Но есть ещё кошки в лице…

– Тогда давай скорее спросим, а им-то что не так?

– Мама, они не знают, что им не так. Но зато знают, как им помочь!

– Здорово! И как же?

– Ты должна положить руки мне на голову и просто подержать. А я буду гладить себя по голове. А ещё меня нужно поцеловать вот сюда, – показывает место на голове.

– Как славно! Это ещё и приятно делать! – Обнимаю Сашу, целую, держу руки на голове. Потом глажу. – А давай мы всех кошечек ещё и пожалеем, что им так трудно приходится. И похвалим, как они у тебя замечательно справляются. И потом дадим поплакать, раз им так хочется.

– Я не смогу сейчас поплакать…

– Не сможешь? Ну что ж поделать. Тогда я просто тебя поцелую – и будем спать.

– Хорошо. Только сначала я в туалет сбегаю.

Саша открывает дверь – и прямёхонько себе по пальцу ноги. Хватается за ногу и плачет. Ну вот. Вот тебе и слёзы. Жаль, что для того, чтобы выйти на них, нужно было шандарахнуть себя дверью. Но порой и правда не хватает последней капли, чтобы открылся краник. Жалею Сашу, растираю ножку, целую, обнимаю. Всё, кажется, теперь всё. Спокойной ночи, доченька. Спокойной ночи, кошки.

* * *

Когда Сашка злится, я предлагаю ей варианты, как эту злость выразить. Ну вместо швырять, чем под руку попадётся, в брата или папу, хлопать дверью и бить себя по голове.

Главный способ выплеснуть агрессию – ожесточённо рвать бумагу А4 и швырять обрывки. В зависимости от силы гнева на это действо может уйти разное количество времени и бумаги. И я специально приберегаю черновики для этого.

После того как рвать и швырять бумагу надоело (стало легче, уже не так распирает изнутри), Саша сама собирает всё в мусорный пакет, а затем приступает ко второму этапу «злостевыражения». Обычно это рычание, кричание или подушкоколочение.

Для подушкоколочения мы используем большие диванные подушки. Их можно пинать ногами или бить руками.

Рычание всегда сопровождается сжиманием кулаков и напряжением всех частей тела с последующим их расслаблением.

Кричание происходит обычно в моём присутствии (такое впечатление, что самой с собой Сашке делать это страшно – сама себя этим криком пугает), за закрытой дверью (чтобы не особо напрягать домочадцев).

Годятся любые слова и словосочетания, которые Сашка сочтёт оскорбительными и

* * *

– Ну и что мне прикажешь делать с этим?! – Саша злится и тычет мне в лицо бумажку, на которой несколько дней назад я нарисовала ей круг фрустрации Ньюфелда. Я подумала, что в почти девять лет она уже вполне сможет понять мои объяснения, почему мы порой агрессируем, атакуем. И какие могут быть варианты вместо этого. И я нарисовала ей мой любимый круг фрустрации Ньюфелда и рассказала попроще и заменяя термины типа «фрустрация» словами, понятными ей.

– Может, погрустить? – предлагаю я.

– Погрустить?! Да я злиться хочу! Бить всех хочу! Всё пинать и ломать! – Саша разошлась не на шутку.

– Ну, значит, злись. Чем я могу тебе тут помочь?

– Я не знаю!!! Я сейчас буду головой биться!

– Саш, давай придумаем что-то другое, пожалуйста. Без самовредительства.

– Что? Я не могу ничего. У меня, похоже, совсем не работает этот твой выход (выход в адаптацию – прочувствование тщетности изменить ситуацию. – Л. П.), я сразу злюсь, когда не получается изменить ситуацию! Сразу злюсь!

– Не всегда, дочь. Иногда ты грустишь. Иногда – злишься. Иногда – сильно злишься. Вот как сейчас.

– Мне плохо! Что мне с этим делать?!

– Иди, я пожалею тебя, солнышко.

– Зачем?! Я же злюсь!

– Но ты сказала, что тебе плохо. Мне хочется тебя пожалеть. Когда тебе плохо, мне так жаль…

У Саши идёт явная внутренняя борьба между злостью и грустью. Продолжить злиться или уйти в слёзы? Она пока не может выбрать, явно колеблется. Нужно бы помочь ей поплакать. Но как сделать так, чтобы не вызвать сопротивление?

– Мне плохо!!! – Она разбегается и врезается головой в диванную подушку.

– Ты ж моя маленькая…

– Я не маленькая!!! Я большая, я почти взрослая, я должна уметь управлять собой!

– Откуда такие идеи?! Не каждый взрослый может…

– А я должна! – перебивает меня.

– Ну… Боюсь, в этом ничем не могу тебе помочь.

– Ах так?! Не хочешь – не помогай!

– Я могу помочь тебе погрустить. Могу обнять, поцеловать, пожалеть, покачать. Но ты говоришь, это тебе не надо. Мне жаль… Пожалуйста, попроси меня о помощи, когда она тебе понадобится, ладно?

– Я не могу просить!!!

– Но а как же я тогда узнаю, что она уже нужна, что ты уже хочешь её? Сейчас же не хочешь…

Через какое-то время Саша кладёт мне на стол записку: «Пожалей меня, пожалуйста!»

– Иди сюда. Моя девочка… Как же тебе тяжело приходится, малыш… Такое состояние непонятное. То ли злиться, то ли плакать… И внутри оно всё бродит и взрывается… И так плохо тебе… Ты ж моя маленькая…

Саша плачет, прижавшись ко мне.

* * *

– Мам, я опять забыла, кем ты работаешь…

– Психологом.

– Я опять забыла, как это.

– Ну как… Например, у какой-то мамы не получается не кричать на ребёнка, дружно жить, понять, почему ребёнок как-то так себя ведёт, показывать ребёнку свою любовь… Или человек не понимает, чего он хочет, не чувствует этого. Или всё время ссорится с окружающими и не понимает, почему и как быть. Ну и всякое другое… И тогда этот человек идёт к психологу.

– К тебе идёт?

– Ну да.

– И ты знаешь, что делать?

– Ну как бы да…

– Мам, я не понимаю, ты что, самая умная что ли?

#Сашке7

– Мам, и что, ты всем своим клиентам рисуешь этот круг и рассказываешь о нём?

– Ну, тем, у кого сложные отношения с агрессией – да. Тем, кто кричит на детей, злится. Тем, у кого дети злятся или бьют кого-то. Тем, кто не злится вообще.

– А разве такое бывает, чтобы вообще не злиться?!

– Нет, конечно. Но люди иногда думают, что они не злятся.

– Как это?

– Ну вот так. Например, если в детстве родители говорили им, что злиться – это плохо. Что злятся только плохие люди.

– А родители могут такое говорить?!

– Могут. А могут даже не говорить, а просто, знаешь, так смотреть осуждающе. А ребёнку очень страшно, когда мама или папа так смотрят.

– Ой, да, кажется, что не любят!

– Да…

– И что, вот ты даёшь родителям этот круг – и они перестают кричать на детей? Или делают так, чтобы дети не били никого?

– Не совсем так. Они начинают понимать, почему так происходит. Откуда берётся эта злость. И что когда человек злится – ему очень плохо. И когда им удаётся вовремя вспоминать, что когда ребёнок злится – ему очень плохо самому, то они могут начать ребёнка жалеть, сочувствовать ему в том, что ему плохо сейчас.

– Да-да, мне гораздо легче, когда ты меня жалеешь!

– А потом они и про себя могут это увидеть. Что им тоже ведь плохо, когда они злятся. И тогда они и себе могут сочувствовать вместо того, чтобы ругать себя за злость.

– А я вот не жалею себя, когда злюсь…

– Да это ведь не так просто, Саш. Злость, особенно когда она сильная, сложно уравновесить чем-то.

– Я не знаю, что такое уравновесить. Это что-то про весы, но я не понимаю. Но я точно знаю, что когда я сильно злюсь, я ничего другого не могу делать. Я злюсь, и мне хочется крушить всё!

– Да, зайка, я знаю. – Смеюсь.

– Но разве этого хватит – жалеть ребёнка? Или жалеть себя? Разве это помогает не кричать или не бить?

– Нет, это один из необходимых шагов. Но есть ещё много другого… Много работы.

– Например?

– Ну вот по всему этому кругу, что я тебе нарисовала. Прямо начиная с входа в него. И про каждый возможный выход из него. И про возникающие на пути чувства. Про всё это важно понимать: как оно работает именно у тебя? Почему, в какие моменты, что запускает чувства, что останавливает чувства или действия? Там много работы по исследованию себя, по наблюдению, а как это происходит у ребёнка.

– Ух. А им не скучно всё это исследовать?

– По-разному. Но если очень хочется результата, то приходится искать, возрождать в себе интерес к себе. И к ребёнку. И исследовать, как что работает внутри. И это большая работа, правда. Но когда начинает получаться, когда виден результат – это такая радость!

Помню, когда получала психпедобразование, на одном из семинаров на тему воспитания детей не выдержала транслируемого

* * *

Интересоваться ребёнком, а не его поведением – как это?

А это значит – всё время задавать вопрос: «Каково это – быть тобой?» Стремиться понять, что чувствует ваш ребёнок в той или иной ситуации. Когда он один, когда ему скучно, когда «никого нет дома» (внутри пустота и одиночество) или когда и правда дома никого нет. Когда он в толпе или в тесной компании, когда он дружит или не имеет друзей. Когда он справляется и когда у него раз за разом не получается задуманное. Когда нужно сделать что-то важное для него или приходится делать что-то, чего делать совсем не хочется. Когда его зовут гулять, и он бежит вприпрыжку, или когда не идёт, как бы ни звали. Когда учится с радостью и когда «ничего не хочет».

Каково это – быть тобой? Тебе нравится твоя жизнь? Что именно в ней тебя вдохновляет, завораживает, заставляет задуматься, взгрустнуть или в предвкушении забиться сердце? Как тебе в этой жизни? Что видится сложным, а что, быть может, невозможным? Что – вполне переносимым, а что вообще не замечается из-за своей простоты и лёгкости?

Каково это – быть тобой в детском саду? В школе? В семье?

Каково это – быть тобой?

Чем больше мы фокусируемся на узнавании этого отдельного человека, отдельной личности – уникальной, непохожей ни на кого (и в чём-то похожей на нас, родителей), со своим мнением, стремлениями, выборами, потенциалом, тем меньше наши отношения зависят от поведения ребёнка. Тем важнее для нас он сам. Тем глубже, стабильней, крепче наши отношения привязанности.

Каково это – быть тобой? Простой вопрос, важность и пользу которого сложно переоценить.

Давайте разберёмся

«Если что-то получилось – это здорово. Но это произошло не случайно, вы были ответственны за свой успех». (Дженет Дж. Войтиц)

Многие взрослые-по-паспорту люди не чувствуют себя действительно взрослыми – зрелыми, не боящимися ответственности, не бегущими от неё в чувство вины, не застревающими в нём вместо того, чтобы исправлять последствия, изменять деструктивные схемы и сценарии.

Многих из нас в детстве приучили чувствовать себя виноватыми за любую ошибку. И даже за «ошибку» (то есть за то, что вообще от нас не зависело). Приучили так хорошо и крепко, что сейчас мы, будучи взрослыми, сами прекрасно справляемся с обвинением себя, осуждением, порицанием и прочим ругательским антигуманным отношением к себе. Отношением, которое ни разу не про любовь, не про принятие и не про поддержку.

Но об этом, благодаря интернету и всё повышающейся психологической грамотности народонаселения, знают уже многие. А задумывались ли вы о том, что у этой самой ответственности есть и другая сторона? Ведь мы ответственны не только за промахи, ошибки, «косяки». Не только за «недоработал», «не старался», «ну вот опять…». Не только за ужасные последствия наших поступков и «отсутствие воспитания» у ребёнка.

Мы точно таким же образом несём ответственность за всё то хорошее, что происходит в нашей жизни. За наши успехи и достижения. За «получилось» и «ура, я смог!». За свои усилия, старания, вложенный ресурс, время, физические силы, деньги. За всё, что в итоге привело к успеху, маленькому или большому.

Потому что происходит оно не само собой. Мы приложили к этому руку. Или голову. Или сердце. А чаще всего – всё вместе взятое, плюс остальные части тела.

И если даже вы умеете не позором себя клеймить за ошибки, а исправлять их, обратите внимание, умеете ли вы присваивать себе свои успехи? Не «да ладно, чего там…» и «да мне же было не трудно!». Не «само так получилось» и «ничего такого я и не сделал». А вполне себе полноценное «да, я смогла» и «это я сделала». Потому что это и правда ваша ответственность. Которая не бывает односторонней-заточенной-на-вину. Она работает в обе стороны: не получилось – подумай, как в следующий раз сделать иначе, получилось – признай, что ты имеешь к этому успеху самое непосредственное отношение, порадуйся, что справился.

Каким бы ни был урожай (привели ли ваши действия к неудаче или к успеху) – плоды в обоих случаях ваши. И если в случае неудачи мы это как-то признаём, то присвоить себе успех часто гораздо сложнее. Будто мы действительно что-то ценное сделали…

ДА. УСПЕХ – ПРЯМОЕ СЛЕДСТВИЕ ВАШИХ ДЕЙСТВИЙ. Смиритесь с этим.

Вопросы для рефлексии

1. Какие особенности вашего ребёнка вы знаете особенно хорошо? Есть ли у него «тонкая кожа», высокая чувствительность, быстрая утомляемость, потребность во внимании, специфические страхи?

2. Чем обычно «заряжается» ваш ребёнок, что даёт ему силу, радость, энергию (совместные игры, разговоры, одиночество, творчество, движение, что-то ещё)?

3. Как ваш ребёнок обычно выражает эмоции – больше через слова, через телесность, через агрессию, изоляцию, фантазии?

4. Какие методы поддержки и помощи (уже опробованные) работали для него/не работали совсем?

5. Каковы сильные и слабые стороны вашей семейной «эмоциональной экологии»? Есть ли в семье какие-то ритуалы, поддерживающие отношения?

6. Что вам мешает быть ближе друг к другу? Какие семейные привычки, сценарии, слова или «молчания» из прошлого влияют на настоящее?

7. Есть ли в вашей семье пространство (время, привычка) для проговаривания чувств? Или всё больше про дела и обязанности?

8. Что из ваших особенностей (темперамент, настроение, привычки, внутренний критик, склонность к заботе/усталости/ изоляции и т. п.) помогает, а что мешает вам быть «контейнером» для эмоций ребёнка?

9. С какой вашей эмоцией вам труднее всего встречаться – в себе и в ребёнке? Вы злитесь на злость? Пугаетесь страха? Тяготит вина или стыд?

10. Бывают ли моменты, когда вам удаётся по-настоящему принять и поддержать ребёнка, и сколько в этом «настоящей вас»?

11. Если бы вы были ребёнком – хотели бы вы жить с таким взрослым, как вы сами?

12. Есть ли у вас с ребёнком ваш особый ритуал, который работает только у вас и даёт вам силу?

Глава 10

26 января.

– Та-а-ак, Покровская, девочка…

– Она Саша.

– Хорошо. Саша Покровская. С ней всё хорошо, мамочка. Здоровенькая. Вес, рост, рефлексы – всё в норме.

– Это хорошо, спасибо.

– Да. Так что я её выписываю.

– Э-э-э… Выписываете куда?

– Домой выписываю. Она может ехать домой.

– Без меня?!

– Почему без вас?

– Потому что меня врач пока не выписывает.

– А, да? Хм… Пятые сутки пошли… Что ж, тогда не выписываю.

– Спасибо.

27 января.

– Та-а-ак, Покровская… Всё в норме. Выписываю Сашу.

– Её нельзя выписывать.

– Почему? Можно! У неё все хорошо, можно ехать домой. Противопоказаний нет.

– Но меня ещё не выписывают.

– Да-а-а? Хм… Шестые сутки… Что ж, тогда не выписываю.

28 января.

– Покровская Саша. Проблем нет, всё в порядке.

– Отлично, спасибо! Выписываете?

– Нет-нет.

– Почему? Меня выписывают.

– А, да? Тогда, конечно, выписываю!

Шесть дней Саше пришлось жить «на два дома»: ночевать в детском отделении роддома, а дни проводить на моих руках.

Я помню, как закрыла внутри все непереносимые чувства от того, что на ночь ребёнка отбирают, потому что «так положено». Как жила эти шесть дней роддомную зомби-жизнь, делая всё, что надо, и чувствуя счастье уже просто оттого, что Сашка здорова, и я вроде бы тоже не развалилась на куски. А запертые до поры до времени сложно переносимые чувства я потом «отнесла» психотерапевту. Я уже знала, что разобраться с этим важно – и для меня, и для дочери.

Разница в самоощущении – колоссальная! В этот раз я чувствовала себя справляющейся. Достаточно взрослой, чтобы быть мамой. Небо и земля. Что ж, похоже, у моих детей были две разные мамы: я – двадцативосьмилетняя мама Егора и я – тридцатисемилетняя мама Саши. К счастью для Саши и к сожалению для Егора.

Да, непросто было и в этот раз. Но психологически мне было намного легче, чем после первых родов. Тогда я впала в жуткую депрессию, которая длилась годами. Началось всё из-за не полностью подействовавшего на операции наркоза, продолжилось сложным для меня материнством – выбраться из этой ямы я уже не смогла. А «трудный ребёнок» лишь подбавлял ощущения беспомощности и безысходности.

В этот же раз, невзирая на «что-то пошло не так на операции» и на последствия этого, да и вообще на всё, что и как было в эти дни, у меня не было внутри ощущения ужаса. Всё забылось, потому что «у меня появилась такая девочка»! С первым ребёнком я такого не чувствовала, не могла себе представить, что то, что пишут другие (боль забылась и они счастливы), – всё это может быть правдой. А теперь я и сама чувствовала это. Чувствовала, что я «как все нормальные мамы».

Началась совсем другая история материнства.

* * *

Иногда мне кажется, что я очень маленькая. Такая маленькая, что даже моя шестилетняя дочка больше меня. Потому что ей, если что, есть к кому прийти и спросить. Например, можно ли ей мороженого. Или что такое кресераврора. Или научу ли я её застегивать на ощупь бюстгальтер, когда у неё грудь начнет расти, и в каком возрасте это будет. И оттого, что у неё есть я, к которой можно с вопросами, и слезами, и счастьем от самостоятельно нарисованной закорючки, она чувствует себя спокойной. И такой… шестилетней. Она так и говорит: «Я – Саша, шестилетняя девочка, почти принцесса». И я понимаю, что жизнь у неё удалась. И радуюсь.

А мне с вопросами не к кому. Разве что к Гуглу, но в него не уткнёшься, если ответ не порадует. Думаю, моя мама сильно удивится, если я позвоню ей и спрошу, почему так сложно решиться покраситься в синий цвет. Или как быть, если и спать хочется, и личное время возможно, только когда дети улягутся. Или если поделюсь с ней радостью о том, что мне наконец удалась малая форма. Мне, которая пишет длиннющие тексты и не даёт редактору их резать! Ну просто я даже не помню, когда в последний раз задавала маме вопросы. Или – задавала ли я их вообще. Потому что когда мне было шесть лет, как сейчас Сашке, я была «Тебе уже шесть лет! Уступи братику. Ты старше, ты должна быть умнее». А тем, кто «УЖЕ шесть лет», как-то не пристало задавать вопросы. Подразумевается, что они уже знают все ответы. А что не знают – выучат в школе, так что…

А иногда мне кажется, что я очень большая. Такая большая, взрослая и даже старая, что даже моя шестидесятисемилетняя мама меньше меня. Потому что я чувствую, какой путь прошла в этой жизни, прямо начиная с какого-то смешного возраста, в котором чужие шестилетние дети кажутся ого-го. И груз пережитого ощущается очень сильно. И под каждое свое циничное высказывание я могу подложить основание. И вся моя крутая интуиция, чувствование людей и знание наперёд, «что случится, если…» появились не сразу и не просто так. Я заплатила за них молодостью, беззаботностью, доверием и здоровьем. И «в моём-то возрасте» мне бы в кресло-качалку в красивом саду и вязать шарфики внукам. Седые волосы собраны в пучок, на носу – очки, в голове – склероз. Ну и ладно, что шарфиков уже навязано на внуков всех друзей и знакомых, главное – процесс и ощущение умиротворения.

И никаких вопросов задавать нет потребности. А внуки к тебе бегают не с «как застегнуть лифчик», а с «Ба, как ты думаешь, если я засуну в рот сразу десять конфет – я смогу спеть «Кресераврора»?

А самое крутое – что время от времени я чувствую себя маленькой и большой одновременно. И психиатр ничего не имеет против.

Но иногда… Иногда бывает праздник жизни. Это когда я, сорокатрёхлетняя женщина, почти королева, мать шестилетней девочки Саши (почти принцессы) и почти пятнадцатилетнего оболтуса вне системы, чувствую себя такой… взрослой. Не маленькой. Не большой. Взрослой. И тогда я могу и вопросы задавать, и ответы отвечать, и радоваться, и плакать, и других утешать. Могу послать, вежливо или не очень. Могу прогнуться немного там, где считаю нужным. Могу принять важное решение и нести ответственность за последствия. И не ругать себя за ошибки. Могу написать в ночи такой текст и решить не стирать его.

Знаете, что не могу? Быть взрослой всегда. Ну или не всегда, а большую часть времени. Вот где засада…»

Из моей ленты в Facebook

* * *

Я обратилась к психотерапевту в 1999 году, потому что моя жизнь была

А ещё вот такой: «Живу… Нет, жизнью это тухлое болото назвать трудно. Скорее – существую. Каждый день похож на предыдущий, такой же тухлый, кислый и безнадёжно безысходный. Ненавижу такую жизнь, ненавижу себя в ней» (из моей переписки с психологом).

Сейчас мне страшно это о себе читать. Я помню себя ту, себя там. И вижу, какой пройден путь к себе-нынешней. И как далеко «пункт А» от «пункта Б». Возможно, если бы я тогда понимала, о каком расстоянии идёт речь, я бы опустила руки.

Но заранее ничего никогда не известно. Мои процессы оказались очень долгими. Бывает всё быстрее. Но бывает и медленнее. Что греет и даёт мотивацию продолжать меняться – это маленькие изменения, которые происходят время от времени в процессе терапии. То одно новое заметишь в себе, то другое. То вдруг обнаружишь отмершее старое валяющимся на полу, оставленным где-то позади. И жизнь начинает играть новыми красками. И даёт ресурс продолжать путь.

* * *

Быть мамой Саши – это, конечно, праздник. Особенно каждый год 21 января, когда мы отмечаем её день рождения. Особенно сегодня, когда ей исполняется семь.

Уже семь! Говорить такое банально до невозможности, но я хорошо помню эту черноглазую черноволосую смуглую барышню, появившуюся на свет, и те шесть дней, которые ей пришлось жить «на два дома»: ночевать в детском отделении роддома, а дни проводить на моих руках.

Я совершенно не помню, как так случилось, что моя черноглазая черноволосая смугляшка стала белокожей русой голубоглазой девчонкой. В какой такой момент это произошло. Но факты неумолимая вещь: где-то между рождением и шестимесячьем Сашка здорово изменила свою цветовую гамму.

Сначала казалось, что Сашка совсем другая, нежели Егор. Ну, знаете, вот это «дети все разные»? А вот и нет, врут. Иногда выдают одинаковых. Для работы над ошибками что ли… Типа перепишите заново. Но чтобы не дай бог не списывали, условия задачи несколько изменим (ну, например, выдадим вам девочку, а не мальчика на сей раз). Так что у нас в семье двое высокочувствительных детей (ну и я с ними заодно высокочувствительная… видимо, для того, чтобы понимать их как никто) с кучей высокочувствительных тараканов.

Слава богу, у меня сейчас хватает знаний и опыта, сдобренных большим количеством часов личной терапии, чтобы растить Сашку иначе, чем досталось Егору в её возрасте. Так что Саша получается очень даже ничего.

Глубоко и тонко чувствующая, но при этом с мягким сердцем, не в защитах. Она в меру активная, деятельная, воспитанная (в хорошем смысле слова, без перегибов в какую-либо сторону), готовая помочь другому, всегда защищающая своих друзей при необходимости, такой же борец за справедливость, как и я (ну и как Егор). Она умеет грустить и радоваться, тихонько рисовать/клеить/лепить или шумно носиться по квартире, хохоча. Она не может уснуть перед каким-то важным для неё событием, очень переживает (до болящего живота) перед мероприятиями в местах, где не совсем ещё привыкла или где редко бывает, боится любых медицинских манипуляций, а также малейшего пореза или царапины.

Общительная, рассудительная, очень любящая играть. С претензией на лидерство, но умеющая играть и на равных, и какое-то время идти за кем-то. Довольно легко плачет, глубоко всё проживает, и, пожалуй, такая глубина – её главное качество.

Она любит танцевать, петь, играть и всячески взаимодействовать с детьми и взрослыми. А её список интересных профессий пополняется постоянно и уже так велик, что не знаю, как она планирует всё это осуществлять.

– Мам, можешь для меня кое-что сделать?

– Могу, наверное. Чем тебе помочь?

– Мне нужно, чтобы ты кое-что записала.

– ?

– Ну я тебе буду диктовать список, а ты будешь записывать.

– Хорошо. А что это за список?

– Список профессий. Понимаешь, я уже так много профессий для себя выбрала, что боюсь все не запомнить. И мне нужно, чтобы ты их записала. Чтобы я могла в любой момент посмотреть в список и вспомнить, чем хочу заниматься.

– А-а-а… Ну хорошо. Диктуй, я пишу.

– Ага. Только должна тебя предупредить: я начну с рискованных профессий, так что ты не пугайся. Пиши: пожарник. Пожарник – это рискованная профессия, правда?

– Угу…

– Дальше: военный. И спасатель. Тоже рискованные. Дальше – учитель. Это уже не рискованная профессия.

– Как сказать…

– Что ты сказала? Пиши лучше дальше: альпинист. Ой, это в рискованные. Фигуристка. Тоже рискованная. Можно же упасть! Ещё хочу выступать в кино.

– Сниматься в кино?

– Да. И танцевать. И петь. И альпинисткой быть. Дальше я уже забыла. Хорошо, что мы список пишем, правда? Будем потом дописывать.

#Сашке7

* * *

«Давно я хотела книгу сделать», – сказала Саша и сделала. Взяла картинки, которые у неё уже были когда-то нарисованы, что-то дорисовала и собрала в «букет». Назвала это творение «Книга для малышей». Странный набор разношёрстных картинок.

Спрашиваю её: «Чему ты решила научить малышей, почему именно эти картинки в книге?» – «Ну, что было…» – ответила Саша. И ходит довольная.

А я в замешательстве. С одной стороны, ребёнок получил удовольствие от процесса «деланья книги». Цель принести этим пользу малышам дочь себе

Но…

Пойду, короче, поддержу её в её начинаниях, порадуюсь, что она довольна.

А потом срочно позабочусь о своей маленькой внутренней девочке, которая с раскрытыми глазами смотрит на всё это: «А что, так можно было?!» Можно было не стараться, не напрягаться, не добиваться качества, не соответствовать ожиданиям и стандартам, а просто делать то, что хочется и нравится? И просто получить от этого удовольствие?

Мда.

Эх.

Непростое место. Сложное для тех, кто с детства слышал фразы «А тут почему криво?», «Ну посмотри, как ты нарисовала! Разве так нужно было?», «Ну у тебя же получается, когда ты стараешься. А тут чего поленился?», «О боже! И ты хочешь нести это в школу?! Ты ЭТО покажешь учительнице?! Ты серьёзно?!», «Так каждый дурак сделать может», «Ну вот, снова тяп-ляп», «Да кому это нужно? Какой учительнице на праздник? Ей знаешь сколько такого мусора дарят!», «Ну ты сам-то пользовался бы таким, а?» и тдтп.

Знакомо? Мне – очень. Прямо-таки жизнь пронеслась перед глазами.

А уж как моему мужу тяжело! Когда Саша, сделав своё очередное творение (порой – очень достойно выглядящее, между прочим), принимает решение подарить его значимому для неё взрослому, муж попадает в гамму чувств. Ему стыдно: ребёнок не понимает, что ТАКОЕ дарить нельзя, ребёнок не оценивает адекватно реальность, свои способности и навыки – значит, родители ребёнка плохо его воспитывают, плохо учат жизни. Он так переживает, что начинает уговаривать Сашу не нести «это», не дарить (читай – не позориться и не позорить его).

Мне в такие моменты очень грустно. Обидно за Сашу: она переживает, она злится, что папа не разрешает ей нести то, что она сделала специально для… Сочувственно по отношению к переживаниям мужа.

Я разговариваю с ним потом, задним числом. Проговариваю, что отношения Саши и другого человека – это ИХ отношения, он там ни при чём. Саша имеет право дарить кому-то всё, что считает нужным. И да, у человека в ответ на это могут возникать разные чувства. И когда-то Саша может столкнуться с тем, что на неё посмотрят «как-то так» или может даже что-то эдакое скажут. Но вот тогда мы и поддержим её, и рядом будем, и примем её слёзы и переживания. Но пока этого нет. И она радуется, что дарит. И ей приятно делать подарки. И они ценны для неё. И, как бы это ни было сложно представить, её самоделки могут быть ценны и для того, кому она их дарит. Просто оказанным вниманием. Заботой. Вложенными чувствами. Даже если кому-то такое положение вещей кажется иррациональным, невозможным, странным.

Но при этом я очень понимаю мужа. Я прикладываю сознательные усилия к тому, чтобы разделять Сашины отношения с кем-то и своё, чтобы не наваливать на неё вынесенные из своего детства «надо совершенствоваться» и «должна соответствовать», чтобы давать ей самой познавать мир и как в нём всё работает – и просто быть рядом, когда она испытывает чувства, разные чувства – и радость, и грусть, и злость…

Поддерживает идея, что то же самое Саша потом сможет делать для своих детей, но уже не осознаваемо, «на автомате». Это будет её обычным реагированием. Впитанным с молоком матери. С моим молоком. Ей не нужно будет для этого стараться. Её детство даст ей такую возможность.

А какие-то моменты я не смогу так изменить. Где-то я косячу и не справляюсь. И тогда, возможно, Саша сможет изменять это: осознанно реагировать иначе, следить за своими реакциями. А её дети потом просто будут жить, не предпринимая усилий справляться с проблемой. Им просто не придётся. Всё будет происходить само собой. И к этому я, получается, тоже приложу руку. К тому, чтобы с каждым новым поколением становилось чуточку лучше, чуточку проще, чуточку человечней.

И вот эта возможность немножко что-то менять видится мне очень значимой, такой серьёзной ценностью материнства. Моего материнства, а не «материнства вообще».

* * *

Легко ли мне растить Сашу? Да, легко.

Саша послушная. Ну, по большей части. Не удобная, а именно послушная. Это значит, что она признаёт мой авторитет и сделает, как я прошу, даже если не согласна. Не промолчит, выскажет своё мнение, недовольство, несогласие с моим решением, но сделает всё же, как я настаиваю. Она принимает то, что я в ведущей позиции, а она – в зависимой.

Саша любознательная. Ей нравится исследовать мир. Она смотрит вокруг широко распахнутыми глазами и удивляется тому, что видит. А ведь это очень важно, когда человек способен удивляться! Для меня это про живость, про свежесть, про лёгкость. Саше нравится учиться новому. Пробовать разное. Увлекаться.

Саша целеустремленная и настойчивая. Конечно, только там, где цели – её личные, задачи – её собственные. Но как же это прекрасно – видеть, как она упорно трудится, добиваясь всё большего и большего. Стремясь к результату. И в итоге достигая его. Испытываю и гордость, и зависть: я такой не была. Я бросала занятие, столкнувшись со сложностями. Саша же их преодолевает, причем без малейшего подпинывания с моей стороны. Просто потому, что это ЕЙ нужно, а не мне.

Саша хорошо эмоционально развита. Умеет (весьма прилично для своего возраста) осознавать эмоции, давать им названия, выражать вовне.

Чувствует, когда плохо или радостно другому. Может ему посочувствовать или за него порадоваться. Умеет одновременно и радоваться чужим успехам или приобретениям, и завидовать им. А это не так просто для восьмилетнего человека.

Саша умеет играть одна. Много, долго. Скучать она тоже умеет. И знает, что из скуки в итоге рождается что-то интересное.

Саша умеет играть с детьми (да и с взрослыми тоже). Может как лидировать в игре, так и быть на равных.

Подчиняться не любит, но может. Правда, в итоге всё равно вырулит на равную или лидирующую позицию. Чем меня восхищает.

Саша может обратиться за помощью к другим (знакомым) взрослым. Я тоже умела в детстве. Лет в шесть. А в восемь уже не могла, было стыдно просить о помощи. Ведь нужно было самой справляться. Или не справляться.

Саша стесняется чужих взрослых. Что, на мой взгляд, очень бережёт ребёнка от ненужных чужих вмешательств.

* * *

Легко ли мне растить Сашу? Нет, не легко.

Как и любой живой ребёнок, Саша иногда не слушается. Бывают и громкие истерики с битьём всего, что подвернётся под руку. Со скандалами. С криками-обзывательствами. Разруливать подобные её выплески бывает чертовски сложно, это съедает огромное количество моей энергии. И

Саша многого боится. Боится пробовать, экспериментировать.

Саша чувствительная. А значит, реагирует на всё происходящее острее, глубже. Сильнее переживает, если что-то не получается, сильнее плачет, если кто-то обидел, недопонял, не приняли в игру. Глубже переживает жизнь.

Саша теряется, когда те, с кем она играет, не настолько дружат со своими эмоциями и чувствами, как она.

Саша многое принимает близко к сердцу, испытывает много боли.

Саша во многом полагается на меня. Я нужна ей рядом. Она не спит одна. Переживает, если нужно остаться одной на занятиях.

Саша пока не очень умеет с интеграцией жить. Смешивать чувства. И теряется, контактируя с теми, кто пока видит мир только чёрным или белым.

Саша умеет играть одна, и я этим злоупотребляю. А потом, конечно, чувствую себя виноватой.

* * *

Если кто-то вдруг думает, что у меня послушная, идеальная, не создающая проблем дочь, то этот кто-то очень ошибается.

Просто если не ожидать от ребёнка, что он будет беспроблемным, послушным и идеальным, то можно быть довольной ребёнком.

Ну так вот. Сегодня Сашка, эта «белая пушистая зайка», конкретно психанула.

У нас традиция: каждую пятницу Егор возит Сашу на танцы, а после танцев, по дороге домой, они заходят в магазин на углу нашей улицы и покупают чипсы, которые едят по дороге к дому, а половину приносят мне.

В общем, Саша не смогла справиться с фрустрацией, вызванной фактом отсутствия чипсов в магазине. И устроила истерику. И бог бы с ней, но она ещё и убежала от Егора.

И вот сижу я дома, жду детей с танцев. Знаю, что пять минут назад они были на перекрёстке и что вот-вот придут домой. И тут звонит телефон, и Саша зарёванным голосом, всхлипывая, сообщает, что она не знает, где она, а Егор потерялся. Контролирует себя плохо. Я, параллельно одеваясь, расспрашиваю, где именно она стоит, рядом с какой такой помойкой какого дома, по какой дороге они с Егором шли (Егор водит её дворами, как оказалось). И уже когда я открывала дверь, чтобы идти за Сашей, она сказала, что Егор нашёлся.

Я всё же пошла им навстречу, Сашка шла зареванная, сопли-слюни до колен. Испугалась она жутко. При этом она могла сама дойти домой от того места, дорогу знает. И мне за ней прийти не составило бы труда. Но сам факт «Егор потерялся» её выбил из колеи. Почему – не понимает. Понимает, что Егор прекрасно сам до дома бы дошёл. Видимо, она осознала, насколько сама может поспособствовать своему потерянию. Хорошо, что сегодня это произошло рядом с домом. А если бы она так убежала от папы где-то в незнакомом месте? (А она может с папой так, да.) Думаю, испугалась она именно этого: что её поведение может иметь последствия.

Надеюсь, выводы она сделала. Говорит, что да. Ну посмотрим.

Егор тоже испугался. Она убежала от него, а он решил по-быстрому обойти дом с другой стороны и словить её там (потому что если бежать за ней, она будет и дальше убегать). И он обошёл – а её там нет…

Вот такие у нас приключения. «Белая пушистая зайка» у нас вообще-то весьма агрессивная, и нередко. Никаких послушных удобных девочек у нас тут нет.

#Сашке9 #Егору17

Давайте разберёмся

Путь к внутренним изменениям долгий и непростой. Мы можем какое-то время «ползти на зубах» (поступать «как правильно», не имея пока внутренней «прошивки», а лишь цепляясь за идею), продуцируя некие внешние изменения, правильное поведение, но очень недолго. Мы пытаемся подниматься на этот Эверест, сцепив зубы, чисто на том, что в нашем детстве было принято считать силой воли, но довольно скоро срываемся и падаем.

Просто потому, что невозможно (без катастрофических для организма последствий) делать что-то долго через не могу. Это просто так устроено: мы можем превозмогать лишь какое-то время. И это называется режим выживания. Не жизни.

Да, иногда в жизни что-то такое случается, какая-то ситуация требует немедленных активных действий – и мы переходим в этот режим: сжимаем зубы и превозмогаем. Но краткосрочно, рраз – взбежали на Эверест – и РАССЛАБИЛИСЬ. От острого стресса, от полной мобилизации ресурсов организма и психики важно в итоге перейти к отдыху, расслаблению, «мирной жизни».

Но если вы ставите себе задачей глобальные внешние изменения, базирующиеся на глобальных внутренних – это задача длиною в годы. Уж простите за горькую правду. И здесь не получится сжать зубы и быстренько взбежать. Придётся идти долго, с тяжеленным рюкзаком за спиной. Возможно, что и сбивая порой ноги в кровь, и натирая мозоли (всё зависит от того, в какой «обуви» вы идёте).

А в рюкзаке вы будете нести своё прошлое. Свои непрожитые чувства, разные травмы, незалеченные раны. Ноша эта тяжела, но бросить её нереально, рюкзак пристёгнут к вам железными цепями с семью замками (ключи куются на психотерапии совместными стараниями – вашими и психотерапевта).

Более того, помимо прошлого, вам ещё и тележку с настоящим везти всю дорогу. Потому что никто же не отменял остальную жизнь. Её невозможно поставить на паузу, пока вы меняете себя и свои отношения с детьми.

У вас всё так же есть взятые на себя обязательства, у всех разные. Всё так же есть другие отношения (с близкими, друзьями, коллегами). В конце концов, у вас есть вы – не только та ваша часть, что стремится меняться, но и та, детская, которая напугана и хочет на ручки и «в домик», но точно не на поле боя и не в какие-то непонятные изменения. И о которой важно заботиться.

И вот вы такая идёте, бредёте, тащите – да ещё и ругаете себя, что не получается меняться быстро. Что не бежите в гору вприпрыжку и с улыбкой на лице.

«Я уже всё это знаю, но не делаю».

«Мы столько раз говорили об этом на терапии – а я всё ещё…» – «Почему я никак не…?» – «Ненавижу себя за это!» – «Я столько книг прочла, столько обучений за спиной, столько всего знаю – и никак не могу…»

Да. И знаете почему?

1. Потому что вы живой человек.

2. Потому что это так не работает.

Вы обычный человек. Такой же, как все остальные – не всесильный, не всемогущий, не небожитель.

Вы не обладаете суперсилами и не владеете волшебной палочкой.

Ваша психика, как любая другая, сопротивляется изменениям. Меняется медленно и неохотно.

Никакое количество знаний само по себе не приведёт к

Менять нас может только ПРОЦЕСС отношений с Другим. Процесс ЗДОРОВЫХ отношений с Другим. Процесс выстраивания привязанности со всеми сопутствующими сложностями.

Потому что нас – такими, как мы есть, – помимо врождённой данности, тоже создал ПРОЦЕСС. Процесс отношений с нашими родителями (прежде всего) и с другими значимыми взрослыми. И чем нездоровее был этот процесс, тем более неудобная/непригодная/неподходящая обувь досталась нам для восхождения на Эверест.

Что ж поделать.

Вопросы для рефлексии

1. Чего вы от себя ждёте? Ваши ожидания от себя – реальны ли, или они похожи на «быстренько взбежать на Эверест»? Как бы изменилась ваша жизнь, если бы вы разрешили себе быть «живой и медленной», а не супергероем?

2. Где ваша точка «сейчас»? Если по-честному посмотреть на себя, в какой точке пути вы находитесь? Какие «рюкзаки» прошлого и «тележки» настоящего вы тащите сейчас с собой? Что в них самого тяжёлого? А что, возможно, стало легче за последнее время?

3. Что из вашего прошлого не завершено, не отплакано, нуждается во внимании? Какие чувства, травмы, истории всё ещё «грузят» вас, и о каких прямо сейчас вы как будто бы не хотите думать?

4. Есть ли у вас в жизни поддерживающие Другие – те, с кем вы можете строить здоровые отношения и разрешать себе расти, ошибаться, падать и снова подниматься? Кто эти люди? Как вы можете по-настоящему полагаться на них, просить о помощи?

5. Насколько вы умеете заботиться о своей детской части – о той, что пугается, злится, обижается, устаёт и хочет «в домик»? Как вы можете поддержать свою внутреннюю маленькую девочку/мальчика прямо сейчас?

6. В любой момент роста бывают срывы и откаты. Как вы реагируете на свои «неудачи», «откаты» и «медленность»? Можете ли позволять себе идти маленькими шагами, а не ждать от себя сверхвозможностей?

7. Если бы вы могли поговорить с собой «там и тогда», что бы вы себе сказали? Как могли бы поддержать себя из будущего, уже умея сочувствовать и брать паузы?

Глава 11

Образовательный нестандарт

– Ну и как, по-вашему, я должна учить вашего ребёнка?!

Меня вызвали в школу, и теперь я стою у доски, вокруг одноклассники Егора, собирающие вещи, чтобы идти на перемену, а учитель русского языка отчитывает меня, не стесняясь ни этих детей, ни того, что я уже ни разу не девочка-школьница, а вполне себе тридцатидевятилетняя тётя.

Я уже выслушала эмоциональный рассказ о том, как ужасен Егор на уроках русского языка. Как он не приносит на урок учебник и тетради, как разговаривает во время урока с соседом по парте, смеётся, не слушает учителя. Как нагло ведёт себя (Правда? Вы о моем сыне, точно? Странно…). Как ни во что не ставит учителя. Как открывает с разлету ногой дверь в класс (Нет, вы серьёзно? Вы о ком-то другом…). Как в портфеле Егора можно найти кучу мусора и всякой дряни, но только не нужные принадлежности для занятий (Я-то это знаю. Но откуда знает учитель?).

Я молча глотаю слёзы. Мне неприятно, обидно, дискомфортно. Мне очень стыдно за то, что я, как маленькая девочка, стою тут в соплях-слезах и даю себя отчитывать. А ещё, конечно, за то, что ничего не могу поделать со своим ребёнком. Ну не могу.

Егору не нравится учиться в школе. Ему не нравится вынужденность и обязаловка. Он терпеть не может несправедливость и всячески борется с ней. А ещё… Ещё Егор не будет учиться у преподавателя, которому он неинтересен как личность. Он не уважает тех, кто не уважает его.

– Я пересадила его на последнюю парту.

– Зачем?

– Чтобы меньше мешал. Так он теперь вообще смеётся там с соседом по парте!

(Интересно, что ему ещё делать, если роста он небольшого, плюс окулист настоятельно советует сидеть на первой-второй парте, а тут его практически лишили возможности видеть доску?)

– Ну и скажите мне, как мне учить вашего ребёнка?

Если в школу вы ребёнка

Отправляете насильно

И в надежде, что из школы

Он вам знанья принесёт,

То подумайте мозгами,

Куда знанья он положит:

Ведь портфель до края полон,

Голова ж всего одна!

Может он вам и принёс бы,

Если б было, куда сунуть.

В свою голову ребёнок

Что захочет – то кладёт.

Если он хотел бы знанья,

С радостью бежал бы в школу.

Раз заставили учиться —

Обеспечьте, куда класть!

Мои вредные советы, 2016 год

* * *

– Мам, что-то я уже хочу учиться…

– Да? А чему конкретно ты хочешь учиться?

– Конкретно – математике и географии.

– Ага. А что именно тебе хотелось бы знать, уметь по математике, например?

– Ну я вот хочу научиться умножать и считать.

– А считать – это что значит для тебя?

– Ну считать. Один-два-три-четыре…

– Мне казалось, ты умеешь уже считать.

– Да, но я умею до трёхсот. А хочется до четырёхсот.

– А ты точно не умеешь до четырёхсот? Почему ты так думаешь?

– Я пробовала и сбивалась.

– А тебе в жизни пригодится не сбиваться, считая до четырёхсот, как ты думаешь?

– Конечно!

– А в каких случаях тебе может пригодиться такое умение?

– Когда я захочу досчитать до четырёхсот!

– Понятно. А как ты себе представляешь учёбу, сам процесс? Ну вот, например, ты заходишь в комнату, там сидит человек что-то делает – и ты понимаешь, что он как раз занимается математикой. Что конкретно он делает такого, что становится понятно, что он учится математике?

– Он сидит с тетрадкой, решает примеры.

– Ага, понятно. Значит ты хочешь решать примеры и не сбиваться при счете до четырёхсот. А примеры точно на умножение?

– На умножение и деление.

– Почему?

– Чтобы задачи разные решать. Я вот, например, не знаю, как посчитать, сколько времени нам нужно будет потратить на дорогу, когда мы едем куда-то. Сколько ехать на трамвае, на метро, идти пешком… А ты как-то это считаешь, чтобы мы вовремя смогли выйти. Я тоже так хочу.

– Поняла тебя. А что с географией? Что именно тебе хотелось бы изучать?

– Про разные страны. Где они находятся, какие люди там живут, что делают. Ой, и ещё про животных мне интересно!

– Что именно?

– Где они живут. И выучить их названия. И что они едят.

– То есть математика, география и биология, так?

– Да, вот это вот хочу. Как-то время уже пришло…

#Сашке7

* * *

В школу Егор не хотел никогда. Начиная с подготовки, оглашал дом криками: «Ненавижу школу! Не хочу в школу». В то время ни о каком семейном образовании для меня речи идти не могло. Я знала, что так бывает, что иногда дети учатся дома, но что это такое и как оно устроено – даже думать не собиралась в эту сторону. Потому что я же не педагог, откуда я знаю, чему и как учить? А больше всего меня пугало то, что я не знаю, сколько клеточек где нужно отступать (и здесь я не шучу и не утрирую). Как я, которая не знает вот это всё про клеточки, может обучать ребёнка дома? Разумеется, никак.

В необходимость школьных знаний для жизни я не верила, но верила в то, что иначе никак. Что нет иного пути, только стандартный: школа – подготовка к институту, институт – к работе, работа – наверное, к пенсии, пенсия – … не будем о грустном. Стандартные схемы, стандартные мысли. Моему ребёнку был уготован стандартный путь.

В анамнезе у нас ещё имеются мои родители – школьные учителя математики. Да и моя тётя – учитель английского. Муж мой – «правильный» человек с «правильными» мыслями о том, что «школа даёт нужные знания, без которых нельзя вырасти эрудированным, образованным человеком».

Одним словом, неоткуда было мне пропитаться духом свободы и начать думать об альтернативных путях. Но объективная реальность мало-помалу капала мне на мозги. Например, педагоги, сталкивавшиеся с Егором на кружках, говорили, что у него будут проблемы с учёбой. Потому что он своеволен, на всё имеет своё мнение, не слушается взрослых.

На занятиях Егор объективно плохо сосредотачивался, плохо концентрировал внимание, отвлекался на похохотать и прочее. Он подвижный электровеник, очень общительный, на кружки приходил общаться, а не учиться делать оригами, например. И тут вопрос, скорее, ко мне, чем к его поведению. Зачем я выбирала ему кружки, где нужно было усидчиво заниматься, вместо совместных игр с детьми?

Егор очень любил играть и играл много. Именно такую активность я, по уму, должна была ему в детстве организовать. Но в то время не было ни игр по Бахотскому, ни любых других игр без обучающей компоненты. Многообразие, которое возникло за последние годы, я с удовольствием и огромной благодарностью использую сейчас со своей младшей дочерью. А тогда выбирала из того, что было.

В общем, педагоги рекомендовали мне научить Егора уважать авторитет старших («уважать» приравнивалось к «слушаться беспрекословно») и искать школу с малыми классами («максимум пятнадцать человек, но лучше – шесть»).

Чтобы оттянуть школу на год, я пыталась получить заключение специалиста о неготовности ребёнка к школе. Вызвала домой психолога. После беседы психолог предложил нам два пути: ломать ребёнка – отправить в обычную школу и пусть его там «шлифует социум», или создать тепличные условия – отдать в вальдорфскую школу. Я не люблю ультиматумы или-или, обычно вариантов всё же больше, чем только чёрный и белый, поэтому я пыталась решать проблему дальше.

Я свозила Егора к нейропсихологу на диагностическое обследование. Его долго тестировали, беседовали с ним, со мной и с мужем. Через несколько часов был вынесен вердикт: с точки зрения нейропсихологии никаких проблем нет. Все отделы мозга сформированы согласно возрасту.

соревновательный момент

чтоб понимать что маша круче

а ты обычное дерьмо

а без сравнения с другими

учиться смысла просто нет

и мотивация откуда

и слив учительский куда

Мои стишки-пирожки, 2016 год

Но и тут я не успокоилась. Нашла специалиста по психологической готовности к школе. После кучи тестов и заполненных анкет психолог заключила: к школе ребёнок готов.

Школьное время всё приближалось, специалисты не видели проблем, но мне было понятно, что сын ещё не доиграл, и в школу ему рано.

* * *

Саша, узнав, что на следующую игру к Егору Бахотскому с ней поеду я, очень удивилась (ну да, обычно папа возит, а я работаю; но летом-то я посвободней: Сашку не надо возить по кружкам и секциям). И решила провести со мной беседу про Площадку игры и общения и про то, как она там играет и с какими сталкивается проблемами.

В общем, разговаривать с Сашкой – это всегда что-то глубокое, забавное и реально космическое:

– Знаешь, мам, я когда у дяди Егора играю, я всегда такой персонаж, который в деле замешан как-то.

– В деле замешан?

– Ну в смысле помогает. Или наоборот – вредит всем. Я иногда была, например, злым драконом. Украдывала всякое. А как-то раз меня дрессировали…

А не так давно с подругой Василиной была кошкой. Девочкой. Кошкой-девочкой. У нас были такие повязочки на руках…

Кстати, там камушков уже этих нету. И я не знаю почему. Обидно… Ведь бывает я и первая прихожу, смотрю – их всё равно нету… И когда не первая приходила, а их нету, думала – жалко-то как, – вздыхает, – похоже все камушки расхватали. А теперь я уже поняла – их нету.

Мам, за то, что я куда-то лазию – не бояться! Не бояться!

– Да что ж такое, Саш!

– Ну я так, на всякий случай… Ты же не знаешь, куда я там лажу!

– На подоконники лазишь.

– Это высоко достаточно!

– Ну да, я в курсе.

– И по батарее лажу. Ну, не сильно, конечно, на неё становлюсь… На какой-то ящик – и на батарею. Разрешают, нормально всё.

Кстати, там ведь специально для того, чтоб можно лазить, есть стулья-стремянки, если помнишь.

Ма, а ты мне домик поможешь сделать?

– Ага, помогу.

– Я всегда себе выбираю четырёх персонажей. Четырёх.

– Это у тебя такая традиция?

– Ага. Но бываю я одним, двумя. Четырьмя очень редко – не могу рассчитать время. Увлекаюсь просто одним персонажем каким-то. Остальные роли получаются, можно сказать, запасные.

– Запасаешь ты…

– Угу. Чтоб, если что, можно было выбрать. Потому что я не тот человек, который приходит и не знает, кем быть. И смотрит, кто кем будет, примерно представляет, как это всё будет выглядеть – и придумывает потом.

– Не тот человек, да?

– Не-а. Я заранее пытаюсь придумать, в машине, или в этот же день.

– А почему тебе важно заранее?

– Не знаю… Мам, я серьёзно не знаю, кем мне быть… Прекрасная роль – единорог! Но меня обязательно попытаются оседлать.

Смеюсь.

– А я боюсь этого. Ну ещё ладно Василина на меня сядет. Выдержу как-нибудь. Но вот, например, Ивана я не выдержу. Или

Так что боюсь я быть единорогом…

Кошкой я уже была…

– О, может тебе быть рогом единорога на игре? Будешь бегать и всех бодать.

– Так он же думать не может!

– Так ты будешь бездумно бегать и всех бодать.

– Не-е-е, я хочу каким-нибудь осуществленным существом быть. Вот! Я буду маленьким драконом, который такой вот… странный… Он хитрый немного, можно сказать. – Прищуривает глаза. – Будет смотреть на всех… глазами… и дышать огнём.

– То есть, твоя роль – это смотреть на всех глазами и дышать огнём?

– Нет. Потом я там типа решу стать первым драконом, возьму палку… Мам, кем лучше быть – рыцарем, солдатом, полицейским или этим… лучником? Или стрельцом?

– Не знаю. А тебе как лучше?

– Мне нравится полицейский, наверное. Так, какие у нас роли?

Дракончик и полицейский. Ещё я буду… кошкой… которая говорит всё время всем «мяу!» и поёт. Я буду петь: «А я котенок, а я котенок, а я котенок маленький бездомный». А потом: «А я котенок маленький, уже домный. Но не космический».

#Сашке8

* * *

«НАБИРАЮ ГРУППУ#БарабуROOM.

Я забрала Сашу из детского сада, совсем, и она (Саше сейчас шесть с половиной) затосковала по возможности играть вместе с детьми. Так что я считаю своим мамским долгом попробовать решить возникшую проблему детского общения в небольшом более-менее постоянном коллективе.

Поэтому приглашаю тех, кому нужно не только и не столько учиться, а прежде всего гулять, играть и творить, к себе домой в группу. Такой несад-нешкола. Группа общения для детей от шести до восьми лет, теоретически можно и с пяти с половиной.

Как я вижу наше групповое времяпрепровождение:

1. При хорошей погоде это, прежде всего, прогулки. Я терпеть не могу детские площадки, поэтому их не будет. Но будут дворовые игры, в которых не задействованы качели и лазалки, а задействованы мячи, большой парашют, резинка, мелки и прочее. То есть предлагаю вспомнить классики, резиночку, вышибалы, съедобное-несъедобное, догонялки, колечко-колечко и прочую кучу кучную дворовых подвижных и не очень игр. Вплоть до прыжков в мешках и эстафет а-ля «Весёлые старты».

Если идёт дождь – можем гулять и в дождь при соответствующей экипировке детей. Строить плотины, валяться в лужах и пачкаться в грязи – если все родители за. А можно в дождь заниматься творчеством в помещении. Всё это обсуждаемо.

2. Рисовать, лепить (из пластилина и солёного теста), вырезать, клеить, плести из резиночек, делать бусы и браслеты, вязать на пальцах.

Собирать жёлуди, шишки, каштаны, делать из всего собранного поделки.

Прошу учесть, что я не педагог творческих направлений. Мне всё равно, имеет ли художественную ценность то, что сделал ребёнок. Для меня это про самовыражение и свободу творить без рамок. Поэтому речь не об обучении живописи, лепке и чему-то ещё. Просто творим и вытворяем.

3. Играть с кинетическим песком, а также с различными сыпучими материалами.

4. Читать, рассказывать и показывать сказки, ставить спектакли (кукольные и «живые»). Сочинять совместно истории, стихи, играть в буриме и прочее. Делать книжки.

5. Печь печеньки или пироги и потом их есть, если родители не против.

6. Много играть. Как с взрослым (со мной), так и свободно. Здесь буду смотреть по ситуации. Что нужнее детям в каждый конкретный момент времени, то и будет.

Прошу, опять же, учесть, что я не спец по игре – не иг-ропрактик и не игротерапевт. В играх я просто-взрослый, просто играю, режиссирую по мере необходимости.

7. Играть в настолки. Иногда будем придумывать и делать их сами.

В процессе осуществления всего вышеперечисленного мы наверняка будем заниматься всякой там математикой, чтением, письмом, окружающим миром и прочими дисциплинами. Но не по программе и не специально «сели позанимались». Просто от знаний никуда не деться в обычной детской жизни, если создаёшь среду и много играешь.

Во взаимодействии с детьми придерживаюсь принципов психологии развития на основе привязанности. Закончила два интенсива в Институте Ньюфелда. Что касается взглядов на образование – считаю, что нужно следовать за образовательными запросами ребёнка, а не впихивать невпихуемое. Сейчас моей дочке важно общение, игра и творчество. Поэтому я хочу создать для этого небольшую группу.

Если это для кого-то имеет значение, по одному из образований я педагог-психолог.»

Из моей ленты в Facebook

Решение набрать группу детей, чтобы организовать дочке общение, было выстраданным, так как я совсем не горела и не горю желанием работать с детьми. Когда речь идёт о детях, перфекционизм, тревожность и гиперответственность очень быстро съедают мой внутренний ресурс. Но, увы, альтернативы я на тот момент не видела. Поэтому целый учебный год, с октября по май, к нам домой трижды в неделю приходили дети от четырёх с половиной до девяти лет. В основном мы играли, но иногда дети постарше ставили танцы, а дети помладше делали что-то рукодельное.

В итоге последний дошкольный год прошел у Саши под флагом игры. При этом любые обучающие и развивающие штуки, будь то посещение музеев или каких-то других познавательных мероприятий, мы свели в тот год к нулю. Мне было важно сделать то, что я не смогла сделать в своё время для Егора. Но отталкивалась я всё же от потребностей Саши: несколько месяцев перед летом она отказывалась от любых «развивающих» активностей, и я приняла решение просто убрать их на год, совсем.

И это было правильное решение.

* * *

– Знаешь, мама, так странно – я и большой хочу быть, и маленькой мне бы снова стать хотелось…

– Да… Сложные чувства какие…

– Да. Я радуюсь, что расту и уже почти большая. Но и маленькой быть хочется.

– А чего конкретно хочется от «быть маленькой»?

– Ну чтобы ты меня на ручках носила, качала… Иногда в колясочке чтоб возила…

– Здрасьте, приехали! Можно подумать ты любила ездить в коляске!

– Ну да, не очень… Но сейчас бы поездила… Раз или два…

– А ещё чего хочется?

– Хочется чтобы от меня меньше ожидали.

– Ого… Как по-взрослому звучишь…

– В смысле по-взрослому?

– Ну это прямо вот взрослая проблема – чувствовать давление ожиданий, хотеть расслабиться и не стремиться соответствовать.

– Да, да, я вот этого хочу! Чтобы можно было, как в детстве, танцевать – просто чтобы танцевать, понимаешь?

– Ещё как понимаю…

– Я хочу делать что-то просто для удовольствия! А надо делать как надо, как правильно, чтобы получалось, и стараться…

– Да, солнышко. Это правда. Растёт человек – растут

– А что же делать?

– Да всё то же, что и сейчас ты делаешь. Чувствовать то, что чувствуешь, делиться со мной и с папой, обсуждать. Обниматься со мной. – Смеюсь. – И мы можем выделять время для «побыть маленькой»! Ты можешь посидеть у меня на ручках, я могу покачать тебя, могу покормить из ложечки, если захочешь, могу причесать, помочь одеться… Может, ещё что-то придумается тебе, чего хочется и что я могу тебе дать как маленькой… Скажи мне тогда, ладно?

– Да…

Это мы просто шли с Сашей в магазин, семь минут пешком. И вдруг занырнули на такую глубину.

Пока пишу это, пришла мысль: а вдруг бы тема не была поднята, вдруг бы Саша промолчала? И я бы не узнала, что у неё на душе, и не смога бы её услышать, принять, разделить с ней это… Почувствовала ощущение холодящего ужаса. Как бы она с этим одна, сама?

А потом полились слёзы: а как мой сын в этом возрасте один, сам? Никакие разговоры на такие темы не возникали, ничего не обсуждалось, никакого принятия или поддержки. Один на один с ожиданиями и требованиями. И со школьными, и с нашими, родительскими.

Как жаль, что я тогда не могла. Десять первых лет жизни Егора я не могла давать ему то, что даю сейчас Саше. Тщетность изменить это.

Как же сложно всё-таки детям взрослеть! Сталкиваться с возрастающими требованиями. С ожиданиями взрослых от них. С «ты можешь больше!», «старайся лучше!», «с твоими способностями ты должен…», «а вот Та-а-аня… а ты… эх…».

И как же мы нужны своим детям! На их стороне.

* * *

Сегодня Саше исполняется четырнадцать. Для неё это дата-дата, рубеж такой. Наверное, потому, что в четырнадцать в России получают паспорт. Типа веха, взрослость, вотэтовсё.

А я хочу подвести некоторые итоги.

Помню, когда начала только перестраивать свой путь в родительстве «по Ньюфелду», много обсуждала с единомышленниками, как же не хватает примеров выросших детей, взрощенных в русле ньюфелдовского подхода психологии развития на основе привязанности (для краткости ТП – теория привязанности). Что когда на тебя смотрят и крутят пальцем у виска (ибо таки сильно отличается ТП от общепринятых, особенно тогда, много лет назад, воспитательных стратегий и тактик), хочется иметь, на что опереться. Не только на понимание, как всё устроено с точки зрения ТП, не только на веру в потенциал ребёнка, не только на… даже не знаю, на что ещё, но и на многие примеры взрослых, выросших в русле ТП. Но таких примеров – можно было на пальцах пересчитать: пожалуй всё, о чем я тогда слышала – о детях самого Ньюфелда.

И вот теперь. Прошли годы. У меня есть свой родительский опыт в русле ТП. И свой профессиональный опыт терапии родительства в русле ТП. И исправленные (насколько можно) отношения с теперь уже двадцатидвухлетним сыном. И прекрасная подрощенная (растимая с двух лет в русле ТП) дочка. И мне не нужны примеры других детей, потому что у меня есть моя Сашка.

И я хочу оформить в слова то, что вижу и что чувствую о том, какой она стала к своим четырнадцати годам. Возможно, это будет для кого-то полезным, опорным.

1. Мягкое сердце. То самое, что не даёт застревать в защитах, отмораживаться, надолго схлопываться. То самое, что даёт возможность чувствовать эмоции. Даёт доступ к слезам тщетности (а значит – к возможности проживать фрустрацию, двигаться вперёд, не застревать надолго, взрослеть).

А также даёт возможность видеть боль Других, сочувствовать, сопереживать, быть тёплой в контакте.

2. Саша несёт ответственность за своё образование. Её образовательный маршрут – наше с ней совместное творчество, но опирается оно на её цели, желания и предпочтения.

Саша – ребёнок (ой, простите, подросток), который приходит ко мне с «Мам, давай посмотрим, какие предметы нужно сдавать на ЕГЭ, чтобы поступать на психологию. Потому что надо же уже их как следует учить» (это лет в двенадцать). И «Мама, меня беспокоит моё образование. Мне в девятом классе сдавать ОГЭ по биологии, а я её не понимаю» (в тринадцать). Или «Мам, мне, конечно, физику не сдавать для поступления на психфак, но вообще же физика важный предмет, а я её, считай, не изучаю. Мне это не нравится. Я вот думаю: как бы мне всё-таки учить её» (это она сейчас – о том, что из-за переезда в Израиль, ситуации с деньгами из-за этого переезда и гораздо более дорогой здесь жизни, невозможности брать ей все те занятия и кружки, которые мы могли оплачивать в России, просевшей учебы (в школе на иврите, а также из-за постоянного сильного шума в классе она не понимает совершенно ничего) мы не оплачивали ей ни репетитора по физике, ни курсы онлайн, и она просто не занималась физикой никак. И ходила переживала, что учить физику по интернетуроку. ру она не может (ей нужен живой контакт с преподавателем, пусть и онлайн, но точно не уроки в записи: по ним она учиться не может, ей надо быть в диалоге, участвовать в уроке). Как итог – нашла ей таки репетитора по физике неделю назад. Ребёнок выдохнул: ситуация решается. (Как бы ещё выдохнуть мне, решив ситуацию с деньгами на всё это…)

Саша решает математику, всё проговаривает вслух:

– Берём вот это, прибавляем, это идёт сюда… Так, Саша, давай!.. Саша, сосредоточься!.. Так, это уменьшаемое… А надо найти уменьшитель…

– Чего надо найти? – Это уже я, моё ухо выхватило «уменьшитель» из непрекращающегося потока слов.

– Уменьшитель.

– Что это?

– Ну то, что мы отнимаем.

– А-а-а, то самое, что люди, приближённые к математике, называют вычитаемым.

– Да? А, точно.

У Саши сегодня сложный математический день. Так иногда бывает, что почему-то проблема сосредоточиться, простое кажется сложным и голова отказывается соображать. Несмотря на то, что ребёнок хорошо спал ночью, позавтракал и вообще.

Ну и математика. Сашке даётся не очень просто. Но мы прорвёмся.

Скрипим, но едем.

#Сашке12

Думаете, ей легко даются предметы? Вообще нет. Думаете, все изучаемые предметы ей нравятся? Ха-ха три раза. Но она занимается, учит, потому что это же ей нужен вуз, психфак, возможность потом работать психологом (или, может, психиатром – она пока не определилась). Ей, а не мне. И «это твоя жизнь, не моя, ты ответственна, но я рядом, помогу всем чем нужно, ты, главное, скажи. Или спроси, вместе подумаем» –

Это не мне надо, чтобы она выучила заданные к контрольной по английскому слова. Это не мне нужно, чтобы она знала геометрию, алгебру, биологию и тдтп. Это нужно ей. На самом деле нужно, а не для красного словца формулировочка. И как по мне – это какой-то крутейший результат. И теории привязанности, реализованной мною в семье, и семейного образования как одного из инструментов реализации ТП в нашей семье. СО для нас – это возможность не гнаться за оценками, не жить в постоянных дедлайнах (для ВЧ ребёнка это просто мегаважно), не учить то, что нужно ФГОСу, а фокусироваться на своих образовательных целях, не подстраиваться под правила, которые не опираются на личные ценности и вообще порой не понятны и не близки.

3. Не сломанная внутренняя мотивация. Это так круто, когда движок у ребёнка внутри, и не нужно каждый раз искать внешнюю лошадку, которая повезет на себе ребёнка! И это так важно, что внутренний движок работает! Крутится, вертится, шестерёнки все на месте… Когда собственные «надо» подчинены собственным «хочу», а «хочу» встроены в путь к цели. И когда эти цели ЕСТЬ.

4. Живой интерес к тому, как у неё самой всё устроено. Что и почему она чувствует, почему поступает определённым образом, как сделать, чтобы… Причинно-следственные связи… Много рефлексирует.

А ведь это то, без чего невозможны никакие внутренние изменения! Как часто приходят в терапию клиенты без интереса к себе. И тратится очень много времени, чтобы этот интерес взрастить. И только потом начинается путь изменений. А у Сашки это уже есть. То самое необходимое «чтобы».

5. Открытость, способность делиться чувствами, выражать вовне то, что болит. В семье, конечно. Посторонним она предпочитает не открываться. Ей нужно быть очень близкой с человеком, чтобы делиться уязвимым. А близость для неё – долгий и постепенный путь по узнаванию человека и предъявлению себя. Она не бросается «в объятия» к любому встречному-поперечному. Ей нужны глубокие тёплые поддерживающие отношения. И она их выстраивает годами. И с детьми, и с взрослыми.

6. Осознанность. Каким бы заезженным ни было это слово, на мой взгляд, оно очень точно определяет отношение к жизни. То отношение, с которым действительно по этой жизни важно идти. И у Саши оно есть.

7. Напоследок самое, пожалуй, для меня удивительное. Понимаете, она хочет быть на меня похожей какими-то нравящимися и важными для неё вещами. Хочет у меня учиться чему-то. Спрашивает, впитывает, берёт себе, кладёт в кармашек. Казалось бы, ну что тут такого. Но, чёрт, я никогда ни на кого не хотела быть похожей. У меня нет тех персонажей книг или фильмов, или реальных людей, про которых я могла бы сказать «хочу быть, как она». И никогда не было. И я думала, это круто. Хотеть быть собой типа. Но, знаете, не совсем. Здесь не про самобытность, уникальность или её отсутствие. Здесь про безопасную привязанность к значимым людям, про готовность быть похожей (неотталкивание схожего) и про «мы с тобой одной крови» (про стаю, про лояльность ей).

Это про то, что я для Саши значимый человек, у которого она готова брать не только материальное, но прежде всего духовное.

И это огромная для меня ценность.

* * *

Когда Егору было лет семь – девять и его папа (мой муж) пытался делать с ним всякие физические опыты, Егору нравилось смотреть, что происходит. Но когда папа начинал ему объяснять теорию (почему так, а не иначе, что к чему), Егор терял интерес и откровенно скучал, и ничего не понимал. И мой муж очень злился: «Как так можно?! Он же должен понимать основы!» Потом, в старших классах на СО, Егор физику не учил. Как и многое другое. Я требовала от него лишь изучения тех предметов, которые придётся сдавать на ОГЭ/ ЕГЭ. На остальное мы просто забили, лишь сдавали аттестации «как получится».

Всё, что Егор сейчас изобретает, паяет, делает – всё это из его собственного интереса, любопытства, мотивации. Ему интересен процесс – он делает.

Видит где-то что-то эдакое, начинает искать, как сделать самому. Читает, изучает, пробует, ошибается, снова ищет, почему не вышло и как сделать, чтобы да.

Прекрасное практикоориентированное изучение физики (её раздела – электроники). Инженерия на практике.

А заинтересуется чем-то ещё – будет копать и там.

Как по мне – отличный способ познавать мир в той части, в которой самому интересно. Надо ли при этом знать всё остальное? То, что неинтересно, но считается важным знать? Я не знаю… Нет у меня ответа.

Лишь вижу, что, если ребёнка не давить и давать ему свободу познания, он не плюёт в потолок и вовсе не «ничего ему не интересно». Ничего подобного. Не интересны школьные предметы – не значит, что не интересно ничего.

А также не вижу пока, чем ему вредит незнание школьной программы… Да, ему всего лишь девятнадцать, и мало ли, что ещё в жизни будет. Но, чёрт, вокруг полно взрослых, мимо которых вся эта школьная программа прошла, несмотря на то, что в школу они ходили, и им даже оценки поставили за знания. Оценки есть, а знаний всё равно нет. И ничего, живут, в том числе совсем без этих знаний. В том числе практически по всем предметам (не редкий случай на самом деле). В том числе я.

В своём детстве я в старших классах не училась. В школу ходила (когда не прогуливала), но не училась. Всё же была в теме алгебры-геометрии и английского, ну русский и украинский ещё как-то шли (языки, не литература). Но никаких тебе химии-физики-биологии и что там ещё было. А, ну да, география и история. Та же картина. Нет их у меня, знаний этих. Никаких.

Мне было неинтересно. Это не моё. Я не могла больше себя насиловать всё это учить. До седьмого класса училась (было более-менее просто, понятно), дальше стало сложно. Если это «сложно» добавить к «неинтересно» и к «не понимаю, зачем мне это вообще нужно» – то и всё. Я просто перестала что-либо делать школьного.

Я не горжусь тем, что не знаю физику, химию, литературу, биологию, историю, географию. Было бы круто их знать, наверное. Ну просто… Даже не знаю, зачем, но круто. Но я и не стыжусь того, что не знаю эти предметы.

Я могу представить себе, конечно, как в какой-то беседе окажется, что я не знаю дату важного события или что-то общеизвестное о

И пока что я не сталкивалась с тем, чтобы те люди, с которыми мне было интересно общаться, отворачивались бы от меня из-за недостатка у меня каких-либо знаний. Обычно в общении есть и какой-то другой клей, помимо темы, интересной обоим. Что-то про межличностную химию, про симпатию, про желание узнавать друг друга. Ну мне так кажется, и пока что жизнь (моя) это подтверждает.

Гораздо больше, чем незнание школьных предметов, меня беспокоит, например, незнание, что делать, если не дай бог какой-то медицинский форс-мажор случится. Я даже на курсы первой помощи, помню, ходила. И сертификат получила (который стоил мне практически затяжного обморока во время учёбы: ну не могу я такое, не могу – про кровь, про переломы, про травмы всякие физические…). И, казалось бы, я считаю эти знания/навыки ценными, но если их не тренировать в повседневности постоянно (как это делают врачи) – они практически бесполезны. Они не в активе.

В общем, никого не призываю, но сама для себя вижу правильность выбранного пути сопровождения своих детей. Пути, в котором иду с ними рядом, вместе. Поддерживаю, помогая в тех образовательных выборах, которые они делают сами.

И да, несмотря на то, что в СО я уже больше десяти лет, и что внутри СО я отстала от детей с требованиями уже лет шесть как, мне всё равно не так просто сопровождать их на таком пути. Потому что мало ли… А вдруг… А если… Что же тогда будет… Тревожно мне.

Но как же нравятся результаты! Не те, которые про знания, а те, которые про развитие детей, личности, про внутреннюю мотивацию. Про то, чего не было у меня и что я потом искала полжизни, проходя психотерапию как клиент.

И как прекрасны наши отношения, в том числе благодаря выбранной модели отношений с образованием!

В общем, резюмирую: ни мне, ни моим детям ничто не даётся просто. Но, кажется, мы всё же идем верной – для нас – дорогой.

И ещё раз: ДЛЯ НАС верной. У каждой семьи свой путь. И у каждого отдельного человека – свой.

Поддерживать детей в их собственных образовательных выборах – одна из наиболее важных моих ценностей. На такую поддержку мне не жалко ни времени, ни денег.

Муж мой, правда, предпочёл бы другую дорогу: наезженное асфальтовое шоссе школьной системы, и чтобы наши дети были как все, не создавали проблем ни нам, ни учителям, ни врачам, ни кому угодно ещё, чтобы были удобны – нам, социуму, системе.

Здесь и мне тяжело не иметь его в единомышленниках, и ему не менее тяжело быть по другую сторону. Страдаем оба.

Давайте разберёмся

Ребёнок не чистый лист, он рождается уже со своими особенностями, задатками, некой своей данностью. Но то, как мы его растим, та среда, которую ему создаём для развития, для взросления – очень влияет. Какова пропорция врождённого и приобретаемого – неизвестно. Возможно, это 50 на 50. А может – 40 на 60 или 30 на 70. Вывод: мы как родители можем очень многое, но далеко не всё.

Мы, родители, – живые люди. Мы тоже родились с какими-то своими особенностями, данностями. А затем нас растили в какой-то среде. И мы вошли в своё родительство с неким бэкграундом, наследством. Это не наша вина, это наша беда.

То, что мы можем (и это наша ответственность), – меняться и строить жизнь такой, какая нам бы нравилась. Выстраивать те отношения с нашими детьми, которые мы считаем ценностью. Но путь от наших унаследованных схем, методов, сценариев (привычного, того, как растили нас) к нашим ценностям (к пониманию, как хотим растить детей мы и какими сами хотим быть) – сложный, длинный, трудный, серьёзный.

Нам очень непросто искать свою точку опоры. Старая, родительская, нам не подходит, а где новая – мы пока не знаем. Мы ищем её, пробуя и ошибаясь. И слава богу, что пробуем, что ищем! Нашим детям потом будет легче продолжать поиски для их детей.

Насколько вы можете, несмотря на свою тревожность, видеть мир дружелюбным, добрым? Пригодным для жизни с удовольствием? Комфортным для вашего ребёнка?

Если вы воюете с миром – с этим в психотерапию. Потому что отсюда могут расти ноги у гиперопеки и у повышенной тревожности (вашей и ваших детей).

Если вы вполне себе живёте в ладах с миром, не ждёте от него (от людей вокруг и от «мироздания») подвоха – вы можете яснее видеть самого ребёнка. Отделять его от себя (не сливаться с ним, не воспринимать из своих проекций), понимать, где здесь его процессы, а где – ваши личные.

И тогда вы, видя проблемы ребёнка (повышенную тревожность, страх контактировать с социумом, боязнь нового и разное другое), можете помогать ему решать эти проблемы.

Да, это не будет быстро и не будет легко. Но здесь как раз важно помнить о том, что наше влияние на ребёнка ограничено. Есть ещё и его внутренние процессы. Мы можем делать всё, что в наших силах, но не только от нас всё зависит. И это место для нашей тщетности. Что мы не всесильны, не всемогущи. И место для того, чтобы продолжать это делать, продолжать заботиться, любить, предлагать зависеть от нас, но и быть отдельным от нас существом.

Выбор на самом деле не стоит между «пусть ребёнок справляется сам» или «делать всё за ребёнка, подстилать соломку везде где можно». Мы можем учить ребёнка плавать, не бросая в воду с посылом «захочет выжить – поплывет», а обучая его другими способами, более бережными, менее травматичными для него. Мы можем учить жить в мире, с миром, во взаимодействии, но при этом подстраиваться в таком обучении под особенности ребёнка, учитывая ребёнка, а не слепо действуя из некой идеи.

Вопросы для рефлексии

1. Какие особенности вашего ребёнка вы уже видите и принимаете, а какие вам даются сложнее всего? Что в нём «не как у всех», и как вы к этому относитесь внутри себя?

2. Где проходит грань между вашими ожиданиями («как должно быть») и реальными желаниями/потребностями вашего ребёнка? Замечаете ли вы моменты, когда навязываете своё «надо» вопреки его/её внутреннему интересу?

3. Чего больше всего вы боитесь, если ваш ребёнок «не вписывается» в стандартную

4. Когда вам удаётся быть сопровождающим, поддерживающим взрослым, а когда – из-за усталости, тревоги или автоматических установок – вы становитесь давящим контролёром? Что вас «включает» в каждом из этих состояний?

5. Как вы реагируете на образовательные неудачи, несбывшиеся ожидания и ошибки – свои и ребёнка? Можете ли вы разрешить себе и ребёнку идти своим темпом, ошибаться и передумывать, искать свой подход?

6. Что вам помогает не сравнивать своего ребёнка и себя с другими – соседями, детьми друзей, одноклассниками? Есть ли у вас опоры в себе, семье, в окружении, чтобы держаться на своём пути без вины и стыда?

7. В каких ситуациях вы чувствуете истинную радость за успехи и открытия ребёнка, даже если они «не по плану», «не по программе», но свои, самостоятельные? Как вы можете поддерживать и развивать этот подход?

8. Как вы заботитесь о себе, когда сталкиваетесь с тревогой или чувством недостаточности? Есть ли у вас право на ошибку, на усталость, на поиск своих границ родительства?

9. Помните ли вы, что не обязаны быть всесильной? Можете ли простить себе несовершенство, полюбить неидеальные части себя и ребёнка?

10. Что хотели бы передать своим детям: больше знаний или больше веры в себя, умение строить отношения или умение слушать себя? Какие ценности вам по-настоящему важны и как вы воплощаете их в своих ежедневных решениях?

Глава 12

Приветы из прошлого

Даю инструкции своей маме (Сашиной бабушке), которая недавно несколько дней гостила у нас. Бабушке предстояло забрать Сашу из лагеря и покормить в «Теремке», прежде чем они поедут домой.

– Купишь Саше один блин, с любой выбранной ею начинкой. А вода у неё с собой.

Звонок по телефону:

– Мам, а можно я всё же два блина куплю? Бабушка говорит: «Про второй блин мама ничего не говорила». Но можно я два куплю, а? Я очень голодная.

– Можно. Но, пожалуйста, когда наешься, не доедай через не хочу, оставь. Договорились?

– Да!

После отъезда бабушки:

– Мам, ты знаешь, мне было так сложно сказать бабушке, что я больше не хочу доедать второй блин…

– Сложно? Почему, Саш?

– Ну я понимала, что ей это не понравится. Я боялась, что она мне скажет, что зря купила лишний блин, а теперь вот не могу его доесть.

– Может, и сказала бы. Тебе от этого плохо?

– Да. Это стыдно… что я купила, а доесть не могу.

– Да, тяжело тебе, похоже. Стыд вообще очень трудное чувство. Для всех трудное, а уж для такой маленькой девочки как ты – так вообще.

– Ну не такая уж я и маленькая. Мне уже восемь лет!

– Я знаю, зайчонок. Но для сильных чувств ты ещё не такая большая.

– Это да…

– Бабушка стыдила тебя, когда ты сказала, что не хочешь больше доедать?

– Не то чтобы стыдила… Она сказала: «Зачем тогда надо было второй покупать, раз ты его не хочешь есть?» – И стало стыдно.

– Да…

– Так стыдно, что ты попыталась впихнуть в себя то, что уже не хочется есть.

– Да…

– Жаль, что меня с тобой не было.

– Ты бы доела за меня?

– Только если бы хотела блин. Если бы не хотела – просто оставила бы. И сказала бы бабушке, что так мы и учимся понимать свой организм. Понимать свои желания. Обращаться с ними. Пробуя. Ошибаясь. Снова пробуя. Тестируя количество. Проверяя себя многократно: нужно ли мне столько. Доверяя себе всегда, останавливаясь, когда наелась. Здоровье ведь дороже, чем заплаченные за лишний блин деньги, правда?

– Правда! Но деньги же тоже жалко.

– Ну… да, можно было потратить их иначе, конечно. Но я тут считаю, что мы покупаем за них не лишний блин, а опыт. Опыт – он же в жизни очень важен. Как считаешь?

– Наверное…

На самом деле за опыт можно было и не платить. Никто не мешал купить сначала один блин, а затем, если не наелась, купить второй. Да, Саша и после съедания первого блина могла счесть, что вполне осилит второй. Но всё же вероятность того, что, прислушавшись к себе, она обнаружит, что второй блин уже не хочет, – достаточно велика.

А ещё второй блин можно было взять с собой домой. Угостить им кого-то из домочадцев или же отложить до следующего приёма пищи.

Но если бабушке не пришло в голову предложить Саше эти варианты, то говорить о них сейчас, когда дочь вспомнила, как ей было в тот момент стыдно, я не буду. Высокочувствительный ребёнок (да и взрослый), увидев, что можно было и вот так поступить, и вот эдак, может ещё больше погрузиться в стыд или в вину. Мол, потратила деньги на блин и не съела. А ведь можно было, оказывается, сначала купить один и лишь потом покупать второй, если не наелась! Вот что значит не подумать! Вот и результат – деньги потрачены вникуда.

Но когда мы в следующий раз пойдём есть блины (или что-то другое), вот там, на месте, я и подброшу Саше вариант заказать сначала одно блюдо, а если не наестся – то что-то ещё. И, возможно, в другой раз она и сама сообразит сделать так.

Для высокочувствительных людей стыд – страшное чувство. И нормотипичными-то людьми стыд переживается непросто, а уж высокочувствительных он просто блокирует. Заставляет съёживаться, скукоживаться, прятать голову в песок, лишь бы не видеть стыдящие взгляды и не слышать стыдящие слова. И даже не столько не слышать слова, сколько тон, которым они обычно произносятся. Иногда достаточно сказанного определённым тоном «эх…» – и становится невыносимо стыдно.

И даже если вы не стыдите ребёнка ни взглядом, ни словом, в его жизни наверняка уже бывали моменты, когда другие взрослые делали это (бабушки-дедушки, тёти-дяди, воспитатели и учителя, соседи, чьи-то мамы на детской площадке). Поэтому давайте не будем подбавлять ещё и от себя. Стыд – прекрасный воспитательный «кнут». Действующий. Работающий. Ребёнок порой сделает что угодно, лишь бы не сталкиваться со стыдом лишний раз. Взрослый, кстати, тоже. Но как же стыд тормозит развитие! Стыдя ребёнка, мы учим его стыдиться себя такого, какой он есть.

В терапию нередко приходят взрослые с ощущением «со мной что-то не так», «все нормальные, а я – нет». И слава богу, что приходят! Ведь если не разобраться со своими отношениями со стыдом, мы передадим их по наследству

Не доедать, когда наелся – не стыдно. Скорее, это умно. Забота о себе. О своём здоровье.

Не подумать заранее, что можно купить второй блин, съев первый, – не стыдно. Это даже ошибкой назвать сложно. Просто не пришло человеку в голову, что можно вот так.

Не доесть, когда уверял, что голод так силён, что съем всё это, – не стыдно. Голод и правда был сильный. Отвлечься от него настолько, чтобы правильно оценить ситуацию, ребёнку не под силу. Слова взрослых о том, что «одного блина достаточно», редко прокатывают. Хотя бы потому, что все люди разные. Кому-то и впрямь достаточно будет, а кому-то – нет. И все ситуации разные. В одной и правда достаточно будет, в другой – нет. Поэтому наработка ребёнком своего собственного опыта имеет большую ценность. Восемь лет вполне себе возраст, чтобы тестировать, как оно бывает. Где мама права, а где, может, – и нет. А иначе удивляемся потом: где наша опора на себя?

А нам давали её строить, эту опору? Что-то нам разрешалось поперёк родительского мнения? Нам позволяли пробовать, ошибаться, находить истину собственноручно, наступая на свои собственные грабли? Нет? Ну а какая тогда опора на себя? Нету? Тогда самое время начинать её выстраивать, отращивать. В любом возрасте. И в пятьдесят не поздно.

В общем, кому разбираться со стыдом (а также другими сложно переносимыми чувствами) или учиться опираться на себя – добро пожаловать в терапию. Кто был или сейчас находится в терапии с этой темой, не дадут соврать – долго и больно. Но жить становится интересней. Хотя бы потому, что у себя появляетесь ВЫ.

* * *

Так уж вышло, что из родительской семьи я вынесла в том числе странные установки, касающиеся гендерных ролевых моделей. Вернее, установки касались исключительно женского пола. Мальчики были как раз никому ничего не должны. Вот же повезло!

Поскольку я круто «попала», родившись девочкой, я не должна была:

• быть шумной и активной (видимо, такая роскошь, как позволение быть кому-то неудобными, предназначалась исключительно мальчикам);

• защищать себя (наверное, я должна была, сглатывая слёзы, ждать проходящего мимо мальчика в надежде, что ему непременно захочется меня спасти);

• отстаивать свои права («вести себя как скандалистка»).

Зато я должна была:

• быть тихой и незаметной (как положено настоящей девочке);

• скромно умалчивать о своих успехах и достижениях (ой, ну что вы, что вы, в этом ничего такого нет, оно само вышло, я вообще ни при чём, да и каждый дурак так может, и вообще мне от природы просто дано, а потому я тут ничего такого и не сделала);

• вежливой (опять-таки, почему-то удел девочек);

• ничем не выделяться (ну разве что скромностью своей или там вежливостью, одним словом – добродетелью);

• подметать и пылесосить (и, конечно же, мне это должно было нравиться);

• убирать за собой и за всеми в доме (и тоже с радостью). А уж фраза «Почему опять я? Почему Сашу (брата) не заставляете?» не должна была не только осквернять мои уста, а и в голову не должна была приходить. Потому что «Так ты же девочка!»

Затрудняюсь сказать, сколько времени мне понадобилось для возвращения себе себя. А свою силу я всё ещё продолжаю себе присваивать, постоянно и постепенно.

* * *

«Мне бы твои проблемы», – слышала я от родителей, когда была маленькая. Рассказывала ли я о том, что Люда обещала строить шалаш со мной, а сама пошла копать яму с Наташкой, делилась ли, что птенца, которому мы устроили гнездо под кустом, почему-то там уже нет, жаловалась ли на то, что мне не с кем погулять во дворе или сетовала на букву, которая никак не желает получаться красиво – ничего, кроме «Мне бы твои проблемы», в ответ я не припоминаю. Это не значит, что в детстве мне не сочувствовали, не любили, не утешали. Но в моей памяти осталось именно это: «Мне бы твои проблемы».

Что может подразумевать родитель, говоря ребёнку такую фразу?

«Если бы ты только знала, как нелегко быть взрослым! С какими сложными проблемами приходится сталкиваться. Я завидую твоей возможности быть беззаботным ребёнком, когда не нужно принимать решения, не нужно нести ответственность за последствия!»

«Ох, как же я устала от груза ответственности. Радуйся, что у тебя сейчас есть возможность думать о том, куда делся птенец из гнезда, или сидеть спокойно выводить буквы, а не носиться в поисках подходящих сапог для ребёнка или пытаться решить вопрос, где взять на них деньги».

«Твои горести не смертельны. Ты переживёшь это».

«Не лезь ко мне со своими глупостями. Твои проблемы яйца выеденного не стоят. Не грузи меня, у меня своих проблем полно, и решать их за меня некому».

Как может воспринимать эту фразу ребёнок?

«Не становись взрослым – на этом заканчивается радость, лёгкость, игра».

«Быть взрослым – непосильный труд. Он заменяет собой всё то интересное, что было в детстве».

«Неужели ты не можешь справиться с такими пустяковыми проблемами сам? Обязательно грузить нас, и без того занятых, причём гораздо более серьёзными вещами?»

А ещё:

Мне бы твои проблемы = то, о чём ты говоришь, не имеет значения.

Мне бы твои проблемы = то, что ты делаешь, не имеет значения.

Мне бы твои проблемы = то, что ты чувствуешь, не имеет значения.

Фраза «Мне бы твои проблемы» обесценивает наше существование. Обесточивает нашу жизнь.

Когда это говорят самые дорогие, самые любимые, самые важные для нас люди – это влияет на нас. Делает нашу жизнь не ценной, не важной. И потом всю жизнь мы пытаемся придать себе утерянную ценность. Встать на ноги. Идти, не шатаясь. Или хотя бы как-то идти. Жить.

Как может ребёнок справляться с таким убойным эффектом?

Не желая мириться с тем, что он не ценен, ребёнок может проявлять себя очень громко (чтобы все меня слышали), очень видимо (устилая всю квартиру слоем игрушек и отказываясь убирать, раскидывая одежду везде, где можно и нельзя, помечая таким образом территорию), стремиться стать самым сильным/ловким/быстрым/ умным/тдтп (чтобы заметили достижения, перестали считать мелким и неважным его существование). Ребёнок может вести себя так плохо, как только можно (чтобы нельзя было не заметить, чтобы о нём говорили много и часто, ведь отрицательное внимание – тоже вполне себе внимание).

А может и смириться с тем, что его жизнь – ерунда и сам он, со своими делами и мечтами, мыслями и

Хорошо, что у нас есть выбор и мы можем быть для своих детей принимающими, утешающими, поддерживающими родителями. Подтверждающими их ценность для нас. Ценность их жизни для них.

Мы можем пригласить ребёнка в нашу жизнь, внимательно выслушивая его проблемы, с эмпатией принимая его чувства, с восторгом разделяя с ним его мечты, со всей серьёзностью воспринимая его мысли. Показывая тем самым его ценность для нас. Радуясь, что он есть.

«Ты расстроен, что птенец пропал. Тебе обидно: ведь ты так старался, чтобы сделать ему уютное гнёздышко. Ты переживаешь, не случилось ли с ним что-нибудь. Как ты думаешь, что могло произойти? Можно попробовать поискать птенца, вдруг он где-то недалеко. Хочешь, сделаем это вместе?» = Я вижу тебя, я понимаю тебя, я сопереживаю тебе, я готова тебе помочь. Потому что ты для меня ценен и важен. Потому что я люблю тебя.

* * *

Ребёнок – это заготовка человека.

Прислушайтесь к себе, когда читаете эту фразу. Что с вашим телом? Как оно реагирует? Что с вами происходит? Какие эмоции чувствуете (и чувствуете ли)? А мысли о чём?

Ребёнок – это заготовка человека.

Такое послание получала моя клиентка всё своё детство. Оно транслировалось и косвенно, и напрямую – словами, в этой самой формулировке. Папа именно так и говорил своим дочкам, когда они росли.

(Я получила разрешение клиентки поделиться этой фразой. Далее я буду делиться уже своим личным.) Когда я слышу эту фразу – я как будто перестаю жить. Дыхание становится поверхностным, как будто страшно дышать глубоко. Дышать глубоко – это разрешать себе быть, жить. А мне будто только что сказали, что я пока что и не человек вовсе. А человеком стану, когда из меня его сделают, слепят, «вырастят». Потому что я – лишь заготовка.

Мой внутренний ребёнок реагирует на эту фразу замиранием в растерянности и страхе. Я не понимаю, куда мне и зачем. Эта фраза выбивает меня из жизни.

В моей семье так не говорили. Однако папа транслировал мне тот же смысл. Транслировал своими действиями, своим отношением ко мне, к моим хочу и не хочу, могу и не могу.

А когда уже во взрослом возрасте я попыталась поговорить с ним об этом, папа сказал, что тогда считалось, что до пятнадцати лет ребёнка вообще не нужно учитывать. Мысли, желания, эмоции ребёнка просто не имеют значения. Сплошные капризные капризы, не имеющие под собой рациональной почвы.

Получалось, что задача родителей – сделать из заготовки человека. А то и Человека. С большой буквы.

Облажаться моим родителям было нельзя, ведь они учителя. Или, возможно, даже Учителя (тоже с большой буквы). «Что мы можем требовать от своих учеников, если наша собственная дочь… (далее подставить нужное: получает тройки, не выучила, плохо себя ведёт, не слушается, завалит контрольную/экзамен, не поступит с первого раза в вуз и т. д.)». Не единожды слышала эту фразу от мамы.

Представляете, какая ответственность для ребёнка? Отвечать не только за свою учёбу, свое будущее, но и за работу родителей, за их моральное право заниматься выбранной профессией!

Неподъёмно. Давит бетонной плитой. Раздавливает. В лепёшку.

Хочется перестать двигаться. Потому что двигаться с такой плитой на плечах – нереально. Всё равно не сможешь. Легче не двигаться совсем.

С восьмого класса я перестала учиться. Я не делала домашку, не учила заданное, прогуливала школу (много, часто). И не понимала, почему так происходит.

Я просто не могла. Больше не могла усадить себя делать то, что задали. Или готовиться к экзамену. Я читала абзацы текста – одни и те же, круг за кругом – и не понимала, о чём написано. Ничего не удерживалось в голове. Внутреннее непонятное мне сопротивление садиться делать даже то, что знаю и умею. И уж тем более – что-то новое изучать.

Из меня так долго что-то лепили, так долго делали из заготовки человека, что к пятнадцати годам (когда, по словам папы, меня уже можно было учитывать, я хоть что-то из себя начинала представлять) я просто сломалась. Я больше не могла стараться быть тем человеком, которого из меня пытались вылепить.

Я очень устала пытаться соответствовать требованиям. Требованиям, в которых не было меня, а была какая-то несуществующая Лариса, обеспечивающая своим родителям психологическую устойчивость и профессиональную пригодность, а также одобрение со стороны социума.

В те годы я вообще не понимала, что происходит. Я лишь чувствовала, что больше не могу, видела, что мои родители недовольны (папа перестал меня замечать: такой, какая есть, а не какой он хотел, чтобы я была, – я не годилась), мама переживала, что у неё такая дочь («ой, Ларочка…» и тяжкий вздох), я слышала о себе лишь нелестные высказывания от школьных учителей (девочка-отличница «сломалась» – двойки, тройки, прогулы, ещё и отношения с мальчиками).

А сейчас вот понимаю.

Ведь хороший ли ты родитель в те времена измерялось именно этим: сумел ли ты выточить из заготовки что-то путное. Что-то полезное и правильное. Соответствующее ТЗ (техзаданию).

И если твой ребёнок «сломался» (или если вообще никогда не соответствовал), то ты не справился как родитель. Облажался.

А если родители довольно нарциссичны (как мой папа) или подвержены невыносимо огромному чувству вины (как моя мама), то всё усугубляется многократно. Там ребёнку и справиться труднее, и разочарование родительское сильнее.

Подвести своих родителей так сильно, чтобы они в тебе разочаровались, – это очень страшно. Я знаю, я в этом жила.

И, увы, я всё ещё порой в этом живу. Мой внутренний критик редко орёт на меня. Но часто разочарованно отворачивается. Что с такой, как я, взять. Не справилась. Подвела.

Не знаю, сколько ещё лет психотерапии мне понадобится, чтобы внутренняя реакция на свои «не получилось как хотела/как надо» была иной. Ведь мама и папа прочно заняли место в моём внутреннем мире.

Работаю над этим. Становится лучше. Верю, что будет ещё лучше. Но, боже мой, как всё это долго и тяжело даётся.

А ещё верю, что даже в те времена так было не у всех. Что было и иначе. Просто у меня – вот так.

И у многих моих клиентов. И у некоторых друзей. И…

И, возможно, я сейчас перегибаю палку с учитыванием своих детей. Возможно, фокусируюсь на этом сильнее, чем нужно. Возможно, я могла бы расслабиться и чуть проще жить, чуть меньше учитывая индивидуальные особенности Саши и Егора. Но я очень вкладываюсь в это. В том числе потому, что есть свой противоположный опыт. Опыт заготовки

Мне кажется, что основная аксиома родительства должна звучать так: «Ребёнок – это человек, просто маленький».

«Ребёнок – это человек» = ребёнок обладает правами человека. Наделяется этими правами просто так, ни за что. Просто по факту своего рождения.

«Просто маленький» = он далеко не всё ещё может, спрашивать с ребёнка, как с взрослого, нельзя и бесполезно.

* * *

Как же всё-таки важно нам, родителям, не скупиться на обратную связь! Не ждать, пока мир расскажет нашим детям, какие они (дети) есть. Рассказывать самим. Говорить то хорошее, что подмечаем про ребёнка. Видеть это самим и помогать видеть детям.

Грустно, когда не используется эта прекрасная возможность узнавать ребёнка и помогать ему узнавать себя! Ведь именно то, что ребёнок услышит о себе от нас (и увидит на нашем лице) – с этим знанием о себе он и пойдет строить свою жизнь.

А потом приходит человек в терапию: помогите повысить самооценку, что-то она у меня низкая очень. Или без такого конкретного запроса приходит, пиная себя за все свои несовершенства и косяки (а на самом деле – прекрасный человек, интересный, часто очень ответственный и ещё много-много замечательных эпитетов).

А откуда взяться нормальной самооценке, если родители не делали эту важную работу – не показывали ребёнку, какой он прекрасный.

Часто наоборот – считали своим долгом подметить и озвучить ребёнку всё то нехорошее и «недостаточное», что видели. Прямо вот каждую мелочь. А то не дай бог вырастет непойми кем. Ведь если не высвечивать недостатки и недоработки, не винить и не стыдить за них, то как ребёнок поймет, что так ни в коем случае нельзя и надо становиться лучше?

Здесь не о том, что родителям нашим ай-яй-яй за это. Они, в общем-то, делали то, что в те времена считалось правильным. Вся страна (извините за обобщение, исключения, конечно, были, но большинство всё же было «на одной волне») воспитывала детей в страхе сказать им хорошее (разбаловать) и в ответственности за то, чтобы ни в коем случае не «упустить» (а потому важно было «воспитывать», указывать на все недочёты и недостатки).

И вот вырастает такой ребёнок. И не имеет никакого понятия о себе в мире. Вернее, какое-то понятие имеет, но с реальностью оно никак не бьётся. Ну никак.

Мир оценивается с позиции, как должно быть и как не должно. Сам человек – с позиции, как правильно и как неправильно поступать. Никаких полутонов. Всё чёрно-белое. А про чувства и эмоции речь вообще не идёт (что это за зверь?).

С чем я сталкиваюсь в работе с клиентами:

1. Человек может видеть в себе только плохое (то, что вынес о себе из детства). Все вокруг хорошие, но не он.

2. Человек видит всех вокруг плохими, да и себя не лучше.

3. Человек, зная о себе только плохое, тем не менее иногда нет-нет да и видит что-то хорошее, но пугается и не разрешает себе принять это за чистую монету. Считает, что ему кажется или что это хорошее очень мало, несущественно.

4. Человек видит своё хорошее, но фокусируется на своём плохом из убеждения в том, что так правильно. Если фокусироваться на хорошем – перестанешь самосовершенствоваться. Отсюда обесценивает своё хорошее, оно «недостаточное».

5. Человек утрирует своё плохое, бравирует им (ну да, я такой, и что?!). И под этим много уязвимого, много детской боли.

И всё то же самое человек может видеть и про своих детей.

Может просто не видеть хорошего в ребёнке.

Может видеть иногда, но не считать это хорошее существенным.

Может не фокусироваться на хорошем. Может бояться, что расслабится и будет хвалить ребёнка, а общество потом ему предъявит за недоработки, за недостаточно воспитанного ребёнка, «не туда» вырощенного. И тдтп.

Что с этим делать? Менять оптику. Линзы, через которые мы смотрим на мир, на себя, на детей. Кому-то достаточно их протереть, а другому нужны новые стёкла.

Для этого существует психотерапия.

И что на выходе? Возможность видеть ребёнка не монстром. Видеть ребёнка не объектом, не материалом для лепки. Видеть ребёнка нуждающимся в помощи, а не в переделывании. Видеть ребёнка ХОРОШИМ.

И всё то же самое про себя.

Давайте разберёмся

Почему родители делали в нашем детстве то, что делали:

1. Они старались как могли, делая то, что в те времена считалось правильным, не задумываясь над тем, а как это на самом деле, не проверяя разумность и жизненность установок предыдущего поколения.

2. Они считали, что именно это для нас хорошо, именно это позволит нам затем жить ту жизнь, которая происходила вокруг.

3. Им было не до нематериальных вещей, не до психологических возвышенностей, не до эмоций и чувств. У многих на кону стояло физическое выживание.

4. Те, у кого выживание не стояло во главе угла, делали то же, что делали до этого их родители: скрывали или подавляли свои чувства/эмоции, не обращали внимания на телесные симптомы – и учили своим примером своих детей.

5. Некоторые (многие?) подсознательно использовали детей для слива своей накопленной фрустрации, злости и прочих эмоций, так как это был наиболее безопасный канал их вывода наружу.

6. Они не могли справиться даже с собой, не то что с нами (алкогольные семьи, асоциальные, суицидальные, родители бросившие детей). Они не хотели нам зла: им вообще было не до нас.

7. Они не могли учитывать нас, так как не умели даже себя учитывать.

А когда уже поздно что-то менять в отношениях с детьми? Или пока все живы – никогда не поздно?

1. Отношения = жизнь. Они лайфлонг. Поэтому мы всю жизнь что-то делаем с этим. Как-то относимся. Как-то общаемся. Как-то отношения выстраиваем. В любом случае делаем это, какими бы они ни были. Отношения – процесс, а не результат.

2. Поздно – для чего? Чтобы что? Мы всегда есть и будем родителями наших детей. Будто тут подразумевается, что есть что-то, достигнув чего мы – что? Начнём, наконец, жить как-то по-особенному? Станем какими-то эдакими родителями? Вырастим какого-то правильного ребёнка?

3. Чем раньше мы начинаем работать над отношениями, выстраивать привязанность, тем больше у ребёнка возможностей для беспрепятственного протекания процессов созревания: адаптации, становления, интеграции. Но даже в этом случае (если мы всё делаем условно правильно с самого рождения ребёнка) не всё зависит от нас. Мы, конечно, влияем, но – ограниченно. Есть ещё и то, с чем ребёнок родился, какая-то заданность. И она тоже имеет значение.

Я не могу изменить

И, по-видимому, чем позже я начинаю работать над отношениями, тем на меньшее могу повлиять.

Иногда какие-то вещи (именно как результат того, как мы ребёнка растили) ребёнок сможет изменить уже только в процессе психотерапии, когда станет взрослым и когда у него появится запрос что-то менять. ЕСЛИ появится запрос. Возможно, ему не будет мешать жить то, что мы считаем неудачным результатом нашего влияния, воспитания.

Вопросы для рефлексии

1. Какое послание о себе – прямое или косвенное – чаще всего звучало для вас в детстве? «Ты хорошая», «Старайся сильнее», «Ты должна быть удобной/послушной», «Ты объект для переделки»? Что вы до сих пор чувствуете (или делаете), столкнувшись с ошибкой, неудачей, своим несовершенством или «неправильностью»? Признаёте ли вы своё право на ошибку, даёте ли такое право своим детям?

2. В каких словах, взглядах, привычках вы невольно транслируете своим детям старую семейную установку? «Делай как говорят», «Твои проблемы – ерунда», тдтп? Когда ваш ребёнок испытывает стыд или вину – как вы реагируете? Можете ли вы быть рядом, поддержать, дать опору его переживаниям, а не тонуть вместе с ним в своей тревоге или осуждении?

3. В чём вы как родитель уже преодолели сценарии прошлого? В чём вы научились поддерживать себя и детей иначе, чем поступали с вами?

4. Есть ли в вашей жизни (и жизни вашего ребёнка) пространство для ошибаться, пробовать, менять решения, останавливаться («наелся») и разрешать быть несовершенным? Как вы сами относитесь к чужому несовершенству?

5. Знает ли ваш ребёнок напрямую от вас, что он ценен – просто потому, что он есть, а не только за «достижения», «послушание», «старания»? Как вы это доносите?

6. Когда вам бывает трудно справиться с унаследованными чувствами вины, стыда, «я не такая», что вам помогает? Кто или что поддерживает вас на этом пути изменений?

7. Если бы сейчас, с этим опытом, вы могли поговорить со своим детским «я» – что бы вы ему сказали? А что хотели бы услышать?

Глава 13

С молоком матери

Мне очень нравятся ньюфелдовские Сокровища и Дракон. Нравятся сами эти образы, их точность и понятность. И я хочу поделиться ими с теми, кто с ними ещё не встречался.

Вернее, с Драконом встречался каждый. Дракон – это препятствие к чему-то. Например, наш страх. Он может быть о разном, но он мешает нам порой идти вперёд.

Да и с Сокровищем мы имели и имеем дело постоянно. И у каждого оно своё, разное в разных ситуациях. Сокровище – это то, чего хочется достичь, получить.

И, как водится, Сокровища редко достаются легко и просто. Чтобы их взять, и даже чтобы просто к ним приблизиться, нужно повстречаться с тем самым Драконом. И как-то с ним справиться. Пройти мимо или сразиться или подружиться – как хотите. А вот остановившись или повернув назад Сокровище не получить.

Иногда Дракон велик настолько, что Сокровища за ним практически не видно. И тогда, возможно, нужно подрасти, стать «выше» (сильнее, устойчивее), чтобы идти этот путь. Иногда Сокровище просто недостаточно манит, не так уж оно нужно, чтобы ради него ещё и с Драконом сталкиваться. И это тоже вполне нормальный (и довольно частый) вариант. Иногда Дракон огромный, но Сокровище так желанно, что идёшь, несмотря на трудности, несмотря на сомнения, рискуешь, сталкиваешься со страхом и – завоёвываешь это Сокровище. И это Победа.

Мы с мужем и дочкой провели несколько дней в Минске. И, так уж вышло, что в арендованной нами квартире была двухъярусная кровать. Дома у нас такой нет, а вот когда Егор был помладше, он как раз спал на двухъярусной. И Саша очень завидует, что у её брата была такая возможность, а у неё – нет.

И вот такой шанс – поспать на втором этаже двухъярусной кровати.

Саша ждала этого, считала дни до отъезда в Минск, радовалась этой кровати, когда мы вселились в ту квартиру. Но чем ближе был вечер и укладывание спать, тем больше она начинала волноваться.

Ей было страшно: ведь она никогда не спала высоко. Она боялась упасть (хотя, объективно, сделать это было вообще нереально благодаря удачной конструкции, высоким бортикам). И даже понимая, что упасть нереально, боялась очень сильно.

Плюс к этому она сомневалась, стоит ли пробовать. Боялась попробовать лечь спать и не смочь выдержать это из-за волнения, из-за страха упасть. Боялась не справиться. Рискнуть выйти против Дракона – и не одолеть его. «А ведь я уже взрослая восьмилетняя девочка!»

Её Дракон был очень велик. И она час за часом продолжала его раскармливать («накручивать» себя, переживая всё больше и больше).

Как справиться с таким Драконом? Я старалась уравновесить Сашин страх чем-то ещё. Например, старалась акцентировать её внимание на Сокровище. Я разговаривала с ней о том, что она так долго ждала возможности поспать сверху. Что она так радовалась, когда я показала ей на фото, что в квартире, которую я собиралась арендовать, есть двухъярусная кровать. Я напоминала ей о том, какие чувства она будет испытывать утром после первой проведённой на этой кровати ночи.

При этом я не обесценивала Дракона. Я соглашалась с тем, что он большой. Что страх, который Саша испытывает, вполне себе серьёзный и сильный. Он есть. Он не выдуманный, а настоящий. И преодолеть его и правда не так просто, особенно восьмилетней девочке. Иной раз взрослые не могут. Недаром страх высоты – такое нередкое явление.

И поэтому, конечно, если Саша рискнёт лечь спать на втором ярусе, может так случиться, что она не сможет там уснуть. От тревоги, от страха, от своих переживаний. И тогда она вынуждена будет признать поражение. И я помогу ей его прожить, отгоревать. Буду рядом в её не случившейся Победе над Драконом.

И мы говорили о важности таких ситуаций, таких вот не случившихся побед. Ведь они говорят, прежде всего, о мужестве. О мужестве пробовать, несмотря на страх. О том, что если не делать попыток, то никогда и не узнаешь, а получится ли.

И я говорила о том, что, даже если она решит не пробовать, не рисковать, я люблю её,

Кроме того, я «выставила на поле боя» ещё одного бойца. Рядом с Сашей я поставила себя. Большую и Устойчивую Маму. Которая просто рядом и просто помогает. Не заслоняет собой в этой ситуации, нет. Не спасает. Не… А просто находится здесь же, готова взять за руку или стоять за спиной, готова утешать, когда хочется плакать. Которая верит в дочь. В то, что рано или поздно она справится с Драконом. Даже если не прямо сегодня. И даже если не прямо в восемь лет. Я поддерживала её веру в себя, говорила банальные, но такие важные слова о том, что знаю, что она может справиться. Что она, на мой взгляд, достаточно сильна для этой «битвы».

Мы проговорили возможные сложности. Например, с ночным вставанием в туалет, со слезанием с кровати. Что и как можно сделать наиболее безопасно. И Саша рискнула и легла спать на второй ярус. И довольно быстро уснула. А утром была очень горда собой и рада тому, что смогла. Больше этот страх её не беспокоил. Она все ночи проспала на втором ярусе. Дракон был приручен.

Но так происходит не всегда. Нередки случаи, когда, сталкиваясь с Драконом, Саша не рискует пройти мимо него. Слишком уж он велик, не справиться ей. И наличие рядом Большой Мамы не спасает. В таких случаях я помогаю Саша пережить разочарование от того, что она не справилась. ПОКА ЧТО не справилась. Сочувствую ей. Принимаю её слёзы. Вижу её мужество в том, чтобы позволить себе столкнуться с такими переживаниями, не отворачиваться от них, уходя в защиты «не очень-то и хотелось».

А иной раз Сокровище и правда из разряда «не настолько оно мне надо, чтобы так переживать из-за него». И тогда Саша выбирает другую дорогу, без Дракона, но и без Сокровища. И это тоже ок. Это просто выбор, который она сейчас готова сделать, с опорой на свои ресурсы, возможности и невозможности, свою зрелость/незрелость. И здесь я тоже принимаю всё как есть. И подтверждаю, что это нормально – делать вот такой выбор. Что нет у меня от неё ожиданий, что она всегда будет справляться со всем. Или что она будет хотеть справиться.

* * *

Закончилась неделя семинаров Ньюфелда в Москве. Неделя, когда я уходила в восемь утра, чмокнув дочку в нос, а приходила… ну, Саша уже спала. При этом мне было хорошо, очень хорошо. А вот дочке – не очень. Вчера, наконец, поговорили с ней о прошедшей неделе.

– Мамочка, как хорошо, что ты теперь дома!

– Ты скучала.

– Да, мне было без тебя плохо.

– Мне так жаль, что мы мало виделись!

– Я не люблю, когда тебя нет дома. Или кого-то из нас нет.

– Тебе нравится, чтобы все были рядом.

– Да. Когда я захожу в комнату и вижу чью-то одежду, я представляю, что в ней человек, просто он так… расплылся, сдулся… Но я же понимаю, что в ней никого нет, это просто одежда. И мне грустно.

– Тебе плакать хочется. Ты можешь сейчас поплакать.

– И я не знаю, как это ты выбрала не со мной быть, а пойти куда-то.

– Тебе обидно, что я так сделала. Тебе кажется, что я не так сильно тебя люблю.

Саша кивает и всхлипывает.

– Я тебя очень сильно люблю, больше всего на свете. Мне очень важно быть с тобой и быть твоей мамой. – Обнимаю крепко, качаю.

– Мне часто кажется, что кто-то стоит или ходит.

– Где?

– Везде. Я даже в туалет по коридору быстро пробегаю. Кажется, что в прихожей кто-то есть или ещё где-то.

– А кто бы это мог быть?

– Динозавр.

– Но ты же понимаешь, что, во-первых, никого не может быть у нас дома, у нас прочная дверь, и она закрыта, и мы никого не впускали, а во-вторых, динозавры давно вымерли?

– Не все, мама. Не все.

– ?!

– Птицы! Это бывшие динозавры.

– А-а-а… И часто тебе такое кажется? Часто страшно идти по квартире?

– Не очень. Но вот прошлую неделю часто было страшно.

Я тебя больше не отпущу никуда. Как вообще можно ребёнка оставить и уйти?!

– Ты осталась с папой, а не одна.

– Да, ну и что!

– Тебе казалось, что я уйду и не вернусь?

– Да-а-а-а-а! – Рыдает.

Надо сказать, что всю неделю Саша держалась молодцом. Не копила чувства в себе, поплакивала по вечерам с папой, что мамы нет рядом. А в воскресенье вечером – так вообще закатила истерику.

Но живот, наша лакмусовая бумажка, всё равно страдал. Плохо психологически – плохо и животику. Что было бы, не научись она чувствовать свои эмоции (то есть осознавать их), выражать их вовне, называть чувства словами – представить страшно. Куда бы всё это девалось и чем и как выливалось вовне.

2016 год

* * *

– Саш, ты чего так долго? Все дети уже вышли с занятий…

– Не все. Мы с девочками задержались немного: я же учу их делать колесо. А их трое… Пока все поучатся…

– Ясно. А как ты их учишь? Что именно делаешь, чтобы они научились?

– Ну, я им сначала показываю, как делать не надо. Чтобы они ничего не ушибли себе и не сломали. Потом показываю, как правильно делать. И они делают.

– Как интересно. А ещё как учишь?

– Ещё некоторым девочкам нужно руки укреплять, а то им не так просто удаётся колесо… И я потому учу их стойку делать, на голове. Там же руки ого-го как работают. И тоже я сначала показываю, как делать не надо, а потом – как правильно.

– Ммм. Ок. А ещё?

– Да вроде больше и ничего…

– Ну как же! А я вот видела, как ты Алису учила колесо делать, и заметила, что ты её всё время подбадривала, говорила, как у неё здорово получается. Хотя у неё ещё пока получается-то не очень. Этих девочек ты тоже поддерживаешь?

– Конечно. Если человека не поддерживать, а он учится делать что-то сложное, то как же у него хватит сил, чтобы всё время заново и заново всё делать, пока не получится?

– Но у тебя же хватило. Ты сама училась делать колесо, и тренировалась постоянно, очень много, и сначала не получалось вообще, а теперь ты три колеса подряд делаешь, и получается замечательно у тебя!

– Ну так, мама, ведь вы с папой мне всё время говорили, что у меня круто получается! И что уже лучше и лучше выходит!

– Да… Точно… И,

– Но просто я же не специально это делаю.

– Как это?

– Ну вот я же головой подумала, как мне их учить. И поняла, что нужно показать, как делать неправильно, а потом показать, как делать правильно. Потом увидела, что руки нужно укреплять – и решила научить делать стойку на руках. А подбадривать я не решала… Просто они стараются, и даже если пока получается не очень, то всё равно же лучше, чем в прошлый раз получалось. И я им об этом говорю. Но говорю не потому, что так нужно учить делать колесо. Понимаешь?

– Думаю, понимаю. Ты имеешь в виду, что это само собой разумеется – подбадривать, а вот учить делать колесо можно по-разному. И ты решала, как будешь учить именно ты. А поддерживать или нет – такой выбор у тебя и не стоял? И потому ты его не делала, ты не решала ничего. Как-то так?

– Ага.

– Но знаешь, оттого, что у тебя само собой выходит поддерживать других, эта поддержка не становится менее ценной. Она просто на вес золота! И это твоё достоинство, одно из твоих замечательных качеств – что ты умеешь поддержать подруг и что тебе даже не обязательно специально думать об этом, ты просто поддерживаешь – и всё. Для меня это как чудо: я так не умела в детстве, да и во взрослом возрасте училась этому специально.

– Получается, если бы ты не научилась этому специально, я бы этого сейчас не умела?

– Угу…

– Ужас какой!

Насколько же важно, в чём растет ребёнок! Насколько просто он впитывает среду и затем меряет всё вокруг вот этими впитанными мерками! Насколько не будет согласен потом на что-то другое, не подходящее ему!

И как важно видеть, на что уходит родительский ресурс. На вот такие «мелочи», которые вызревают в ребёнке и прорастают важными качествами. Теми ценностями, которые мы сеем.

* * *

Саша (восемь с половиной лет):

– Ой, мамочка, что у нас сегодня в лагере было!!! Представляешь, Наташу укусила оса!!! Прямо в глаз!

Зоя, Наташина младшая сестра (почти семь лет):

– Не в глаз, а в лоб!

– А, да, в лоб. Она от осы отмахиваться стала, и та её укусила. Вот зачем она отмахивалась? Всем же известно, что от ос нельзя отмахиваться, а нужно замереть и стоять, пока не улетит!

– Ну мы не всегда можем делать, что надо, иногда страх не даёт нам особо думать, и мы рефлекторно начинаем махать руками.

– Ох, мам, мы все так испугались! И Наташе так больно было!

– Бедная Наташа…

Зоя:

– Ну расскажи же ещё, расскажи! А я пойду в сторонке постою.

Я:

– Саш, что, ещё что-то случилось?

Саша:

– Ты понимаешь, Зоя так сильно испугалась за Наташу, что заплакала. Очень сильно заплакала. А её мамы рядом не было. И она пришла ко мне, обняла меня за шею и стояла плакала. А я так растерялась – мне ведь надо было как-то её утешать… А я совсем не умею! Я же не её мама!

– Тебе сложно пришлось…

– Да, очень. И я всё думала – ну что же, ну что же мне сделать, чтобы Зое стало легче? Ведь если я скажу ей: «Не плачь! Подумаешь, ничего страшного, всё пройдёт», – или что-то такое, то это как будто… как будто… Ну даже не знаю… Ну как будто накричу на неё, понимаешь?

– Не совсем.

– Ну не накричу, а как будто накричу. Такие слова… Они просто чтобы человек перестал плакать и расстраиваться – и тогда мне сразу станет легче. Но человеку-то не станет. Это не для него как будто слова.

– Теперь, кажется, понимаю. Они такие же бесполезные, как накричать, да?

– Ну да. Они не для неё.

– И что же ты делала?

– Я сначала просто стояла и думала, думала… А потом стала гладить её по спине и говорить: «Дыши. Дыши медленно и глубоко». Ну как ты мне говоришь, когда я совсем сильно плачу.

– Ага, ты вспомнила, что я говорю в таких ситуациях, и так и сказала.

– Да. И Зоя сказала, что я совсем как её мама действую.

– Надо же!

– А потом я её поцеловала. И она снова сказала, что прямо как её мама.

– Ничего себе!

– Да. Сегодня я была Зоиной второй мамой.

– И как тебе это?

– Это очень тяжело. Когда от тебя ждут, чтобы ты что-то сделала, как-то помогла. А я же всего лишь ребёнок! Я не её мама! Я вообще не мама!

– Ты устала…

– Я очень устала. Но я рада, что помогла Зое. К кому ей было идти, если мамы рядом нет, сестра сама не своя – её оса укусила, а кроме меня и Наташи только младшие девочки есть…

– Сашуль, здорово, что ты нашла в себе силы и сумела помочь Зое. Побыть с ней, когда ей было плохо. Но сейчас ты уже больше не замещаешь Зоину маму. Сейчас ты девочка, моя дочка. И тебе не надо ни за кого отвечать и быть сильной. Ты можешь расслабиться, мама здесь теперь я. Хорошо?

– Да, очень хорошо! Потому что я же ещё не могу это всё…

– Да, зайка. Ты просто пока что ребёнок.

Зоя, нам вслед:

– У меня сегодня появилась вторая мама!

Я:

– Да, Саша мне рассказала.

Зоя:

– А кстати, бабушка-то у меня теперь тоже, получается, появилась ещё одна!

Этот разговор напомнил мне, как важно снимать с детей ответственность, которую мы им иногда передаём, попросив присмотреть за младшим братиком/сестричкой или ещё в каких-то непростых для них случаях. Для ребёнка это очень серьёзная задача, отнимающая много ресурса, потому что у детей нет ещё готовности эту ответственность нести.

Это не значит, что нельзя привлекать старших к заботе о младших. Конечно, можно. Желательно в присутствии взрослых, вместе. Но если приходится передавать ответственность полностью, то очень важно не забывать потом её с ребёнка снимать. Как? Так же, как и передавали – голосом. Обязательно вербально озвучить ваше официальное вступление в родительские обязанности.

«Спасибо, Мишенька, что помог мне и присмотрел за сестричкой. Я очень тебе благодарна, и сестричка, смотри, как довольна! Теперь ты свободен, за Светой буду присматривать я».

Не обязательно говорить такими словами, но посыл именно такой. Спасибо за помощь, теперь ты просто ребёнок и ни за кого не отвечаешь.

Вахту сдал – вахту принял. Взял ответственность – отдал ответственность. Потому что ответственность за другого человека – это ноша. Хоть

Это силы, это ресурс. Пусть он лучше идёт на развитие ребёнка, на рост и дозревание. Тогда потом, будучи взрослыми, наши дети смогут нести свою, взрослую, ответственность за своих детей.

* * *

– Мама, ты не представляешь, что мне сегодня приснилось!

– Что?

– Это и смешное, и страшное.

– Ух ты!

– Приснилось, что за нами с папой ездил роликовый башмак! А мы от него убегали. Мы вернулись из аквапарка, а возле дома – он. И мы с папой бегали от него вокруг дома в надежде успеть завернуть к подъезду, набрать код, вбежать и захлопнуть дверь. Но никак не удавалось.

– Ничего себе сон! Роликовый башмак!

– Ага. И потом он начал ездить по всей улице, и даже крушить дома!

– Ой-ой… А он какого размера был? Какой-то гигантский? Или обычный?

– Ну примерно вот такой, – показывает себе по грудь.

– А что же было потом?

– А потом пришла ты, мама, и посоветовала мне у него спросить, чего он хочет, что ему нужно.

– Ага, добрая мама… Нет чтоб сама спросить – ребёнка отправила, – ворчу.

– И я спросила. И оказалось, что ему нужны деньги.

– Неожиданно…

– Его хозяин – волшебник. И ему очень нужна одна игрушка, а денег на неё не хватает. А он не может наколдовать ни деньги, ни эту игрушку. И он оживил башмак, чтобы тот раздобыл ему денег. И башмак поехал у людей просить два рубля. Волшебнику именно два рубля не хватало.

– А зачем же он дома крушил?!

– Наверное, от отчаяния… Никто ему денег не давал, все от него убегали, и он не знал, как быть.

– И чем всё закончилось?

– Я ему дала два рубля, прямо в него, в ботинок кинула. И он уехал.

Ну что тут скажешь… Буйная Сашина фантазия, помноженная на увлечение роликами и приправленная периодическими обсуждениями «как у людей всё устроено» с мамой-психологом.

А вообще именно по таким вот неожиданно всплывающим, не специальным, спонтанным разговорам я периодически вижу плоды, вызревающие в Сашиной душе. То, что я «сею», ненавязчиво, просто разговаривая с дочкой – дома, на улице, по дороге откуда-то – о жизни. Обсуждая что-то, что происходит у неё или у меня (про себя, конечно, очень дозированно и усечённо, чтобы было по возрасту ей).

И вот теперь я знаю, что тот факт, что за агрессивным поведением стоит фрустрация, боль, грусть, душевная неустроенность, дочка «взяла». Мы иногда об этом разговариваем, когда обсуждаем истерики, срывы – Сашины или кого-то из членов семьи. Или поведение детей на площадке. Или… да разное всякое. Жизнь. И одно дело, когда об этом говорю ей я, и другое – когда она сама может задуматься, почему же башмак крушил дома. И предположить, что, возможно, это он от отчаяния. От непонимания, как же ещё донести до тех, кто не хочет его выслушать, свою потребность.

Как же всё-таки здорово работают простые обсуждения чего-либо с ребёнком! Гораздо эффективней, чем нотации, читаемые с целью пристыдить, завиноватить. Или с целью скорректировать поведение ребёнка, изменить самого ребёнка.

* * *

Официантка в «Шоколаднице»:

– Вот вам меню.

Саша включается в разговор:

– А где детское?

– Детское? У-у-у, а я думала вы уже большие… А вам детское меню…

– Да, я хочу детское меню.

– Ну хорошо, сейчас принесу. – Уходит, потом возвращается. – Знаете, у нас закончились детские меню.

Мы с Сашей хором:

– Как это?

– Ну вот закончились… Нету их, не могу вам принести… Сами блюда-то есть, а вот меню нет.

Саша:

– А как же мне заказать?

– Вы можете заказать то, что есть во взрослом меню. Или можете пойти в другую «Шоколадницу», она тут недалеко.

– Нет. Я хочу есть здесь и по детскому меню.

– Ну хотите я вам перепишу на листочек блюда детского меню и принесу?

Саша:

– Да, хочу.

Поражаюсь.

#Сашке8

* * *

Уже целых полтора месяца Саша каждый день сама засыпает. Не прошло и десяти лет как это свершилось. Но прошло девять с половиной…

Высокочувствительный тревожный ребёнок. Ещё год назад не спала в отдельной кровати. Ещё два месяца назад ни в какую не засыпала сама.

Почему вдруг стала? Сама решила попробовать. Потому что хочет домашнее животное. К собаке или кошке я не готова, а кого-то небольшого в клетке завести можно, НО.

Но никто, кроме Саши, не готов спать в одной комнате с шуршунчиком. Я просто не могу так спать: просыпаюсь на каждый звук. Поэтому животное Саше светит, только если она сможет спать с ним в одной комнате. Сама.

Просто так вдруг захотеть засыпать одной Саше было ни к чему. Никакого смысла. А вот когда есть цель – другое дело.

Важно то, что никто не подталкивал. Никто не шантажировал, мол, не будешь засыпать сама – не купим животное. Просто объяснила когда-то, что можно будет завести, когда будешь уже, Саша, сама в комнате спать.

И вот ребёнок дозрел сделать первый шаг – попробовать засыпать без родителей.

Да, пока с ночником. Да, потом, когда она уснёт, я ложусь спать в этой же комнате (на отдельной кровати), так что ночью Саша не одна. Но самостоятельное засыпание – огромный шаг.

Следующий шаг – спать одной всю ночь.

И финальный – научиться поддерживать порядок в своей (её) комнате. Потому что после заведения животного делать это будет ещё сложнее. Нагрузка возрастёт.

Ну и, чтоб уж совсем, мы договорились взять напрокат (у знакомых) дегу в клетке. Тест-драйв, так сказать. Саша очень рада такой возможности. Ей самой очень важно проверить, сможет ли она. Убирать, заботиться. Насколько это будет ей сложно. Ей важно понять, стоит ли радость от общения с животным затрачиваемых усилий, груза ответственности, выполнения обязательств. Как это ДЛЯ НЕЁ.

А я смотрю и восхищенно удивляюсь. Да я в её годы вообще на такое была не способна. Ничего на себя не примеряла, никак не обдумывала, не размышляла. Если чего-то очень хотела, то это желание занимало собой всё пространство внутри меня, я могла упрашивать родителей, обещать всё, что угодно (буду убирать каждый день, кормить, клетку вычищать, бла-бла-бла), лишь бы разрешили завести животное. И, конечно, пожинала потом плоды…

А у Сашки хорошо с интеграцией. Она очень хочет животное, но при этом не отмахивается от «но с другой стороны…». Она сама приходит ко мне с вопросами типа «Мам, я всё думаю, смогу ли я поддерживать порядок… Как ты думаешь, смогу? Да? А я вот не уверена…»

«Мама, я совсем, конечно, не хочу убирать… Не люблю… Это скучно!»

«Я боюсь, а вдруг мне сначала будет нравиться, что у меня есть животное, а потом надоест? Что тогда? Ведь нельзя его бросать! Мне придётся заставлять себя ухаживать за ним? Но я не хочу себя заставлять… Это очень сложно – делать то, что делать совсем не хочется!»

«А если я буду уставать, у меня не будет сил, а клетку всё равно надо убрать?»

«Мама, а вдруг я не справлюсь? Мне кажется, что справлюсь, но вдруг нет?»

А у меня до сих пор бывают такие желания… затмевающие собой здравый смысл. Слава богу, что я научилась давать себе время. Просто давать себе время с этим желанием побыть, прожить весь накал, чтобы потом обнаружить за ним всё стальное. Опасения, сомнения, разные «а если» и «а вдруг».

* * *

Приехала домой – а тут Сашка испекла блины. При поддержке Егора, который сидел там же в кухне с ноутбуком, справилась очень достойно: вкусные блины, средние по толщине (ну, некоторые толстоваты, но в основном-таки средние). И вот я приезжаю голодная – а от лифта пахнет блинами. И я такая иду и с замиранием думаю: только бы это из нашей квартиры! В расчёте, что Егор вполне мог это сделать. Захожу домой – и правда блины. Но даже не Егор, а Саша. Дети – это удобно.

#Сашке9

* * *

Накануне поездки Егора в гости к другу мы договорились, что он вернётся домой к 21:00, максимум – к 21:30 (в это время Саша ложится спать, и мне важно, чтобы в доме было тихо, и она могла спокойно уснуть).

Егор пишет от друга: «Слушай, а можно я сегодня к десяти приеду? Я тихо совсем буду». – «Прямо на цыпочках, пожалуйста». – «Ок, спасибо».

Я, в 22:04: «И где ты есть?» – «Буду минут через десять – пятнадцать, иду от метро». – «Вроде речь шла о приехать к десяти. Я бы хотела, чтобы то, о чём мы договаривались – соблюдалось». – «Ну опаздываю я минут на двадцать, да. Я не специально, я ошибся, не заметил, что навигатор при расчёте времени решил послать меня не просто пешком и на метро, а пешком, автобусом, метро и трамваем. На автобус я даже пытаться идти не стал, а трамвай отъехал прямо передо мной. Мне жаль и тоже неприятно что я опоздал, я честно рассчитывал время и вовремя вышел».

Мой восемнадцатилетний ребёнок выдал такую зрелую реакцию на моё недовольство тем, что нарушил договорённости, которую далеко не каждый взрослый в этом месте сможет выдать.

Я много сталкиваюсь в работе с клиентами, да и в общении с подругами с ситуациями, когда диалог между взрослыми людьми (супругами, родителями и взрослыми детьми, коллегами, друзьями) происходит из защит. Где каждый либо нападает, либо защищается, либо находится в просящей позиции «ниже». И редко когда вижу примеры диалогов на равных. С уважением и учитыванием друг друга.

Невозможно не сталкиваться мнениями, потребностями, живя на одной территории, деля пространство, время, еду и прочие ресурсы. Невозможно постоянно быть довольными друг другом, не ожидать ничего, не обещать ничего, не ошибаться, не попадать в ситуации, где выполнить обещания сложно или даже нереально. Невозможно не конфликтовать. Но зато возможно конфликтовать «по-взрослому». Без иносказаний и двусмысленностей, предъявляя свои чувства, а не наезжая на Другого. Не уходя в чувство вины, но и не виноватя партнёра/ребёнка/коллегу/друга.

Мы все разные. Но если мы дороги друг другу, нам важно друг друга учитывать. Не обесценивать («это твои проблемы, что ты так реагируешь на…»). Разрешая косячить и себе, и другим, ведь мы не роботы, мы люди, со своими тараканами, а также никто не отменял и не отменит внешние обстоятельства…

Что такое друг друга учитывать? Это когда твоему сыну восемнадцать, он по закону имеет права, как любой взрослый человек, в том числе – приходить домой за полночь или не приходить вообще, но вместо скандала на тему «какого чёрта ты мне вообще диктуешь, во сколько мне приходить?!» готов учитывать тот момент, что для меня имеет значение время его прихода: у меня есть второй ребёнок, которому сложно засыпать, когда есть посторонние звуки. При этом, когда он говорит, что ему важно прийти позже, чем мы договорились, я готова учитывать его. И тогда просто прошу быть потише по возвращении домой.

Если мы договорись о времени прихода, а сына вовремя нет, я немного волнуюсь, потому что нарушать договоренность специально он бы не стал, и тогда я просто не знаю, всё ли в порядке у него. Конечно, я допускаю, что Егор может и не уследить за временем и выехать позже, чем нужно, он всего лишь человек, не робот. И когда его вовремя нет, я чувствую одновременно и раздражение (не соблюдает договорённость), и тревогу (с ним ничего ли не случилось?). И пишу ему вопрос, где он сейчас.

А сын, вместо того, чтобы взбелениться, возмутиться («Как же мать достала своим контролем! Когда хочу тогда и прихожу! Мне восемнадцать уже!» и тдтп), спокойно отвечает, где он и через сколько будет дома.

В этом месте моя тревога успокаивается (с ребёнком всё в порядке) и на передний план выходит раздражение («ну мы же договаривались!»). Я стараюсь писать вежливо, чётко, без пассивной агрессии. Пишу о том, что мне не нравится, что он не выполнил договоренность. Что хочу, чтобы выполнял то, о чём договорились. И да, в моих фразах явно читается раздражение, но поскольку фраза без наезда, прямая, без завуалированной агрессии, она вполне адекватна ситуации, на мой взгляд.

И тут прямо вообще чудо произошло. То, что ответил Егор, показало мне, насколько много я вложила в наши с ним отношения. Он не обесценил мои чувства, он не ушёл в защиту, не ушёл в чувство вины, он остался взрослым наравне со мной взрослой. Он не отказался учитывать меня. Он объяснил, почему опаздывает. И, самое важное, он написал, что ему жаль и самому не нравится, что так получилось.

И эта последняя его фраза – она на вес золота для меня. Она не только о нём, она и обо мне, и о наших отношениях.

* * *

1. Что мама чаще

Егор:– Иди мыться.

Саша:– Что она меня любит.

2. Что делает твою маму счастливой?

Егор:– Просмотр сериалов в одиночестве.

Саша:– Её работа. И, возможно, я.

3. Что печалит маму?

Егор:– Отсутствие сил.

Саша:– Что у меня что-то не получается.

4. Что мама делает такого, от чего ты смеёшься?

Егор:– Ничего.

Саша:– Что-то типа как когда папа привёз Егора из больницы, а мы с тобой смотрели «Жестокие игры», и ты приостановила передачу, встала на коленки и поползла к ним, и сказала, чтобы я тоже встала и ползла за тобой. Это было очень смешно.

5. На кого была похожа твоя мама в детстве?

Егор:– Понятия не имею.

Саша:– На себя.

6. Сколько лет маме?

Егор:– Больше сорока.

Саша:– По-моему, в декабре будет 47.

7. Какого роста мама?

Егор:– А вот это интересный вопрос. Если у меня 170… 165?

Саша:– Ниже Егора и выше меня.

8. Какое любимое занятие твоей мамы?

Егор:– Работать или смотреть сериалы.

Саша:– Смотреть что-нибудь, какой-нибудь «Голос»…

9. Что мама делает, когда тебя нет дома?

Егор:– Работает.

Саша:– Работает.

10. Что маме удаётся делать хорошо?

Егор:– Всё, что она делает.

Саша:– Работать. И утешать меня.

11. Что маме не очень удаётся делать?

Егор:– Не знаю.

Саша:– Ходить со мной на всякие экстремальные штучки.

12. Кем работает твоя мама?

Егор:– Психотерапевтом, психологом.

Саша:– Психологом.

13. За что ты гордишься своей мамой?

Егор:– Она классная.

Саша:– Хороший вопрос… Это ты сама придумала? То, что моя мама лучше всех. Вот чем горжусь.

14. Какая мамина любимая еда?

Егор:– Рыба, креветки, пиво, пирожное «картошка».

Саша:– Креветки, наверное.

15. Что вы с мамой делаете вместе?

Егор:– Смотрим сериалы – «Теория большого взрыва», «Доктор Кто».

Саша:– Играем, смотрим что-то интересное и осенью ходим за каштанами.

16. Чем вы с мамой похожи?

Егор:– Волосами.

Саша:– Глазами.

17. Если бы мама была героем мультфильма, кем бы она была?

Егор:– Героем обучающего мультика про психотерапию. Кстати, мама, вот тебе идея, реализуй.

Саша:– Самой красивой девушкой. Главной героиней. Главной доброй героиней.

18. Что у тебя и у мамы разное?

Егор:– Вкус к аниме.

Саша:– Голос.

19. Откуда ты знаешь, что мама тебя любит?

Егор:– Она мне об этом много говорила и она обо мне заботится.

Саша:– Она мне об этом говорит как минимум. А ещё она мне рассказывала, как устроен мир, и я знаю, что родители любят ребёнка в любом случае.

Давайте разберёмся

Так уж устроено в природе, что, пока не удовлетворена наша базовая потребность в безопасности, нам не до развития. Сами подумайте: о какой жажде знаний, любознательности, исследовательской деятельности, экспериментировании, стремлении узнавать новое может идти речь, если у человека внутри – ощущение небезопасности?

Если человеку страшно, одиноко, тревожно? Если нет ощущения тыла, надёжного плеча рядом и при этом есть ощущение беспомощности, безвыходности? Если не на кого опереться, а на себя – тоже опоры нет? Если мир пугает, общение с людьми страшит? Если нет никого, кто бы любил таким, какой ты есть, никого, кто выдерживал бы твои переживания? Если сам не можешь даже попросить о помощи, а никто по собственной инициативе не стремится помочь? Или помогают, но потом ты оказываешься должен?

Если негде жить, нечего есть, не можешь расслабиться и перестать защищать себя и своё пространство (а значит – не можешь уснуть)? Как физически, так и метафорически.

Чтобы ресурс мог тратиться на познание мира и развитие своего потенциала, внутри должно быть спокойно. Спокойно – это когда нет необходимости завоёвывать внимание и любовь. Когда они и так есть, вне зависимости от того, хорошо я себя сегодня вела или плохо.

Спокойно – это когда я знаю, что, если что-то не получается, это не я такая «поломанная» и «негодная», а просто мне требуется помощь, и я могу попросить о ней.

Спокойно – это когда я имею право на свои чувства. Любые чувства. Когда я позволяю себе это право иметь. Присваиваю это право себе.

Спокойно – это когда есть тот, кто готов мне посочувствовать, побыть со мной. Для кого я не буду «нытиком», для кого меня не будет «слишком много».

Спокойно – это когда я есть и я этому рада. А ещё когда я есть – и этому искренне рады мои родные и близкие. Показывают это тоном голоса, взглядами, объятьями. Говорят словами. Радуются мне.

Мне спокойно, когда я «нормальная» (когда я не считаю себя истеричкой, нытиком, эгоисткой, слабой, немощной, неспособной, несправляющейся и т. п.). Мне спокойно, когда я веселюсь, грущу, злюсь (а также испытываю другие эмоции) и не стыжусь своих эмоций, имею на это право.

Мне спокойно, когда мир в душе. Когда меня любят, и я люблю. Когда вокруг меня люди, каждый разный, со своим мнением, и эти люди также принимают мою непохожесть на них и моё иное мнение. Когда мой круг общения, мой маленький социум создан своими руками с заботой о себе.

И вот когда мне не нужно за всё это бороться, когда это всё у меня уже есть – тогда просыпается моё любопытство. Мне становится интересно, как что устроено у других. Почему Земля вертится. Зачем тиграм полоски. Что такое чёрная дыра. Что делать, если хочется, а нельзя. Как решить неподдающуюся задачку. Куда девается здравомыслие в определённых ситуациях. Возможно ли преодолеть ранее непреодолимое, и если можно, то как.

А до этого момента (пока я все силы отдаю организации своей физической и психологической безопасности) – простите, я занят.

Вопросы для рефлексии

1. Что сейчас является Драконом для вашего ребёнка? Какие страхи, трудности, сомнения он/она проживает, приближаясь к своим желаниям и целям? Насколько вы принимаете эти страхи всерьёз или чаще обесцениваете их («пустяки, не бойся»)?

2. Как вы сами реагируете на страх, на неудачу, на отказ от Сокровища в своей жизни? Можете ли вы дать себе право сделать шаг назад/передумать/не захотеть?

3. Когда вы поддерживаете ребёнка в его неудаче, что вы для этого говорите, делаете, чувствуете? Разрешаете ли ему быть расстроенным, плакать, уставать от своей храбрости? Поддерживаете ли

4. Умеете ли вы замечать собственную усталость, нехватку ресурса, признавать свою неспособность быть идеальным родителем каждый день? Как вы поддерживаете себя?

5. Как вы возвращаете границы и ответственность ребёнку, например, снимаете с него родительские задачи, не делаете из него старшего раньше времени? Замечаете ли вы, когда ребёнок слишком взрослеет из-за семейных обстоятельств?

6. Когда ваш ребёнок что-то сделал впервые (сам засыпал, помог младшему, поговорил «по-взрослому»), что вы почувствовали? Как вы поддержали этот шаг – словами, поступками, эмоцией?

7. Что вы «сеете» изо дня в день в атмосфере общения – больше поддержки, принятия, терпения или больше тревоги, контроля, критики, спешки? Как это видно через бытовые фразы, взгляды, жесты, интонации?

8. Какой аспект безопасности (эмоциональной, физической, психологической) для вашего ребёнка сейчас особенно важен?

9. Достаточно ли опоры и тыла у вас в семье, чтобы ребёнок мог по-настоящему пробовать и ошибаться?

Глава 14

Неидеальные невсемогущие родители

– Мама, мы вчера с Егором такое видели!!!

Я попросила Егора сходить с Сашей в «Детский мир» – выкупить заказанное ею «Лего», а потом прийти домой и побыть с ней, пока я езжу по своим делам. И вроде всё прошло гладко: когда я вернулась домой, меня ждала довольная Сашка, собравшая львиную долю набора и продолжающая заниматься этим. И ничего не предвещало вот этого «мы вчера такое видели!!!».

– Что ж вы видели?

– Мы, когда уже домой вернулись, стояли ждали лифт. И там был папа с маленьким мальчиком. С очень маленьким мальчиком. Они тоже ждали лифт. И мальчик совал свои пальцы во все щели лифта. Там, где двери открываются и закрываются, заезжают внутрь и разъезжаются.

– И что?

– И ему прищемило пальцы, когда лифт приехал и двери начали открываться!!!

– Ого…

– Да! И он так плакал, так плакал!

– Я представляю…

– Ему, наверное, было очень-очень больно!

– Думаю, да. Бедный малыш…

– Мама, они сели в маленький лифт, а мы с Егором остались ждать следующего. И мы продолжали слышать плач этого мальчика всю дорогу, пока он ехал в лифте. И это было невыносимо.

– Ты испугалась?

– Конечно! Мне было так плохо! Мы потом зашли в другой лифт, и я плакала, пока мы поднимались на наш этаж. Закрылась коробкой с «Лего» и плакала.

– Иди я пожалею тебя. – Обнимаю Сашу.

– Егор сказал, что вряд ли мальчик какой-то вред себе нанёс. Скорее, ему просто больно и страшно. А пальцы целы.

– Будем надеяться на это.

– Я, когда видела, что он пальцы суёт, уже очень боялась. Ведь нельзя совать пальцы в эти щели, вообще нельзя!

– А папа разрешал ему, да?

– Папа вообще в телефоне весь был. Не смотрел на ребёнка.

– О как… Жаль…

– Мама, разве так можно? Если ты с маленьким ребёнком, нужно же за ним смотреть!

– Да…

– Это получается, не ребёнок виноват, что ему пальцы прищемило, а папа?

– Ну я бы сказала, что это была папина ответственность – смотреть, что делает ребёнок. Видеть это, оценивать опасность/безопасность, реагировать как-то или выбирать не реагировать. Но, похоже, папа не принял решение разрешить совать пальцы, а просто не видел, что происходит.

– Да! Но он должен был смотреть!

Как мне объяснить дочке, что взрослые – тоже люди? Что они устают и отключаются? Или порой хотят убежать, дистанцироваться, побыть одни (= в телефоне)? Что иногда только так и выживают? И что да, понимание этого не освобождает от ответственности за «недосмотрел» или за неверно принятое решение…

– Я теперь думаю: может, мне не надо иметь детей? Ведь это так сложно – всё время за ними смотреть. Не отвлекаться вообще.

И как мне объяснить дочке, что да, сложно, порой – безумно сложно. И на самом деле просто невозможно вот это – не отвлекаться. И что можно стараться изо всех сил – и всё равно что-то недосмотреть, где-то не заметить, не увидеть, не просчитать последствий, не…

– Мама, а тебе сложно?

О боже… Ну как ей сказать? Как сказать, что да, мне очень сложно находиться постоянно «на связи», мониторить, быть готовой отреагировать, быть готовой «спасти»… Что я устаю, выдыхаюсь, заканчиваюсь не быстро, а очень быстро. Что всё это отнимает у меня весь мой ресурс и все запасы «на чёрный день» и «неприкосновенно». Что восстанавливаться тяжело и часто невозможно. Что моя жизнь иной раз похожа на «пода-а-айте бедному на пропитание», «месье, я не ел шесть дней» и «оставьте меня здесь, спасайтесь сами, мне уже ничего не поможет»…

Как можно такое говорить ребёнку? Как можно говорить такое высокочувствительному человеку? Как можно говорить такое Саше? Той, которая ловит на лету, считывает, сразу примеряет на себя? Которая, скорее всего, сделает вывод, что мне с ней невыносимо сложно и что всё из-за неё… Маме плохо из-за неё…

Я знаю ответ. Никак.

– Это иногда нелегко, дочь… Вообще следить за чем-то или за кем-то не отвлекаясь – это трудно. Сама посуди. Ты же когда делаешь что-то, где необходимо твоё внимание, нет-нет да и отвлечёшься. Так ведь?

– Да… Но ведь нельзя!

– Но мы же живые… Мы отвлекаемся, Саш. Мы люди.

– Что же делать?! Так же ребёнку может стать плохо! Вон мальчик прищемил палец, потому что папа отвлёкся.

– Мальчик прищемил палец потому, что совал руки туда, куда нельзя. А папа мог бы помешать этому, но отвлёкся и не видел происходящего. И мы не знаем, всегда ли папа в телефоне или это вот так случайно получилось в этот раз. Мы не знаем, если он в телефоне в этот раз – почему, что происходит: может, что-то случилось экстренное, и он разруливает. Мы не знаем, сколько ночей папа не спал или сколько дней подряд работал, соображает он сейчас или нет… Мы вообще ничего не знаем о том, почему так вышло. Но знаем, что то, что папа был в телефоне, привело к тому, что ребёнок пострадал. Всё же в таком возрасте за безопасность ребёнка отвечают взрослые.

– Да…

– И мы можем делать выводы. Для себя.

– Что нельзя отвлекаться от ребёнка, да, мама?

– Что важно как-то так простроить свою жизнь каждодневную, чтобы были силы. Чтобы не истощаться, не уставать так, что не соображаешь. Что важно обдумывать, в какие моменты и в каких местах отвлекаться менее опасно, а где нужно быть более осторожным и приглядывать за ребёнком. Важно думать обо всём и принимать взвешенные решения. Но если что-то всё же случается, несмотря на всё это, –

– Это трудно. Я так не умею.

– Ну… Да… Трудно. И ты будешь уметь. Ты уже сейчас многое понимаешь. И будешь понимать всё больше и больше.

– Я расту, да?

– Да. Растёшь и взрослеешь.

* * *

Как же иной раз трудно не брать на себя то, что находится вне зоны влияния! Над чем не властен. Что непосильно, нереально, не…

Но внутри звучит этот голос: «Не получается – значит плохо стараешься». Голос, не дающий принять своё невсемогущество и смириться с тем, что да, вот в этом повлиять я никак не могу. Вот это – вообще не моя ответственность, потому я ничего не могу изменить.

«Отмазки, – уверенно заявляет голос. – Перестать стараться – значит сдаться, – уверяет он. – Легко ничего не дается. Закуси удила и продолжай. Отступить каждый дурак может. А ты ж не дура?»

«Конечно, нет», – кивает моя детская часть и «берёт под козырёк».

«Конечно, да, – звучит другой, взрослый голос. – Дура, потому что так долго тебя слушаю. Иди в сад».

Детская часть в ужасе замирает. Вот сейчас что-то случится. Вот сейчас небо рухнет на землю, океаны выйдут из берегов, затопят Луну, все вулканы мира проснутся и Земля скроется под слоем огненной лавы. И всё потому, что такого неповиновения голос не стерпит.

Но ничего не происходит. В голове тишь и благодать. А надоедливый внутренний критик сажает в саду цветочки. Ровненько сажает, один к одному, с нужными промежутками между. Поливает. Удобряет. Делает всё правильно и как надо.

«Не дрейфь!» – подмигивает взрослый голос испуганному ребёнку.

«Но что теперь будет?» – ребёнок в ужасе.

«А ничего не будет, – пожимает плечами взрослый. – Чай пить пойдём».

«А что, так можно было?» – задается ребёнок немым вопросом.

И да, и нет. В детстве – нельзя было. Небезопасно. Можно было лишиться родительской любви, которая для ребёнка во всех смыслах ВСЁ. Сейчас, в сорок шесть паспортных лет – не только можно, но даже нужно. Просто таки необходимо.

Можно и нужно слышать голос внутреннего критика, отделяя его от своего взрослого голоса. Можно и нужно сказать: «Ага, слышу голос своей мамы. Но знаешь, мама, я сейчас взрослая тётя и давно сама решаю, что и как мне делать». Или: «О, папа, привет. Узнаю тебя. Там это… В общем, тебя ждут цветы в саду».

Можно и нужно взять своего внутреннего ребёнка, испуганного, а то и плачущего, на ручки, поцеловать в макушку, обнять нежно и успокоить. Сказать, что сейчас ему ничего не угрожает, потому что рядом с ним – вы, ваша взрослая часть. Взрослый защитит и в обиду не даст. А также сам решит все недетские дела. «А ты, дружочек, давай выпей со мной чаю и иди продолжай строить свой лего-замок, смотри, как здорово у тебя получается».

И в наступившей в голове тишине, и в наступившем в душе покое – вернуться к тому моменту, когда внутренний критик начал подавать свой голос.

Как тяжело разрешить себе остановиться, не пробивать головой стену. Прочувствовать, что тут и правда стена, настоящая. И что двери тут вообще-то и не должно было быть. А долбить головой стену – совершенно непродуктивно, неэффективно, глупо. А главное – бесполезно. Без толку. И тогда смириться с тем, что ничегошеньки тут нельзя больше поделать. Что могла – уже всё перепробовала. Всё, точка. Тщетность.

Как же это сложно, когда девятилетний ребёнок рыдает уже который раз за сегодня и так долго, говоря о том, что «ничего у меня не получится», «я никудышняя», «я ни на что не гожусь», «я никогда не смогу танцевать»… И я каждый раз принимаю это. Сижу, обнимаю, глажу по спинке, по рукам, по ногам. Даю много физического контакта. Говорю, как люблю её. И что вижу её боль и отчаяние. И верю в неё. И что она у меня совершенно замечательная и прекрасная. И что у неё всё получится. Что не получится сейчас – получится потом. Что я так рада, что она у меня есть. И много-много другого. Поддерживающего, любящего, принимающего.

А мысли носятся по кругу в попытках понять, что я делаю не так. Ведь ей всё так же плохо. И уже который раз за сегодня она плачет. Может, я должна понять, что пора искать ей другие танцы? Здесь, похоже, ей сложновато справляться. Три раза в неделю танцы. И периодами концерт за концертом. Я знаю, что для неё это много. Но она уже не в том возрасте, когда правильно просто сказать «выбери один концерт, на другие не пойдешь». Она любит танцевать, хочет танцевать. И смириться, что другие будут во всех (или в нескольких) концертах, а она – нет, она не сможет. Чем она «хуже»? Для неё это про хуже…

Лишить её любимого занятия, чтобы она так об него не фрустрировалась? Но это любимое занятие. Лишив его, я просто поменяю одну фрустрацию на другую.

Я не так как-то с ней сижу, пока она плачет? Не те слова говорю? Не так принимаю чувства? Не то, не так, не тогда, недостаточно?

Нет. Просто я не всё могу. Я могу оберегать, но уберечь от жизни – не могу. Я могу советовать что-то с учетом её особенностей (например, не браться за участие во всех концертах), но запретить участие в этом возрасте уже не считаю правильным. Я могу принимать все эти её чувства, но сделать так, чтобы она уже смирилась и перестала так переживать – нет, не могу. Это её процессы. Я могу только быть рядом. И раз за разом принимать, обнимать, шептать, говорить важные слова. Быть с ней. Это всё, что я могу.

Бессилие. И постоянные старания не вылететь в злость на ребёнка за то, что он так много сталкивает меня с труднопереносимыми чувствами. С собственным невсемогуществом. С тщетностью сделать её переживания легче, а жизнь – радостней.

Где брать на это силы? Не знаю.

Вернее, знаю. Самой больше плакать и горевать. Меньше отмораживаться. Больше быть с ребёнком в контакте. Меньше работать. Больше отдыхать.

Пойду грустить про «меньше работать». Мне, знаете ли, нравится моя работа. Мне хочется её работать. Но ресурса она ест много, это да.

Пойду поплачу о своем невсемогуществе. О том, что приходится иногда отменять желаемые учёбы, не брать всех желающих клиентов, не мочь помочь ребёнку или себе…

* * *

Позавчера я орала на Сашу. Не повысила голос, не прикрикнула, а

Ну вот реально – голос был не мой, совершенно. Во-первых, мой личный голос ниже. Во-вторых, он звонче, ярче и сильнее. И если я ору своим настоящим голосом, то ору очень громко. А тут… Меня вынесло, я была не в себе и орала голосом не своим, а каким-то тусклым и приглушённым, но на пределе возможностей, сильнее не могла.

Саша последнее время из рук вон плохо справляется с самоконтролем. Похоже, уже немножко движется (ме-е-едленно, и идти до-о-олго) в сторону подростковости, именно организм меняется, растёт, по чуть-чуть перестраивается, и все силы, весь ресурс идёт на эту перестройку. На самоконтроль не остаётся почти ничего, и это прямо вот заметно. И нам с мужем ох как непросто сейчас взаимодействовать с ней.

На днях как раз был об этом разговор.

– Саш, ты чего тут затаилась и лежишь?

– Просто… Думаю о своём поведении.

– Э-э? Это тебе папа так сказал – думать о своём поведении? – Странно… Мы так не говорим обычно.

– Нет… Это я просто лежу и думаю, как себя последнее время веду…

– И что же ты думаешь о своём поведении?

– Что, наверное, я стала очень избалованная…

– Это ты почему так решила?

– Ну потому что я теперь часто так говорю или кричу, что как будто вы должны сделать так, как я хочу.

– Это да… Последнее время тебе явно сложновато справляться с эмоциями.

– Почему так? Я не понимаю…

– Ты растёшь. Организм отдаёт все силы на процесс роста. Похоже, мало что остается на самоконтроль.

– Но почему?

– Ну, видимо, рост, развитие, важнее для жизни, чем контролирование своего поведения.

– А-а-а… Но мне так не нравится!

– Ох, и нам с папой, прямо скажем, не нравится, когда ты вот так себя ведёшь. Но мы понимаем, что тебе самой в эти моменты нелегко. Стараемся справляться со своей злостью на такое поведение. Напоминаем себе, что всё пройдёт, что это такой период.

– А точно пройдёт?

– Думаю, да. Уверена.

– Скорее бы.

– Да, я вижу, что тебе тоже от этого плохо…

В общем, я держусь изо всех сил, разруливаю истерику за истерикой, стараюсь понимать, принимать и вообще быть устойчивой во всём этом, но вот позавчера не справилась. Со своим самоконтролем не справилась. Ну я же просто #живаямама. Не идеальная. Обычная.

Злость – это когда тебя, например, кто-то обидел, и ты можешь просто разозлиться!

Я сержусь и… хочется всё сломать! И хочется всех побить!

Иногда, конечно, бывает, что я папу немножко поколочу… Чтоб он понял то, что мне обидно. Потому что словами я в это время высказаться не могу.

С одной стороны, ведь у меня внутренний голос есть, у каждого. Он меня уговаривает: не надо, не надо ничего такого делать.

Но при этом мне что-то другое говорит (похоже, обида)… Говорит, что разнеси всё, разнеси этого человека на части!

Но бывает то, что и взрослые злятся, не могут удержаться. Но, конечно, взрослые сдержанней детей.

#Сашке 7

Я орала что-то типа «Саша, хватит, сколько можно?! Меня столько нет! Я просто человек! Я столько не могу!!!»

И, кажется, ещё что-то типа «Заткнись и слушай». Или нет. Толком не помню, потому что это и правда был аффект. А в аффекте нас несёт, мы сами не свои, и происходящее вообще не подконтрольно, и не всё потом помнится порой.

Я будто со стороны наблюдала за тем, как ору. Слышала этот свой чужой голос. Не мой. Удивлялась, откуда он у меня. И куда делся мой, громкий и звонкий.

И мне совсем не нравилось всё это. Ни в процессе, ни после.

А потом я плакала. Но недолго. Потому что через несколько минут был скайп с клиентом, и мне нужно было как-то заземлиться, уравновеситься и восстановиться на этот предстоящий час работы не обо мне и не о Саше.

И всё получилось.

А потом я грустила. Очень.

Взрослые могут кричать на детей потому, что они не выспались, потому что они на них рассержены или потому что они уставшие. С работы пришли и уставшие.

Просто… Просто они… Могут просто не выдержать… Ребёнок что-то делает – конечно, не специально, а случайно, к примеру чашку разбил. И они могут на него закричать. Потому что у них сил нет. У них нервы лопнули, а зачем – я не знаю… У них это само получается.

Когда взрослые кричат, ребёнку иногда стыдно, а иногда бывает даже грустно. А иногда – и тяжело. Ему не по себе, когда родители кричат.

#Сашке7

Пришедшая с прогулки Саша бросилась обниматься и извиняться. Я тоже обнималась и сожалела о случившемся. Вслух. Потому что не сдержалась, не справилась.

Но чувства вины не было. Было сожаление, что наорала. Сочувствие, что дочке сложно сейчас. И удивление, что этот мой голос был совсем не мой.

А потом, лёжа в постели вечером, я подумала, что, наверное, вот так и звучит голос Бессилия. Когда кричишь не потому, что злишься, а потому что руки опускаются, не можешь справиться. Когда понимаешь, что ребёнку сейчас плохо, но и мне сейчас так ужасно, что больше не могу справляться. И ору.

И да, у меня нет ответа, что нужно было сделать вместо ора и как. Потому что если бы не клиент через несколько минут, я делала бы то, что делаю сейчас постоянно – обнимала, принимала, сочувствовала, гладила по голове. А потом разговаривала бы разговоры о том, что с ней происходит.

А когда понимаешь, что через пять минут работа, а тут – вот такое и только по нарастающей идёт, у меня нет ответа, как быть.

Похоже, это просто жизнь…

* * *

«Мне норм».

Так частенько говорит Егор. Например, когда отвечает на моё «Ой, ну и холодина у тебя в комнате!» Или на «Сынуль, ты перчатки-то возьми, холодно сегодня на улице». Или на моё брошенное в безресурсье и неподконтрольности, впитанное в детстве «А ничего, что папа придёт с работы уставший и ему придётся мыть всё это после твоих экспериментов на кухне?!» – «Мне норм», – отвечает Егор. И мне хочется прибить его порой, но его «Мне норм» в том числе отрезвляет меня. Потому что, когда я в адеквате, я просто зову его и прошу убрать то, что он наворотил. Ну потому что кто участвовал в наведении бардака – тому и разгребать. Даже если ему

Я тоже могу сказать условное «мне норм» на попытки мужа позаботиться обо мне там, где я не прошу и тем более – где открыто возражаю против такой заботы. Но вот в других случаях…

Например. Раньше, если меня начинали стыдить, – тут никакое спокойное «мне норм» не работало. Если меня пытались пристыживать, я, образно говоря, увеличивалась в размерах. Мой гнев помогал мне стать больше, сильнее, страшнее. «Пасть порву, моргалы выколю» (с) – это было про меня. Готова была снести всех нафиг. Потому что больное. Потому что нечего со мной вот так. Я вам не ребёнок, который сожмётся от стыда, будет глотать слёзы и просить прощения. Этого я нахлебалась в детстве, сейчас – фиг вам.

В более удачном случае (когда я в ресурсе) я не выглядела большой-и-страшной. Я становилась холодной и жёсткой, глаза, как щёлочки, язвительные реплики в ответ. Со мной так нельзя. Точка. Ну-ка быстренько собрали все свои стыдилки, сложили по своим карманам и пошли вон отсюда.

Но недавно случился инцидент, который показал мне, насколько я изменилась. Теперь, оказывается, я могу реагировать иначе. Я, может, и не могу пока сказать «Мне норм», но то, что я говорю, – оно примерно об этом. Например, я могу сказать «Вы могли бы просто попросить – и я бы уступила вам место». А на ответное «Я не обязана просить, вы здесь вообще не должны сидеть!» могу сказать, что орать на меня не надо, со мной так разговаривать нельзя. На продолжение спектакля могу ещё раз, уже тверже и холоднее, сказать, что «Со мной так разговаривать нельзя. Стоп. Здесь моя граница».

И да, с людьми, которые границ не видят и которые орут из аффекта, «стопы» не работают. Но это не обо мне. Это уже о них. Я себя защитила. Всё, что происходит дальше, – это о том, другом человеке. О том, что там у него с накопленной фрустрацией, с доступом к грусти, с контактом с гневом и со способностью испытывать смешанные чувства. Мне жаль, что у человека что-то сломалось и не работает. Что ему тяжело справляться настолько, что его выносит в такие вот проявления. Мне обидно, что под руку подвернулась именно я. Нет ничего приятного в том, чтобы быть участником такого инцидента. Но жизнь есть жизнь, в ней бывает всякое.

В инциденте я чувствовала кучу всего. Удивление, или может даже изумление, что человек может вот так вести себя с незнакомыми людьми, раздражение (я такой спектакль не заказывала), ответную злость, возмущение (нифига ж себе! кто ей сказал, что со мной так можно?!), сочувствие (вот же ж человека колбасит, а… тяжело ей…), печаль (настроение испорчено, неприятно очень), досаду (ну вот что такое… а ведь был такой хороший день) и всякое другое малоуловимое. В процессе спектакля, когда человек и не собирался останавливаться, мне приходилось уравновешивать свой ответный гнев, напоминая себе, что #яжпсихолог: предполагается, что я умею как-то иначе справляться с чужой агрессией, не переходя в ответное нападение. Не вести себя так, как вот эта орущая, стыдящая, обвиняющая меня женщина. И да, помогло, я не орала в ответ. Но потом я очень много думала обо всём случившемся. О том, где грань между яжпсихолог-должна-уметь и белым пальто, в котором «я выше, чем те, кто устраивает все эти разборки». Где она? Как её видеть и не идти туда, где уже в пальто?

Хочу защищать себя цивилизованно, что ли. Но не хочу делать это с посылом «Ну? И что ты тут раскричалась? Ну посмотри на себя. Орёшь и орёшь. Не можешь спокойно разговаривать. Ну смех и грех». Не хочу быть высокомерной.

В инциденте – и не была. Но потом, задним числом обдумывая случившееся, переваривая, осмысляя, пыталась увидеть грань и думать о том, как не делать туда заступ. Потому что, когда гнев довольно силён, сложно уравновешивать его другими чувствами, сложно не уходить в ответную агрессию. И тогда, если не удастся уравновесить, что лучше? Заорать в ответ, «опустившись до уровня нападающего» (и вот тебе белое пальто, правда же? В этом самом выражении и восприятии себя как «опустившейся до уровня». Типа так-то я НАД ней, я выше, я «чище», пальто моё белее), или же с высокомерным видом продолжать разговаривать без крика (с этим вот «Что, совсем никак не получается не орать, да? Ну что ж вы, ай-ай-ай»)? Потому что когда эмоция очень сильна и уравновесить не получается, то контроль не работает. Работает ответное «приложить врага», «уничтожить», «растоптать». В том числе – надев пальтишко.

И да, я себе в этом образе не понравлюсь. Совсем. Но, похоже, выбора особо не будет. Потому что в этот раз я смогла уравновесить эмоцию, а в следующий – могу не смочь. И меня может унести в аффект.

Значит, мне важно разрешать себе (изредка) примерять белое пальто. И напоминать себе, что каждый из нас время от времени носит его. Смириться с этим как с неизбежным. С тем, что не получится всегда быть идеальной. И даже достаточно хорошей тоже не всегда будет получаться быть. И вспоминать, что «хорошие девочки попадут в рай, а плохие – куда захотят» (с).

И наращивать свои эмоциональные контейнеры. Чтобы больше мочь контейнировать. Чтобы лучше мочь уравновешивать. Чтобы не вылетать в аффект. Терапия мне в помощь.

* * *

Этой зимой приключилась не очень приятная история, виновником которой стал мой пятнадцатилетний сын. Вкратце: пока мы с дочкой были на её занятиях, сын должен был сходить на почту отправить бандероли. И он взял с собой папин планшет. Без спроса. Более того – знал, что если бы спросил – мы не разрешили бы.

И вот сижу я с дочкой после занятия в столовой, дочь доедает пирожок и предвкушает, как мы сейчас поедем в «Детский мир» и она сможет выбрать игрушки в обмен на подарочные карточки, полученные от друзей в день её рождения. И тут раздаётся звонок…

Сын сообщает, что он в полиции. Что он взял с

Пока я кладу трубку и пытаюсь сообразить, как мне разрулить ситуацию с покупкой игрушек, дочь начинает сильно плакать. Я думала, что из-за облома с «Детским миром», но она была просто очень напугана. Она услышала слово «украли» и испугалась (это я узнала уже дома, когда мы проговаривали всё случившееся). Для неё то, что украли вещь, означает, что могут украсть и ребёнка, а значит – и её. Пришлось потратить некоторое время, чтобы успокоить Сашу, потому что в минус пятнадцать слёзы на улице превращаются в сосульки.

В полиции мы обнаружили поникшего и виноватого Егора. Он пытался извиняться, но я сказала, что все разговоры потом, сейчас нужно сделать дело и пойти домой.

Тут выяснилось, что «нашему» полицейскому нужно срочно ехать на вызов, и нам надо ждать, пока он оттуда вернется. Я представила себе веселье ждать с Сашкой неизвестное количество времени, да ещё и вечером, когда она уставшая и без обещанного «Детского мира». Спросила, есть ли смысл всё это затевать: какова вероятность найти вора? Можно будет посмотреть записи с видеорегистратора почтового отделения? И тут оказалось, что никаких камер на почте нет.

На этом наше расследование закончилось, потому что нет смысла затевать дело, когда нет никаких улик вообще. Это «висяк», по которому меня и сына затаскают на допросы (так положено) и будут долго ещё тревожить звонками, визитами и вызовами в отделение полиции. Мы спросили разрешения ничего уже не писать, и были отпущены домой.

Поскольку всё закончилось быстро, я решила-таки зайти в «Детский мир» и завершить дочкин день на приятной ноте. Попытки сына поговорить я пресекала: мне нужно было время успокоиться и не наломать дров в наших с ним отношениях. А ещё я видела испуг дочки, и мне важно было вести себя по-взрослому, устойчиво и спокойно, по-деловому.

Я решила идти домой пешком (это минут тридцать нашим уставшим шагом), чтобы нам всем троим физически ногами отработать стресс. Шёл снег, мы устали, месили ногами это всё и шли.

Стоило нам зайти в квартиру, как позвонил «наш» полицейский и сказал, что раз сын вызывал полицию через 112, теперь вызов нужно «закрыть» бумагами. То есть вне зависимости от того, возбуждается дело или нет, какие-то бумаги нужно оформить. И что сделать это нужно сегодня. Я отказалась тащиться с дочкой и сыном в отделение снова, полицейский сказал, что приедет сам. Через полтора часа, замёрзший и заснеженный, он добрался до нас.

Здесь будет небольшое лирическое отступление. На самом деле, «наш» полицейский – очень приятный молодой человек, греющий руками уши (шапка «по форме» уши не прикрывает). Напоила его чаем (хоть он и отказывался), написали бумаги о том, что никаких действий по нашему вызову предпринимать не нужно, претензий у нас нет и просьба нас больше не беспокоить. В конце визита полицейский сказал: «Извините за беспокойство», на что мой сын сказал: «Ну что вы, это вы меня извините, что работу вам создаю». А молодой парень ответил: «Нет, вы нас извините, что мы не можем сделать так, чтобы этого всего не было. Чтобы было безопасно».

Как в кино… Такой вот неиспорченный пока что молодой человек, с идеалами, порядочный. Спасибо миру за такой подарок, иногда важно видеть, что есть такие люди. Сын остался под впечатлением.

Когда полицейский ушел, мы с детьми пили чай и разговаривали. Я пыталась не перегнуть палку, но при этом чётко донести невозможность некоторых действий сына впредь. Высказать своё отношение к ним, но не стыдить.

Ещё мне важно было отметить, что я рада, что он попытался как-то исправить ситуацию (вызвал полицию), а не молча пошёл домой. Несколько лет назад (когда Егору было лет десять-одиннадцать) у него украли скейтборд: мальчики попросили прокатиться с горки, прокатились и унесли. Тогда я не смогла реагировать спокойно. Я психовала, меня трясло. Но пусть я вела себя неидеально, зато дала делу ход, сама выловила одного из мальчиков, сфотографировала на телефон, и мы с сыном отнесли фото в милицию и написали заявление. В итоге мальчика нашли по окрестным школам, и его сообщника тоже.

Скейтборд они, правда, продали сразу после кражи, но милиция нам его вернула. Мы с сыном ездили на допросы, на опознания мальчиков. Сын видел, как это происходит, и я всячески доносила до него необходимость бороться за себя, не опускать руки. Даже если бы никого тогда не нашли – нужно было попытаться. И я была очень рада, что ему и в голову не пришло не делать ничего, когда украли планшет.

Ещё я проговорила свое недовольство тем, что он позвонил сначала в полицию, а потом уже мне, и то уже из отделения. И не позвонил бы вообще, не потребуйся моё присутствие при разговоре со следователем. Объяснила сыну, что позвони он мне первой, я бы спросила, есть ли на почте камеры. И, услышав ответ «нет», сказала бы не вызывать полицию, ведь нет никакого смысла: нет улик. Понятно, что он хотел сам решить всё, но в таких ситуациях перво-наперво нужно звонить родителям. В таком возрасте – ещё нужно.

Всё время (и в полиции, и дома) сын держался спокойно, но потом обмолвился, что не ожидал, что так отреагирует на происходящее. Для меня эта фраза была звоночком, что как-то ему всё же нехорошо внутри, нужно проговорить. Оказалось, что он не ожидал, что в первый момент впадет в панику («не знаю, что делать»). Правда, буквально через несколько минут он уже звонил в полицию. То есть паника была краткой.

Дочка присутствовала при всех этих разговорах. Я хотела, чтобы она послушала разбор полетов, раз уж мне удаётся делать это спокойно. С ней тоже проговорили её испуг про «украли». Про то, что любой такой акт – кража, воровство, что угодно ещё – это удар по безопасности. Что перешли наши границы, и это всегда страшно. Что как бы могут тебя обидеть, и ничего с этим не сделать в моменте. К тебе вломились, границы порушили. Неприятно, некомфортно, страшно. Но что с ней рядом есть мама и папа. Как минимум кто-то один из нас всегда с ней и всегда защитит её. В этом месте Егор сказал Саше:

Потом я снова вспомнила о том, что стресс должен быть отработан физически, иначе он оседает в теле разными блоками и болезнями. Предложила Егору сделать двадцать приседаний, а Саше – вытанцевать то, что произошло. Что значит «вытанцевать», мне так и не удалось ей объяснить, так что вместо танца мы смотрели пантомиму с наматыванием кругов по кухне. Но зато она по собственной воле тоже сделала двадцать приседаний.

В общем, что я хочу сказать…

Даже если вы истерите в каких-то ситуациях и всячески паникуете – всё можно изменить работой с собой (у меня было несколько столкновений с воровством, и моя реакция всегда была очень бурной, просто ужасной, разрушающей меня изнутри, а теперь вот другая).

Пытаться вернуть украденную вещь ничуть не важнее, чем сохранить отношения с накосячившим ребёнком.

Если вам удастся повести себя спокойно и уверенно и не слить свою фрустрацию по поводу происходящего на виновника ситуации – можно извлечь из случившегося пользу для роста (своего и детского), а также передать детям модель поведения, за которую им потом не стыдно будет перед своими детьми.

Я старалась писать этот текст рассудительно и без лишних «А-АА-А-А!!!». Но из-за отсутствия этих самых «А-А-А-А-А» история получилась какая-то неживая, будто действовал робот или как минимум человек, натренировавший навык. А это совсем не так. Поэтому я решила добавить про эмоции.

Обычно меня бесит, когда что-то или кто-то вмешивается в мои планы. А я очень люблю планы, потому что я тревожная. А контроль над жизнью (в том числе при помощи планов, ритуалов и прочего заранее известного и продуманного) – самое действенное для уменьшения тревожности. Когда я знаю, что после занятия мы с дочкой едем в «Детский мир», потом ровно к ужину успеваем на трамвайчике домой, дочка ест, чистит зубы, надевает пижаму – и в 19:30 мы с ней читаем, поём песню, и она засыпает – у меня всё под контролем. Я спокойна, я не тревожусь, я справляюсь с жизнью и в частности – с ролью уравновешенной мамы.

И когда звонит сын и сообщает, что вместо «Детского мира» я с дочкой должна сейчас оказаться в полиции – это первое, что бьёт по мне. Ещё первее, чем то, что я осталась без планшета на учебной лекции в ближайшее воскресенье. Первее, чем мысль, что сын своевольно взял папину вещь на почту.

В этом месте (вышеописанное вмешательство в мои планы) я раньше начинала гневаться, ругаться, иногда – плакать (если в безресурсье). И застревала в этом состоянии надолго. Мне казалось очень несправедливым, что жизнь вот так вмешивается и путает мои карты. И то, что в этот раз такого не произошло, меня удивило и очень-очень порадовало. И дало мне ресурс действовать спокойно дальше. То, что во мне произошли внутренние изменения и есть теперь внутри какой-то стержень, дающий мне возможность не зависеть так сильно от планирования – вот это понимание оказалось само по себе ресурсом пережить ситуацию «по-взрослому».

Так что мысль у меня в тот момент была одна: как бы избежать сейчас скандала с младшей по поводу отмены поездки в «Детский мир». Потому что Сашка тоже не любит, когда рушатся планы, особенно такие приятные, как покупка вожделенных игрушек. По факту же оказалось, что она так испугалась того, что у нас что-то украли, что ей вообще было не до «Детского мира». Она долго и горько плакала. И если переставала, то снова начинала потом – в столовой, в туалете, в раздевалке… Но мне хватило ресурса не злиться, а обнимать, проговаривать, что всё под контролем и ничего страшного не произошло и что мы просто съездим заберём Егора домой. Здесь бы, возможно, помогло перевести все в игровую плоскость, например с воодушевлением рассказать, что сейчас она увидит настоящих полицейских на расстоянии вытянутой руки, и они даже будут с оружием (с настоящими автоматами!). На тот момент мне вообще не пришло это в голову, было совсем не до игр. Но когда я наконец смогла нормально думать, то сделала «работу над ошибками», и надеюсь, что когда-нибудь у меня в голове будут возникать умные мысли в процессе разных ситуаций, а не после них.

Пока мы ехали в полицию, я злилась из-за планшета. Что сын взял без спроса. Что, более того, знал, что мы бы не разрешили – и всё равно взял. Что внутри семьи не видит границ «моё – не моё». Что любые мои предостережения по поводу «всякое может случиться» считает блажью и не верит, что такое может происходить. Вернее, где-то может, вот только не с ним. Но моя злость не была сильной. Просто я уже не чувствую себя такой беспомощной, маленькой и «о-боже-что-же-делать-мы-все-умрём», какой была раньше, во все предыдущие моменты форс-мажоров. Видимо, вот этот взрослый стерженёк, появившийся внутри, даёт такой эффект, позволяет быть взрослой в нужном моменте, отложив на потом эмоциональное проживание.

Пока шли от полиции к дому, было тяжело. Физически. Мёл снег, я уже была уставшая. Понимала, что дома нужно будет очень быстро и практически хладнокровно всё проговорить, покормить младшую и сразу укладывать спать. А сил уже особо не было. Не из-за ситуации, а просто вечер, позади был целый день принятия мелких решений, каких-то дел, поездка на кружок… К вечеру я всегда очень устаю. И в дороге меня начало потряхивать, видимо от злости на сына, но я не хотела уходить в эмоции, я очень старалась донести до дома и не расплескать. Это как раз тот момент, когда всё стало происходить не само собой, а я старалась именно осознанно делать правильно.

Мы могли доехать на трамвае пару остановок, но я знаю о стрессовых механизмах, о том, какие действия разряжают стрессовое напряжение (убегать или драться, а в цивилизованном мире – физнагрузка) и что происходит, если напряжение не было разряжено и осталось в теле (блоки, застои, болезни). Я никогда раньше не разряжала стресс целенаправленно. И я решила хотя бы получасовой ходьбой помочь себе и детям отработать стресс физически. Это был продуманный шаг, но совершённый впервые. Не знаю, насколько это помогло или нет, как и последующие двадцать приседаний детей. Но в дороге мы немножко разговаривали (не о ситуации), и это не были вымученные разговоры, а просто разговоры мамы с детьми. И мы держались за руки, даже с пятнадцатилетним старшим. И это было хорошо, даже если вдруг с точки зрения отработки стресса мои действия были не

Когда к нам домой пришёл полицейский, он был такой замёрзший и такой молоденький, и постоянно звонил по телефону своей начальнице, советовался по поводу каждой формулировки в бумажках, а я так вжилась в роль заботливой взрослой мамы, что и по отношению к нему так себя чувствовала. Я предложила чаю, он сказал: «Ну что вы, не надо», а я налила и сказала, что я не спрашиваю, хочет ли он чаю, а вижу, что чай ему нужен и поэтому вот, пейте, пожалуйста. И он пил, и я точно знала, что это то, что ему сейчас нужно – горячий чай, согреться и чья-то забота. И он сказал, что чай у меня очень вкусный. Здесь я о том, что вот этот включившийся у меня альфа-инстинкт – он, видимо, распространился на всё живое вокруг. Я никогда так себя не чувствовала, и всегда удивлялась, что есть такие женщины, которые ухаживают за всеми (за гостями, за всеми находящимися в поле зрения детьми, а не только за своими). Они как мамы-для-всех. А тут я сама себя так почувствовала. Я не искала объектов, за кем поухаживать, но в мой дом попал человек, которому, на мой взгляд, нужна была забота – и я была заботливой альфой. И своим детям, и ему.

После ухода полицейского, во время проговаривания случившегося с детьми, я злилась на сына. Но эта злость была умеренная, контролируемая, а не такая, как у меня бывало раньше. Я человек темпераментный, холерик. Обычно меня если несло, то несло далеко и быстро. А тут как-то всё было пристойно, что ли…

Ситуация не повлияла на наши с сыном отношения – это самое важное. И очень надеюсь, что моё в ней поведение что-то ему дало. Добавило жизненной мудрости, что ли. Но главное – уверенности во мне как в устойчивой маме. Потому что лично мне эта ситуация многое дала. Я узнала о себе новое, приятное. Бесценное.

Давайте разберёмся

Есть мамы, которые далеки от образа альфа-мамы, но очень хотят. И вместо того чтобы поддерживать себя на этом нелёгком пути (лишь часть которого я описала выше), сочувствовать себе, когда, несмотря на прилагаемые усилия, всё ещё не получается «сработать как надо», – вместо этого мамы гнобят себя и хоронят путь, предлагаемый теорией привязанности, и себя вместе с ним, под бетонной плитой своего чувства вины.

В чём эта вина? В том, что вы не можете вынуть из пустого кармана вкусную красивую печеньку? Но вам её туда никто не положил! Вам предстоит для начала определиться, какое именно печенье вам по вкусу. Затем – найти рецепт такого печенья, узнать, какие ингредиенты нужны, чтобы его испечь. Найти, где купить составляющие, закупиться всем необходимым. Научиться (путём многочисленных проб и ошибок) печь так, чтобы печенька была красивой и вкусной. И первое долгое время печенька может получаться не очень. Как и любое новое дело, этот процесс требует вложений – и сил, и времени. А также – веры в себя и сильной мотивации. Осознавания, ради чего вы через всё это проходите, понимания, что оно того стоит.

Небыстро и нелегко. И точно не как по волшебству.

Вы раньше орали на ребёнка постоянно и за любые непослушания, а сейчас орёте через раз? О-о-о, супер! И да, есть куда стремиться дальше, но это вообще никак не отменяет положительную динамику, те результаты, которые уже есть, по сравнению с тем, как оно было раньше.

Вам удаётся иногда вспоминать, что ребёнок ещё маленький и просто не может удержаться и не ударить брата, когда зол? И вы, вспомнив это, не наказываете его? Класс!

Вы перестали применять тайм-ауты, а отказ убрать игрушки перестали воспринимать как покушение на вашу родительскую власть? Охренеть как круто!

Я не шучу. Любое, даже маленькое изменение в лучшую сторону требует огромных усилий, серьёзной внутренней работы. Знаю это и изнутри процесса (как клиент психотерапевта), и как сопровождающий эти процессы у своих клиентов терапевт.

Любые результаты ваших усилий по улучшению отношений с ребёнком и/или с собой, по выстраиванию привязанности нуждаются в том, чтобы быть замеченными и сложенными в шкатулку, потому что это Сокровища! И добыли их ВЫ!

Не нужно быть идеальной мамой. Нужно делать то, что можете. Нужно идти этот путь, всю жизнь. Вы пройдёте сколько сможете – и вашим детям уже легче будет идти свой путь с их детьми. А их детям – ещё легче.

Перейти от насилия к выстраиванию отношений привязанности – задача не для одного поколения. Делайте как можете хорошо, но не требуйте от себя невозможного.

Да, вы ответственны за то, как растите своих детей. Но то, что у вас не получается, как хочется, – не ваша вина, а ваша беда. А в беде важно сочувствовать, а не топтать ногами, правда же?

И ещё раз повторю главную мысль: стараемся, делаем что можем, а что не получается – об этом сожалеем, сочувствуем себе, что пока вот так, пока не выходит, как хочется. Вместо того чтобы пинать себя ногами за это.

И ППД (Просто Продолжай Делать).

Вопрос для рефлексии

ЧТОБЫ ЧТО?

Когда на сессиях клиенты спрашивают, как поступить в той или иной сложной для них детско-родительской ситуации, я спрашиваю: «Чтобы что?» Потому что именно от этого всё и зависит.

Что хотите получить на выходе, в долгосрочной перспективе? Послушного, удобного социуму ребёнка? Тогда это одна линия поведения. «Свободного» ребёнка, которому всё можно? Тогда ваша реакция должна быть совсем иной. Ребёнка, который не будет вас расстраивать или злить? Ребёнка, достижениями которого вы будете гордиться? Ребёнка, который сам будет гордиться своими достижениями? Ребёнка, который плачет, злится, обижается? Или, наоборот, не делает этого? Или делает, но только когда вы разрешаете? Ребёнка, который сможет…? Ребёнка, который не будет…? Ребёнка, который ЧТО?

«Я не знаю… Я об этом не думала», – очень частый ответ.

А ведь знать это, понимать, куда движется воспитание в вашей конкретной семье, ради чего вы всё вот это стараетесь – без этого не может быть осознанной родительской позиции.

Разобраться в этом часто можно и без помощи специалистов, но если не получается или если просто хочется делать это вместе – с этим даже в психотерапию не нужно, достаточно серии консультаций.

Однако при попытке разобраться в целях и средствах воспитания, определить инструменты, которыми можно пользоваться, нередко выясняется, что то, что сознательно видится человеком как правильное («вот так надо», «я хотела бы вот так делать») противоречит тому, чего

И тогда, чтобы это не чувствовать, человек (чаще всего – не специально, неосознанно, но бывает – и осознавая) использует разные инструменты, действенные в моменте, но очень вредные в долгосрочной перспективе. Работающие не на достижение желаемой цели, а на срочное решение ситуации прямо сейчас, на срочное не-чувствование вины, стыда, злости, печали и прочего.

Эти инструменты – манипулирование, стыжение, запугивание, обвинения, обесценивание, ирония и сарказм, игнорирование, авторитарность, лишение контакта и близости, психологическое и/ или физическое насилие.

И если у вас это вот так (считаю верным одно, а действую по-другому и ничего поделать с этим не могу), то с этим уже в психотерапию, здесь консультациями не обойтись, это другой вид работы с психологом.

Одна из задач психотерапии – примирить между собой эти две части, хотящие разного. Помочь подлечить раненую так, чтобы человек мог выносить разные непростые эмоции. Помочь снизить перфекционизм «правильной» части – той, что ставит цели и спрашивает с вас за ошибки, чтобы она не блокировала движение вперёд из-за страха ошибиться (а значит – следом почувствовать тонну вины/стыда, а затем вылететь в самобичевание или злость на теорию, на которую вы опирались в своём движении к цели).

Но вернемся к вопросу «чтобы что?». Натренировать навык задавать себе этот вопрос стратегически важно. Понимание курса даёт устойчивость, дает ПОЗИЦИЮ, на которую можно опираться, чтобы идти непростой родительский путь.

Какую школу мне выбрать для ребёнка? – А чтобы что?

Не могу понять, лучше отправить ребёнка в школу или на семейное оформить? – Чтобы что? Каковы ваши цели?

Не знаю, стоит ли сейчас отдавать ребёнка в сад… – А чтобы что? Что вы хотите получить?

Ребёнок ударил девочку в саду. Как мне правильно поступить, что сказать, что сделать? – Чтобы что?

Я не знаю, подходит ли мне теория привязанности, стоит ли выбрать её и следовать ей? – Чтобы что? Вы чего хотите достичь?

Как мне быть, если ребёнок врёт, и не первый раз? – Как быть, чтобы что?

И тдтп.

Один из вопросов, на который отвечает ньюфелдовский подход, – что именно важно в долгосрочной перспективе. Какие условия нужно создать, чтобы у ребёнка была возможность развить заложенный природой потенциал, и что для этого нужно делать родителям.

Пока я не нашла для себя эту опору, не сформировала свою родительскую позицию, опирающуюся на теорию привязанности, меня штормило. Я хваталась за разные проплывавшие мимо соломинки, но это были лишь соломинки. Они могли поддержать меня на воде пять минут, но спасти, дать выплыть на твёрдую землю – не могли.

На тот момент мне не хватало очень многого. Не хватало понимания нормы и не нормы (когда растёшь в не-норме, начинаешь многое считать нормой… Потом жизнь кое-что высвечивает и поправляет, но далеко не всё может высветиться и поправиться само, без прикладываемых усилий). Не хватало стройной концепции, которая легла бы на душу и одновременно оказалась бы для меня логичной, разумной, без перекосов в какую-либо сторону, была бы тёплой и заботливой по отношению к ребёнку, но в то же время не ставила бы ребёнка на одну ступеньку с родителями, показывала бы необходимость ставить границы, руководить, указывать.

Казалось бы, разве не все гуманистические направления говорят об этом? Но мне было важно, чтобы во главе угла не стояла привязка к определённому паспортному возрасту ребёнка. Не «в этом возрасте пора…», «во столько-то лет ещё рано…», а «дозрел ли ребёнок, чтобы». Именно этот конкретный ребёнок. Потому что не в возрасте дело.

Как маме двоих ВЧ детей, очень тревожных к тому же, мне этот последний пункт был мегаважен. Я устала от ярлыков, назначающих моих детей какими-то не такими, как положено, а меня – матерью, которая плохо воспитала. Я много раз слышала «педагогическая запущенность» там, где речь шла о парализующем ужасе перед медицинскими манипуляциями. «Невоспитанность» там, где ребёнок просто ещё не дозрел.

Я видела, что мой ребёнок ещё не готов к чему-то, но общество предписывало ему мочь с этим справляться просто потому, что «уже пора». Более того – в своём детстве я сама была вот таким ребёнком. И чувствовала себя какой-то не такой, как надо.

Мне нужна была теория, объясняющая всё происходящее. И то, почему оно так по-разному у разных детей.

И мне нужны были ответы: что я могу со всем этим делать и как?

И мне нужны были единомышленники. Потому что идти этот путь совсем одной очень сложно.

Когда я набрела на «Заботливую альфу» (тогда она была только в ЖЖ), мне стало понятно, куда я хочу идти, какой мамой хочу быть, как хочу растить ребёнка. Но у меня не получалось, несмотря на огромное желание и на полученные во время учебы в Институте Ньюфелда знания «как правильно».

И именно психотерапия, в дополнение к найденной опоре, родительской позиции, сделала своё дело.

Не опускайте руки. Мы можем стать теми родителями, которыми хотим быть! Просто иногда нам для этого требуется помощь.

Глава 15

Так ли мелок мелкий бисер

Время от времени я слышу недовольство теорией привязанности Ньюфелда и теми, кто её популяризирует. Недовольство звучит так: модель Ньюфелда позиционируется как универсальная, а на самом деле подходит далеко не всем, в частности не подходит родителям, у которых нет ресурса работать над отношениями с ребёнком. Мамам, которые сами очень нуждаются во внимании и заботе. Которые очень устали нести ответственность, принимать решения, делать много дел одновременно и при этом ещё и «держать лицо».

Эти мамы (а нас таких много) очень любят своих детей. Но проблема в том, что часто они сами ещё дети. Дети вне зависимости от своего возраста. И они конкурируют со своим ребёнком за время, внимание, заботу, ресурсы. Ненамеренно, неосознанно. Просто так получается. Просто они тоже люди, и им тоже всего этого хочется. Хотя бы сейчас, потому что в детстве мало кто из нас был осчастливлен такими дарами.

И вот эти любящие мамы, как могут, стараются – и в избу, и коня, и чтобы дети были счастливы. И если с избой и конём у некоторых вполне получается, то на детей уже просто не хватает сил. Что понятно: чай не железные.

При этом, конечно же, дети у мамы ухожены, накормлены-напоены,

Мы стараемся заниматься интересным делом, самореализовываться, ведь жизнь – это не только дом, муж и дети. И опять же, ребёнку нужна счастливая мама, а не замученная бытом домашняя клуша. Чтобы видел жизнь во всех её проявлениях, чтобы мог гордиться родителями, чтобы к чему-нибудь стремился. Воспитание примером, модная нынче штука. А главное – мы всё делаем правильно, всё для блага детей. В том числе смотрим вперед, в их будущее.

Мы не забываем про мужа. Конечно, к его приходу не выстраиваем в прихожей детей с мытыми шеями и накрахмаленными воротничками, и сами в фартучках наглаженных и на каблуках не ждём кормильца с хлебом-солью: такой махровый домострой уже не в моде. Но приготовить вкусный ужин и квартиру прибрать – для некоторых святое. А это не пять минут работы, да и занятие для многих не самое любимое.

А есть ещё и мы. Мы, те, кто всё это делает. Кто устаёт. Кто хочет отдохнуть. Уложить детей спать и наконец… Наконец начать жить для себя.

Только где же тут дети? Те самые, которые весь день мотались с нами по рабочим делам, в магазин или на рынок, а потом ждали нашего внимания, пока мы готовили и убирали. Или, может, даже помогали нам готовить и убирать. Они были с нами весь день, но были без нас. Кто-то терпеливо ждал, тихо вздыхая. Другие – постоянно возмущались, капризничали, устраивали истерики. Некоторые делали вид, что не очень-то и хотелось. А кто-то уже привык и ничего у нас не просит. Потому что это очень уязвимо – попросить о внимании и заботе и увидеть, что мама находит время на что угодно, только не на тебя. И уже просил, и не получал, так что смысла нет просить ещё.

– Мама, знаешь, как мне без тебя плохо было, пока ты так долго работала?

– Мне очень жаль…

– Но я папе написала. В WhatsApp.

– Что написала? Что тебе плохо?

– Да.

– А что именно ты написала?

– Написала, чтобы купил мне фрукты. И лампочки.

– Какие лампочки?

– Ну у нас в люстре перегорели. Две.

– А какие фрукты?

– Ну яблоки, груши, киви. У нас же давно нету киви…

– А яблоки как раз есть.

– Да? Я не знала… И удочку.

– Что удочку?

– Написала, чтобы купил удочку. У нас же нету. Мы давно не рыбачили, мама. Никогда не рыбачили со своей удочкой, никогда…

Слёзы…

#Сашке7 #чтозамать

Такая ситуация закономерна: если дети у нас идут по остаточному принципу (сначала изба и конь, потом, если останется время, то почитаю-поиграю), то и результат получается так себе. Ну это как если бы вы выращивали цветы и забывали их поливать. Какие-то, особо чувствительные, загнутся сразу, какие-то будут то сохнуть, то, после экстренной поливки и уделения им повышенного внимания, пытаться восстанавливаться, то – снова сохнуть. А какие-то выживут, приспособившись, модифицировавшись, став менее чувствительными и более выносливыми, но потеряв при этом часть своих неповторимых качеств. Тех самых, сохранить которые можно лишь в безопасной среде, где внимание и забота постоянны, в изобилии.

Мне важно сакцентировать: дети по остаточному принципу – потому что у мамы нет ресурса; у мамы нет ресурса – потому что её тоже не поливали и не берегли. И она не умеет беречь и поливать себя сейчас сама.

Нас нигде не учили заботе о себе и о других так, чтобы на всех хватало. Распределению ресурса на всё важное. Расставлению приоритетов, пересматриванию их в зависимости от обстоятельств и от наших внутренних сил, от наших возможностей. Мы только учимся этому – и это нормально.

Это системная проблема, системная беда (и семьи как локальной системы, и социума как большой системы).

Мамы – не роботы. Мамы – люди. И результат закономерен не потому, что мама плохая, а потому что невозможное невозможно.

* * *

– Мама, а мы, похоже, неплохо справляемся без папы.

– Да, вполне. Тебя это удивляет?

– Да. Я думала, мы или не справимся, или будет очень тяжело. А у нас всё получается и без папы, всё, как раньше.

– Ты думала, что я не смогу делать те дела, которые обычно делает папа?

– Ну… Не знаю…

– Солнышко, я, конечно, умею не всё, что умеет папа. Всё, что связано с бытовой техникой, с электричеством, с кранами, водой, батареями, я не могу.

– И с интернетом!

– Да, когда пропадает интернет, я ничего не могу сделать. Но, во-первых, этому таки можно научиться: подключить интернет на компьютере через мобильник, а также звонить куда-то там, чтобы выяснить, в чём проблема с интернетом. А во-вторых, у нас есть Егор, он умеет сам.

– Да, Егор умеет. Но только с компьютером. А то, что ты перечислила другое, – нет.

– А то другое умеют далеко не все, поэтому обычно звонят в различные службы и вызывают специалистов. То есть всё, что нужно, – это знать телефоны этих служб. Или, лучше, конкретных мастеров.

– Мы хорошо справляемся без папы, но мы его очень любим и очень скучаем по нему, да?

– Да, солнышко. Очень.

* * *

Иногда в жизни случается что-то, что проверяет на прочность. Проверяет на прочность человека (Выдержит? Не сломается? Справится со стрессом? А каким образом, какой кровью?). Проверяет на прочность отношения (А что у нас с заботой о Другом? А с заботой о себе? А где в этой системе дети? Как дети справляются со своей тревогой из-за случившегося/происходящего? Как будет обходиться с тревогой детей заботящийся взрослый? А со своей тревогой как справится? А с необходимостью продолжать по-прежнему быть той самой Мамой или тем самым Папой для детей?). Проверяет на прочность всю семейную систему и то, как в ней всё функционирует (Если временно изъять одно звено – что будет? Сломается механизм или другие звенья возьмут на себя допнагрузку, допфункции?).

Неделю назад моего мужа увезли на скорой в больницу. Ничего не предвещало. Всё случилось внезапно, неожиданно, непредсказуемо.

Пришлось смириться с тем, что на какое-то время я остаюсь без выходных.

Те дела, что обычно делал муж, теперь пришлось взять на себя. Помимо развоза Саши на кружки в выходные, муж ежевечерне перекладывал посудомойку, мыл руками то, что в посудомойку класть нельзя, а также в выходной день делал закупки на рынке и периодически (по вечерам после работы) ездил на большой продуктовый шопинг в гипермаркет. Готовка мясных блюд тоже была на нём. Теперь мне это нужно было вписать в свой отлаженный график, организовать жизнь так, чтобы всё работало, как раньше.

В морозилке обнаружился запас замороженной, готовой к употреблению мясной поджарки, заботливо нажаренной мужем раньше. Другие мясные блюда сын давно готовит себе сам. Так что о мясном можно пока не заботиться.

Магазины взял на себя Егор, пусть не крупные закупки, но актуальное нужное-именно-сегодня можно и в близлежащих магазинах купить. Поездка на рынок стала нашим тимбилдингом. И дело нужное сделали, и сплотились в форс-мажорной ситуации. Поехали на рынок втроем: Егор – основная носительная сила, Саша – наш проводник (ведь именно она с папой каждые выходные ездила на рынок, она знает, что у какого продавца папа всегда покупает, она знает продавцов по имени, дружит с ними), я – собственно главный координатор, плательщик, извозчик и вообще мать семейства. Управились очень быстро, Саша водила нас по нужным точкам, и мы шустренько закупили всё, что нужно на неделю.

Перекладывание посудомойки и мытьё остальной непосудомоечной посуды взял на себя Егор. Здесь нужно объяснить, что само по себе общение с посудомойкой – дело не очень ресурсозатратное, и я бы делала это сама и сейчас, и когда муж в семье, однако мои руки реагируют экземой на контакт со средствами для мытья посуды, а в больших количествах – и на просто сочетание воды и остатков еды. Поэтому здесь помощь Егора для меня архиважна.

Готовил Егор и раньше. В основном, для себя (остальные члены семьи не могут есть такое жирное и настолько жареное), но если он готовил пиццу или пюре – с удовольствием ели все. Ну и просто сварить какой-то гарнир Егора вполне можно попросить.

И конечно, Егор сидит дома с Сашей, пока я езжу в больницу к мужу. Если мне нужно – забирает Сашу с танцев или отвозит туда (чего мы раньше не практиковали).

Проблемы с интернетом на днях разруливал тоже Егор. Но я сделала вывод, что пора мне вообще-то научиться самой подключать к компьютеру мобильный интернет. Обычно мне это было не нужно: в доме два программиста, как-никак. Но теперь это умение мне бы пригодилось.

Почему я так подробно расписываю такие бытовые мелочи? Ведь, казалось бы, что тут сложного – чуть больше возить Сашу, покупать продукты в магазинах и на рынке, чуть больше готовить, посудомойку перекладывать… Многие так живут, без помощи мужей и даже без их наличия в доме.

Да, живут, конечно. И научаются быть супервумен, всё мочь, всё уметь, терпеть. Не замечать усталости. Не отдыхать. Не учитывать себя. Забивать на эмоциональную составляющую детско-родительского общения. Ну просто потому, что иначе – как? Не говорю обо всех, есть, конечно, и те, кто организовал свой быт с учётом своих потребностей и потребностей детей, в том числе и в эмоциональном контакте. Но большинство людей, с которыми я сталкиваюсь (особенно как психотерапевт), делают всё, что нужно (выходит, правда, не всегда), забив на то, чего хочется, и не видя вариантов. Да и я так жила когда-то, и обратно совсем не хочу. Поэтому мне важно видеть все те как-бы-мелочи, которые я беру на себя дополнительно. Понимать, что и ресурс они съедают дополнительно, даже в те моменты, когда я не очень в контакте с собой и как-бы-не-чувствую-усталости.

Мне важно учитывать эти ресурсозатраты, даже когда я их не чувствую. Просто помнить как факт, что сейчас снова отминусовалось. И подмечать, что, упс, я не заметила этого. Значит, замечу позже, сразу большим минусом. И мне важно планировать, где и как я могу ресурс добрать и где и на чём сэкономить его. Не пылесосить лишний раз сейчас – да, могу, done. Не готовить серьёзные блюда (хотя муж готовил…) – done. Пусть лучше я побуду не такой уж хорошей хозяйкой, но – эмоционально доступной для детей. Перенести на потом поездки с детьми за одеждой и обувью (и, да, попереживать, что Саша ходит в неприлично уже выглядящих сапогах, а из резиновых сапог она вообще выросла). Я куплю детям всё нужное, но – позже. Когда будет больше времени, сил, денег.

И да, я не справлюсь с ситуацией идеально, я не всемогуща. Но я просто справлюсь. Уже справляюсь. Вот даже Саша успокоилась.

Как оказалось, она сильно боялась, что всё развалится. Только после разговора с ней (описанного выше) я поняла, насколько же ей было страшно. Она боялась, что если маму или папу изъять из системы – всё рухнет. И потому она очень тревожилась, когда дней на пять-семь уезжала я (такое было пару раз), или сейчас, когда внезапно увезли в больницу папу. Но если в моё отсутствие она тревожилась о том, как папа будет справляться с эмоциональной частью нагрузки (утешать её, жалеть, понимать её потребности, принимать чувства, говорить с ней о важном, тп), то в отсутствие папы её тревожила именно бытовая сторона жизни. Ведь папа покупал продукты, готовил. Тут внезапно Саша обнаружила, что мама, оказывается, тоже умеет всякое-разное. И уже просит, чтобы бульон впредь варила только я (кажется, я теперь попала…).

Октябрь 2018 года

* * *

У нас сейчас непростой период. Вот уже примерно месяц как Саша стала плохо спать, ещё сильнее, чем раньше, тревожиться. Её воображение рисует картинки страшных чудовищ, прячущихся в разных уголках квартиры, она даже

Саша долго не может уснуть. А когда засыпает, то просыпается через каждые пять – десять минут и проверяет, есть ли рядом взрослый. Если нет, выходит из комнаты и зовёт кого-то из нас. Сама не может ни уснуть, ни спать. Включенный ночник не помогает.

Днём, когда я работаю с клиентами, и нас с Сашей разделяет не только моя закрытая дверь, но и невозможность постучаться к маме, войти, обнять, она не может расслабиться и играть. Она просто сидит и боится. Единственное, что облегчает её состояние – аудиосказки (иллюзия, что кто-то есть рядом, поскольку слышен голос), но играть она при этом не может, аудиосказка мешает ей играть (говорить за персонажей игры). И поскольку раньше сказки не мешали ей играть, совсем, то я понимаю, что сейчас организм функционирует на пределе, раз перестал справляться с тем, с чем справлялся раньше.

Саше самой плохо от происходящего, она плачет, ей стыдно, что в почти девять лет она так боится всего, не может спать сама, и даже днём (когда я работаю и недоступна) в туалет или на кухню бежит, в страхе озираясь по сторонам.

Такого не было вообще никогда. Ни в каком её возрасте, ни в какой период. Высокочувствительность и тревожность всегда при ней, и сон её редко был беспроблемным. Но чтобы просыпаться каждые пять – десять минут? Чтобы бояться днём?! Когда и мама, и старший брат дома?!

В общем, происходит что-то нехорошее. И мне очень жалко Сашу. И я не понимаю, что с ней (и, стало быть, – как всё «починить»).

И я ужасно злюсь вечером, когда сталкиваюсь с тем, что и сегодня снова у меня не будет «моего» вечера, не будет времени, когда я могу расслабиться, не мониторить ситуацию, не отзываться на чьи-то потребности, а слушать и слышать себя. Напитывать себя. Да, увы, я пока не умею делать это в контакте с ребёнком. Вернее, у меня больше ресурса тратится в контакте с детьми, чем я получаю от контакта. Поэтому «подзаряжаюсь» я, только когда выхожу из контакта плюс создаю для себя необходимые условия и забочусь о себе.

Я не успеваю подзарядиться. Лежу с Сашей весь «свой» вечер в ожидании, пока она уснёт. Она долго не может уснуть, потом вроде бы засыпает, я выхожу из комнаты, но через пять минут следом выходит Саша и зовёт меня обратно. Пыталась включить ей ночник, чтобы страшно не было и чтобы она попробовала уснуть одна (уже после того, как она проснулась и вышла за мной), но она пытается – и лежит плачет: ей страшно.

Конечно, я иду лежать с ней, утешаю, обнимаю. И провожу свой вечер лёжа на соседней кровати.

Муж с работы приходит поздно, около 22 часов. Пока переоденется, пока умоется… Сменяет меня у Саши самое раннее в 22:30 (чаще ближе к 23:00). При этом не имеет времени даже вымыться, как ему хочется. Я, выйдя в итоге от Саши позже, чем привыкла ложиться спать сама (у меня отбой в 22:30, с начала лета так, и мне очень это комфортно), ещё должна развесить выстиранное бельё, доделать какие-то дела типа ответов на письма/запросы, созвоны какие-то, по дому что-то. В итоге я ложусь спать в полночь, совершенно вымотанная и не подзаряженная. Долго не могу уснуть: переживания по поводу «бедная я несчастная» и «как мне в этом жить» не способствуют быстрому засыпанию.

Даже то, что и как я написала здесь, показывает, как я застряла в этих пережевываниях «бедная я бедная», в состоянии жертвы. В ощущении, что ничего не могу тут изменить. Что моя размеренная, выстроенная, упорядоченная жизнь рушится – и я никак не могу повлиять на это.

С ужасом вспоминаю месяцы и годы, когда был маленьким Егор, когда была маленькой Саша. Тогда в подобном ощущении я находилась постоянно. Чувствовала, что не влияю, что от меня не зависит ничего, что я ничего не решаю, что всё происходит помимо меня. Есть младенец/малыш – и всё вертится так, как важно ему. А я – такая жертва. Должна, должна и должна. Каким-то образом я переставала замечать и осознавать своё «хочу». Что то, чтобы малышу было хорошо – это мне так хочется. Это Я выбираю так строить свою жизнь, чтобы учитывать его потребности, чтобы учитывать, что пока что только я могу быть ответом на его нужды. Что на самом деле выбор-то есть. Оставить ребёнка одного в комнате лежать и плакать – это тоже возможность, вариант. Наорать и запугать – ещё один вариант. Виноватить и стыдить – плюс один. Отвести к врачу чтобы он выписал «засыпательные» таблетки – ещё в копилку вариантов. И так далее. И я выбираю (именно выбираю) отложить пока свои потребности и позаботиться о ребёнке. И в месяц, и в год, и в почти девять лет.

Конечно, вот это «Саше почти девять лет!» очень здесь играет роль. Потому что я же старалась, я многим жертвовала в её более детском детстве, я понимала, что «она ещё маленькая, чтобы». А сейчас, в почти девять, «дети могут сами». И засыпать сами, и спать сами, и засыпать снова, когда проснулись. И страхи так шпарить в девять лет, да ещё и в среде, где тихо-спокойно, никаких разборок, никаких суперстрессов типа школы – не должны. Но… вот только что делать, если всё-таки шпарят? Если должны-не должны, а есть?

Саша и рада бы оправдывать мои ожидания (что в девять лет пора бы… (список)), но не может. И точно не должна. И справляться со своими ожиданиями – моя собственная задача. Моя внутренняя работа.

Сейчас, когда этими размышлениями я вернула себе свою свободу (свободу выбирать) – у меня больше энергии. Я всё такая же невыспанная, всё такая же не понимающая, что происходит с Сашей и как это «чинить». Но я буду думать, пробовать, смотреть на результаты, пробовать другое и тдтп. Это и есть жизнь. Это и есть родительство. Это и есть моё мамство. Иногда оно приятное, иногда – не очень, но всё это – оно.

* * *

Знаете, что такое «поскребла по сусекам»? Это то, что я сегодня сделала, чтобы собрать себя по кусочкам и крошечкам и таки повезти Сашу на танцы…

Ну потому что никуда сейчас не деться с подводной лодки. Впереди два концерта, и пропускать занятия нельзя. И никакое «я закончилась» не прокатит.

И вот поскребла я по сусекам и «вылепила колобка». В том смысле, что собрала себя в кучку и повезла-таки Сашку.

По дороге нас обстреляло тяжёлым мокрым снегом с деревьев, но я выстояла. Уравновесила красотой природы.

Но приехать на танцы и обнаружить, что сегодня здесь снова детский кастинг… Вот где засада…

Мне сидеть тут два часа. А вокруг дети. Настоящие. Бегающие, прыгающие и вообще живые. И это прекрасно в масштабах человечества и в целом любви к миру. Но совершенно негуманно по отношению ко мне именно сегодня. Когда я закончилась ещё на учебных выходных и продолжаю заканчиваться каждый день.

Хнык. Хочунаручки.

* * *

Все мы время от времени упускаем своих детей. Из-за своего безресурсья, из-за работы, отчего угодно ещё. Мы перестаём держать фокус на отношениях с детьми – и теряем контакт с ними.

Дети остро чувствуют: «мама не с нами». Это ощущается практически, как «мамы нет». Глаза видят, что есть, но ощущения говорят, что не-а. Нету.

Дети начинают тревожиться. Из тревоги хвататься за маму и не отпускать от себя. Или, наоборот, отталкивать маму, «не очень-то и хотелось», «мне одному лучше», «уйди, я только с папой/бабушкой»…

Дети начинают чаще капризничать, ныть, истерить. Перестают слушаться. Слетают с катушек.

Мы раздражаемся, злимся, бесимся: с ребёнком стало тяжело.

Какое-то время живём по инерции, продолжая терять и упускать. Не замечая. Игнорируя. Злясь и крича. Цедя сквозь зубы, испепеляя взглядом.

Но наступает момент, когда мы прозреваем. Когда туман-дурман рассеивается, и мы растерянно обнаруживаем ребёнка-не-с-нами. Отбившегося от рук.

Ой.

Обнаруживаем разрыв контакта, потерю связи, порушенную привязанность.

Пугаемся.

Хватаемся.

Впрягаемся.

И начинаем возвращать себе ребёнка. Возвращать утраченные родительские позиции.

Мы фокусируемся на ребёнке, на наших с ним отношениях, и что-то делаем для того, чтобы.

И знаете, – психологи тоже люди. Мы тоже упускаем, теряем контакт и не сразу замечаем это. Или даже замечаем, но какое-то время ничего не делаем с этим. Чувствуем сопротивление, проживаем злость, опускаем руки в бессилии. А потом делаем что-то, чтобы исправить, наладить, «починить» отношения.

И я сейчас опишу для вас пример такого вот «челленджа мамы».

* * *

Чувствую кучу сопротивления. Не хочется писать об этом. И не потому что хочется как-то выглядеть для читателей («хорошей мамой», например), нет. В моём случае песня не об этом.

Чтобы написать этот текст, мне нужно УВИДЕТЬ РЕАЛЬНОСТЬ, причём в наиболее полной мере. То есть увидеть не просто часто отрывающую меня от работы дочку, не просто ноющую, что не знает, чем заняться, не просто… А увидеть всё-всё, что происходит с ней и со мной (а может, и с другими членами семьи). В комплексе.

Увидеть – и столкнуться с кучей чувств не самого радостного спектра. И я туда не хочу. Очень не хочу.

Но после осознания, что я дистанцировалась от дочки и продолжаю отталкивать её, именно в этом должен состоять следующий шаг: в «увидеть реальность во всей красе». Понять, НАСКОЛЬКО всё плохо.

Не затем, чтобы окунуться в чувство вины, а затем, чтобы получить одну из самых устойчивых опор: опору на реальность. Потому что только она даст возможность делать какие-то шаги, чтобы.

Пока на этом всё. Буду идти маленькими шажками. Если не резать слона на бифштексы, опускаются руки. Поэтому по чуть-чуть.

По чуть-чуть.

#челленджмамы, 2019 год

* * *

Итак, какова моя реальность сейчас?

Я отдаляюсь, дистанцируюсь от Саши, отталкиваю её.

В чём это выражается:

1. Я злюсь, когда Саша подходит ко мне (с чем бы она ни подходила), не могу уравновесить эту злость ничем, реагирую с агрессией. Я говорю фразы типа «Саша, ну сколько можно?!», «Ну я же просила дать мне возможность доделать работу!!!», «Ну хватит уже меня дёргать!!!», «Я работаю!!!».

2. Я не вникаю в то, что она говорит, в то, что ей важно; стараюсь отделаться иллюзией внимания; срабатывает обесценивание (мысли типа «о боже, ну какая разница, ну что за чушь!»), слава богу, я не произношу никаких обесценивающих фраз, но, скорее всего, всем своим видом показываю такое отношение.

3. Мне перестало быть интересно то, что с ней происходит, всё, что мне нужно, – чтобы она не трогала меня, не разговаривала со мной, вообще ко мне не обращалась, а жила параллельной, никак меня не касающейся жизнью.

4. Саша подходит с чем-то своим (вопросом, рассказом, просьбой), а я сразу начинаю говорить что-то типа «Ты убрала игрушки? Я просила убрать игрушки», «Ты уже зубы почистила?», «Ты сделала…?» То, что Саша делает или не делает, интересует меня больше, чем то, что она чувствует, чего хочет, о чём думает.

5. У меня нет сил быть с дочкой, общаться, контактировать.

6. Ощущение, что Саши слишком много, что она пытается заменить собой все мои личные дела, мою жизнь, что пытается не дать мне жить ничем, кроме неё, затмить собой всё, буквально «съесть» меня.

7. Чувствую, что я «заканчиваюсь», теряю себя, причём никто не заставляет меня делать это, оно происходит «само», и я будто не контролирую тут ничего уже.

Что я перестала делать в таком состоянии из того, что делала раньше:

1. Я больше не умиляюсь, глядя на дочку, не радуюсь ей.

2. Изредка забываю, что нужно покормить её (слава богу, она помнит и приходит с этим ко мне).

3. Я не спрашиваю её о том, что с ней происходит, как у неё дела, что на уме и на сердце.

4. Не радуюсь её рисункам и поделкам, реагирую дежурно, «на отвяжись».

5. Я перестала проявлять инициативу в отношении общения с ней, я просто даже не успеваю подумать об этом – так часто Саша приходит ко мне с чем-то сама.

Почему я так делаю?

1. Потому что пытаюсь успеть сделать важные для меня дела, а Саша отвлекает меня, очень часто отрывает от того, на чём мне важно сосредоточиться в данный момент.

2. Потому что у меня куча фрустрации, которую уже невозможно удерживать внутри. И я её сливаю, да, на самого слабого члена семьи.

Что я чувствую?

Раздражение, гнев, стыд, вину, печаль.

Следствие:

1. Сначала Саша начинает активно хвататься за меня. Мама «ускользает» – Саша хватает «за юбку», чтобы не дать ускользнуть. Реагирует на моё отдаление, на потерю привязанности – стремлением к близости. Её становится очень много, я ещё сильнее начинаю отдаляться из-за этого.

2. Когда попытки вернуть меня не имеют успеха

Причина всего этого: я устала, очень сильно. И продолжаю уставать. Не хватает энергии. Чтобы выдерживать, я защищаюсь от чувств. Закрываясь от болезненных чувств, я закрываюсь и от любых других. Потому становлюсь более холодной, колючей, дистанцированной, менее тёплой и заботливой.

Что же такое мне нужно выдерживать, что я с этим не справляюсь: да, собственно, сочетание семейного, профессионального и личного.

Семейное: быть достаточно хорошей мамой Саши, быть мамой взрослого подростка (Егора).

Профессиональное: быть хорошим психотерапевтом, развиваться в профессии (учиться, реализовывать разные проекты типа проведения вебинаров, групп и т. д.), писать книгу.

Личное: быть полноправным добытчиком мамонта (да, мне в данный момент жизни это важно), заботиться о себе (уделять себе внимание, выделять на себя время, тратить на себя деньги).

И у меня не получается так, как мне бы хотелось. Чтобы смочь большую часть, я, не замечая того, отказываюсь от контакта с собой, не слышу своё «стоп, хватит, здесь перебор, хочу отдыхать». Ведь если давать себе отдыхать – точно не успею, не смогу впихнуть в свою жизнь невпихуемое. А смотреть на то, что оно именно невпихуемое мне пока невыносимо. Ведь «другие успевают, справляются». Мифические другие…

#челленджмамы, 2019 год

* * *

То, что происходит у меня с Сашей сейчас, не происходит всегда. Это не то, как выглядят наши отношения всегда. И это важно. Я знаю разницу между «так у нас по большому счёту всегда и есть» и «сейчас такой непростой период, что-то сломалось и надо починить».

Я выруливала в своё время с Егором на хорошие отношения из гораздо большей задницы. И вырулила. (И вы можете.)

С Сашей же я строила отношения практически с самого начала, они у нас есть – надёжные, безопасные отношения привязанности.

Поэтому то, что я буду делать сейчас, чтобы починить сломавшееся – быстро принесёт результаты. Очень быстро, на самом деле. Так что это не проблема. Не это есть проблема ситуации.

Проблема в другом: как эти результаты удержать. Как мне перестроить свою жизнь, чтобы не выпадать из ресурса так сильно. Чтобы, начав выпадать, тут же себя на этом замечать, останавливаться, анализировать, принимать решения, воплощать их. Если сейчас не работать над решением проблемы в долгосрочной перспективе, а просто починить разлом и вернуться к тому образу жизни, который я веду сейчас, то всё снова сломается.

И мне ещё важно сказать. Я пишу, что у нас испортились отношения, что мне очень плохо, что Саша страдает. Но даже всё вот это гораздо лучше выглядит и чувствуется, чем то, что было в детстве у меня с Егором. Та задница и эта – две совершенно разные задницы.

Мне сейчас плохо, я очень уставшая, НО я устойчивая в этом.

В своём безресурсье я «не умираю». У меня нет паники. Я прекрасно знаю, на что опираться и что делать, чтобы. У меня есть ощущение, что я не справляюсь с делами и с сочетанием семейного, личного и профессионального, но я справляюсь с жизнью. Справляюсь сама. Вот это ощущение (результат, приобретенный в психотерапии в роли клиента) – то важное и ценное, что даёт почву под ногами даже когда «всё плохо» и «больше не могу».

#челленджмамы, 2019 год

* * *

Опора на реальность – не единственная опора в работе над отношениями. Одной её недостаточно. Она важна, чтобы подняться, почувствовать почву под ногами и мочь отталкиваться от неё (от этой почвы), чтобы делать шаги, если захочется идти вперёд. Но чтобы захотелось идти (и идти долго), нужно кое-что большее – опора на ценности. На свои внутренние ценности. Если, конечно, среди ваших ценностей есть, например, ценность семьи, или ценность ребёнка, или ценность ваших отношений с ребёнком. Если ребёнка там нет – нужно разбираться, а что же там у вас есть и на чём вы сможете ехать дальше. Каким «топливом» будете себя в дороге питать. Ради чего будете стараться, чтобы наладить/выстроить отношения.

Семья, дети – одна из самых важных моих внутренних ценностей. И мне нужно вспомнить об этом, когда, бегая белкой в колесе, я задвигаю отношения и делаю больно родным любимым.

В какой-то момент важно вспомнить, что это ведь МНЕ важно, чтобы у нас с дочкой были надёжные крепкие отношения. Это ведь ДЛЯ МЕНЯ ценно, что моя дочь может доверить мне свои переживания, задаёт мне вопросы, делится мыслями и мечтами. Это МНЕ важно, чтобы дочка приходила ко мне и «мамкала». Чтобы я была в её сердце, была ответом на её нужды. Чтобы у Саши было мягкое сердце (не в защитах), чтобы она была в контакте со мной, нуждалась в связи со мной.

Мне важно, чтобы было именно так. И у меня всё это есть. Но в какой-то момент я об этом «забываю» и начинаю хотеть совсем другого – чтобы не приходила, не трогала меня, не спрашивала, не просила, не дёргала. Зачем?

«Зачем?» – один из самых важных вопросов в психотерапии. Да, мы больше привыкли к вопросу «Почему?». Думаю, потому что этот вопрос нам задавали и в семье, и в школе. «Почему постель не убрана?», «Почему «тройку» получила?», «Почему не слушалась?», «Почему ты вся в грязи?!», «Почему стол залит водой?»…

Этот вопрос – «Почему?» – был стыдящим, направленным на поиски виноватого.

Помнится, я много лет в браке реагировала на каждое «Почему?» мужа как на критику. И сначала вся сжималась и чувствовала стыд, а через какое-то количество лет стала агрессивно защищаться. «А почему ты не дала Саше черешню? Я же купил, лежит в холодильнике».

Как будто я была обязана, не выполнила то, что была должна, и теперь получаю «по заслугам». Сейчас я уже не реагирую так, отвечаю на

И да, понимать причины происходящего («почему») важно. Но не менее важно понимать, зачем мы делаем то, что делаем.

Итак, зачем я «забываю» о ценности отношений? Зачем отталкиваю дочь, прошу замолчать? А затем, что, отодвинув Сашу, прервав контакт с ней, я могу отдавать всё своё время работе, «не распыляться».

У меня возникает внутренний конфликт. Ценность отношений привязанности с Сашей конфликтует с чем-то ещё. С какой-то другой ценностью или с потребностью в чём-то. И что я делаю? Чтобы не проживать этот внутренний конфликт (а эти внутренние конфликты, заразы, жрут столько ресурса! и так неприятны!), я «перестаю видеть» одну из конфликтующих сторон. И выбираю не видеть ценность отношений с ребёнком.

Интересно, что там за вторая конфликтующая сторона. Та, которую я выбираю видеть и поддерживать в этом конфликте.

Это другая какая-то ценность? Или это какая-то важная для меня потребность?

Буду думать об этом, разбираться. А пока важно просто вернуть себя к опоре на свои внутренние ценности. В частности – на ценность отношений с ребёнком.

#челленджмамы, 2019 год

* * *

После того как я напоминаю себе о своих ценностях, о том, что это Я хочу отношений привязанности с ребёнком, что это МНЕ нужно, чтобы она подходила ко мне, спрашивала, делилась, рассказывала, нуждалась в контакте со мной, следующий этап – открыть своё сердце. То самое, которое пришлось закрыть в гонке за результатами («Делать дела. Делать дела. Делать дела»).

Теперь мне важно сделать сердце снова мягким, тёплым, излучающим любовь в сторону ребёнка. На моменте опоры на свои ценности я, образно говоря, снимаю защиты, воздвигнутые вокруг своего сердца. Снимаю броню. А теперь само сердце нужно «оживить».

Для этого у меня есть разные инструменты. Поделюсь с вами.

1. Детские фотографии. Я рассматриваю детские фото Саши. Те, на которых она одна, и со мной, и с папой, и с Егором. Разные фото. Начиная с рождения. Такой пупсик черноглазый черноволосый, лежит не жужжит. А вот уже белокурая и сероглазая. Каким образом происходит такая смена цвета?! Не знаю. А вот лысая, совсем. Была жуткая жара, и я её под машинку рраз… А вот она заливисто смеется. А тут недовольная такая… Я рассматриваю и наполняюсь теплом к этой малышке. Которая, на фото, постепенно вырастает и становится моей нынешней Сашей – любимой, замечательной, самой нужной и важной для меня девочкой в мире.

2. Совместный просмотр детских фото. Когда я уже достаточно тёплая, я зову Сашу, и мы вместе смотрим её детские фотографии. И я рассказываю истории из её детства. А затем беру альбом со своими детскими фотографиями и показываю, как мы похожи с Сашей в таком возрасте, и вот ещё в этом, а тут уже во многом отличаемся.

3. Я расспрашиваю Сашу о её детских воспоминаниях. Что она помнит? И делюсь своими по теме.

4. Рассматриваем Сашины поделки и рисунки (я храню некоторые из них). А также Егоровы заодно.

5. Много обнимаемся. Объятия растапливают остатки льда в сердце, если к этому времени что-то там ещё осталось холодного.

Важно: то, что я делаю на этом этапе, делается не для Саши, не для возврата отношений с ней, а для приведения меня в тёплое любящее состояние.

Но параллельно вышеописанные совместные занятия способствуют и налаживанию отношений. Просто цель их на этом этапе не в этом состоит.

Когда у меня мягкое сердце, я снова чувствую все чувства и эмоции. А значит, Саша чувствует, что я рядом, я – вот она, и физически, и эмоционально с ней. Не отдаляюсь, не дистанцируюсь, а нахожусь в контакте. И мы незримо связаны ниточкой привязанности. Дети это очень чувствуют, меньше тревожатся тогда, «выдыхают» (успокаиваются, им больше не нужно бороться за маму, не нужно хвататься и тянуть маму на себя в попытках вернуть её себе).

Но на этом моя работа над возвращением отношений с Сашей не заканчивается.

#челленджмамы, 2019 год

* * *

Я сфокусировалась на отношениях с дочкой и довольно быстро привела их в норму, в тот вид, в котором они обычно и есть у нас с Сашей. Это несложно, когда привязанность есть, отношения выстроены и просто был период, в который я «упустила» Сашу. То есть это несложно, когда есть к чему возвращаться.

Итак, я вернула наши вполне надёжные отношения, после чего мы с дочкой съездили на три дня в подмосковный дом отдыха. Это было как раз на прошлой неделе. И я немного напишу сейчас именно об этом.

Признаться, мне было бы полезней поехать одной. Организовать себе возможность побыть в напитывающем одиночестве. Я слишком перегружена стимулами (в особенности – аудиальными), т. к. и Саша, и Егор громкие, говорят очень много, а Саша – ещё и очень часто (честно говоря – постоянно). И именно это меня по большому счету и истощает: невозможность быть в тишине. Добавить сюда мою работу (психотерапию) – и становится ещё сложнее, так как там тоже много аудиоряда, да плюс ещё контейнирование эмоций клиентов, проживание непростых эмоций, возникающих иногда лично у меня в процессе терапии клиентов, контейнирование уже своих эмоций и тдтп.

Но, увы, муж не смог взять на себя Сашу на нужные мне три дня, и я поехала с ней. Решила, что если повезёт, то Саше понравится игровая комната, и я смогу хоть недолго бывать одна. А остальное время буду с дочкой и ещё больше укреплю наши с ней отношения. Отдохну, получается, хотя бы от работы и от быта: система «всё включено» с вкусной едой и хорошим обслуживанием тоже ведь способствует отдыху.

В итоге игровая комната оказалась совсем не для девятилетних детей (что прогнозируемо), но все три дня я видела дочку лишь урывками. Саша ходила на детские мероприятия, устраиваемые аниматорами несколько раз в день (турниры по городкам, футболу, чему-то там ещё), викторины, вечерние детские дискотеки. Она познакомилась с девочками и мальчиками от десяти до пятнадцати лет, и они тусили вместе на территории дома отдыха (она маленькая, камерная, безопасная), и Саше это было просто в кайф, ведь в Москве она пока не имеет возможности вот так разгуливать без взрослых, получать этот опыт. Она наслаждалась свободой и самостоятельностью.

Несколько раз в день она проводила какое-то время в маленьком зоопарке на территории дома отдыха: кормила там козочек, наблюдала

А я просто отдыхала. Я была такая уставшая, что никакой активности не хотела вообще. Я просто лежала и тупила в телевизор. Все три дня. Ни разу не включила ноутбук. Ничего не делала.

Чувствую ли я себя отдохнувшей? Нет, трёх дней ничтожно мало при той степени усталости, до которой я себя довела. И сейчас я много думаю о том, как организовать себе отдых (в течение дня, в конце рабочей недели, какой-то чуть более серьёзный – раз в сезон, наверное, ещё более серьезный – раз в полгода…).

#челленджмамы, 2019 год

* * *

Не хочу ничего писать. Очень устала. Знаете состояние, когда утром просыпаешься – и уже уставшая? Вот я сейчас в этом.

Каждый текст (при том, что идей море, писать люблю, донести хочу, поделиться могу) кажется несдвигаемой глыбой.

И этот гнёт «я должна написать, раз обещала» и «я должна вести аккаунт, постить регулярно» придавливает книзу. Руки опускаются, и нет сил что-либо делать.

Все имеющиеся силы сейчас бросаю на работу с клиентами. Работаю качественно, включена, здесь и сейчас с клиентом. Растрачиваю все силы. Отработаю сессию и сижу. Пошевелиться не могу. Потом думаю, как себя наполнить, как восстановиться перед следующей сессией. Делаю это. Работаю сессию. И снова восстанавливаюсь. Когда все сессии на сегодня отработаны, никакой радости от окончания рабочего дня не чувствую, ведь «надо писать тексты» и «надо прослушать лекцию и ответить на сертификационные вопросы» (я сейчас снова учусь, профессия «психолог» – это постоянные повышения квалификации).

А ещё у меня есть дети. Которые тоже всё время здесь, рядом, вокруг меня. Отработаю сессию, открою дверь – и вот они. И я сейчас не выхожу из контакта, не отталкиваю, контактирую как могу – вот такая вот вялая, но не дистанцированная. И сюда тоже уходит ресурс. Но зато внутренний критик не ругается, что задвинула детей. Я с ними. Как мама я справляюсь.

Вот только не хватает сил на жизнь. На клиентов есть, на детей есть. На тексты нет, на многочисленные приостановленные проекты нет, на себя нет, на жизнь нет.

И всё бы ничего, но мне пока непонятно, что делать с этим, кроме как в этом быть. Хочется всё же динамики. Но пока я просто в этой заднице. Ощупываю дно. Здесь ничего так, если бы работать не надо было.

Трудно принимать себя такой – без сил, не идущую вперёд, не делающую дела, не выполняющую запланированное, не стремящуюся прямо сейчас к важному. В таком состоянии всегда страшно: а вдруг оно навсегда? А вдруг я всегда теперь буду апатичная, ничего не хотящая? А вдруг я застряну здесь, в этой заднице, и вся моя жизнь будет вот такой, и я буду вот такой? Кто тогда я? В чем тогда смысл?

Хочется плакать, и чтобы муж сидел рядом и обнимал за плечи, и покачиваться. И чтобы потом он налил мне чаю. А потом чтобы я могла лечь, и он укрыл бы меня мягким флисовым пледом, и гладил бы по голове. А я бы дремала. Или не дремала… И иногда снова плакала бы. И так до вечера.

И чтобы ничего не быть должной делать. Чтобы сложить с себя все эти долги и выдохнуть. Побыть ненагруженной.

Пока писала, уткнулась в очевидное: мои лекарства сейчас – это слёзы и забота обо мне. Отработать, попросить мужа вечером посидеть со мной, поплакать ему в жилетку. Не брать на завтра разовые консультации, не догружать себя ничем дополнительным.

Глобально – продолжать разбираться с тем, что вышло из-под контроля и перегружает меня. Найти и исправить. Летом больше не брать новых клиентов в терапию. В свои выходные дни – лежать, тупить, ничего не делать. Пересмотреть список незавершенных проектов. Что могу – завершить, что не могу – в официальный стоп-лист (чтобы освободить список незавёршенных, который бьёт по башке своей незавершённостью).

Проанализировать, куда утекает ресурс в профессии. Где просели границы. Простроить новые. Там, где нет сейчас сил опираться на ценности, опереться пока на правила, которые помогут выстоять (правила = «искусственные границы»). Когда восстановлю нормальный уровень жизнеспособности – тогда и к ценностям вернусь.

В общем, работы много.

Пока вот так.

P.S. В спасении я не нуждаюсь, всё ок. Просто сложный период сейчас.

У меня выгорание про мои «надо» и «должна» в профессии. У многих моих клиентов эти «надо» и «должна» лежат в области материнства («мама должна», «хорошая мама должна»), у кого-то больше «должна» из роли «я хозяйка» или «я дочь». Не важно, где наши «надо», важно, что они нас истощают.

#челленджмамы, 2019 год

* * *

В целом мне становится лучше. Хотела написать «легче», но нет. Не легче. Лучше. В том плане, что чувствую себя лучше. Но жить не легче. Пока так.

Всё ещё думаю о том, в каких местах теряю себя. Где же я так проседаю, что чувствую потом что «ребёнка много», ощущаю, будто Саша заполнила собой всё моё время и вообще имеет чёткий план стратегического захвата меня в плен.

Эти ощущения то отступают, то снова накатывают. Вот как вчера. Снова очень остро переживала желание заорать: «Ты можешь хоть немного побыть одна?! Оставь меня уже в покое, я тоже человек! Я хочу тишины! Я хочу побыть одна!»

Вместо этого – заземлялась, уравновешивала злость и раздражение (в основном когнитивно, а не на уровне чувств, но уж чем могла), объясняла, что устала и мне нужно посидеть в тишине. И нет, я не хочу сейчас смотреть с ней фильм. И нет, её танцы тоже смотреть не хочу. И рассказы о лагере слушать тоже не могу уже.

Предлагала ей присоединиться ко мне в той деятельности, которую могла предложить без ущерба для потери себя ещё больше. Например, поиграть в «Каркассон» или потупить со мной в телевизор при просмотре первого сезона взрослого «Голоса» (для меня сто раз смотренные сериалы или шоу – это белый шум, я ухожу в свои мысли, создаю себе такой шумовой кокон, типа я одна и в тишине). Но, как это часто и бывает, Саше мои предложения не подошли. Она хотела играть в «Запретный остров/пустыню» или смотреть вторую серию «Дневников принцессы». Ну или болтать о её делах (танцы, лагерь, взаимоотношения со сверстниками). Да, не угодишь

А во мне её «схватиться и тащить к себе» вызывает кучу сопротивления, раздражения, гнева. Думаю, многим знакомо.

И вот я думаю и думаю. Где ещё проседаю, теряю себя, что так сильно устаю и дистанцируюсь?

Знаю о себе, что мне важно иметь куски времени, когда я одна, сама с собой. Для высокочувствительных людей это вообще необходимая штука. Важно организовывать себе такие возможности. Ну, насколько возможно.

В семье, где только мама, папа-на-работе и дети, переключить ребёнка не на кого. И это засада. Ну вы понимаете.

С пятницы на субботу я попросила мужа поспать с Сашкой вместо меня (я иногда так делаю, когда надо вечером поучиться онлайн или когда совсем выдохлась и нужно поплакать ночью, и встать утром одной, не с Сашкой). Саша не засыпает и не спит одна, ей страшно. Девять лет, да. Но пока вот так. И только год как она спит на отдельной кровати.

«На просьбу психолога нарисовать свою семью Егор нарисовал меня. И всё.

На вопрос «Разве семья – это только мама?» – помялся и сказал: «Не, ну я тоже». И нарисовал себя. Тоже. Только на другом листе бумаги.

А на вопрос «А где же папа?» ответил: «На работе».

А на просьбу таки нарисовать папу Егор даже не стал брать отдельный лист, а отказался наотрез рисовать, буркнув: «А чего его рисовать? Он всё время на работе. Да и не помню я, в чём он ходит, потому не могу нарисовать». И это при том, что папу он очень любит, очень ценит время, проводимое ими вместе, всегда ждёт с нетерпением папиных выходных, любит полежать вместе, почитать, и прекрасно знает, в чём ходит папа, ибо ещё год назад просил меня купить ему джинсовую рубашку, потому что «В такой ходит папа. Джинсы у меня есть, как у папы, а рубашки вот нет».

Психолог была в шоке… Папа тоже…»

Из моей переписки с психологом

И в свой выходной (когда можно встать позже обычного) я встала в 7:00 (на час раньше будильника), чтобы иметь возможность провести этот час в одиночестве, в тишине. В иллюзии «я одна дома» (в двух других комнатах, за закрытыми дверьми, спят муж, Сашка и Егор, и пока они не встали – я дома «одна»).

И вот я встала, сижу и грущу. И ловлю эти ощущения: будто Саша за горло меня держит с посылом «Не расслабляться! Ишь ты, без меня она что-то хочет делать. Не выйдет! Не пущу! Всегда будешь меня развлекать. Всегда будешь мне должна. Родила – окучивай. Радости ей, видите ли, захотелось. Дети – это тяжёлый труд! Будь добра трудись».

И – о! – это что-то новенькое. С этим можно работать дальше. Вот это вот «дети – это тяжёлый труд, будь добра трудись». Та ещё установочка. Подарочек из родительской семьи.

Нет, мне так не говорили. Никогда. Это скорее мой подсознательный вывод из транслируемых «Ничего не даётся легко», «Жизнь – борьба», «Всё даётся только тяжким трудом». В том смысле, что если тебе что-то даётся легко – значит, плохо делаешь, не так делаешь, недостаточно серьёзно относишься, филонишь, упускаешь, недоделываешь. Серьёзные правильные результаты возможны, только если на износ. Только на ощущении «сдохну, но не сдамся». На героизме. На преодолении.

А значит, чтобы «правильно растить детей», мне важно создавать себе ситуации, в которых тяжело. И если не на уровне внешних ситуаций, то хотя бы на уровне своих ощущений.

Егор в своё время отлично справлялся с ролью трудного ребёнка. Создающего нам с мужем препятствия для преодоления. Егора нужно было постоянно исправлять, ругать, корректировать, изменять… Кому нужно? Да нам с мужем.

Теперь, давно уже, это мною осознано, во многом изменено. НО.

Крючки, глубокие, глубинные, всё ещё есть. И психика на износ (а как же иначе: ведь по-другому будет незачёт) трудится над воссозданием ситуаций, в которых моё материнство будет сложным. И даже если Саша не будет вести себя как-то «плохо», я всё равно буду воспринимать материнство как сложное. Например, у меня просто не будет энергии, я просто буду уставать. В этом мне вполне поможет моя работа. И сочетание её с детьми.

Нет, с радостью делать всё это нельзя. Если радуешься – значит, плохо устаёшь. Если не устаёшь (или устаёшь недостаточно сильно) – значит, плохо трудишься, недостаточно хорошо делаешь свою работу. Ну и что, что результаты хорошие, трудилась бы лучше – результаты были бы ещё круче. Просто хорошие – незачёт.

И нет, так не всегда. Эти установки включились именно сейчас, потому что я устала. То, что я наработала за годы психотерапии в качестве клиента, даёт мне возможность жить совсем иначе. Радуясь тому, что я делаю, получая удовольствие в том числе от того, как легко мне даются какие-то вещи. Что нет препятствий. Что удаётся маневрировать, спонтанно реагировать на срывы планов и тдтп.

Но когда мы в безресурсье – всё возвращается на круги своя.

Наш велосипед едет по старым рельсам. Почему велосипед? Потому что мы ещё и педали крутим, в изнеможении, уставая всё больше.

Машина – она для ситуаций, когда мы в ресурсе. Тогда мчим себе по шоссе (в моём случае – по заасфальтированному в процессе терапии), и ветер в лицо иной раз даже радует. А нет – так окошко закроем и мчим дальше.

Переход в безресурсье – это машина сломалась. Пересели на велосипед. И давай педали крутить. Пока не ляжем.

Хочется, конечно, выбраться снова на дорогу. Пересесть в комфортный автомобиль. И вообще жить проще. Не попадать больше в такую задницу.

Не попадать совсем никогда – не получится. Но вылезти и стараться как можно реже попадать – это можно.

Работаю над этим.

#челленджмамы, 2019 год

* * *

Отношения между детьми и ответственность родителя за этот вопрос съедают большое количество ресурса мамы. Всегда.

Потому что внимание мамы здесь должно быть не только на себе и каждом ребёнке, но и обязательно – на отношениях между ними. А если детей больше двух – эта задача кратно усложняется.

Играем в «Алиас».

Саша:

– Всё, что я знаю – что это такая страна.

В Африке.

– Египет!

– Нет!

– ЮАР!

– Нет!

– Зимбабве!

– Зим-что?

– Зимбабве!

– А что это?

– Ок, проехали. Нигерия!

– Нет!

– Алжир!

– Нет!

– А точно в Африке?

– Ну-у-у… Не знаю. Но вроде в Африке.

– Ну скажи уже, что там за страна.

– Канада.

Дикий хохот и, конечно, Сашина тупка, потому что ровно до этого дня она прекрасно могла показать Канаду на карте, знала, что это «над Северной Америкой».

#Сашке8 #Егору17 #мне45

И ситуации, когда ресурса мамы на грамотное разруливание детских конфликтов не хватило, не частые, а очень частые.

«Если не перестанете драться (ругаться, кричать и т. п.) – мультика не будет!» Знакомо?

Ситуация, когда мама чувствует бессилие. Не может справиться с тем, что происходит с детьми. Не удерживает свою альфа-позицию, и её внутренний ребёнок тогда кричит: «Если ты сейчас же не дашь мне лопатку, я заберу своё ведёрко и не буду с тобой дружить!»

Хотя, по здравом размышлении, мама, скорее всего, понимает, что, когда дети ругаются, кричат, дерутся – они часто в состоянии аффекта, там никакие увещевания не действуют, и у детей нет возможности остановиться без помощи взрослого, который сконтейнирует, поможет, вмешается, пожалеет каждого участника ссоры, разведёт по углам и каждому уделит себя.

Звучит нагрузочно и загрузочно. И так оно и есть. Это наша непростая мамская задача – замыкать детей на себе, а не друг на друге.

Егор:

– Так. Начинаем. Кто у нас в Думе сидит?

Саша:

– Бояре!

Дикий хохот.

– Нет, ну я же из фильма, из «Там на неведомых дорожках»!

#Сашке8 #Егору17 #мне45 #играемвАлиас

Егор:

– Это то, что мы делаем всё время сейчас во время игры.

– Ржём?

– Да!

#Сашке8 #Егору17 #мне45 #играемвАлиас

Я:

– Эмм… Честно говоря, я не очень знаю, как это объяснить. Слово знаю, а что точно оно означает – нет. Жидкость такая… пахнет… Давайте сразу скажу слово: скипидар.

Егор:

– Я не знаю, что это за жидкость. А слово, конечно, слышал.

Саша гордо:

– А я знаю!

Мы:

– Да ладно?! И что это?

Саша:

– Ну это как духи такие…

Дикий хохот.

#Сашке8 #Егору17 #мне45 #играемвАлиас

Егор:

– Даже не знаю, как объяснить… Ну, мужик с обезьяной…

Я:

– Шарманка!

Егор растерянно:

– Да! А как ты поняла-то?!

«Алиас». Всегда хорошее настроение.

#Сашке8 #Егору17 #мне45

Эта задача не давалась мне кучу лет. Когда речь заходила об отношениях моих детей между собой, я чувствовала собственное фиаско. У меня не было ресурса быть с ними вместе, и потому я просто буквально не давала им общаться. Один в одной комнате, другая – в другой. Как только пытались сближаться – разгоняла. Жутко виноватилась из-за этого, но ничего на тот момент не могла поделать иначе. Долго работала над собой и в итоге ситуацию изменила.

Но и сейчас общение Егора с Сашей и для меня, и для мужа – самое ресурсозатратное мероприятие.

Дети вместе ковыряются с «Лего». Бальзам на материнское сердце.

У кого разница между детьми меньше восьми с половиной лет, тому не понять.

#Сашке9 #Егору17

Итак, ссора детей. Дети фрустрированы. Лишая их мультфильма, мы тем самым фрустрируем их ещё больше. И ожидаем, что они с этой ещё большей фрустрацией каким-то образом справятся легче и перестанут драться/кричать? Но как? Это противоречит любой логике.

Не справятся. Наоборот, мы подбавили фрустрации, теперь детям стало ещё сложнее.

Если отмотать назад и заглянуть в корень проблемы, то мама устала. Вот он, корень.

Мама устала, мама занята, мама… И тогда дети предоставлены сами себе. И когда, практически неизбежно, в какой-то момент у них случается конфликт, мама не реагирует на малые сигналы (разберутся сами… надежда на это бессмертна). Не идёт разруливать конфликт, как только появился первый дымок. Не чувствует запах появившегося дымка, не видит первые языки пламени, не слышит потрескивание горящих деревяшек… Не хочет или не может всё это уловить. ИЛИ видит-слышит-чувствует, но надеется, что каким-то образом рассосётся само. И да, так бывает, что само. Иногда. Но часто – нет.

И когда не реагировать уже нереально, пожар бушует вовсю, мама срывается. Теперь от неё требуется ещё больше ресурса, чтобы потушить всё это и залечить раны всех пострадавших. А ресурса-то как не было, так и нет. И мама кричит. Или лупит.

Внутренний ребёнок орёт: «Не дам тебе тогда конфету!» (лишу того, что тебе нравится, что тебе хочется, что тебе важно, «раз ты такой»).

Почему от детей ожидалось, что они сами смогут? Им не по возможностям пока…

* * *

Перед отъездом в эмиграцию у Саши менялось настроение, «качало» из полюса в полюс. Сначала для неё больше всего имело значение, поедет ли с нами папа. Она тревожилась, пока я не сказала, что папа решился ехать с нами. Тогда у неё отлегло, и место тревоги заняло возбуждение, предвкушение, восторг. Такое приключение, ух ты!

Я говорила с ней о том, что через какое-то время (никто не знает, когда именно) эти чувства сменятся печалью, может, даже злостью. Потому что впереди – да, приключение-ух-ты, но позади останется всё привычное, родное, важное. То, что «нажито нелёгким трудом». То, что имеет ценность для неё.

Друзья и подруги, интересные занятия, наша квартира и её комната, знакомая местность, люди, понимающие родной язык, магазины и улицы… Всё это останется, а мы уедем.

И в какой-то момент Сашу, конечно, переключило. Она горько плакала о потерях. Оплакивала уходящие возможности. Я только обнимала. А иногда плакала вместе с ней тихонечко.

Потом снова наступил период радости и предвкушения. И «поскорее бы!». В этот раз он был короче предыдущего.

И затем снова «не хочу уезжать».

А потом накал переживаемого спал, и всё это смоглось чувствоваться одновременно. «С одной стороны, я хочу всё это испытать, хочу полетать на самолёте впервые в жизни, хочу увидеть другую страну, хочу пожить там. А с другой стороны, тут останутся мои друзья! И я не смогу ходить на фигурное катание! И в конный клуб! И ролики, и бассейн, и рисование, и вокал!» И «мама, почему мне так тяжело?!»

И моё «Да, зай. Всё это и правда очень тяжело. И будет тяжело какое-то время. Мы и в Мытищи-то когда переехали, долго было тяжело, хотя квартиру сменили на в

Иногда очень тяжело Сашу контейнировать в этом её горе. Потому что своё большое. И потому что здесь много проблем, требующих всего нашего с мужем ресурса. И порой сидишь такая… дохлая, чоуж… а ребёнок говорит: «Мама, пожалей меня, пожалуйста». И нужно обнять, и гладить по головке, и говорить всякое тёплое. А внутри-то я пустая…

Но да, материнство – это ж не всегда про радость. Часто оно про «ребёнку надо дать, а у меня самой нету».

И Сашка сидит в гаджетах все дни, с отвлечением на английский и иврит, и иногда на погулять с папой и собакой. А я смотрю на это и понимаю, что ничто в жизни не способно сейчас заставить меня предложить Саше себя вместо гаджета…

И прощаю себе это. Потому что.

И знаю, что рано или поздно жизнь наладится, и я смогу вернуться и быть Сашиной мамой так, как могла раньше и как Саше нужно сейчас.

А пока вот так.

* * *

– Саш, приходи в кухню, полдничать пора. И скажи, что тебе дать.

– В смысле что дать? Я же буду бутерброд с колбасой!

– Саш, ну нет же колбасы, ты же знаешь.

– Так Егор купил уже!

– Нет. Егор пошёл в спортзал. На обратном пути зайдет в магазин и купит колбасу.

– Мам, так он уже приходил домой! Я слышала, когда математикой занималась.

– Саш, он пришёл в спортзал, увидел, что забыл кроссовки и вернулся домой за кроссовками. А колбасу он купит только после спортзала.

– А-А-А-А!!! Мне нужна колбаса!!! Я не могу есть сыр, я его ненавижу!!!

– Давай посмотрим, что ещё ты можешь съесть… – Открываю холодильник.

– Я хочу колбасу!!! – перебивает меня криком.

– Я знаю, солнышко. Мне жаль, что её нет. Плов будешь?

– Ну давай! – отвечает со злостью.

Грею и ставлю на стол тарелку с пловом. Саша в это время всячески демонстрирует свой гнев.

– Садись, зай. Ешь аккуратно: может, горячее…

– Этот гадкий плов! – Плов Саша очень любит, но сейчас всё, что не колбаса, ей неугодно.

– Саш, ты, видимо, голодная, вот и чувствуешь себя так, и контролируешь себя с трудом. Поешь скорее – станет легче.

– Со мной всё в порядке!!! – Орёт.

Ухожу в комнату. Из кухни доносятся звуки ударов чего-то по чему-то: Саша злится. Сижу растерянная, не понимаю, что сделать, как помочь ей в этой ситуации. Ну и надоедать мне начинает, конечно, этот концерт.

Вдруг, внезапно, сама не знаю, почему:

– Саша, хочешь я сама тебя покормлю?

– Да!!!

Иду на кухню. Саша уже схомячила половину порции, тянет ко мне руки, обнимает. Говорит со смущением:

– Мам, на самом деле мне уже получше. Похоже, я и правда просто голодная была.

– О, класс!

– Но ты можешь всё равно покормить меня? – всё ещё смущаясь.

– Конечно.

Медленно скармливаю Саше ложку за ложкой.

– Мам, надо же, как интересно это всё происходит, что когда я голодная – вот так себя веду, и ведь даже не понимаю почему!

– И я не всегда понимаю вначале. Но, знаешь, мы же с тобой такие… чувствительные… Я тебе уже говорила. Нам стоит не поесть или не поспать вовремя – и вот тебе результат… Сложно вести себя нормально, чувствуем себя, как детки маленькие, капризничаем… И от усталости ещё.

– Я знаю, что у меня такое бывает. Но неужели и у тебя тоже?!

– К сожалению, да. Поэтому я стараюсь следить, чтобы вовремя есть, вовремя ложиться спать, достаточно отдыхать…

– …и меня кормить и вовремя спать укладывать, да, мам?

– Ага. Это такая…

– …забота о себе, я знаю!

– И о тебе, – смеюсь.

Докормила Сашу, встаю положить тарелку в раковину.

– Мам, а почему ты решила меня покормить сейчас?

– Сама не знаю. Сидела думала, чем бы тебе помочь, и вдруг возникла эта мысль… Похоже, годная придумка, да?

– Спасибо, мамочка.

Интересно, что в момент растерянности я интуитивно выдала вариант заботы о Саше, который мы обычно не используем. Поэтому странно, что это пришло мне в голову. Не понимала почему, а потом, после, стала анализировать – и логично же всё. Когда ребёнок неадекватно ситуации реагирует из своего голода/усталости/невыспанности/болезни, он как бы откатывается назад по временной шкале, регрессирует. Становится маленьким капризным ребёнком. Я и сама такой становлюсь, когда истощаю запас ресурса и ухожу в минус.

А как обычно помогают маленьким деткам? Кормят с ложечки, помогают снять одёжку или надеть, чистят им зубки… В общем, на время переходят от детской нажитой с возрастом самостоятельности обратно к зависимости от мамы. Остаётся напитать дочку своей заботой – и выпустить обратно в мир, что я интуитивно и решила сделать.

Вот бы меня кто иногда пледиком укрыл, чаю налил, по спинке или головке погладил, слова какие-нибудь сюсипусечные сказал, эх. Приходится самой.

* * *

– Мама, я так разочарована! У меня столько разочарований!

– Мне так жаль…

Саше не удалось вынуть шатающийся зуб. Ничего не предвещало, что он должен будет выпасть именно сегодня, но во время поедания мороженого в ГУМе Саша почувствовала, что «с зубом стало как-то по-другому, я его иначе ощущаю, наверное, он сегодня выпадет!» А во время катания на карусели она очень боялась, что выпадет зуб именно сейчас, и что же тогда делать? (Обычно выпадение зубов у Саши сопровождается довольно обильным кровотечением.)Так что в метро мы буквально не дышали, чтобы довезти зуб до дома и там, в условиях цивилизации (зачеркнуто) ванной комнаты помочь ему выпасть.

И вот, после всех этих треволнений, зуб и не собирался выниматься. Сорок минут Саша крутила его, расшатывала, дёргала – а он ни в какую. Саша очень боится боли, поэтому крутануть или дёрнуть чуть сильнее она не рискует, и никому не даёт не то что помочь, а просто потрогать зуб.

Расстроенная, обессиленная Саша кое-как дотянула до отбоя, а перед укладыванием спать стала делиться чувствами по поводу происходящего.

– Во-первых, я хотела устроить папе сюрприз. Он же не знает, что у меня зуб собирается выпасть. Ещё с утра он не

– Тебе очень обидно. Давай я тебя буду гладить по спинке.

– Это очень обидно! Очень! Такой сюрприз сорвался! Такая возможность!

– Похоже, тебе очень хотелось удивить папу.

– Да!!! А ещё я так и не узнала, как это – шепелявить. Если бы зуб выпал – я бы шепелявила. А теперь я так и не знаю, как это. – Новая порция рыданий.

С трудом останавливаю вырывающуюся фразу «ну так всё ещё впереди! Он же выпадет рано или поздно, вот и пошепелявишь всласть». Ничего, мол, страшного не случилось. И чего, мол, тут переживать.

В моём детстве это звучало несколько иначе: «Ларочка, мне бы твои проблемы!»

Обесценить детские переживания. Ну потому что по сравнению с взрослыми проблемами не выпавший по желанию ребёнка зуб – фигня какая-то. Не стоит никаких страданий, «яйца выеденного не стоит». А потому испытываемые ребёнком чувства (злость, обида, горечь) – «неправильные». И желательно бы их отменить, прекратить. И вообще не отвлекать взрослых такими пустяками: им ещё сложные взрослые проблемы решать.

А в Африке так вообще вон дети голодают. А тут – невыпавший зуб.

– А-а-а, тебе хотелось пошепелявить? Вот оно что! Тебе интересно – как же это. Как это будет звучать. Что ты будешь ощущать. Да, Сашуль?

– Да, вот именно! А теперь всё-о-о-о-о! – Рыдания.

– Ты ж моё солнышко… – Глажу по головке, целую, обнимаю.

– А ещё я разочарована в себе. Я должна была смочь. Должна была вынуть зуб!

– Кому должна? – Я обескуражена: что это за «я должна» такое у ребёнка?

– Никому. Я просто уже довольно взрослая, я уже должна как-то справляться, потерпеть что ли. Не побояться, что будет больно. А я так боюсь, мама, так боюсь, что из-за этого ничего не получилось у меня! – Плачет.

– Тебе очень хотелось, чтобы получилось. Ты хотела справиться. Сама.

– Да.

– Мне очень жаль, что не получилось… Но вот для меня ты прямо-таки герой.

– Почему это?

– Ну, я в твоем возрасте и думать о таком не могла. Ужас настолько меня «выключал», что никаких мыслей, кроме «Нет!!! Отойдите от меня!» не было. Я не ставила себе задачу потерпеть. Я бегала от таких задач. А ты не бегаешь, ты пытаешься справляться. Для меня это какая-то совсем другая планета.

– Какая планета? Не поняла я.

– Ты для меня другая планета, – смеюсь. – Не такая, как я. Более сильная.

– Я сильнее тебя?!

– Ты в свои восемь лет сильнее меня в мои восемь лет. Да. Так что для меня ты настоящий геройский герой.

– А для меня нет. Я на себя злюсь.

– Да, я вижу. Но можно хотя бы я тебя пожалею? Я точно знаю, что человеку, у которого не получилось что-то, нужно сочувствие, а не осуждение. Мне так жаль, что не вышло!

Саша плачет, уже иначе, уже печально. Затихает. Через какое-то время:

– Но я ведь всё равно буду шепелявить, правда? Зуб-то всё равно выпадет когда-нибудь…

– А ведь да, Саш. Ещё как будешь! Вот я похихикаю тогда…

– А как ты думаешь, я смогу когда-нибудь терпеть боль?

– Конечно, сможешь. Хотя я тебе и не желаю её испытывать.

– Но ведь в жизни всё равно она будет. Не бывает же, чтобы не было никогда?

– Не бывает.

– А вот сюрприз для папы всё-таки сорвался. Утром я же расскажу ему, как я пыталась вынуть зуб. И тогда он и так будет ожидать, что он вот-вот выпадет. А не рассказать я не смогу.

– Да, тебе очень хочется с ним поделиться.

– Ага.

Очень стараюсь следить за собой, чтобы не выдавать ребёнку утешение (а то и отвлечение) вместо принятия чувств. Утешение тоже очень важно, но только после прочувствования ребёнком всего спектра возникших чувств. А отвлечение так вообще уместно лишь в случае, когда прямо сейчас нет безопасного места или времени уделить внимание чувствам ребёнка. Таких ситуаций должно быть как можно меньше, отвлечение – это «таблетка» на экстренный случай.

Но иногда нет-нет да и ловлю себя за хвост. Фразы а-ля «ну от этого ж ведь никто не умер» или «зуб всё равно выпадет, и будешь себе шепелявить» так и просятся наружу, особенно когда я не очень в ресурсе. Чем меньше ресурса, тем сложнее заметить свой импульс произнести нечто умное, ещё сложнее – остановиться, не сказать. И совсем сложно – выдать нечто важное для ребёнка. То, что ему действительно нужно сейчас услышать. Что его чувства совершенно нормальны, что он имеет на них право, что они важны. Что мама видит, слышит, понимает. Что мама рядом. Что злиться, грустить, обижаться, печалиться и что угодно ещё рядом с мамой – безопасно. Что не будет обесценивания, подтрунивания, высмеивания, а будет поддержка, сочувствие.

* * *

Чтобы быть вывозимой (а то и хорошей), жизнь должна быть шире трудных переживаний.

Что это значит? То, что она не должна состоять только лишь из сложностей, трудностей, преодолений, препятствий, исключительно лишь из «негативных» эмоций и чувств.

В жизни должно быть ещё что-то. Приятное. Прекрасное. Доброе. Спокойное. Вдохновляющее. Радостное. Нравящееся. Любимое.

Иногда этого нет. Либо так мало, что это хорошее не уравновешивает то сложное.

А иногда хорошего на самом деле много, но оно «не видится», «не считается», «не учитывается», «выбрасывается в помойку».

В зависимости от перед человеком будет стоять задача либо добавить в жизнь прекрасное (а значит, а) понять про себя, что именно меня радует, вдохновляет, наполняет, б) придумать, где это брать, как это себе организовать, в) регулярно это делать) и уменьшить сложное, съедающее ресурс, истощающее, либо учиться замечать не только трудное, фрустрирующее, негативное, но и приятное, радостное, доброе, каким бы «мелким бисером» вы его не считали.

Вот так и вывозить…

* * *

Какая бы проблема в разрезе детско-родительских отношений ни была поднята, рано или поздно мы упираемся в вопрос маминого ресурса. От чего зависит наша энергетическая наполненность, на что ресурс тратится и, самое главное, – как его восполнять.

Ежедневно мы «тратим себя» на огромное количество дел и на то, что делами не является вообще. При этом далеко не все статьи расхода ресурса мы осознаём. А потому – не учитываем постепенное уменьшение ресурса, и значит – не можем влиять на его расходование (даже если хотим), ну просто потому, что не понимаем, что и почему происходит.

И это наше личное дело и

На что может расходоваться ресурс и как можно минимизировать его утечку.

Дополнительные лайфхаки:

1. Что-то придумали – и тут же это реализовали (ощущение «у меня получилось!» даёт энергию творить дальше, уверенность в своих силах и эстетическое удовлетворение).

2. Контрастный душ или хотя бы по пояс умыться холодной водой и растереться полотенцем (экстренное восстановление энергии).

3. Физупражнения, но желательно не дома, а на природе.

4. Еда (правильная с точки зрения энергетического насыщения).

5. «Накормить душу» (танцы, музыка, хороший кинофильм, общение с интересным человеком, живопись…).

6. Избавление от хлама (неиспользуемые вещи, ненужные файлы, письма, статьи, книги, открытые «на потом» вкладки…).

Какая я молодец – таки дошла до кухни и поставила вариться сосиски! Не стала ждать, когда время уже прижмёт и Саша будет голодная. Позаботилась о ней и о себе.

Ой, сосиски на плите! Я вспомнила про варящиеся сосиски!!! Супер!

О, они за это время стали вдвое больше! Замечательно! Большие сосиски!

Да я с такими успехами горы сверну! Вот пойду голову вымою. (Или не вымою? Это огромная туча энергии уйдёт… Нет, вымою! Это приятно и я хочу!)

О-о-о, чистые волосы… Голове приятно… Просто кайф! Я сделала это для себя, сама! Крутышка!

Сил никаких не осталось после мытья головы. Зато как приятно сидеть в кресле и тупить в телефон! Ещё целых пятнадцать минут до клиентов, а я уже столько сделала!

Нет, у внутреннего критика сегодня нет ни единого шанса.

Что-то из перечисленного в таблице можно сделать быстро (например, подкинуть монетку, чтобы выбрать один из двух вариантов, которые равнозначно важны или не важны вам). А что-то можно изменить лишь долгой работой (например, научиться не надевать маски, а просто быть собой).

Что-то можно сделать самой (например, минимизировать ненужные, истощающие контакты), а где-то без помощи психотерапевта не обойтись (например, разобраться с собственным раздражением и научиться иначе обходиться с эмоциями).

С чем-то можно работать в формате психологического консультирования, а то и коучинга (например, подобрать комфортное количество дел, расставить приоритеты, делегировать, тдтп), а где-то только психотерапия в помощь (например, при работе с ограничивающими убеждениями, с границами, с отращиванием собственного стрежня и со многим другим).

Соглашаясь в ответ на чью-то просьбу сделать то, что нам на самом деле делать не хочется, мы отдаём Другому свой ресурс, оставаясь на какое-то время без него сами.

Готовы ли мы пожертвовать собой, лишь бы Другому было хорошо?

Ради кого и ради чего мы идём на это?

Сможем ли справиться с последствиями – с потерей ресурса, с падением работоспособности, с отсутствием отдыха?

Сколько времени займёт затем наше восстановление и какие важные для нас дела придётся из-за этого отложить/отменить?

Желательно задавать себе эти вопросы прежде, чем в ответ на чью-то просьбу сказать «да».

И если уж и соглашаться, то осознанно. Понимая, зачем мы это делаем и с какими последствиями можем в итоге столкнуться.

Давайте разберёмся

Часто материнство – это взвешивать на весах совести, ресурса, усталости, здравого смысла. Делать выбор в пользу себя или в пользу ребёнка.

Делать выбор, кого задвинуть в этот раз, чьими интересами поступиться. И потом жить с этим выбором.

Для этого нужно быть ценностью для самой себя. Иначе чаша весов всегда будет на стороне ребёнка. И любое наше решение не в его пользу обернётся виной. А любое решение в его пользу – нашим усугубляющимся истощением.

И для этого нужно, чтобы ребёнок был ценностью. Иначе чаша весов всегда будет не на стороне ребёнка. И любые решения в его пользу будут даваться очень сложно, через сопротивление «Почему я должна?!», «А мне кто даст?!», «Со мной никто так не нянькался!».

Наш внутренний ребёнок, недокормленный и недолюбленный в детстве, не вырос. Он всё ещё требует, чтобы мама додала ему, срочно, прямо сейчас. Ему, а не вот этому, внешнему, другому.

А когда внутри есть хорошо простроенная взрослая часть, мы можем взвешивать: сегодня важнее ребёнку или сегодня я выберу себя? Ну если уж не хватает на обоих.

И можем чаще выбирать ребёнка, чем себя (нет истощения, есть ресурс быть взрослым).

И можем не так часто сталкиваться с необходимостью выбирать (хватает ресурса на обоих, и это и про собственную наполненность, и про грамотно организованную жизнь с заботой и о себе, и о детях).

И это достижимо!

В нашей повседневности есть куча мелочей, которые, если разобраться, очень важны для нашего функционирования. Они напитывают нас ресурсом, чтобы хватало и на себя, и на ребёнка, и на работу, и на увлечения, и на общение, и на…

Мы гонимся за ресурсом, порой забывая, что вот он, практически под носом лежит. Просто возьми, присвой себе.

Почему же не берём? «Да маленький он какой-то… мелок бисер…

Вот ежели б сразу полный чемодан – вот это было бы да. А эти крупицы – ну на что они повлияют?..»

Обесцениваем, да. Не берём. И страдаем от безресурсья.

А можно не страдать, представляете? Можно вместо этого – нагибаться за каждой крупинкой, поднимать и класть в кармашек. Присваивать себе, чтобы использовать во благо. Для движения вперёд. Для не-срывания на детях. Для выполнения важных дел. Для себя любимой. Да для чего угодно.

Предлагаю подметить, какие мелочи работают на напитывание вас ресурсом. А также, проанализировать, что вы делаете с этими ресурсокрупинками. Отмахиваетесь от них («мелок бисер») или заботливо складываете в кармашек, радуясь чувству наполнения.

А я поделюсь с вами своим «мелким бисером»:

1. Выбирать, с чем есть тосты с утренним кофе. С кофе я люблю солёное (красная икра, икра минтая, пармезан), сладкое (сгущёнка) или горьковато-кисло-сладкое (брусничное варенье). Каждое утро прислушиваюсь к себе: какое сочетание вкусов хочу сегодня. Наполняющим является и слушание себя, и смакование выбранного вкуса вместе с кофе.

2. Чувствовать перед сном (лёжа) каждый кусочек тела, сцепление с кроватью, притяжение к ней, приятную тяжесть в теле.

3. Есть любимые роллы.

4. Выбираться с подругами в приятное место есть вкусную еду.

5. Массаж в исполнении

6. Запах массажного масла от Hugo Boss.

7. Лежать на скамейке и смотреть на облака.

8. Собирать каштаны.

9. Никуда не быть должной выходить из дома целый день.

10. Выбирать новогодние подарки.

11. Сеансы биодинамики.

12. Обнимашки с мужем.

13. Обнимать дочку, гладить её волосы, вдыхать их запах.

14. Играть семьёй в настолки.

15. Ехать в поезде/электричке и смотреть в окно.

16. Покупать себе красивый ежедневник.

17. Написать письмо Деду Морозу, отправить его по адресу, а потом самой стать себе Дедом Морозом, самой купить себе этот подарок.

18. Писать тексты, когда есть вдохновение.

19. Зарабатывать деньги.

20. Радоваться клиентской динамике.

21. Покупать себе красивую функциональную канцелярку, пользоваться ею.

22. Украшать дом к Новому году, наслаждаться этой атмосферой.

23. Запах мандаринов, ёлки и оливье вокруг новогодних праздников.

24. Смотреть вечером на тихо падающий пушистый снег.

25. Делать быт более удобным для себя – покупать функциональные штучки, оптимизировать быт, делать дом приятным уютным местом.

26. Выбрасывать старое и ненужное.

27. Делиться с Другими полезными находками.

28. Читать приятные отзывы о своих текстах, вебинарах, лекциях.

29. Придумывать крутые идеи.

30. Структурировать время, строить планы, делать так, чтобы всё это работало.

31. Получать весточки от старых друзей.

32. Слушать красивую музыку с красивым вокалом.

33. Танцевать.

34. Встать раньше остальных членов семьи, провести утро в тишине и уединении.

35. Гладить рукой исписанные ручкой страницы ежедневника (почему-то очень приятно тактильно).

36. Наблюдать со стороны, когда дети (мои) дружно делают что-то вместе – и умиляться.

37. Вставать без будильника.

38. Встречать Новый год расширенной семьёй.

39. Когда муж покупает мне «мои» вкусняшки (именно те, что люблю я, именно для меня), потому что отследил, что предыдущие уже закончились.

40. Петь.

Я буду пополнять свой список. И очень рекомендую каждому составить свой личный.

И помните: чтобы то, что перечислено в списке, действительно напитало вас, очень важно… радоваться! Получать удовольствие в процессе, радоваться результату. Позволить себе прожить эти чувства сполна. Только тогда вы получите ресурс.

Вопросы для рефлексии

1. Как у вас сейчас, от чего вы истощаетесь? Куда утекает ваш ресурс? Что помогает его восстанавливать?

2. Видите ли новые, не используемые сейчас, пути восстановления ресурса? Сможете ли вы пользоваться ими?

3. Какой частоты и продолжительности отдых вам важен? В каком виде?

4. Как и сколько вы сейчас спите? А сколько нужно, чтобы вы чувствовали себя хорошо? Какие ваши внутренние особенности и особенности организации вашей жизни важно учитывать при планировании режима сна?

5. Какая еда и в каком количестве наполняет вас энергией, а какая, наоборот, «утяжеляет»? Учитываете ли вы это как фактор?

6. Нет ли у вас спутанности сигналов? Например, не едите ли вы сладкое вместо тёплого? Знаете ли, что ДЕЙСТВИТЕЛЬНО просит ваш организм, или же стандартно рассматриваете только шкалу вкусов (сладкое-солёное-горькое-пикантное-терпкое-тп)? В курсе ли про тёплое-холодное-горячее-нейтральное? Про комковатое-перетёртое-однородное-шершавое-гладкое-тп? Про запахи, в конце концов (какие делают еду ресурсно наполняющей для вас)?

7. Прислушиваетесь ли вы к себе в течение дня, что с вашим ресурсом? Реагируете ли на малые сигналы его снижения?

8. Мешает ли вам что-то заботиться о себе? Что именно? Как именно мешает?

9. Есть ли у вас ваш «мелкий бисер» – список того, что может хоть немножко напитывать вас? Сколько в нём пунктов? Сможете ли увеличить его? Есть ли к этому живой интерес?

Глава 16

Они растут!

У Сашки выпал первый зуб… Она так этого ждала, каждый день проверяла. А тут выпал – и она расстроена сильно. Как, говорит, я теперь без него? И язык всё время проваливается туда. И вообще мне его жалко. И я расстроена не знаю почему. И плачет.

Вот такое оно, взросление… Когда первый зуб выпадает – это же веха…

#Сашке6

* * *

Сложности взросления – пожалуй, самая частая и непростая тема, поднимаемая последние полгода в наших отношениях с Сашей. Дочь очень часто инициирует разговоры об этом, сильно переживает. И я всё думаю: как же это я смогла обойтись без таких разговоров с мамой в своё время? Как выжила и прошла через все эти непростые сложности? Куда разместила всю эту тревогу, весь страх неизвестности, ужас непредсказуемости, груз ответственности и прочее, сопровождающее проживание изменений взросления?

И ответ очевиден: НИКАК. Не прошла. Не справилась. Тупо выжила, спрятав всё поглубже и подальше, в какие-то закрома внутреннего чулана. Чтобы не видеть, не чувствовать, не разрушаться. Потому что разделить эти переживания было не с кем, а проживать, не разделяя, было просто невыносимо.

У Саши есть пересечения с ребятами подросткового возраста.

Она видит, как они ведут себя. Как вдруг меняются те, кто ещё вчера играл с ней практически на равных, относился к ней с симпатией и где-то даже с заботой. Со снисходительностью (в хорошем смысле). Она сталкивается с резкостью, с отвержением, с насмешками, с агрессией. Сталкивается напрямую или как свидетель таких взаимоотношений между другими ребятами. И она растеряна. И ей больно. И она пугается, путается.

Да и дома имеется свой собственный старший брат, свидетелем подросткового возраста которого Саша была несколько лет. Так что с подростковостью Саша знакома довольно близко.

– Мама, а ты тоже замечаешь, что Егор от нас отдаляется? Что предпочитает заниматься чем-то сам?

– Да.

– А почему он так?

– Ну, это вообще свойственно подростковому возрасту…

– Что, и у меня так будет?!

– Ну да… В большей или меньшей степени…

#Сашке9

«Мама, я не хочу становиться подростком! Они такие гадкие! Я не хочу быть как они!»

«Почему она не хочет больше со мной играть? Ведь мы раньше играли вместе!»

«Мама, почему они всё время злые, обзываются, обижают тех, кто поспокойней, как будто специально даже?»

«Почему они так ужасно разговаривают? Со мной, с другими детьми, с преподавателями и даже со своими родителями?! Как так можно?!»

«Мама, ну неужели и мне такой придётся стать?!»

«Мама, ты знаешь, я перешла в старшую группу на танцах – и всё изменилось. Я уже не могу как раньше, я вижу, что на меня по-другому смотрят. Вижу, что от меня ждут чего-то другого. Каких-то взрослых поступков. А я не могу, я же ещё не взрослая! А как будто должна уже быть… И я, наверное, разочаровываю… Тем, что не оправдываю ожидания».

«Мама, мне так страшно взрослеть… А вдруг я не

«Мама, мне страшно», «Мне грустно», «Мне тревожно», «Мне тоскливо», «Мне плохо», «Я боюсь», «А-А-А-А-А-А-А-А!!!» Так много эмоций, переживаний, волнений… И столько рефлексии у пока ещё девятилетнего ребёнка! Моя большая маленькая дочка…

* * *

– Мама, танцы – это мой талант или не талант?

– А какое это имеет для тебя значение? Зачем тебе знать точно?

– Мне кажется, если я это пойму, то буду ещё усерднее заниматься.

– ЕЩЁ усерднее?! Почему?

– Ну не знаю… Мне кажется, что если я пойму, что танцы и есть мой талант, и если мне это понравится, то буду ещё усерднее заниматься.

– А зачем, Саш?

– Не знаю! Но если танцы – мой талант, и я буду усердно заниматься, то, может, я стану учительницей танцев, когда вырасту.

– А кто тебе мешает стать учительницей танцев, если неизвестно, талант это или не талант? Или если, допустим, кто-то тебе скажет: «Нет, это не талант. Просто ты хорошо танцуешь, но это не считается талантом», – то что, ты не можешь стать учительницей танцев?

– Нет, могу…

– Можешь, да. И тогда зачем тебе…?

– Не знаю!!!

– А кто тебе мешает ещё усердней заниматься?

– Никто… Просто я не знаю, как ещё усердней…

– Вот я тоже не знаю, куда тебе ещё усердней заниматься. Это ты сама сказала. Мне кажется, ты очень усердно занимаешься. А, кстати, что значит ещё усердней?

– Намного больше слушать преподавателя. Не вертеться, не отвлекаться. Выполнять всё быстро. Соображать быстро – куда танцевать, в какую сторону, какие движения, с кем. Запоминать всё.

– То есть важно не отвлекаться и хорошо запоминать?

– Да.

– И это для тебя именно про усердно заниматься?

– Да.

– А тебе сейчас удается усердно заниматься?

– Ну я пытаюсь… Но только не всегда могу.

– Почему?

– У нас есть более младшие девочки, которые болтают, прыгают, вертятся, балуются…

– И ты отвлекаешься?

– Да.

– И тоже начинаешь болтать?

– Нет. Я не болтаю. Я не могу сосредоточиться на том, что говорит Дина Владимировна. У меня всё на них почему-то сосредотачивается. И мне это мешает.

– А как ты думаешь, почему ты сосредотачиваешься на них, а не на Дине Владимировне?

– Ну, они всё время говорят… И всё время хочется как-то повернуться к ним, узнать, о чём они говорят…

– То есть тебе интересно, о чём говорят они?

– Не только. Это, но ещё и то, что я пытаюсь сдержаться, чтобы не сказать: «Закройте рты». Пару раз я даже не сдержалась и сквозь зубы прошептала: «Замолчите уже!»

– То есть ты злишься, что они не дают слушать?

– Я злюсь, конечно. Но… я понимаю, что это дети всё-таки, я тоже такой была, и это нормально, в принципе, они ещё просто помладше меня, и они ещё не очень понимают… Иногда я пытаюсь свои мысли просто по-другому перевести. Например, отвлекаюсь на то, что девочки болтают, начинаю злиться, а потом стараюсь отвлечь себя от этого – перевести свою мысль на то, что «о, сейчас будем танцевать такой классный танец, ура!».

– Но тебе же в этот момент нужно не мысли переводить, а слушать преподавателя…

– Ну да… Я перевожу мысли, о них забываю – и слушаю сразу. И уже не обращаю внимания на то, что кто-то балуется. Вот так вот.

– Получается, тебе сложно быть усердной, да?

– Да…

– Прямо такая работа-работа… Но ты справляешься!

– Ну я пытаюсь. – Вздыхает. – Я очень радуюсь, что могу по пятницам ходить: они по пятницам не ходят, и я могу внимательно слушать и понимать в этот день.

Для меня этот разговор о том, что талант, оказывается, может восприниматься ребёнком не только как радость, дар, благословение, но и как большая ответственность. Типа раз тебе дан талант – ты должен заниматься старательней. Должен талант реализовать. Должен больше, лучше, чем если бы не был талантом «обременён».

В момент разговора с Сашей я никак не могла понять – откуда у моей восьмилетней дочери такие мысли, учитывая, что в нашей семье никакие такие разговоры не ведутся, все увлечения поддерживаются, никакие достижения не ставятся во главу угла и всячески поощряется свобода самовыражения.

Но сегодня мы с Сашей смотрели очередную серию детского «Голоса» (смотрим прошлые сезоны вместе, раньше Саша не смотрела такие передачи), и до меня дошло, откуда эти все мысли о серьёзности ноши под названием «талант». О всяких «должен реализовать». Об «усерднее заниматься». Вот же оно – в интервью ведущих с детьми-участниками программы.

И если я постоянно «спотыкаюсь» о места в программе, где родители говорят своим проигравшим очередной тур детям «Не плачь!», «Ну подумаешь, ну чего ты плачешь?», «Ну вот ещё расстраиваться, да у тебя вся жизнь впереди» и прочее – и очень возмущаюсь (вслух), что не дают детям прожить огорчение, разочарование, грусть, не дают отгоревать своё настоящее детское горе – непрохождение в следующий тур, то Саша, похоже, «спотыкается» о другие несостыковки с нашими семейными ценностями. В частности вот бремя таланта теперь переваривает. Пытается переварить.

А мне теперь предстоит мягко и постепенно доносить до дочки, что наличие таланта не обязывает человека подчинять ему свою жизнь. Что свобода выбора никуда не исчезает. Что человек никому ничего не должен, а только может, если хочет.

А ещё для меня этот разговор о том, что дочь взрослеет. Размышляет на взрослые темы, примеряет на себя ответственность, думает о своих отличиях от «более младших девочек»… И что-то из этого обязательно вызреет. К чему-то эти размышления обязательно приведут.

* * *

Вот уже года полтора Саша в сомнениях, а существует ли на самом деле Дед Мороз. У неё прямо-таки настоящий внутренний конфликт: с одной стороны, она хочет знать правду («потому что уже большая»), с другой – она боится, вдруг эта правда окажется не такой, как ей бы хотелось (вдруг Деда Мороза не существует, и сказке тогда конец).

Она слышит отовсюду про «Дед Мороз – это родители», и очень старается верить, что нет.

В прошлом году она нашла накладную (на имя папы) в подарке от Деда Мороза. Так уж случилось. И ей понадобились недюжинные усилия, чтобы убедить саму себя в том, что существуют более весомые доказательства ЗА Деда Мороза. Например, что её подарок появился под ёлкой в тот момент, когда вся семья сидела за столом. До этого подарка там не было, а потом – бац – и он уже стоял за ёлкой. Большой подарок. Как бы он там очутился, если не по волшебству?

А переписка со снеговичкой Снежинкой? Саша пишет письма, кладёт в морозилку, а потом находит там ответ

В этом году Сашу колбасит уже меньше, чем в прошлом. Она будто приняла решение, что Дед Мороз есть, и всё тут. Но есть у меня подозрение, что после окончания новогодних праздников всё изменится. Сказка закончится, подарки получены, настроение праздничное ушло – и снова начнутся душевные метания. Хочу знать правду vs боюсь, что правда будет не той, которую хочется слышать.

#Сашке10

* * *

Прошёл год:

В этом году Саша не верит в Деда Мороза. Такая вот новость.

Мы много вкладывались в то, чтобы создавать и поддерживать для Саши прекрасную новогоднюю сказку. Волшебство. Предвкушение и ожидание.

Но уже в прошлом году Саша очень подозревала. Ей хотелось быть достаточно взрослой, чтобы узнать правду, но не хотелось становиться взрослой, чтобы не прощаться с волшебной новогодней сказкой.

Она маялась и мучилась: то ли задать прямой вопрос, то ли нет. Прямо исстрадалась вся.

Я говорила, что готова отвечать на её вопросы, если она решит, что готова слышать ответы. И она решила, что не готова.

То есть, по сути, правду она уже знала, но не хотела знать.

Этой осенью она снова стала страдать: то ли есть Дед Мороз, то ли нет. То ли хочет она знать, то ли нет. А потом… Потом она зачем-то решила перечитать переписку в нашем общем семейном WhatsApp-чате, нашла там сообщение, в котором я год назад давала ссылку на свой фейсбучный пост про закулисье Нового года, пошла по ссылке и прочла, как мы вешали адвент-календарь. Который, по легенде, приносит Дед Мороз.

И поставила меня сначала перед фактом, что знает, что адвенты вешали мы, а потом – что она знает, что Деда Мороза не существует. И я сказала – да, значит, время знать пришло.

А потом она весь вечер плакала. Прощалась с детством. Горевала.

И я была вместе с ней. И обнимала. И тоже грустила.

А потом Саша пыталась вспомнить, что она просила у Деда Мороза в прошлые года, а я вынула из закромов и дала ей перечитать все её письма к Деду Морозу. И к Снежинке. Потому что я сохранила всё это для неё.

И мы вспоминали всякие воспоминания. И делились запомнившимся. И фактами, и эмоциями. И грустили, что в это коронавирусное время моя мама (Сашина бабушка) не может приезжать к нам на Новый год, и мы не можем собраться всей семьёй.

А ещё я чувствовала огромное облегчение. От того, что больше не нужно заморачиваться, чтобы все это придумывать и состыковывать между собой так, чтобы получалась сказка. Что я могу теперь делать всё в открытую и когда мне удобно, а не ночами. Что могу расслабиться и новогодить как все, а не как ответственное лицо.

Потому что я так устала… Я сама выбрала поддерживать сказку так долго, до Сашиного решения в неё не верить. Меня никто не заставлял. Но я так устала за эти годы!

Но всё меняется. Дети растут. И да, облегчение, но и грусть тоже.

Надеюсь, мне ещё предстоит помогать Саше делать такую сказку для моих внуков. Мне бы очень хотелось быть причастной.

По крайней мере Саша рассчитывает, что тогда я открою ей тайну, каким таким волшебным образом подарки появлялись под новогодней ёлкой прямо когда все сидели рядом с ёлкой за праздничным столом. Потому что это так и осталось для неё непонятным, а я не раскололась и планирую хранить эту тайну до… До внуков, да.

Всё меняется. И завтра, 1 декабря, адвент-календарь ожидания Нового года повешу я, а не Дед Мороз.

#Саше11

– Для меня одиннадцать – это предел.

– Предел чего?

– Предел детскости.

#Сашке10

* * *

Решила написать важную, но без претензии на особую мудрость вещь. Капитан Очевидность, так сказать.

Понимаете, они растут! Порой в это сложно поверить, но время идёт, и те проблемы, которые раньше выедали мозг, уходят. Да, сменяются другими (порой так же выедающими мозг), но всё меняется! И становится иногда лучше, а иногда – просто по-другому (не заскучаешь).

Время идёт, и вот уже у меня одиннадцатилетняя дочь. А в конце января ей исполнится двенадцать. Двенадцать, Карл!

Я помню, как примерно с пятилетнего Сашкиного возраста рисовала себе картинки, как мы с ней будем ходить вместе в салон красоты на всякие процедуры. Ждала этого.

И да, жизнь вмешалась и внесла коррективы, но вот уже несколько месяцев мой приезжающий на дом мастер делает маникюр и педикюр не только мне, но и Саше. И это так про это, про всё меняется, про они растут!

Просто внезапно Саша стала расспрашивать меня, каково это – когда твои руки и ноги «делает» кто-то другой. Больно ли это. Приятно ли это. Нравится ли мне.

А потом тоже захотела попробовать. И теперь раз в три недели мы с ней обе ждём нашу Лену.

Обычно мы делаем только гигиенический маникюр-педикюр, без покраски ногтей. Но приближается Новый год, и Саша вовсю выбирает, какими сделать ногти к празднику. Советуется, раздумывает, смотрит картинки и подростковых блогеров (последний пункт меня не особо радует, но вроде пока без перегибов).

А мораль сей басни такова: как прекрасно иметь одиннадцатилетнюю дочь – достаточно взрослую, чтобы вместе делать совершенно разное, но ещё недостаточно взрослую, чтобы она могла делать это разное с кем-то другим.

А ещё прекрасно в каждом возрасте находить что-то прекрасное. Кто не пробовал – попробуйте, это особое удовольствие!

* * *

Вот так вот придёшь домой – а дома сын нажарил картошечки… Мням. Обед готов, и вкусно же! Растишь их растишь, а они нифига не хотят поддерживать порядок в комнате и учить школьные предметы. Зато вон картошку жарят. И думаешь: что мне с тех школьных предметов? Никакой пользы. А в неубранную комнату можно и не заглядывать, не мне же в ней жить. А вот вкусный обед – это дело! Чмокнешь в нос проходящего мимо четырнадцатилетнего лба с уже видимыми усами, вздохнёшь и ка-а-ак заорёшь: «А уроки где?! И почему одежда снова валяется вперемешку с фантиками на незастеленной кровати?!» А этот четырнадцатилетний уже выше

#Егору14

* * *

Задавала Саше вопросы, трижды – в её триналцать, четырнадцать и пятнадцать лет:

1. Какие пять слов описывают тебя лучше всего?

13 летПодросток, адекватная, Марвел, будущий психолог.

14 летЧувствительная, сочувствующая, добрая, вдумчивая, раздражительная.

15,5 летПодросток, феминистка, целеустремлённая, адекватная, эмигрантка.

2. Если бы ты могла что-то изменить в себе, что бы это было?

13 летПоднять самооценку.

14 летФигуру. И хотела бы быть чуть менее чувствительной, но не сильно.

15,5 летМеньше бы тревожиться, может, немного изменить внешность.

3. Если бы на один день можно было стать кем-то другим, кем бы ты стала?

13 летОсталась бы собой, не хочу становиться кем-то другим.

14 летНикем.

15,5 летНикем.

4. Если бы ты была супергероем, какой силой ты бы обладала?

13 летРегенерация, паучье чутьё (чувствовать опасность заранее), гениальный интеллект.

14 летПаучьим чутьём.

15,5 летА есть опция не становиться супергероем?

5. Чего взрослые про тебя не понимают?

13 летМою увлеченность супергероями и видеоиграми.

14 летМоей боязни насекомых.

15,5 летКак работают мои эмоции и способности в различных ситуациях.

6. Какое занятие делает тебя счастливой?

13 летВерховая езда, чтение фанфиков, комиксов, рисование.

14 летПроведение времени вместе с семьёй.

15,5 летДиаболо, выступления, соревнования.

7. Что вызывает в тебе нежность?

13 летНе знаю.

14 летКогда Марта (собака) переворачивается как-то забавно и мило.

15,5 летКогда вижу маленькие детские вещи в магазинах.

8. Если бы у тебя был миллион долларов, на что бы ты его потратила?

13 летКупила бы новую квартиру и машину.

14 летБольшую часть отдала бы родителям, чтобы они решили, что надо. Часть оставила бы себе на карманные расходы (около миллиона рублей).

15,5 летЧто-то на обучение в европейском университете, что-то на учёбу сейчас, что-то на диаболо, на совместные путешествия.

9. Если бы ты открыла собственный магазин, что бы там продавалось?

13 летАтрибутика Марвел.

14 летВсё по Марвел и Гарри Поттеру (книги, комиксы, фигурки, игрушки, коллекционные штуки…).

15,5 летНе знаю.

10. Если бы ты писала книгу, о чём бы она была?

13 летО супергероях.

14 летЯ бы не писала книгу.

15,5 летЭмиграция.

11. Каким был бы твой идеальный день?

13 летПроснуться, съесть на завтрак шаурму, в течение дня встречать разных знаменитостей (актёров, которых я бы хотела встретить и взять у них автографы), попутно есть в разных кафешках, вечером вернуться домой и поужинать бигмаком и панакотой.

14 летВкусно позавтракать кашей, но при этом не готовить её (но чтобы она была горячей), почитать, сходить с семьёй в «Якиторию», поесть там, прийти домой, проводить время вместе с семьёй (смотреть фильмы, играть, готовить), поесть чего-нибудь.

15,5 летГлавное, чтобы я за день устала только к вечеру, вкусно ела, может быть – выступила, провела бы время с людьми, которые мне нравятся.

12. Что ты умеешь делать такого, чему могла бы научить других?

13 летКататься на роликах.

14 летКататься на роликах.

15,5 летЗавязывать узлы на скалолазании, крутить диаболо, кататься на роликах.

13. Чему бы ещё ты хотела научиться?

13 летТренировочное скалолазание (не по горам), хорошо краситься. И развить навык верховой езды.

14 летБыть хорошим психологом и хорошей мамой (в будущем).

15,5 летЛучше справляться со своей тревожностью, акробатике.

14. Чем ты больше всего гордишься в жизни?

13 летСвоими отношениями с семьёй и друзьями.

14 летТем, что я сохранила две дружбы, каждая длиной больше восьми лет.

15,5 летМамой; что начала снова выступать на сцене после многолетнего перерыва; умением выстраивать контакты с людьми.

15. Если бы ты сейчас выросла и стала знаменитой, в чём бы ты прославилась?

13 летВ психологии.

14 летВ психологии. Но я не хочу быть знаменитой.

15,5 летНе хочу быть знаменитой.

16. Чем ты можешь помочь кому-то уже сегодня?

13 летПоддержкой.

14 летНе думаю, что я могу чем-то помочь.

15,5 летМогу помочь научить делать какие-то трюки, могу подсказать кому-то что-то, если я буду это знать.

17. Что делает человека умным?

13 летПравильные морально-этические ценности.

14 летЭмоциональный интеллект, знания и то, как он их использует.

15,5 летТо, что он не лезет в споры, драки и может остаться при своём мнении.

18. Как ты думаешь, что чувствуют другие люди?

13 летЭмоции.

14 летВ смысле? Те же эмоции, что и я, но в разных ситуациях разные, в разном количестве и разной силы.

15,5 летЭмоции.

19. Какой будет жизнь в будущем?

13 летБудут телефоны-айпады с гнущимися экранами. У людей будут более современные гаджеты. Будут продвигаться правильные системы ценностей.

14 летЕсли люди не прекратят драться друг с другом, то фиговой.

15,5 летПо-своему сложной и по-своему простой. Что-то будет лучше, что-то будет хуже, что-то останется так же.

20. Легко ли быть ребёнком? А взрослым?

13 летРебёнком быть гораздо легче, чем взрослым. Но взрослым, наверное, быть интересней.

14 летИ то, и другое не легко по-разному.

15,5 летОбоими быть по-своему тяжело.

21. Нужно ли всегда слушаться родителей?

13 летПочти всегда да. В подавляющем большинстве случаев.

14 летВсегда – нет. По большей части – да.

15,5 летВ большей части случаев – да, но есть какие-то единичные ситуации, когда нет.

22. Имеет ли человек право украсть еду, если умирает от голода?

13 летДа.

14 летДа.

15,5 летС точки зрения закона

23. Можно ли всегда делать то, что хочется?

13 летНет. Если мы будем всегда делать, что хочется, это не будет правильным по отношению к другим людям или к себе в долгосрочной перспективе.

14 летНет.

15,5 летНет.

24. Зачем люди врут?

13 летЧтобы попытаться избежать последствий своих действий.

14 летПо разным причинам. Кто-то для манипуляции, кто-то потому, что у него нет другого выбора, кто-то не хочет, чтобы о нём знали больше, чем знают сейчас и тдтп.

15,5 летЛюди врут потому, что преследуют какую-то цель. Просто иногда эта цель бывает хорошей, иногда – не очень, иногда – плохой.

25. Что такое душа и где она находится?

13 летДуша – это достаточно сложное понятие… Как Дед Мороз: как бы есть, но как бы и нет. Душа состоит из частей – из совести, воспоминаний, внутреннего голоса, мнения, мировоззрения.

14 летДуша – очень расплывчатое понятие. Душа – это соотношение реакций человека на разные вещи, его эмоционального интеллекта, мозга…

15,5 летДуша – это совокупность какого-то морального кодекса человека с его суждениями, мнениями, мозгами. Находится где-то в человеке.

26. Как понять, что кто-то тебя любит?

13 летОн будет проявлять к тебе симпатию и, возможно, говорить тебе об этом.

14 летЧеловек будет выражать это в действиях, в поступках и, возможно, в словах.

15,5 летЭто будет выражаться через слова, действия, язык тела. Но лучше всего, конечно, слова. Если они искренние.

27. Что такое счастье?

13 летЭто когда рядом все близкие, и все живы и здоровы.

14 летКогда всё хорошо.

15,5 летКогда всё достаточно хорошо, чтобы чувствовать, что тебя ничто не угнетает сильно на постоянной основе.

28. Все люди равны?

13 летРавны по каким критериям? По возможностям или по чему? Мужчины и женщины равны. Дети и взрослые – по возможностям и по уму не равны. Старики и молодые люди по физическим возможностям не равны. Президент страны и обычный человек по возможностям не равны.

14 летС точки зрения иерархий – нет. Равны ли мужчины и женщины, натуралы и гомосексуалы – да (но в данный момент в реальности в мире – не до конца ещё).

15,5 летНет. Они не могут быть равны: мы все родились и выросли в разных условиях, плюс череда каких-то событий повлияла. У некоторых людей денег вагон, а у других не хватает даже на еду. Кто-то может выбирать, с кем жить, а кто-то – нет.

29. Можно ли считать мир прекрасным, если в нём есть войны и голод?

13 лет.Да. Для меня мир – это не весь мир, а тот, что вокруг меня, тот, что я знаю. Правильный ли мир, если в нём есть войны и голод? Нет.

14 лет.Да.

15,5 летМожно считать прекрасным мир вокруг тебя, но весь-весь-весь мир – скорее нет.

30. Есть ли польза от проблем и трудностей?

13 летДа. Опыт.

14 летДа.

15,5 летДа, они делают сильнее, учат справляться с трудностями.

31. Для чего мы живём?

13 летДля себя. Для того чтобы получить удовольствие от жизни, получить новый опыт, познакомиться с новыми людьми.

14 летДля того чтобы жить. Для удовольствия.

15,5 летНе знаю. Каждый для своего.

* * *

Последние пару лет Саша была довольна сложна в домашней коммуникации. Полагаю, в недомашней тоже не очень было просто, но домашняя-то 24/7, так что сами понимаете, какая засада…

А примерно с августа мне снова вернули подарочного ребёнка. Закончился гормональный расколбас, и вечно недовольная, часто агрессивная, истерящая, плаксивая, требующая и тдтп девочка превратилась в… Сашу. В ту самую прекрасную Сашу, которой когда-то была.

Такую, да не такую. Сейчас передо мной довольно взрослая барышня одиннадцати (ближе к двенадцати) лет. Не делающая вид, что взрослая, не пытающаяся что-то из себя представлять, а та, которая действительно взрослая. Настолько, насколько можно быть взрослой в одиннадцать лет, когда речь идёт не о защитах и не о раннем выпихе в самостоятельность. Настолько, насколько доступно высокочувствительному ребёнку.

И нет, когда я пишу «подарочная» это не значит беспроблемная и удобная. Скорее, я имею в виду «без чрезмерных проблем». Без ежедневных истерик. Без кучи фрустрации и попыток вылить её на родителей в виде «пойди туда не знаю куда, принеси то не знаю что, а то сейчас я тут вам всё взорву начиная с вашего мозга и заканчивая планетой». Всё это происходило последние полтора-два года, а теперь прошло.

Явно какие-то внутренние конфликты разрешились и вот она – энергия. Ну и гормонально успокоилась, да.

Внезапно высвободился ресурс на разное. На справляться с изучением английского, например. Пятый год занимается (чисто в объеме школьной программы, ничего сверх), всегда сложно было ей, скорость была выше, чем она могла (какой бы скорость ни была), объём больше, чем она могла (каким бы ни был объём), а вот только в этом году «пошло» так, что не только преподаватель видит, что оно пошло, но и я вижу плоды. И она сама.

За последние месяцев восемь Саша стала засыпать и спать одна в отдельной комнате. На самом деле огромный прорыв, не без моего выпи-на в это, но выпин был своевременный и правильно осуществлённый.

Она стала одна ходить в магазин (когда жили в Москве – боялась очень, не ходила).

Она стала одна ходить гулять.

Она стала иногда одна оставаться дома (иногда – потому что это редко бывает необходимо), ещё год назад это было нереально себе представить.

Она снова стала ставить себе цели и идти к ним. Внутренняя мотивация пару лет назад куда-то исчезла (видимо, силы перенаправились на взросление, в том числе на физиологические процессы), а сейчас снова появилась. Поэтому у неё и ролики, и фигурное катание, и плаванье, и вокал. Потому что очень хочет. И потому что снова может выдерживать, преодолевать, справляться.

Так интересно наблюдать, что с ней происходит и куда всё выруливает! Так интересно сопровождать её в этом взрослении! Но и непросто, конечно.

Самое сложное для меня было – эти полтора-два

А ведь «настоящая подростковость» (у Егора, например, самый расколбас был с четырнадцати до шестнадцати лет) ещё впереди! Так что – то ли ещё будет…

* * *

– Ты дай себе пять – десять минут просто посидеть успокоиться. Наладить дыхание, почувствовать под собой пол, продышать тревогу. Ничего не случится, если у тебя останется на десять минут меньше на решение задач.

– Угу… Но что будет, если я всё-таки плохо напишу?

– Не, ну а что может, по-твоему, быть? Ничего не будет. Не убью же я тебя.

– Точно?

– А хоть раз когда-то убила?! Расстроюсь, конечно, если результат будет плохой. Ну потому что это может иметь влияние потом… Если решишь через год поступать…

– Вот этого я и боюсь! Всего двух вещей боюсь на самом деле: что ты будешь меня ругать или что сильно расстроишься.

– Ругать? За что?

– Ну не знаю.

– И я не знаю. Ты же сделаешь всё что сможешь, правильно?

– Да, конечно.

– Так за что тогда ругать?

– Ну не знаю.

– И я не знаю. Поэтому тебе придётся мне вначале объяснить, за что тебя ругать, чтобы я тебя потом могла поругать.

– Но ты расстроишься, да?

– Да. Но это вообще-то не твоя ответственность. Ты не можешь положить свою жизнь на то чтобы никого не расстраивать, не обижать, не злить, не затрагивать никак своими поступками или словами. Ты можешь стараться быть бережным, но ты не несёшь ответственность за чужие чувства. За мое расстройство в частности.

– Но мне всё равно неприятно, что ты расстроишься.

– Ну да, понимаю. Что ж тут приятного… Но переживаемо же, переносимо.

Дорогое Мироздание! Можно, пожалуйста, мой ребёнок не будет сильно нервничать и напишет максимально успешно (насколько назанимался за пару лет) профильную математику на ЕГЭ, а? Волнуюсь за него. Тревога очень ему мешает. Очень. Пожалуйста, пусть всё пройдет спокойно. Держу пальчики крестиком, шлю лучики поддержки, люблю очень и, блин, волнуюсь!!!

Сегодня мой семнадцатилетний сын пишет первый экзамен ЕГЭ. Да, он уже заканчивает школу. Вернее, не школу, а среднее общее образование. В школу он не ходит: с шестого класса обучается на семейном/заочном, аттестации сдает исключительно дистанционно. А первые пять лет учился в школах.

На данный момент все аттестации он сдал, и вот сейчас началось «самое интересное» – ЕГЭ. Единый государственный экзамен. Который сдаётся только очно, под наблюдением, строго и всё как положено. Не забалуешь.

В этом году ситуация с ЕГЭ весьма приятная (если она вообще может быть приятной): обязательными к сдаче являются всего два экзамена – математика (причём «базовая», то есть очень простая, чтобы написали ну просто все) и русский язык (тест + сочинение).

Помимо базовой математики и русского, сдаются ещё экзамены по выбору (при этом можно и ничего не выбрать).

Выбирать нужно те экзамены, которые требуются для поступления в конкретный вуз на конкретную специальность. Поскольку Егор веб-программист (это его многолетнее увлечение и даже иногда небольшой заработок), то при поступлении в вуз на подходящую ему специальность нужна информатика, её он и выбрал сдавать. А также не обойтись без профильной – довольно сложной – математики (вместо «базовой»).

А теперь самое интересное. Поступать в вуз Егор в этом году не планирует, чем вгоняет в стресс своего папу (моего мужа), а также бабушку (мою маму) и, иногда мне кажется, что всех вокруг. И поскольку абсолютное большинство людей, которые слышат про «не планирует поступать», начинают ужасаться, охать и ахать и рассказывать мне, как я срочно должна повлиять на ребёнка и «поставить ему мозги на место», я решила написать о том, а что же чувствую по этому поводу я. Не по поводу того, что меня учат жить те, кого я не спрашиваю, а по поводу такого решения Егора.

И да, мне таки с этим непросто.

Во-первых, мой внутренний критик не дремлет: «А вдруг он и потом решит не поступать? А как без высшего образования? А вдруг он сейчас весь год просидит на попе и ни к чему не будет стремиться? А как… А вдруг… А что же… А если…»

Во-вторых, довольно сложно быть одной на стороне ребёнка. Видеть, что муж не понимает, не поддерживает.

Ну и, конечно, отдельное «удовольствие» – выслушивать вот эти все «авдруги» и «чтожевырастет» от окружающих, при этом ничем тяжёлым никого не бить и спокойно отвечать (или не отвечать) на их вопросы.

На что я в этой ситуации опираюсь, чтобы мочь оставаться на стороне сына:

1. Я не верю в пользу из-под палки получаемого образования. Не верю, что пригодится то, что человек выбрал изучать не сам, не по своей воле, не из своего интереса.

2. Я не верю, что можно заставить человека учиться, если он не хочет. Заставить делать это для галочки – можно (но тоже, на самом деле, не о восемнадцатилетнем парне речь тогда идёт; с восемнадцати он вообще-то сам себе взрослый человек с правом выбирать свой путь, по закону), но если нам нужна галочка – то о ребёнке ли мы печёмся или свою тревогу обслуживаем?

3. Я считаю важным давать человеку совершать его собственные ошибки. Не стелить соломку хотя бы в тех местах, которые не касаются напрямую жизни и здоровья. Никто не умрёт, если решение сына не поступать в этом году окажется в итоге ошибочным.

4. Я не считаю себя вправе «вершить судьбу». Это жизнь Егора, он вправе строить свой путь так, как ему кажется верным.

5. Я не в слиянии с ребёнком. Его успехи – это его успехи, его промахи – тоже его. Верные и неверные решения – его личные. Если он будет обслуживать тревогу, то пусть свою собственную, а не мою.

6. Я люблю своего сына вне зависимости от того, нравится ли мне то, что он для себя выбирает. Достигает ли он. Справляется ли. Оправдывает ли чьи-либо ожидания.

7. Мне важно, чтобы мои дети были счастливы и здоровы, а уж потом – образованны. При этом образование мне кажется верным дать «на откуп» сыну. То

8. Я верю в то, что, если Егор столкнется с необходимостью иметь диплом вуза, он пойдёт в вуз и решит эту проблему. Если ему понадобится определённое образование, он тоже знает, где его взять. Пойдёт учиться. Нет ничего непоправимого в том, что сейчас он выбирает не поступать.

В чём я вижу свои задачи на данный момент:

1. Донести до Егора, что если он делает что-то из тревоги и страха, а не из любопытства и исследовательского интереса, то тем самым он обслуживает свою тревогу, а не работает на своё развитие. Имеет право, но мне кажется важным делать выбор осознанно. Понимая, что почему делаешь.

2. Найти баланс между поддержкой сына в поисках собственного пути, возможностей заработка, самореализации и прочего вхождения во взрослую жизнь и фрустрированием его тем, что детство таки закончилось и пора брать на себя ответственность. Восемнадцать лет – сам себе хозяин по закону, да, но как ты собираешься хозяйничать в своей жизни? Что ты умеешь, что знаешь, на что сможешь опираться? Ты хочешь жить отдельно, но как? Чем ты будешь платить за квартиру и еду? Где ты возьмёшь стабильный заработок? Будет ли он достаточным, учитывая отсутствие образования и опыта?

3. Найти какие-то такие опоры для себя, чтобы продолжать верить в ребёнка, в его потенциал, в то, что рано или поздно у него получится. Получится интересно реализовываться, достаточно зарабатывать, выдерживать фрустрацию от «не хочу, но нужно», «хочу права, но не хочу обязанности». Сейчас мне с этим сложно, ведь у меня нет пока опыта прохождения такого непростого момента. Когда ребёнок вырос и по закону готов сам, а вижу я перед собой неоперившегося юнца, который не готов сам, и боится, и страшится ответственности. И явно не зрел ещё, чтобы прямо вот сам-сам. И мне нужно как-то так себя вести и как-то так поддерживать его, чтобы и не гиперопекать, и при этом всё же заботиться и напитывать. Но не вместо его ответственности и его действий. Не вместо.

* * *

– Знаешь, мама, у меня такая трагедия в игре моей…

– Какая?

– Мой ребёнок вырос и ушёл в лес… Один… Там игра – всё как в жизни, мам. Дети вырастают и уходят жить одни. И мой ребёнок вырос и ушёл. А я осталась.

– Да, как в жизни…

– И мне сначала было так сложно. Как же без детей? Как мне? А потом я нашла выход! Я же могу родить ещё одного! И у меня теперь ещё один ребёнок.

– А знаешь, есть даже такой термин «синдром опустевшего гнезда». Это когда дети вырастают и уходят во взрослую жизнь, а родители остаются как будто в опустевшем гнезде. Они много лет растили своих «птенчиков», вырастили и выпустили в свободный полёт. И они радуются и гордятся детьми. Но ещё и очень грустят… И чувствуют одиночество тоже, оставшись без детей в опустевшем гнёздышке. И с этим очень трудно…

– Ой-ой, это страшно так!!! Я так не хочу. Я лучше всегда буду жить с вами!

– Ну, изменения – это часть жизни же. Так не бывает, чтобы ничего не менялось, чтобы каждый день был одинаковым. Вот дети растут, вырастают и уходят строить своё гнездо. Это обычный ход вещей. Так оно работает. И ты знаешь, для родителей этих выросших детей в этом есть и минусы, и плюсы.

– Да какие же тут плюсы?

– Если родители смогут, погрустив и погоревав, оглянуться, посмотреть по сторонам, то увидят много возможностей. Что можно заниматься и тем, и этим, и вот от того получать удовольствие, и от вот этого… То время и те силы, которые раньше уходили на выращивание детей – они сейчас свободны, их можно направить на что-то другое. Можно ходить туда, куда раньше не было времени ходить. Делать то, что раньше не было возможности делать. Общаться, учиться, работать, отдыхать столько, сколько раньше не было времени. И это тоже прекрасно.

А с взрослыми детьми можно строить другие, отдельные, взрослые отношения. Ходить друг к другу в гости, собираться вместе по праздникам и всё такое. И это тоже очень здорово!

А ещё родители смогут больше времени уделять друг другу. Смогут заново подружиться что ли. Посмотреть друг на друга снова, другими глазами, может быть. Пойти в кино или в театр, поехать куда-то. Начать иначе организовывать свой отдых, свой быт, свою жизнь.

В общем, тут много разных возможностей. Хотя поначалу и грустно очень.

– Ну… Наверное… Но мне всё равно как-то не очень.

– Ага. Тебе пока тревожно. Я понимаю. Хорошо, что тебе не нужно сейчас ничего решать про это. Вся жизнь впереди, чтобы расти.

– И играть!

Время от времени мысли о том, какой будет моя жизнь после того, как дети разлетятся по своим отдельным гнёздам, приходят ко мне, и я их, что называется, думаю. Размышляю, примеряю на себя варианты, понемножку соприкасаюсь с чувствами, которые в полной мере буду чувствовать потом, тогда когда.

Если в детстве Егор, обнимая меня, заявлял, что «всегда-всегда буду жить с вами», то сейчас, в свои семнадцать, планирует уехать из отчего дома, как только решится вопрос с армией. А иногда в сердцах (в процессе конфликта) может начать кричать на тему «Скорей бы мне исполнилось восемнадцать, и я мог уехать!» Как будто исполнение восемнадцати лет автоматически означает готовность жить отдельно от родителей. И психологическую, и финансовую. Но, так или иначе, стремление обособиться у него есть. И я понемногу тревожусь, как он будет справляться, и грущу, как буду справляться я. И – готовлюсь выпустить в отдельную жизнь.

Саша в свои восемь, как и Егор раньше, вцепляется в меня мёртвой хваткой и словами «Никогда от вас не уеду, всегда буду жить с вами». И я улыбаюсь, ведь всё идет своим чередом, всё согласно возрасту. И грущу, ведь я знаю, что пройдёт ещё немного времени и…

В детстве Егора я была мамой-мамой. Это значит, что моей основной работой было именно материнство, я была в нём с головой. Даже когда работала периодами (то в офисе, то на дому), это всё равно выстраивалось «вокруг ребёнка» и было лишь дополнением. Главное – ребёнок, потом уже остальное.

С Сашей всё было почти так же. Сначала Егор и Саша, потом уже что там ещё в жизни есть. Учёба, например. Но поскольку планов на третьего

В этом году я выделила уже больше времени для работы с клиентами и для своей учёбы, чем в прошлом году. В прошлом году уделяла работе и учёбе больше времени, чем в позапрошлом. То же самое пытаюсь делать со своим отдыхом, с временем для себя, с напитывающим одиночеством. И мне очень хочется, чтобы из этого получилось что-то важное для дочки и важное для меня.

Например, чтобы ко времени, когда дети окончательно отпочкуются, моя жизнь была похожа на красивый уютный ковёр, состоящий из разноцветных пазликов – моих хобби, моей профессии и разных учёб, проектов и прочего саморазвития, общения с друзьями и родными, совместности с мужем. И, конечно, там будут в том числе большие пазлики общения с детьми и внуками. Но не только они.

И возможно, благодаря такому постепенному пути моя грусть по поводу покинутого детьми гнезда будет вполне переносимой, горевание – не затяжным. И я смогу адаптироваться к переменам довольно быстро и просто (насколько это вообще реально).

А может, и нет. Иногда мне кажется, что это будет так больно, что я буду ощущать огромную рану в груди, оставшись в доме, в котором нет детей, пусть даже и вполне себе уже взрослых. И как я тогда буду?

Я не знаю. И поэтому просто живу сегодняшнюю жизнь с детьми восьми и семнадцати лет. Просто встраиваю в свою жизнь разные пазлы, и плету уютный для меня и моих домочадцев ковёр, и надеюсь, что это – не только удовольствие и труд сегодняшнего дня, но и мягкая подстилочка, на которую можно будет лечь (упасть? завалиться? зарыться?), когда Саша вслед за Егором «вылетит из гнезда».

* * *

Моему сыну на прошлой неделе исполнилось восемнадцать лет.

Егору восемнадцать. Уму непостижимо.

Помню, как держала на руках маленького червячка (он был худой и длинный, с огромными, как мне тогда казалось, ступнями). А сейчас он крупный и немножко выше меня. А просто прошло восемнадцать лет…

Нет, они не пролетели как одно мгновенье. И даже наоборот.

И нет, они не были сплошным праздником и счастьем. Часто наоборот.

Но это был наш с ним путь. Каким бы он ни был. Мой путь мамы и личности. Каким бы он ни был. Наше с Егором развитие отношений (какими бы они ни были) до той точки, в которой отношения находятся сейчас.

Восемнадцать – это когда по закону взрослый всё-могущий-сам человек. Когда подразумевается: человек уже что-то знает о себе. Какой он, чего хочет. А также может строить планы и придерживаться их, может организовывать свою жизнь, зарабатывать и рассчитывать деньги, копить и тратить… И многое, многое другое.

А по факту передо мной растерянный подросток. Ему тревожно и непонятно. И он совсем, совсем не хочет никакой обязаловки, никакой ответственности. Хочет жить отдельно от родителей («потому что это прикольно!»), но не может оплатить себе такую жизнь и буквально оседает под гнетом цифросуммы, которая необходима ежемесячно для такой жизни. Опускает руки от понимания, что анриал. Пока совсем анриал. И как и куда впрягаться, чтобы в итоге мочь – непонятно.

Добро пожаловать в реальную жизнь, сынок…

А вчера Егор полетел в другой город. Один. Сам. Задумал развиртуализироваться с друзьями, живущими там. Не поехал с нами в дом отдыха, вместо этого на деньги, которые мы бы потратили на его проживание и питание в доме отдыха, устроил себе первое самостоятельное путешествие.

Речь идет всего-то о трёх днях. Но как же волнительно! И нам с мужем, и Егору…

Знаю, что долетел. Что заселился в отель. И тишина… Наверное, весь в общении, на мои сообщения не отвечает. И я учусь жить с этой новой его самостоятельностью. Когда он далеко и один. Когда нас там нет. Когда только надеяться, что всё будет хорошо. Что справится. Что дали ему уже всё необходимое, дальше уж сам распоряжаться будет. Как сможет.

А мы на подхвате. Если вдруг что.

Сколько я буду к этому адаптироваться? Время покажет.

#Егору18

* * *

Сегодня у нас пицца: Егор проставляется по поводу своей первой зарплаты на первой фултайм-работе. Так-то!

Началось всё с того, что с пятнадцати лет Егор увлекается компьютерами. Вернее, не так. Компьютерами – с двенадцати лет (собрать-разобрать, ремонт), а с пятнадцати – веб-программированием.

Последние года три Егор периодически что-то делал на заказ за денежку, но очень нерегулярно. Сам не искал такие возможности заработать, но с удовольствием брался, если работа находила его и была ему интересна (от неинтересной отказывался почти всегда).

С шестого класса Егор учился на семейном образовании, полтора года назад сдал ЕГЭ и никуда не стал поступать. Не видит он надобности в высшем образовании, ему больше по душе практика и добывание знаний своими руками и головой на практике. При столкновении с непонятным, неизведанным и незнакомым прекрасно гуглит, читает, разбирается сам. Копает сколько нужно – и сразу применяет на практике.

Прошедшие после сдачи ЕГЭ полтора года Егор разбирался с военкоматом и изредка зарабатывал деньги, когда к нему обращались с заказами.

Летом этого года я прошла обучение и получила сертификацию по тестированию мотивации и системы ценностей бельгийской компании JobEQ. В качестве итоговой аттестационной работы было тестирование Егора. Вернее, моя интерпретация полученных результатов тестирования.

И вот в процессе интерпретации я вижу, что да, фриланс Егору хорошо подходит, но – не идеально. А идеально, оказывается, вовсе не фриланс (кто бы мог подумать на самом деле), а вовсе даже работа в компании (но, конечно, удаленная). И я такая: «Э-э-э-э? И?»

Пришлось срочно озвучивать запрос Мирозданию. Слава богу, что я озвучила его гораздо более правильно и конкретно, чем запрос про «хочу четвёртую комнату в квартире». 14 августа, в день рождения Егора я написала в Facebook пост, в котором, в частности, было указано следующее:

«И загадаю желание: чтобы, помимо разовых и периодических заказов, Егора нашла постоянная удалённая работа. Ему это очень нужно».

Это прекрасный выверенный запрос. Особенно про «чтоб Егора нашла работа». Сама нашла. Не он нашёл. Это было важно, так как искать и собеседоваться – тот затык, через который Егору настолько сложно проходить, что он так и не смог себя заставить попробовать это сделать.

И вот, месяц назад

И вчера закончился тестовый месяц. И получена первая зарплата. Хорошая, надо сказать, зарплата. А уж условия работы – так вообще для Егора почти идеальные: нормированный восьмичасовой рабочий день, при этом работать можно в те часы, которые удобны, лишь бы отработать эти восемь часов (и это очень, очень важно, потому что у Егора серьёзные проблемы со сном, которые мы решаем, но они плохо поддаются пока решению, и мы не унываем и продолжаем с ними разбираться, но сейчас-то это есть, и с этим нужно считаться).

И то, что работа удалённая, ездить не нужно (Егор очень ограничен в ресурсе, регулярные поездки не потянет).

А также приятные люди, с которыми нужно взаимодействовать.

Это тоже Егору мегаважно (и тестирование мотивации и системы ценностей всё это ещё больше высветило). Егор съездил в офис посмотреть-познакомиться, всё понравилось и все понравились.

Кроме прочего, ему выдали для работы Мак. Ну потому что на этой работе он пишет программы именно под Мак.

В общем, мы все очень радуемся, и гордимся, и снова радуемся.

#Егору19

Прошёл год. Егор продолжает работать там же. Только теперь у него ещё и помощник есть.

Работы много, иногда очень много. Но Егору нравится, а это самое главное.

Я очень рада за него. И горда им.

#Егору20

* * *

Сегодня Егору исполнилось двадцать. И верится, и не верится.

Этот год был для него богат на изменения.

1. Наш общий переезд из Москвы в Подмосковье, возможность сделать свою комнату изначально такой, какой хочется/видится, купить ту мебель, которая нравится, обустроить всё, как удобно лично ему.

2. Работа. Которая сама нашла Егора. И на которой он всё это время и работает (девять месяцев уже). С хорошей (для старта) оплатой.

3. Наконец-то освобождение от армии, категория В. Много времени и сил вложено, чтобы доказать непригодность по здоровью, но всё, сделано, выдыхаем.

4. И наконец, самое неожиданное: решение Егора переехать жить в Таганрог. Будет снимать там квартиру с подругой. Вернее, с девушкой-другом (в смысле не гёрлфренд).

Квартира уже арендована, девушка-друг туда уже въехала, Егор отчаливает из Москвы 19 августа. Везёт с собой и вещи, и частично мебель. Работу свою тоже с собой везёт, так как, слава богу, работает удалённо.

В добрый, как говорится, путь. И не только в том смысле, что в Таганрог, а в жизненный путь. С претензией на взрослость.

Пусть всё получится, сын. Мы тебя очень любим. И – как договорились, Новый год встречаем вместе, как всегда.

#Егору20

* * *

Двадцать один год назад я устроилась на работу, которую не работала никогда прежде: я стала мамой.

Мне казалось, ну что такого. Все могут. Все как-то живут с этим. Все как-то справляются.

Ну да, будут бессонные ночи, и колики, и режущиеся зубки.

И будут ободранные коленки, и «туалетный» юмор, и «а он первый начал!»

И двойки, и «ваш сын на уроке ел кактус», и даже вызовы в школу к директору, быть может.

И «не хочу делать математику», и «сами занимайтесь этим вашим карате», и «что за уродскую музыку вы слушаете?!»

И «я решил учиться на мастера холодильных установок», и «мы с Леной решили пожениться», и даже «всю жизнь мечтал жить в Зимбабве, послезавтра уезжаю».

Ну да, как же.

Ни знаний, ни навыков, ни компетенций. Лишь ожидания (неоправдавшиеся), иллюзии (разбившиеся), надежды (несбывшиеся).

Неоплачиваемая работа 24/7. Потребовавшая от меня того, чего у меня и в помине не было. Справляйся как хочешь. Выживай как можешь.

И никуда не денешься с подводной лодки. Никого не найти себе на замену, не уволиться, не спастись.

Сначала учишься хоть как-то держаться на воде. Не утонуть. Да, захлёбываться, но успевать всё же отплёвываться и хоть как-то дышать.

Потом пытаешься приспособиться крутить штурвал. Поначалу, куда бы ни выкручивала, лодка плывёт куда хочет. Потом обнаруживаешь закономерности, видишь какие-то зависимости, начинаешь понемногу управлять посудиной.

Только научилась – следующий этап. Не расслабляться. Управлять умеешь – значит, пора учиться уворачиваться. От рифов, от ураганов, от бомбардировок. Постоянная включённость, фокусировка нон-стоп. Подростковый возраст – он такой, да.

Только выходишь в спокойную гавань, постоять бы на якоре и отдышаться, но кто ж тебе даст. ОГЭ, ЕГЭ, вуз… А у кого-то – и армия…

Текст написан по мотивам рефлексии после вчерашнего дня рождения Егора. Которому теперь двадцать один.

Он пересел в отдельную лодку и гребёт уже сам. Да, пока не всё ещё сам разгребает, но это нормально, по возрасту. Научится. Вся жизнь впереди.

Главное – что он сам себе теперь рулевой. А я могу заниматься младшенькой. С ней я уже не по нулям. Уже и знания, и опыт, и компетенции.

И никаких ожиданий, иллюзий и надежд. Только плывёшь по течению, а где-то берёшь в свои руки штурвал и рулишь, но потихоньку. И да, трудный подростковый этап впереди, периодически уже попадаем в шторм. Но я точно знаю, что всё проходит, пройдёт и это. И потом Сашка тоже пересядет в отдельную лодку и сама поплывёт.

Давайте разберёмся

Дети растут. И мы растём вместе с ними. Растём как мамы. Растём как личности.

Взросление – процесс. Процесс длительный, наполненный потерями, открытиями, тревогами и радостями. Процесс волнообразный, с откатами и новыми взлётами.

Это прощание наших детей с их детством. Это наше прощание с нашим детством и с детством наших детей.

Роль родителя в этом процессе – сопровождать, поддерживать, верить, не опережать события, не приставать со взрослостью, не выпихивать в неё. Давать ребёнку/подростку право на свои собственные ошибки и постепенно уходить с позиции рулевого на позицию присутствующей опоры.

Наша задача – постепенно научить ребёнка рулить самостоятельно. Но не за счёт наработки навыков (они тоже нужны, но во вторую очередь), а за счёт истинного внутреннего взросления, которое происходит тогда, когда мы создаём определённые условия для развития ребёнка, для реализации его потенциала. Реализации того, с чем и зачем он пришёл в этот мир.

Это его жизнь, не наша. И не нам распоряжаться ею.

Но нам – помогать, учить, поддерживать. Обнимать и сочувствовать. Смеяться и радоваться вместе. Показывать собой, на своём примере, как справляться со своим

Учить стоять на своих двоих, но и просить о помощи, запрашивать поддержку.

Вся эта родительская работа по сопровождению ребёнка в процессе его взросления жутко ресурсозатратна. Поэтому, чтобы всё это мочь, мы, помимо понимания, что и как нужно делать с ребёнком и для ребёнка, должны иметь представление о своих возможностях и ограничениях, о том, как и что работает у нас самих. На что мы можем рассчитывать, а на что – нет. И уметь управлять. Своим внутренним ресурсом, своим временем, своим вниманием.

И конечно, уметь не пинать себя ногами за неидеальность, за ситуации неуспеха, эмоциональных срывов, ошибочно принятых решений. Уметь чувствовать тщетность от невозможности изменить то, что от нас не зависит, над чем мы не властны. Уметь смиряться и верить. Верить в потенциал ребёнка, верить в то, как и что задумано природой.

И конечно, верить в себя. Любить себя. Быть для себя ценностью.

А ещё для мамы архиважно не раствориться в переживаниях и тревоге за ребёнка, а вместо этого создавать свой ковёр жизни, чтобы, когда дети вылетят, остаться не с пустотой, а с разнообразием смыслов и радостей. Заниматься своей жизнью, своим ковром, а не пытаться стать творцом ковра своего ребёнка. Вместо него.

Вопросы для рефлексии

1. Какие чувства у вас вызывают изменения, связанные с взрослением ребёнка (или детей)? Какие из этих чувств вам проще проживать, какие – труднее?

2. Какие вехи взросления/прощания с детством особенно сильно зацепили вас или вашего ребёнка?

3. Есть ли темы, о которых вам было бы сложно говорить с ребёнком: его страхи, сомнения, потери, разочарования, что-то ещё/другое? Почему?

4. Какие ваши собственные ожидания или тревоги чаще всего активируются, когда ребёнок сталкивается с новой стадией взросления?

5. Сложно ли вам давать свободу – право на ошибку, собственный выбор, отдельное мнение – вашему подростку (или даже младшему ребёнку)?

6. Что помогает вам верить в силы, желание, компетентность своего ребёнка – несмотря на тревогу, сомнения, страхи?

7. Чувствуете ли вы ревность, грусть, одиночество, когда ребёнок становится самостоятельнее, уходит во взрослую жизнь?

8. Получается ли у вас сохранять собственную жизнь вне материнства? Какие маленькие радости или большие цели принадлежат только вам?

9. Какие опоры или ритуалы помогают вам справляться с синдромом опустевшего гнезда, если дети уже выросли, или с мыслями об этом будущем?

10. В каких моментах вы особенно ясно почувствовали: «это его жизнь, не моя»? Трудно ли отпускать контроль, делегировать руление?

11. На что вам особенно важно обратить внимание сейчас: на поддержку ребёнка, на заботу о себе, на преобразование тревоги в веру и доверие?

Глава 17

Жизнь в норме

– Здравствуйте. Я заведующая детским садом, в который вы подали заявку. Звоню сказать вам, что для вашего ребёнка, Александры, есть место.

– Но ей всего год!

– Да? Ну, в сентябре же уже будет…

– В сентябре будет всего год и семь!

– Да? Так не пойдёте в группу кратковременного пребывания (ГКП)?

– Нет, это очень рано для нас.

– А через год вам будет это интересно?

– Да, через год, думаю, будет.

– Хорошо. Тогда позвоню вам в следующем году.

#Сашке1

* * *

Я сижу в раздевалке старшей группы детского сада – жду, пока Саша закончит обедать. Я сижу здесь каждый будний день, и я многое слышу. И порой мне требуется большое мужество не забрать Сашу из детского сада насовсем. Я, как могу, справляюсь со своей фрустрацией от происходящего. И изо всех сил помогаю Саше после сада прожить возникшие эмоции и чувства, а также сделать какие-то выводы. Насколько она в состоянии их делать в её возрасте.

– Доктор, я хочу заключить контракт на роды: рожать с мужем и находиться в послеродовой палате с ребёнком.

– Это совершенно незачем: в нашем роддоме прекрасное детское отделение.

– Но я не хочу, чтобы ребёнок лежал в детском отделении! Я хочу, чтобы он был со мной!

– Вы с ума сошли! А как же социализация?!

(К счастью, это придуманный мною, а не реальный диалог.)

Саша ходит в детский сад с удовольствием: ей нравится играть с детьми, а ещё – заниматься на музыкальных занятиях, и на спортивных тоже. Но больше всего – гулять.

Саша никогда не остаётся на дневной сон, хотя на её кровати лежит пижама – так, на всякий случай. Вдруг захочется остаться.

Детский сад с 8:00 до 12:30 – идеальный вариант для нашей семьи. Для Саши это и общение, и не такое уж длительное разделение со мной. Переносимое для неё разделение. И переносимое для неё количество фрустрации, вызываемой ежедневным общением со сверстниками и требованиями воспитателей.

Для меня – возможность побыть немного без неё. Выдохнуть. Поделать какие-то дела без постоянного включения в диалог с дочкой. Позаниматься тем, что задали в университете (я получаю второе высшее). Побыть наедине со своими мыслями. Но ещё больше – побыть наедине с Егором. Ведь старшему ребёнку после рождения младшего достается не так много мамы… Особенно когда разница в возрасте (а в нашем случае это восемь с половиной лет) делает старшего «взрослым» и «понимающим».

Март 2015 года

* * *

Саша, как и Егор, с малолетства просилась в детский сад, видя играющих на площадках сада детей. И здесь я уже смогла ориентироваться не на свои травматичные воспоминания об ужасах моего пребывания в этом учреждении, а на то, как обстоит дело именно в этом саду, в конкретной группе.

Я записала Сашу в группу кратковременного пребывания (с 9:00 до 12:00 три дня в неделю), но прежде чем привести её туда, познакомила с воспитателем.

Мы пришли знакомиться в конце августа, ещё до начала учебного года, пока детей не было и нам могли уделить персональное внимание. Воспитатель оказалась чудесной! Она показала Саше группу и игрушки, пообщалась с ней. Я, со своей стороны, донесла до воспитателя свои опасения и важные для меня вещи. И в итоге Саша ходила в эту группу весь год с удовольствием.

В следующем году Сашу перевели уже в младшую, обычную группу. И хотя я действовала по той же мягкой схеме, одной её было недостаточно.

Более строгие воспитатели, больше дистанции в отношениях с детьми – и Сашу хватило на четыре дня. На пятый день она обхватила утром

А через несколько месяцев домашней жизни Саша стала с ностальгией вспоминать тётю Гулю (воспитателя группы кратковременного пребывания). И я попросила заведующую садом разрешить Саше ходить в эту группу, несмотря на то, что она старше детей, на которых эта группа рассчитана.

Саша была счастлива. Но вскоре любимую тётю Гулю перевели на административную работу, и Саша наотрез отказалась знакомиться с новыми воспитателями.

Всё лето Саша с тоской смотрела на детский сад, когда мы проходили мимо. И маялась желанием играть там с детьми и тревогой, что там ей будет плохо. В августе я договорилась с заведующей, чтобы Сашу взяли в группу детей чуть старше её, и мы снова пришли знакомиться с воспитателями.

В эту группу Саша ходила год, на сон я никогда её не оставляла. Несколько раз Саша пыталась устроить себе такой челлендж, но всякий раз пугалась и не шла на риск.

Ей очень нравилось играть с детьми, прогулки, музыкальные и спортивные занятия. Но было то, что не нравилось в саду мне. Например, когда воспитатель выводила в другую комнату напроказничавшего ребёнка («Сиди теперь тут»). «Воспитание» тайм-аутами, воспитание разделением – совсем не тот метод, который я считаю правильным.

Или когда заставляли доедать обед до конца (я сразу обозначила, что Сашу заставлять я не разрешаю: мне важно, чтобы она ела, только когда голодна и ей нравится еда). И даже когда просто упрашивали «Съешь 5 ложек хотя бы» – мне не нравилось. Но Саше было важно общение с детьми, потому я как-то мирилась с происходящим.

Но в какой-то момент баланс плюсов и минусов нарушился. В детском саду сменилось руководство, вместе со старой заведующей ушли и несколько очень хороших сотрудников. Воспитатели нервничали, им было неспокойно, и эту свою фрустрацию они выливали в том числе на детей.

Например, педагог по физразвитию стала стращать детей тем, что раз они не слушаются, то «завтра вместо прыжков и игр будете сидеть слушать, как я читаю книгу о том, как кататься на лыжах». Саша недоумённо спрашивала у меня: «Мама, зачем же мне слушать, как кататься на лыжах? У меня и лыж-то нету… И вообще это скучно, я не смогу столько сидеть».

Педагог по музыке вдруг стала кричать на занятиях: «Полина, что это за подскоки? Как можно в шесть лет не уметь подскоки делать, я не понимаю?!» Дома Саша с тревогой рассказывала: «Мама, я боюсь идти на занятие. А вдруг ей и мои подскоки не понравятся? Я очень стараюсь, но она ругается – и я сбиваюсь, и у меня перестаёт получаться».

– Женщины, ваш день – 8 Марта. А сегодня уже не оно. Так что ротики закрыли и едим молча.

Воспитатель в детском саду

Последней каплей стало услышанное в раздевалке группы. Я всегда забирала Сашу перед сном, мы одевались, когда в группе шёл обед. И вот однажды я пришла за Сашей и услышала: «Куда ты руки вырываешь?! Сиди спокойно! Открывай рот! Не вертись, я сказала, рот открой!» А потом в сторону другого мальчика: «Какую добавку хлеба?! Ты давно на себя в зеркало смотрел?! Или ты в нём уже не помещаешься?!»

Я не могла продолжать водить дочку в место, где нормой считается такое обращение с детьми. Даже если вдруг такое гнобление полного мальчика происходит с разрешения и поощрения родителей. Саша к тому времени тоже уже потухла и каждый день долго и мучительно решала, идти ли ей в сад.

Уйти из сада окончательно было моим решением. Против которого Саша не возражала.

* * *

Нужно помогать ребёнку справляться с…

С вызовами мира. С непростыми взаимодействиями с социумом. С чем угодно ещё. Жизнь и правда непростая, но сначала нужно научить норме. Показать, что это такое. Где та самая зона комфорта, в которой сухо-тепло-безопасно. В которой нет буллинга, унижений, насилия (физического или психологического). Сначала организовать безопасность и тепло, только потом давать сталкиваться с вариантами. Чтобы реакцией на такие столкновения по большей части было удивление. И уход. Уход из токсичной среды, от токсичных отношений. Потому что не норма. Нет нужды терпеть, подстраиваться, себя затачивать под это всё.

Зачем ребёнку в такие компании, в такой класс, к таким преподавателям?

Это выбор каждого – жить здесь сейчас в покое или постоянно готовиться (и готовить детей) к тому ужасу, который когда-то, может быть, случится. Жить, выбирая людей и места, где безопасно, или оставаться там, куда «забросило», живя на вечном стрёме.

Если мы выбираем показать нашим детям мир (во всех смыслах этого слова), давать нужно покой. Успокоенность. Через безопасность отношений и среды.

Как минимум до школы. Хотя семь – десять лет – тоже такие ещё дети!

В общем, не надо учить выживанию, не научив жизни. Иначе именно выживание станет основой, нормой. Дать сдачи (в любом виде), защищаться, быть готовым, мониторить ситуацию. А потом удивляемся, откуда столько тревожных детей. И взрослых.

Есть безопасные места, безопасные взрослые, и у этих взрослых есть дети, которые растут в этом как в норме. И общаются из неё.

Есть небезопасные места и небезопасные отношения.

Мы можем выбирать! Мы имеем право. Это не о слабости, это о ценности личности (себя, ребёнка), о заботе, о бережном отношении. Ребёнок тоже будет потом выбирать, потому что делать выборы станет его нормой, его механизмом, его инструментом.

Моя десятилетняя дочь иногда выбирает оставаться и пытаться выстраивать отношения. Через «со мной так нельзя» и «мне это неприятно, не делай так». И где-то получается, а где-то – нет, и тогда оттуда она уходит.

Но когда она была в детском саду в самой старшей группе, я была вынуждена забрать её оттуда. Поначалу баланс фрустрации и удовольствия от занятий и общения с детьми соблюдался (и я внимательно следила за ним постоянно), но потом воспитатели начали вытворять вещи, которые было непосильно переварить дочке, и я её забрала. Это было моё решение. Сама она ещё какое-то время ходила бы в сад, пока совсем тяжко не стало бы. Но я забрала, как только баланс перестал быть балансом. Понимая, что непосильно для неё это. Это моя задача – наблюдать, делать выводы, уводить оттуда, где.

* * *

В доме отдыха, куда мы с Сашей поехали вдвоём, Саша носилась с другими детьми

Но мне это не очень нравилось. Вызывало беспокойство.

Ситуация, при которой девятилетний ребёнок проводит всё время с ровесниками – не то, что нужно для укрепления детско-родительских отношений привязанности, и не то, что нужно для развития ребёнка. Для того чтобы так долго находиться вне зоны родительского влияния (и в зоне влияния ровесников), человек должен быть уже достаточно зрел, иметь устойчивую систему ценностей и уметь на неё опираться.

Не каждый взрослый это имеет/умеет, что уж говорить о детях, которые незрелы не только психологически, но и физиологически. Другими словами, они не только не научились важным вещам, у них ещё и мозг не дозрел.

Одной из моих ценностей является создание для Саши такой среды, в которой она будет зреть в своём темпе. Не в моём, не в том, который удобен окружающим, не в том, который ожидается школой или чем угодно/кем угодно ещё, а в её собственном. Это значит, что я не сравниваю её с соседской Олей, с дочкой лучших друзей или детьми коллег, а также не меряю по таблицам возрастных норм. Потому что возраст здесь практически ни при чем. Всё очень и очень индивидуально.

У Саши всё довольно хорошо с опорой на ценности. И неплохо с опорой на своё мнение. Это проявляется, например, в том, что она не будет дружить «против кого-то». Известная всем ситуация, когда дети дружат вдвоём против третьего или компанией против кого-то, назначенного козлом отпущения, – она возможна, когда ребёнок ещё не зрел, но при этом отправлен в коллектив сверстников, где начинает перенимать их способы, методы, схемы поведения или ценности воспитателей/учителей (вместо наших).

Я помню, сколько у Саши было фрустрации, когда я её забрала как-то вечером из детского сада. Оказывается, одна из её подруг сказала, что давайте, мол, завтра Оля придет, а мы не будем с ней разговаривать. Нипочему, просто так. Я, мол, так хочу. Саша удивилась и спросила, зачем же так обижать Олю, но та девочка сказала, что либо Саша с ней, либо они и с Сашей разговаривать не будут.

Саша промолчала, но никак не могла разрешить свой внутренний конфликт. Она хотела дружить с обеими девочками, но не понимала, что же ей делать. Мы с ней долго разговаривали о жизни и о том, как Саше быть. На следующий день Саша пришла и переубедила ту девочку начинать этот странный бойкот. И была готова к тому, что если не сможет переубедить, то не будет поддерживать такое отношение к Оле и тогда с ней не будет дружить та девочка. А я была готова принять Сашины чувства, быть с ней в её переживаниях, поддерживать, обнимать-целовать-принимать слёзы.

Я не боялась, что, проведя три дня со сверстниками с утра до вечера, Саша изменится, переймёт их взгляды или что-то ещё. Но всё же то, сколько времени Саша была с детьми и без меня, меня волновало. На мой взгляд, нужно было больше меня и меньше сверстников. Либо чтобы какое-то время сверстники вращались вокруг взрослого, а не были завязаны друг на друге.

Столько общения без меня не могло не сказаться. Как минимум раз в день Саша приходила ко мне в слезах. То она проиграла турнир по городкам (показала последний результат) и расстроилась, то одна из девочек дразнила её, когда Саша проигрывала, то обижала и подкалывала, когда Саша выигрывала, то отказывалась извиниться после того, как обидела, то… В общем, непросто Саше было. Чем дольше и интенсивней она общалась со сверстниками – тем больше фрустрировалась. И приходила с этим ко мне. И я видела, как ей тяжело. Обнимала, принимала чувства и слёзы, проговаривала, обсуждала. Объясняла, что происходит. Предлагала себя, своё внимание, своё время, своё общение. Предлагала побыть со мной, почитать (чтобы я почитала), поиграть в настолки вместе.

Я отслеживала, что когда Саши долго нет, я начинаю тревожиться. Но не за её безопасность, а из-за сепарации, разделения с дочкой. Что вон она уже какая самостоятельная стала. Что мама уже так не нужна. Что непросто ей с её чувствительностью будет в том мире, где мама по большей части не рядом…

Тревожилась, что вдруг Саша переключится на ровесников, вот именно перепривяжется к ним. Головой понимала, что нет, никаких предпосылок для этого нет у неё, что я ей очень важна, и отношения с родителями для неё ценность и опора. Но чувствовала тревогу.

Проживала эту тревогу сама с собой, за Сашей не бегала, не дёргала её. Радовалась, когда она забегала поделиться чем-то, грустила, что дочь так стремительно растёт, когда Саша убегала гулять дальше. Размышляла, что сейчас я иной раз отталкиваю её и жажду, чтобы она меня не дёргала, а ведь совсем скоро у неё уже не будет потребности так часто дёргать меня… Я уже не буду так сильно нужна. И можно напоминать себе об этом, когда становится сложно с постоянным «мамканьем». Напоминать, чтобы быть устойчивей, спокойней, заземлённей.

Да, ничто не вечно… Сейчас я злюсь, что Саше нужно так много меня, а потом буду грустить, что дочка нуждается во мне так мало… Хочется ценить то, что есть, пока оно есть.

#Сашке9

* * *

Вчера с Сашкой обсуждали, как выходить из ситуации, когда дружить хочется не с теми, кто тебе помог войти в класс, всё в школе показал и подарками задарил… Как быть, когда приятна более спокойная девочка. Которая не в той компании. Как не обидеть тех, которые старались и зовут гулять. Как вместо тусовки с ними пойти гулять с девочкой, с которой хочется. Как при этом не настроить других против себя (Саша боится, видя, как эти девочки буллят некоторых мальчишек в классе). Что ж, началась обычная школьная жизнь. Сил тебе, дочь. А всё остальное у тебя и так есть.

#Сашке13, #школаИзраиль

* * *

Первые пару лет жизни Егора я довольно активно общала его (и, прежде всего, себя) с Другими. У нас постоянно были гости с детьми, либо мы сами ездили в гости. Время

Я не планировала отдавать Егора в детский сад, хотя он постоянно просился туда, когда мы проходили мимо и видели играющих на площадках сада детей. Воспоминания об ужасах моего детского сада не давали мне посмотреть на ситуацию непредвзято. Кроме того, я тогда прочла, что психологи советуют отдавать ребёнка в детский сад после четырёх лет, и потому не мучилась угрызениями совести, что из-за своих отношений с детсадом не отдаю туда желающего общаться с детьми сына.

Но, конечно, я не могла не замечать огромную потребность Егора в играх с детьми. И в какой-то момент на детском форуме я прочла объявление, что ищут педагога в Монтессори-группу детского сада. Сад находился в моем округе, но не в моем районе, добираться было далеко и неудобно, но на тот момент альтернативных групп было не много, и выбирать ещё и территориально было сложно. И я написала что-то типа «К сожалению, я не Монтессори-педагог, но если вдруг вам нужны детки в эту группу – у меня есть замечательный ребёнок». Нас пригласили для начала в трёхчасовую Монтессори-группу «вместе с мамой» в том же саду. Мы с Егором отходили туда какое-то количество раз, и его взяли в садовскую группу на полдня (для бережного вхождения и постепенной адаптации).

Детский сад был обычный, все группы в нём – тоже, и только эта группа была по Монтессори. Замечательные воспитательницы, разновозрастные детки от трёх до шести лет, много самостоятельности – это всё было как раз для Егора. Дети гладили бельё настоящим маленьким утюгом на настоящей маленькой гладильной доске, сами резали салаты, накладывали себе еду на обеде – столько, сколько сами считали нужным. Лужи компота, образовывающиеся после разливания его детьми половником по стаканам, заботливо вытирала нянечка. А дети вытирали лужи воды после своих игр в водном уголке. Когда у кого-то был день рождения, вся группа месила тесто, а затем на садовской кухне повара выпекали вкусняшки.

Никаких учебных занятий, только стандартно-садовская музыка и физкультура. Плюс много игры и много прогулок. И каким-то чудом в группе оказался мальчик, так же любящий ролевые игры, как и Егор. Детская площадка каждый день превращалась для них в фантастическое пространство, по которому они передвигались в волшебном лифте.

Когда Егор пошёл в сад, ему было три года семь месяцев. Была весна, и скоро группа ушла на летние каникулы. С сентября Егор пошёл в сад на полный день. И хоть ему было там замечательно и прекрасно, начал много болеть. Пять дней в саду – двадцать дней дома. Высокочувствительному ребёнку не так просто справляться с такой нагрузкой. Ему очень важно проводить много времени дома, без такого количества стимулов и раздражителей. Но тогда я этого не понимала.

К концу осени я не выдержала и забрала Егора из сада. Во-первых, слишком много болезней. Я считаю это вредным для иммунитета в таком количестве. Во-вторых, оплата группы была ощутима для нашего бюджета, и не зависела от того, ходит ребёнок в сад или болеет. В итоге в детский сад Егор ходил месяца три, но если вычесть из этого времени его болезни, не знаю, что и останется.

В пять лет я отдала Егора в домашний детский сад к приятельнице, куда он отходил около года. Там было всего трое детей: Егор, дочь воспитательницы и какой-то более младший неразговаривающий ребёнок. Никакой пользы, кроме освобождения меня на время пребывания сына в таком саду, не было. Единственное, что Егор очень сдружился с дочкой воспитательницы, их дружба длилась семь лет.

Вообще Егор предпочитал дружить с девочками. Видимо, в силу своей чувствительности и ещё потому, что девочки любили играть так, как ему нравилось, в сюжетно-ролевые и ролевые игры.

На кружках и на детских занятиях спортом в фитнес-клубе, да и на подготовке к школе Егор всегда немного «выпадал» из массы. Он хотел играть, тогда как мальчики предпочитали бегать или драться, а потом – играть на приставках или других каких-то гаджетах. Я очень переживала, что Егор не хочет того же, «не вписывается», «не как все».

Сейчас в компании Егора есть и мальчики, и девочки. Они то встречаются все вместе, то Егор ходит куда-то с одним другом из той компании.

В целом, получается, что Егор легко находит общий язык с группой, однако чаще всего в группах не находит того, кто был бы интересен ему глубже, с кем можно было бы подружиться. И тут я очень благодарна интернету, потому что теперь возможности найти единомышленников безграничны. Тематические форумы делают доступным огромное количество тех, кто интересуется нужной темой. И среди них обязательно найдётся кто-то, близкий не только по интересам, но и по духу. Кто-то, общение с кем в дальнейшем может перерасти в дружбу.

Давайте разберёмся

Профессия позволяет мне сталкиваться с очень разной проблематикой. Но корни у проблем во многих случаях одни и те же. Один из наиболее часто встречающихся – детство в не-норме. То есть когда человек в детстве рос в условиях, которые нормальными назвать нельзя, но при этом значимые взрослые маркировали их как абсолютно нормальные и более того, именно они эти условия и создавали.

Что тогда происходит? Ребёнок не-норму считает нормой. И живёт в ней и с ней так, будто так и надо, вариантов нет, «все так живут».

Тогда, если он и чувствует, что что-то не так, то с большой вероятностью, объясняет себе это тем, что «со мной что-то не так». Все люди как люди, а я… Эх.

Чтобы понимать, что «я ок, это среда не ок», должен быть опыт жизни в норме.

Именно поэтому одна из задач родителя – такой опыт своим детям давать. Чтобы во взрослом возрасте ребёнок не терпел, не страдал, не превозмогал. Чтобы уходил, если ему не подходит. Прекращал общение, если токсичное. Чтобы ситуация насилия (психологического или физического) вызывала недоумение и единственно возможной реакцией на насилие был уход из таких отношений.

Но на пустом месте такое не отрастает. Чтобы работало так, у ребёнка в детстве – и дошкольном, и школьном – должен быть опыт отказа от не нравящихся занятий, дружбы с неприятными сверстниками, общения с недружелюбными взрослыми, должно быть право уходить оттуда,

Научиться такому ребёнок может только на нашем примере. Он не берёт в качестве аксиомы наши слова, так что лекции ему можно не читать. Он «берёт» наше поведение, наши ценности, из которых мы и делаем какие-то действия.

Именно поэтому мне важно выбирать для детей ту среду, в которой к ним будут относиться с уважением, без унижений, без игнорирования их возможностей и ограничений. Где будут учитывать их особенности. Где ребёнок = личность.

Я – защитник, буфер между ребёнком и социумом. Моя задача – найти места и людей, с которыми возникают отношения-норма.

Детсад, школа, репетиторы, тренеры, кружки – всё и всех я рассматриваю с этой точки зрения, прежде всего. И, как показывает практика, мне удаётся окружить Сашу прекрасными людьми. Людьми, с которыми у неё завязываются настоящие отношения. Длящиеся потом годами.

И у нас с Сашей много опыта нахождения прекрасных мест, в которых можно жить, а не выживать. Дружить, а не защищаться.

Конечно, идеала не существует. И обычно есть и плюсы, и минусы. У человека и у места. И я взвешиваю. И делаю это постоянно. И если в какой-то момент начинает перевешивать неподходящее нам – мы меняем. Место или специалиста. В Сашином детстве это было всецело моё решение, сейчас мы, конечно, советуемся с Сашей.

Ещё одно из наших прав – искать место/человека «под себя». Не в смысле реализации отношений нормы, а в смысле – подходящих под наши запросы в связи с нашими особенностями. Например, бывают прекрасные специалисты, которые тем не менее не подходят Саше из-за её высокой чувствительности. То, как разговаривают и что говорят они, для неё слишком. Ну просто потому, что они не так чувствительны, не так бережны, как ей комфортно.

А есть преподаватели, которые тоже чувствительны. И им не нужно ничего объяснять, они просто внутри себя знают, каково это – чувствовать тонко. И они разговаривают бережней, просто потому, что им это свойственно, им не нужно этому учиться.

При этом и те, и другие – хорошие.

И да, у Саши среди её репетиторов есть и не ВЧ. И история её отношений с кем-то не такая гладкая, но Саша сумела принять особенности преподавателя, и это даёт ей возможность получать от него то хорошее, что ей могут дать. И это тоже важно – давать ребёнку сталкиваться с разными психиками. Лишь бы в отношениях нормы.

Ещё одна из важностей, на мой взгляд, – уйти от идеи создавать ребёнку полосу препятствий (дома родителями). Все испытания – вне дома. А дома – мы: тёплые, поддерживающие, контейнирующие фрустрацию от внедомашних невзгод и испытаний. В мире и так куча всего происходит, столкновение на столкновении, фрустрация на фрустрации – куда ещё дома искусственно тренировать выносливость? Дом – спокойное и безопасное гнёздышко.

Многажды слышала мнение (жаль, обычно оно транслировалось очень жёстко и однозначно, как единственно верное), что важно уметь приспосабливаться. К людям (которых не выбирал), к условиям (какие бы они ни были), к жизни (где бы, как бы, когда бы – не важно, просто приспосабливайся). В чём-то я согласна. НО.

Если есть возможность изменить неподходящее, не нравящееся нам окружение, условия, место, тд – то мы меняем. А вот если никак, если тщетны наши попытки изменить это в лучшую сторону, тогда уж приспосабливаемся, смиряемся с неизбежным, принимаем как есть. И если в этом месте удастся действительно по-настоящему прочувствовать всю тщетность попыток подстроить мир под себя, то наша адаптация будет истинной, на уровне глубинного принятия. И встроиться в то, что изменить невозможно, будет легче. Мы придумаем, как. Без потери себя или с минимальными потерями.

Но подстраиваться сразу? Зачем? Чтобы что? А где тут тогда мы?

Учу детей тому, что можно не терпеть. Можно уходить. Можно менять. Можно искать, где трава зеленее. Можно хотеть большего, стремиться к лучшему. МОЖНО. Имеем право.

Но если не получилось изменить желаемое так, как хочется – что ж, давай придумаем, как с этим жить.

Вопросы для рефлексии

1. Как вы определяете, что среда/педагог/коллектив подходит вашему ребёнку?

2. Бывали ли ситуации, когда вы чувствовали дискомфорт от среды, которую одобряет общество, но не ваш ребёнок или ваша семья?

3. Как вы решаете, когда стоит приспособиться, а когда – уходить?

4. Какие личные ценности вы хотите донести своему ребёнку через выбор кружков, сада, школы?

5. Как вы себя поддерживаете, когда приходится принимать непопулярное решение в пользу ребёнка, а не по общим правилам?

6. Каким вы хотите видеть дом для своего ребёнка – безопасным гнездом или тренировочной площадкой для выносливости? А что у вас по факту? Ваш дом – это…?

7. Как вы учите ребёнка различать норму и не-норму? Бывают ли затруднения с этим у вас самих?

8. Чувствуете ли вы, что имеете право (и ребёнок имеет право) на выбор под себя, а не как у всех?

Глава 18

Живая мама

Я знаю, как это происходит. Знаю, как живу в контакте с собой и с миром. Как чувствую жизнь всей душой и каждой клеточкой тела. Как смотрю на мир распахнутыми глазами, замечая малейшие нюансы, цвета, запахи, вкусы. Всё, что вокруг меня, кажется интересным и удивительным.

Я знаю, как начинаю своё утро с кофе. Как прислушиваюсь к себе в поисках ответа на вопрос, чего мне сейчас хочется к кофе: сладкого, солёного, кислого? Как затем медленно откусываю тост с брусничным вареньем, если мой выбор – горьковато-сладкое. Как ощущаю что-то сродни гастрономическому оргазму от смешения вкусов кофе и брусники, от хрустящего тоста и горячего напитка. Как медленно жую и растягиваю этот кайф, чтобы насладиться им в полной мере. Как говорю «тсссс!», когда Саша пытается ворваться в моё утро вопросами, рассказами, разговорами. Она знает, что утро до кофе – моё. И я живу его со своей скоростью, в своём темпе. В своих вкусах и ощущениях.

Я знаю, как чувствую нежность к проснувшейся дочке. Как приветствую её, чисто и искренне, потому что «Как же я рада снова видеть тебя!» и «Как здорово, что ты у меня есть!» Как обнимаю её, вдыхаю запах волос, зацеловываю макушку. Как затем происходит наше

Я знаю, как, садясь писать текст, прислушиваюсь к себе: о чём я хочу сегодня написать? Или, может, хочу продолжить/закончить что-то из начатого ранее и оставленного «до вдохновения»? Я пишу, и в такие дни тексты получаются легко, слова сами складываются в предложения. Мне есть что сказать, я делюсь из наполненности. И это совсем не то же самое что писать из дефицита ресурса под давлением «надо».

Я знаю, как не включаю компьютер вплоть до первого скайпа с клиентом. Как выхожу вместо компьютерной тупки на балкон – посмотреть на облака и на зелень вокруг. Как улыбаюсь смеху детей на детской площадке под окнами, как даже газонокосилка не способна выбесить меня в такой день. Я знаю, как важно мне позвать Сашу, чтобы поделиться с ней счастьем такого дня.

Я знаю, как реагирую на переносы времени сессий или другие внезапно свалившиеся на меня внеплановости. Как грущу, что не всё подвластно моему контролю, а затем вижу возможности, которые открываются благодаря переносам сессий. Как, не сопротивляясь неподконтрольности жизни, ищу варианты решения внепланово свалившихся дел. Как радуюсь, что могу не рассыпаться в такие моменты, а продолжить жить.

Я знаю, как не важны мне в такие дни результаты и достижения и как важен процесс. Как будто я не хочу упустить ни единой секунды своей жизни, не хочу потратить и минуты на следование не своим решениям, не своим желаниям, не своим путём.

Я знаю, как реагирую улыбкой на каждое Сашино «Ма-а-ам…», поворачиваясь к ней, протягивая руки «Иди сюда, малыш!», умиляясь её детским вопросам или, порой, взрослым рассуждениям. В такие моменты для меня нет ничего важнее этого. Ничего важнее моего ребёнка и того, о чём она рассказывает здесь и сейчас.

Я знаю, как по мере приближения вечера начинаю грустить. Но вместе с тем восхищённо смотрю на закатное солнце или на звёзды, если это уже они. Мне, с одной стороны, жалко, что такой прекрасный день уже заканчивается, но с другой стороны, разве увидела бы я всю эту вечернюю красоту в другое время суток?

Я знаю, что перед сном у меня будет ощущение не зря прожитого дня. Присвоенного себе дня. Хотя ни большим количеством «галочек», отметивших выполненные дела, ни великими достижениями я похвастаться не могу.

Я знаю, что именно так и хочу жить свою жизнь. Получая удовольствие от моментов. Проживая их здесь и сейчас. Разделяя это счастье с близкими мне людьми.

Я знаю, как на мгновение становится страшно. Страшно проснуться завтра совсем иначе, с ощущением начавшегося забега. Страшно не мочь пока контролировать всё это в полной мере. Так, чтобы «никогда больше». Или чтоб «всегда лишь так».

Но если я хочу иногда делать дела, мне придётся придумать что-то, что позволит не только созерцать. Что даст мне делать дела, не теряя контакта с собой. Не отталкивая детей. Не отказываясь от жизни.

И да, я знаю, что это. Это, прежде всего, принятие своих ограничений. Того, что сделать много дел, не теряя контакт с собой, я не могу. Могу лишь не много. А может, даже совсем мало. И тогда у меня никогда не будет много галочек или крутых результатов. И это так грустно… А порой это очень злит.

И мне хочется найти баланс. Свой собственный. Такой, где забота о себе и жизнь в контакте с собой и близкими позволит мне, тем не менее, делать, а не только быть. И жить в этом… долго и счастливо.

* * *

Я знаю, как это происходит. Знаю, как отказываюсь от жизни. Как отворачиваюсь от неё, включаю туннельное зрение и несусь вперёд. Фокус на цели. Всё, что по сторонам, вокруг – меня не интересует.

Я знаю, как начинаю злиться на всех, кто мешает мне в этой гонке. Мешает просто тем, что идёт. Или стоит. Или едет. Со своей (с не моей) скоростью. Не подстраиваясь под меня и тем самым заставляя меня учитывать их существование (на которое мне на самом деле плевать, когда я так бешено несусь). Я вынуждена обгонять, обходить, тормозить, уворачиваться, и меня это бесит.

Я знаю, как начинаю раздражаться на каждое Сашино «Ма-а-ам…» Как стискиваю зубы, чтобы не срываться и продолжать быть «хорошей мамой». Как сверкают гневом мои глаза, когда я, выдохнув и сцепив зубы, поворачиваюсь к ребёнку, оторвавшему меня от написания текста или чего-то ещё супермегаважного. Как через стотридцатьпять раз я уже не могу удержать внутри это «Да сколько можно?! Саша, я же просила дать мне закончить работу!»

Я знаю, как кривится в гримасе моё лицо, когда муж подходит рассказать что-то будничное, обыденное, «неважное» или посоветоваться по какому-то «мелкому» поводу. В то время как я бегу-чтобы-успеть, он отвлекает меня от моей миссии догнать и перегнать (Что? Кого?), выдёргивает из колеса, в котором я – главная белка, заставляет увидеть что-то вне туннеля.

Я знаю, как по мере нарастания недовольства собой я всё меньше понимаю, где я и что со мной. Как теряю контакт с внутренним теплом, надеваю доспехи и закрываю своё сердце. От мужа, от детей, от себя. Я никого уже не способна любить, могу только делать дела. Делать дела. Делать дела.

Я знаю, что это путь в никуда. Что я никогда не добегу туда, куда несусь на всех парах. Точки не будет никогда. Потому что точка – это смерть. Приехали.

Я знаю, что остановиться страшно. Что остановиться означает услышать мир. Увидеть, как плохо ребёнку оттого, что я на неё рычу, как я отдалилась от мужа, как я отвернулась от себя, перестала себя учитывать.

Я знаю, что это больно и стыдно – чувствовать, что всё это я сделала сама. Что я ответственна за это.

Но если я хочу вернуться – к детям, к мужу, к себе, к жизни, – мне нужно остановиться. Перестать нестись. Перестать делать. Перестать спешить.

Вспомнить, что раздражение, злость, гнев означают, что я пробежала мимо дверки в тщетность[4]. Я не отплакала, не отгоревала. Не смирилась. Я пронеслась мимо и наворачиваю круги. Да, белка.

И мне нужно вернуться и найти эту дверь. И сесть перед ней на пол. Почувствовать своё бессилие, свою усталость и «чёрт, я больше так

Чувствовать, как прервала контакт с детьми. Как Саша не справляется с этим и стала много ныть, и истерить, и не слушаться. И понимать, что это я. Это из-за меня. И плакать об этом. И жалеть мою девочку. И гладить её по волосам, и вдыхать их запах, и гладить по спинке, и целовать.

И сочувствовать себе. В том, что устала. В том, что мне так непросто оставаться в контакте. Что выход из контакта – способ, впитанный с молоком матери, и много лет психотерапии не могут всё отменить насовсем. Что как бы я ни старалась, я иногда выпадаю. Иногда слышу в своей голове какой-то стартовый пистолет – и бегу. И не смотрю по сторонам. И не слышу. И начинаю воспринимать всех и всё как помехи, препятствия, «достали» и «сколько можно».

И не сразу замечаю, что снова участвую в этом забеге. В этой гонке без финишной ленточки, выйти из которой можно либо упав замертво, либо сдавшись. Смирившись. Прочувствовав тщетность. Тщетность успеть, добежать, выиграть гонку.

И всё, что я могу, – это сходить с дистанции, когда замечаю себя в списке участников. Зализывать свои раны, плакать и горевать. Анализировать, как я снова оказалась среди спринтеров-марафонцев (ага, бежать долго и быстро, при том что даже в профессиональном спорте так не бывает! Бывает либо марафон, либо спринт). Подмечать какие-то маркеры, которые в следующий раз, возможно, позволят мне быстрее осознать, что я бегу. Или – о, луч надежды! – позволят увидеть, что я собираюсь стартануть.

И да, такие маркеры есть у меня. Один из них – это фразы типа «Да оставьте вы меня в покое!» или «Хватит! Сколько можно?!» А как только я начинаю ощущать про Сашу, что её «слишком много» или что от меня слишком много хотят – это маркер того, что где-то я потеряла контакт с собой. Это не их стало много, это меня у меня стало мало!

Если это вовремя ловить, то с этим можно что-то делать. Например, возвращать себе себя, возобновлять заботу о себе. Ну и о детях, конечно. О тех, которых «слишком много».

* * *

Начиная с раннего детства меня учили преодолевать. Нежелание что-то делать. Отсутствие интереса к каким-то предметам. Усталость после многочасовой ходьбы. Невыспанность. Неприязнь к кому-то. Все эти вещи не должны были мешать мне оправдывать чужие ожидания. В которых не было места моим ограничениям, «капризам», «отговоркам». А были только «должна» и «надо».

Сейчас мне сорок четыре. И вот уже семнадцать лет я учусь НЕ преодолевать. Потому что помимо жизни-борьбы существует и другая жизнь. Просто раньше я не знала об этом. Я жила так, как живут мои родители, я унаследовала это, а дарёному коню в зубы не смотрят…

Но теперь, когда я знаю, что есть и другие пути, что совсем не обязательно идти по чужой дороге, – я выбираю другого коня и да, тщательно смотрю, что там у него с зубами. Я выбираю жить спокойней. Расслабленней. Жить проще. Плыть не против течения, и даже не по течению, а просто туда, куда мне нужно, куда хочется. Выбираю заботу о себе. Реализацию своих потребностей. Следование своим желаниям. А если что и преодолеваю – то препятствия, мешающие мне делать это.

И знаете, оказалось, что учиться не преодолевать ничуть не легче, чем учиться преодолевать. Потому что тараканы в голове давно свили уютное гнездо. А также обзавелись иммунитетом к всякого рода дихлофосам, спецмелкам, ловушкам и прочей борной кислоте.

Но… они не знали, с кем связались. Наученная в детстве преодолевать трудности, я не остановлюсь и перед этой.

Если полжизни мы провели в борьбе за выживание, в преодолении трудностей и в существовании на пределе, расслабиться трудно, даже когда представляется такая возможность. Если вдруг окажется, что не нужно ничего отвоёвывать, что вот оно (уважительные отношения, хорошая работа, признание коллег, тдтп) – лежит и ждёт, чтобы мы просто взяли и наслаждались, мы не сможем сделать это. Потому что не умеем, не привыкли вот так. Просто подойти и взять. Не отвоёвывая. Просто расслабиться и насладиться. Не заплатив за это потом и кровью. Просто позволить себе жить. А не выживать.

Наша психика раз за разом ставит нас в ситуации, где нужно бороться, доказывать наше право на (всё что угодно), защищаться, преодолевать. Просто потому, что это то, к чему мы привыкли. Это то, как мы живём. Это то, что подсознательно и является для нас нормой.

Устала бороться за выживание, всё время отвоёвывать своё? Хочешь просто быть счастливой, радоваться? Хочешь, но не можешь? Почему? Радоваться нельзя? Потом обязательно что-то случится? Плакать будешь обязательно? Привет маминым установкам…

Хочешь получать удовольствие от жизни, но не можешь? Но почему? Потому что просто так ничего не даётся, за всё надо платить? Спасибо, бабушка, научила… Научила всю жизнь платить, платить по максимуму, чтобы никто не назвал тунеядкой, чтобы не сочли, что не заслужила…

Достигаешь и достигаешь, а счастья как не было, так и нет? Стараешься всё больше, прыгаешь всё выше – и всё равно не дотягиваешь? Ругаешь себя, чувствуешь вину, что недостаточно хорошо делаешь, плохо прыгаешь, «плохо стараешься» и «можно лучше»? Папуля, видишь, мне уже столько лет, а живу твоим умом, храню верность твоим принципам.

Как тут расслабишься, если столько родственников живёт в твоей голове? Поучают, кроют виной, «мотивируют» и «стимулируют» (конечно, из самых лучших побуждений)? Да одна мысль о том, чтобы перестать прыгать выше, бежать быстрее, бить в цель сильнее – просто ужасает! Это что же – быть амёбой? Ничего не хотеть? Ни к чему не стремиться? Лежать и плевать в потолок?!

Нет-нет. Конечно, нет. Только вперёд. Только бежать. Только достигать. Только напрягаться. Только хардкор.

* * *

«Мы отчаянно нуждаемся в радости, но в то же время мы не можем вытерпеть уязвимость». (Брене Браун «Великие дерзания»)

Задумывались ли вы над тем, насколько уязвимо радоваться? Насколько непросто разрешить себе испытывать радость?

Я редко вспоминаю о том, что отношения с радостью как с эмоцией, как с чувством – одно из направлений, в котором я работала с психотерапевтом какое-то количество лет назад. Но да, это было.

«Смейся-смейся – потом плакать будешь», – помню откуда-то из детства. Не помню, кто говорил эту и подобные фразы, но помню вот это «стоп», которое я ощущала, начав смеяться, радоваться.

Иногда я позволяла себе нахохотаться как следует, готовая заплатить впоследствии нужную «цену» за свое

Любые схемы, и эта в том числе, дают ощущение стабильности, предсказуемости мира. Сделал вот так – получил вот то. Всё имеет свою цену по прейскуранту. Цена примерно известна заранее. Моё дело – принять решение. Готова платить или нет. Ну что, покупаю?

И иллюзия контроля, куда же без неё. Типа я сама решаю, «брать» радость или нет. Сама решаю, наступят эти грустные события (= расплата) потом или нет.

Они, конечно, наступают сами по себе и независимо от нашего решения, но не то что поверить, а даже допустить мысль, что это происходит само собой и никак не связано с тем, как вчера мы радовались, – безумно страшно. Ведь получится, что от нас ничего не зависит. Боже, как жить-то с этим? Страшный сон.

Но чаще всего я останавливала себя. Не давала себе окунуться в веселье. Ведь проще не расслабляться. Тогда не будет последующих за расслаблением «сама виновата», «ну я же говорила» (чей же это голос?), «ну а ты как хотела?!».

Мне в детстве было очень сложно без ощущения контроля. Однако смириться с отсутствием радости было тоже сложно. Поэтому я (неосознанно, конечно) придумала вот такой подвыверт: в моменте я грустила, злилась, печалилась, обижалась, а потом, уже задним числом, радовалась тому хорошему, что было в то время. То есть, сначала я «отрабатывала» радость (сама себя наказывала, испытывая только лишь «отрицательные» эмоции), а потом уже радовалась с чистой совестью, не боясь наказания, так как уже отработала его. Это давало ощущение контроля над своей жизнью. Что я сама решаю, как и когда чувствовать, как и когда быть наказанной. Никто надо мной не властен. А вот я властна над всеми процессами.

Приведу пример. Пионерский летний лагерь. Очень здорово проводили время. Но я акцентировалась лишь на сложностях, лишениях, проблемах. В туалете воняет, вожатые слишком строгие, кровати скрипучие, на дискотеках быстрая и медленная музыка не в той пропорции, кормят не пойми чем, линейки по утрам надоели и вообще всё фу. Когда я возвращалась домой из лагеря, я внезапно начинала испытывать ностальгию по лагерю. Ведь там было так здорово! Я с такими девчонками познакомилась! А на дискотеках как клёво было! А в столовке что мы творили – обхохотаться! А как мы ходили мазать пастой пацанов, а вожатая нас подкараулила, но начальнику лагеря не сдала. А как мы шелковицу прямо с дерева ели! А как здорово было, когда я… В общем, получалось, что в лагере было очень круто, много радости и удовольствия. Но когда я находилась там, то не испытывала этого, а лишь была постоянно чем-то недовольна. А вот дома радоваться было уже безопасно. Задним числом.

Что же это за ситуация такая с радостью? Почему так сложно просто радоваться?

Радость делает нас уязвимыми. Мы открываем сердце эмоциям и чувствам. Испытываем их, проживаем. В данном случае – радуемся от всей души. И когда происходит что-то, на что мы реагируем грустью, болью – это тоже испытывается затем всей душой. Глубоко. Больно. Не все могут (и не все хотят) так глубоко проживать чувства.

Чтобы не грустить сильно, нужно закрыть на замочек своё сердце. Сделать его менее уязвимым. Поставить перед ним щит. Щит, через который не проникает и радость.

Что за щит такой? А это всё те же известные многим защиты. Их много разных, но у каждого из нас есть свой набор любимых, обычно используемых.

Защита, с которой я чаще всего сталкиваюсь в своей работе с клиентами – это обесценивание. «Не такое уж это и достижение, чтобы ему радоваться», «А чему тут радоваться-то?!», «Я, конечно, понимаю, что это здорово, я эти джинсы давно хотела, но никак не могла себе позволить, и вот наконец купила, но вон в Африке дети голодают и раздетые ходят, а я тут радоваться буду, что ещё одни джинсы купила?!», «Классно-то классно, но вон моя подруга книгу написала – вот это я понимаю. А я-то всего статью… Тоже мне радость» – знакомо? Если обесценить произошедшее, искусственно сделать его менее значительным, менее важным, менее весомым, то и радость будет поменьше, а то и вовсе не будет её. Тогда и «плакать» впоследствии не придётся. Некуда падать, если не взлетал.

Таким же образом обесценивается и «плохое». «Мне конечно грустно и хочется выть и рыдать в подушку, но вообще-то вон у соседки несчастье – вот это горе, я понимаю. А то, что у меня – так, фигня какая-то». И типа не так уж грустно стало. И, опять же, дети в Африке всё ещё голодают.

Ещё хорошее можно не обесценивать, а просто-напросто «не замечать». Пробегать мимо. Нестись по делам. Быстрее-скорее-а-то-не-успею. Чем быстрее бежишь по жизни, тем меньше замечаешь, что там проносится за окном. Оставляешь всё позади. Утром такой проснулся, выбежал – бац – уже вечером забежал обратно и лёг спать. Что там происходит в той жизни – непонятно. Есть только дела-дела-дела. Меня с моими эмоциями и чувствами просто нет. Нет для меня места. Всё отдано делам, которые «надо делать». Замечательный способ не радоваться.

А также замечательный способ не грустить. Как и в случае с обесцениванием (а также с любыми другими защитами), это работает в обе стороны. И на сильно не радоваться, и на сильно не огорчаться. Ну ведь и правда – некогда же!

А ещё «радоваться очень опасно – завидовать будут». И это тоже привет из детства. Из родительских установок.

* * *

Для меня человек находится на моей стороне, когда он бережен ко мне, к моим чувствам, к моим ценностям. Когда, даже будучи несогласным со мной, относится к моему видению уважительно.

Когда мне плохо, такой человек будет мне сочувствовать, а не критиковать. Когда у меня что-то не получилось, я о чём-то забыла, где-то накосячила, этот человек поддержит меня, а не начнет «воспитывать». Он знает, что я не специально. Он знает, что я не «ленивая», «прокрастинатор», «тряпка», «ну, не всем дано…». Человек-на-моей-стороне видит меня хорошей вне зависимости от моих достижений или их

Нет, это не про безусловное принятие. Вернее, оно тоже сюда подходит, но безусловно нас могли принимать только родители. Это их функция. И больше ничья. Так что если я говорю о своём супруге, о друзьях, о знакомых, о разных Других – то говорю не о том, что меня должны принимать безусловно. Это невозможно. Иногда эти Другие могут быть на моей стороне, иногда – нет.

Здорово, когда да. Когда в моей лодке со мной плывёт кто-то ещё. Грустно, когда нет. Когда я одна в море-океане. Особенно если грести устала, воды нет, еды нет, земли не видно.

Но подразумевается, что даже когда Другой не на моей стороне, я не одна. У меня есть я. Я, которая на своей стороне. Именно поэтому не так губительно для взрослого человека (для по-настоящему взрослого), если Другой не на его стороне.

А вот для ребёнка это просто ужасно. Если на стороне ребёнка никого нет, то это и правда НИКОГО. Потому что там, внутри у малыша, никто ещё не вырос… И тогда нет защиты, нет опоры, нет тыла, нет… Никого на его стороне нет.

Другое дело, когда речь идёт о взрослых. Даже самый любящий муж может в какие-то моменты не быть на стороне любимой жены. Например, тогда, когда устал, истощился. И просто не может. Или, например, когда принять мою сторону для него означает отказаться от своей. И тогда на его стороне никого не останется.

И тогда он за себя, не за меня.

А у меня есть я, и вместе мы справимся.

* * *

Надо сказать, что везёт мне в лотереях как утопленнику. То есть никак. Сейчас я сто лет как не играю, а когда-то – в моментальных лотереях – чаще всего проигрывала, иногда могла выиграть дополнительный билет (который, как водится, был проигрышным), а иногда – сумму, равную стоимости лотерейного билета, которую тут же спускала на ещё один билет (который, как водится, был проигрышным). А вот в «Спортлото» однажды в детстве выиграла семь рублей, на которые купила свой первый фотоаппарат «Смена символ» (7 рублей 20 копеек).

Собственно, этим мои отношения с лотереями исчерпываются. И в любых активностях, где нужно тащить спичку, бросать монетку, вытягивать бумажку (как в фильме «Гараж», например) – все проигрышные бумажки, обломанные спички, не та сторона монетки – всегда мои.

Даже если шансы 50 %, мои пятьдесят – те, что мимо выигрыша.

И вот в предновогоднюю неделю я случайно увидела в ленте Facebook пост про лотерею, где приз – прекрасная рукотворная кукла, одна из. Стоимость билета – двести рублей, всего тридцать два билета.

И так это попало в моё предновогоднее ожидание чуда, что я купила лотерейный билет.

Ходила улыбалась как дура (зачёркнуто). Потому что лотерей-ка – это про детство, про веру в чудо, даже вопреки знанию, что не моё это и никогда не было моим. «А вдруг!» – в предвкушении замирало что-то детское внутри. Нет, ну правда – а вдруг!

Розыгрыш должен был состояться в прямом эфире, когда выкупят все тридцать два билета.

Кто-то очень детский внутри меня переживал. Один билет – шансов так мало! Но а вдруг!

Мама, мне приснился такой страшный сон! Ужасный! Ты представляешь, мне приснилось, что я была в Мастерславле, но не на обычной мастерской, а на каком-то бесплатном занятии. И потом мы ходили смотрели там игрушки. И там продавалась куча филли. И я так хотела, чтобы мне купили маленькую филли-русалочку, А МНЕ НЕ КУПИЛИ!!! Я проснулась и не могу это забыть, и плакать хочется!

Да что вы знаете про ночные ужасы…

#Сашке7

Тревога росла. Внутри зудело: ну когда уже, когда?

И я купила ещё билет. Ну потому что два билета из тридцати двух – шансы больше. Логика.

Оставалось ещё пять некупленных билетов, а Новый год всё приближался.

И моя тревога всё росла. Ну когда уже, когда? Ну А-А-А-А-А!

(Перед Новым годом я вообще ребёнок ребёнком, всё вот это про веру в чудо, волшебство, ожидание и предвкушение – активируется со страшной силой, помогая, между прочим, устраивать праздник себе, детям, семье.)

Закралась мысль – да чёрт, купить оставшиеся билеты и всё! Шансы выиграть будут ого-го!

«Ну ма-а-а-а-ама, ну купи!!! – выпрашивала маленькая Девочка внутри меня. – Ну пожа-а-алуйста! Ну я так хочу!!!»

«Ларочка, ты же знаешь, что это лотерея. Она так устроена: большинство в ней проигрывает. И ты же знаешь, что обычно проигрываешь…» – пыталась воззвать к моему разуму внутренняя взрослая Мама.

«Ну ма-а-а-ам… – пускала слезу Девочка. – Ну а вдруг! Ну мне так хочется праздника!»

«Но если ты проиграешь, ты очень расстроишься…»

Тут Девочке становилось страшно. Одно дело проиграть, когда на руках один билет. Там Маме было бы проще успокоить (зачеркнуто) заткнуть горевание фразой: «Ну а что ты хотела – один шанс всего был». Умные Девочки должны понимать. Один. Шанс. Бесперспективно. Ну попробовала. Ну проиграла. Сделай вывод – в следующий раз не покупай билет.

А когда билетов СЕМЬ. Семь из тридцати двух. Страшно представить масштаб горя от проигрыша. И дело не в деньгах (а это 7 * 200 = 1400 рублей, уже жалко, уже не двести рублей), а в количестве надежды, которая возрастает в геометрической прогрессии от количества купленных лотерейных билетов. Каждый лотерейный билет – это кусочек надежды на чудо.

Но в какой-то момент количество тревоги и сложности переносить неизвестность (Когда состоится лотерея? Выиграю или проиграю?) перевесило страх испытать разочарование и горе от проигрыша.

И я купила оставшиеся пять билетов.

И их у меня стало семь.

И конечно, я проиграла.

И мне было грустно. Я, увы, не смогла поплакать (а жаль) – выход слезам был заткнут рациональным «ну, это прям моя история же… не выигрывать в лотерею». Но всё же я грустила, хоть и без слёз.

А потом… Потом хозяйка кукол написала, что, если я хочу, то могу купить любую её куклу со скидкой, равной стоимости, вложенной в лотерейные билеты.

И я уже знала, какую куклу хочу. Я знала это ещё перед тем, как покупать первый лотерейный билет.

И у меня лежали деньги, подаренные родственниками на день рождения.

И я купила куклу. Себе. Себя. Свою маленькую Внутреннюю Девочку. Ту, которая про «Ну а вдруг!».

К ней я попросила шапочку от другой куклы и медвежонка от третьей.

И моя Девочка теперь со мной.

Марта (собака)

А потом я надела ей санта-колпачок, который предназначался Марте, но который та хочет только сожрать. А Девочке как раз впору, и она ему рада.

В общем, мой путь к чуду – создание его себе самой. Так же как несколько лет назад я, впервые во взрослом возрасте, написала письмо Деду Морозу и отправила его, по-честному, на почте. А потом пошла и сама купила себе ноутбук. Потому что был нужен и хотелось. Хотя ну никак не предполагалась такая покупка, даже когда писала письмо Деду.

Мой путь – быть Дедом Морозом. Прежде всего – для себя. Потому что внутри меня есть Девочка, которая верит в чудо. И которой я могу и хочу это чудо дать.

Я тот ребёнок с широко распахнутыми глазами, готовый приплясывать от нетерпения, потирать руки от предвкушения, хлопать в ладоши от восхищения, танцевать от радости, умиляться вязаным/ сшитым/смастерённым игрушкам (когда нравятся), получать подарки с благоговением и восторгом, перебирать свои сокровища, вспоминать, наслаждаться моментом.

И я та мама, которая готова создавать ребёнку вотэтовсё. Вот этот праздник жизни.

А также утешать, когда не выиграла в лотерею. Или когда другая тётя (или дядя) морщится, получив в подарок связанную мною игрушку/купленную от души вещь. Потому что – ну бывает, да, мы все разные, реагируем по-разному.

Ты можешь делать те подарки, которые хочешь, и тем людям, которым тебе приятно их делать. Нет никакой обязаловки с подарками. Всё это (в моей вселенной) делается исключительно по велению души. От души – душе. И да, можно не попасть. Мы же разные. Ну жаль, если не. Зато как кайфово, когда да!

Совсем другое дело, если хочешь подарить подарок именно полезный, нужный. Но прагматичность – это уже удел не Девочки, а Мамы. И совсем другая история. Которая включается у меня не в Новый год. А если включается в Новый год, то всё равно дополнением идёт «вязаная игрушка» (чашка, носки, гирлянда, что угодно другое, что выбрала моя душа). Потому что моя Девочка тоже хочет делать подарки.

Давайте разберёмся

Мне хочется показать тем, кто будет читать эту книгу, насколько непросто всё, что происходит с нами. Как происходившее с нами в детстве влияет на то, как мы растим детей. Как сложно бывает увидеть реальность и принять её такой, какая она есть. Как сложно что-то с этим делать, чтобы становиться живыми мамами.

Живыми – это тёплыми, не отмороженными, не отгороженными от наших детей, не дистанцированными, не… Живыми – это могущими переносить близость, контакт, привязанность, не убегая из них.

Живыми – это неидеальными. Не требующими от себя невозможного. Ошибающимися, сомневающимися, ищущими.

Живыми – это порой не справляющимися, но стремящимися всё же научиться по большей части справляться.

Живыми – это могущими заботиться о своих детях. Помогать им, сопровождать их взросление. Делающими это. Получающими удовольствие от контакта и близости, испытывающими радость, пусть даже параллельно с усталостью. Живыми – это в одной лодке со своими детьми.

Живыми – это могущими заботиться о себе. А если не умеющими – то стремящимися научиться. Сочувствующими себе. Учитывающими себя.

Живыми – это в контакте со своими чувствами. В контакте с собой. В контакте с детьми. В контакте с близкими и друзьями. Испытывающими эмоции, проживающими чувства. Живыми – это живущими жизнь. Это действительно ЖИВЫМИ.

Я хочу показать, что из любой задницы есть лесенка наверх, к солнцу. А если и нету, то её можно смастерить своими руками. А если и нет, то можно попросить о помощи.

Так или иначе, если хочется другой жизни, в этом направлении можно лежать, сидеть, стоять, идти, бежать… Можно делать действия. И да, это может быть долго и сложно, но результат стоит того.

И если у меня многое получилось и продолжает получаться – то получится и у вас.

Я хочу встать на сторону каждой мамы, которая будет читать эту книгу. Потому что знаю, что там, на стороне мамы, нередко никого нет.

А теперь «на пальцах». Как всё это прекрасное вышеописанное может выглядеть?

Мы живые, когда у нас есть и наша детская часть (внутренний ребёнок), и взрослая часть (внутренний взрослый, внутренняя мама).

Ваш внутренний ребёнок может быть любого возраста и любого пола. Моя внутренняя девочка, например, долгое время была то девочкой, то мальчиком, прямо вот мигал образ. Потом в какой-то момент мигать перестал. Но стал меняться возраст: то мне три, то пять-шесть, а то и десять. Сейчас этот возраст зависит от состояния, в которое попадает моя внутренняя девочка. Думаю, так и будет всегда.

Наша детская часть – это все наши эмоции и чувства. Это наша непосредственность, наше любопытство, наша живость и подвижность.

Искреннее удивление, громкие восторги, потирание рук в предвкушении и восхищённое «Вау!». Но также и слёзы, истерики, эмоциональные выплески и импульсивность, злость и топанье ногой, «А как же я?!» и конкуренция с нашими внешними детьми за ресурсы.

Мы живые, когда мы в контакте с этой частью. Не задавили её. Слышим. Видим. УЧИТЫВАЕМ.

Утешаем. Поддерживаем. Верим. Помогаем. Защищаем. Берём на ручки, когда ей это нужно.

Если нет того, кто это будет делать (внутреннего взрослого, внутренней мамы) – мы не живые, а напуганные, несправляющиеся, в аффекте, в ужасе от хаоса внутри и снаружи и многое-многое другое. Когда есть только внутренний ребёнок, от которого при этом во внешнем мире ожидается взрослое уравновешенное поведение, – и получается то, что получалось поначалу у меня в материнстве со старшим сыном.

А что же наша взрослая часть, наша внутренняя мама? В идеале она должна отрасти с течением жизни сама. Если нас растили так, как я описала выше (если наша настоящая мама относилась к нам так, как, по моему описанию, должен относиться теперь наш внутренний взрослый к нашему внутреннему ребёнку). Или не мама, а папа. Кто-то из значимых взрослых.

Но если вы читаете эту книгу, то, похоже, у вас, как и у меня, с этим не очень. Так уж случилось, так уж сложилось. (Да, у наших мам тоже порой не было тех-самых-мам.)

И тогда мы отращиваем эту мегаважную для нашего счастья и нашей истинной взрослости фигуру в психотерапии. При помощи психотерапевта. Именно психотерапевты, занимающиеся долгосрочной психотерапией, умеют делать это. Помогать взрослеть. Отращивать внутренние фигуры, так необходимые для.

И вот когда у нас внутри полный комплект – есть и детская, и взрослая части,

Вопросы для рефлексии

Стараетесь быть идеальной мамой? Всегда всё мочь, всегда со всем справляться, при этом улыбаясь и получая удовольствие буквально от всего, что делаете для детей?

Мамой, при взгляде на которую половина других (простых смертных) мам зеленеет от зависти, что у них не так, а другая половина сползает на пол под грузом вины, что они не такие?

Зачем вам это? Что вам это даёт?

От непереносимости каких чувств защищает? От чего спасает?

Что маскирует?

А чего вы хотите на самом деле?

Чего не разрешаете себе хотеть?

Что будет, если позволите себе не справляться всегда (или не всегда справляться)?

Что будет, если позволите себе быть простой неидеальной мамой?

А если ещё и не будете себя за это ругать? Что тогда?

Будет ли кто-то говорить вам «ай-ай-ай»? Или вы сами себе скажете это? Чьим голосом, кто стыдил вас в детстве за неидеальность?

Задавали ли вы себе эти (и другие) важные вопросы?

Отвечали ли или прятались, отмахивались, находили кучу дел, которые должны быть сделаны в погоне за титулом идеальной мамы?

Остановитесь. Идеальная мама – сферический конь в вакууме. Её никогда не было, нет и не будет. Так устроена жизнь.

Оглянитесь вокруг. Есть кое-что важнее, чем стремление быть идеальной. Есть ваши дети. Обычные простые дети. Дайте им возможность не гнаться за идеальностью – перестаньте делать это сами. Потому что мы, конечно, можем говорить разные правильные слова, но дети перенимают то, как мы относимся к себе и к миру, как и что мы делаем, а не что говорим. Так устроена жизнь.

И главный вопрос: какой же мамой быть, если не идеальной? Какой мамой быть так, чтобы внутри было тепло вам и снаружи было тепло вашим детям? Какой?

Глава 19

Хронология изменений

«Сил уже нет читать то, о чём понятия не имеют мамы, у которых детки НЕ ТАКИЕ!!! Мой ребёнок не только не будет ни минуты сам сидеть, играть и т. п. – он чихать хотел на твою бытовуху! Не дай бог я начну что-то делать! Еду готовить (причём всё равно кому – себе или ему), посуду мыть, бельё в машинку закидывать/развешивать… Ор, возмущение, крики, плач, нытьё – всё по полной программе. Если игнорировать – хватает за ноги, смотрит жалобно (зло, агрессивно, просяще-скуляще, обиженно), не отпускает ни за какие коврижки.

Кто пробовал делать хоть что-то с отчаянно цепляющимся за ноги ребёнком?! Например, кипяточком разбавить водичку для смеси… Или любое другое менее опасное дело… ЕДИНСТВЕННОЕ, что мы делаем ВМЕСТЕ (читай – мама делает, а Егор мешает изо всех сил, но всё равно рано или поздно маме удается закончить) – это пылесосим. Рано или поздно я заканчиваю пылесосить квартиру. Потому что Егор желает пылесосить сам (и слава богу, что он хоть чего-то действительно желает, и сам это понимает, и я это тоже понимаю). Пылесосит. И фиг с ним. Но я при этом должна находиться рядом, держать пылесос и всячески принимать участие в процессе (пишу это для того, чтобы понятно было, что занять его пылесосом, пока я буду готовить – нереально).

Да как жить «ВМЕСТЕ с ребёнком», если он желает жить ВМЕСТО меня?! Он не желает, чтобы я ела! Чтобы я писала, делала что-то по дому или для себя! А я – ЖЕЛАЮ! Я живой человек! Я есть хочу! И не только когда он спит! А тогда, когда я ГОЛОДНА! Я живой человек!

Какие тут могут быть советы?! Да, он всё это перерастет. Да, надо терпеть и ждать, всё рано или поздно устаканится. Какой я к тому времени буду – второй вопрос. Самое нестрашное – если я буду просто НИКАКОЙ. То есть НЕ неврастеничкой, НЕ сумасшедшей. Но советовать тут нельзя НИЧЕГО. Потому что организовать свой день я могу и сама. Была бы возможность.

Не верю, что хоть кто-нибудь может с МОИМ ребёнком ЖИТЬ ВМЕСТЕ!!! Он другой, он не такой, как у тех, кто может работать/убирать/заниматься собой ПРИ РЕБЁНКЕ. Просто примите это на веру. Потому что не я одна с таким ребёнком, нас как минимум несколько даже в конкретно взятой нашей конфе! Ну смешно читать про организацию быта и дня мамы, когда проблема не в неумении организовать это!!! Сорри за эмоции, я молчала, сколько могла.

И считать себя плохой мамой я пару месяцев как перестала. Потому что очень много общаюсь с мамами и их детками и имею возможность сравнивать поведение ДЕТОК. Извините, небо и земля! Пытаюсь решение найти, а его НЕТ!!! И быть не может! Всё это пройдет ТОЛЬКО с возрастом. А ноем мы потому, что если ещё и зубы сцепить и не жаловаться, то вообще труба будет нам, горе-мамашкам!

Честно говоря, поддерживает именно то, что так действительно БЫВАЕТ, что не у меня одной, что проблема не надуманная. Потому что иной раз начинаешь думать, что, может, дело во мне, может, Я не такая… А потом читаешь и видишь, что нет, вроде как со мной всё в порядке, просто ребёнок трудный… Я с нетерпением жду, когда же всё начнет меняться к лучшему… Хуже уже некуда, поэтому может либо оставаться так же, либо становиться лучше.

У Егора до пяти месяцев были жуткие колики, поэтому его ВСЁ ВРЕМЯ носили на руках: и я, и муж. Он привык, естественно. Да, он требует внимания. Что есть, то есть. И что? Надо было «не баловать»? Пусть себе лежит и орёт? Ну и что, что ему больно? Не носить на руках, потому что колики от этого не проходят? Это МОЙ ребёнок, мне его жалко, я плакала вместе с ним и – носила на ручках, чтобы был не один, чтобы поближе к маме, папе, не один. Думаю, с возрастом станет легче. Но сейчас ОЧЕНЬ ТРУДНО.

Егору многое нравится. Но чтоб ВСЕ, кто в данный момент находятся дома, занимались при этом ТОЛЬКО им!!! Если дома я, папа и бабушка (к сожалению, бабушка уехала уже), то Егор не успокоится, пока не загонит всех троих в комнату, где ВСЕ будут его развлекать! Тогда да, он доволен и счастлив. То есть он не приемлет никаких развлечений БЕЗ ПОЛНОГО и БЕЗОГОВОРОЧНОГО участия ВСЕХ находящихся в данный момент в доме. Отвлечься хоть на минутку – рассердить Егора.

Если ВСЕ не пляшут под его дудку, то дома полный дурдом. Если пляшут – тоже дурдом.

Раньше в жизни мне бывало супертяжко, НО я знала, что могу всё изменить. Просто уйти от бывшего мужа или поменять работу или-или-или. А сейчас я не могу сама справиться с ситуацией, вот это-то и тяжело! Я просто не знаю, что делать! Сил больше нет, решения проблемы тоже нет. Я привыкла ситуации РЕШАТЬ, а не пускать на самотёк, а тут такой случай, что только время поможет. Просто перерасти это должен Егор. А у меня просто не осталось сил ждать.

А помощи в виде бабушек или нянь у нас нет…

Выдержки с родительского форума, август 2002 года

* * *

Шестимесячный отчёт Покровского Егора.

Уже шесть раз моя мама писала за меня отчёты: как я родился и потом ежемесячные. Решил взять инициативу в свои руки. Итак, впервые: отчёт Покровского Егора Михайловича, написанный им (мною) лично.

Для тех, кто со мной не знаком, сообщу, что парень я серьёзный и конкретный. Всякие там бла-бла-бла не люблю. Поэтому буду говорить по существу.

Мои достижения:

Уже через два дня после рождения, в роддоме, я описал очень умную книгу Серзов. Этим я выразил своё отношения к любым прописным истинам.

Через четыре дня после рождения, в роддоме, у меня отпала пуповина, что должно было навести моих родителей на мысль, что отныне я – самостоятельный человек, а не внутрипузочный плод их труда. К сожалению, родители до сих пор не поняли этого. Попытки объясниться приводят к взаимному непониманию.

В три месяца и одну неделю я впервые перевернулся с живота на спину, а в три месяца и три недели – обратно. Для не очень одарённых поясню, что не надо отнимать от последней даты предпоследнюю и вычислять, сколько же я провел на спине. За две недели, прошедшие без олимпийских рекордов, я жил обычной подвижной жизнью.

Далее у мамы в тетради записано: «11 декабря 2001 года сознательно ел погремушку». Хм… Даже и не знаю. Вроде взрослая женщина, а такие глупости пишет. Ем я только мамино молоко. А погремушку я просто взял попробовать. Не понравился вкус, глотать не стал. А вот пожевать, пооблизывать – самое оно.

В пять месяцев и одну неделю меня наконец-то посадили в прыгунки. Сорок пять минут настоящего прыгательного счастья. Разочаровал маму и папу, которые надеялись оставлять меня в прыгунках каждый день по сорок минут. Ха, вот ещё. А ну-ка, не расслабляться, родители! Десять минут, не более. Причём чтобы вы при этом сидели рядом. Можно даже без ваших идиотских умильных улыбочек.

В пять месяцев и одну неделю меня в первый раз сочли нужным ознакомить с общественным транспортом. В принципе, понравилось. Можно ездить.

Бурно протестую против попыток положить меня куда бы то ни было: в кровать, в коляску, на диван и т. д.

А на днях я в кроватке встал. Я бы, может, и раньше встал, только в кроватку меня очень редко запускают. Всё, в основном, на пол выпускают, чтоб ползал. Думают, если я родился в год Змеи, то ползать должен. Что за примитивное мышление! В это же время не понимают, почему всё грызу (игрушки, пальцы свои и родительские, да и врачебными не брезгую, мебель и т. д.). А то, что я по гороскопу Лев, почему-то их не наводит на мысль, что мне по статусу положено всё грызть (особенно пальцы – мясо же!).

Совершенно не понимаю, почему кормят всякой ерундой! Ну молоко мамино ещё ладно – вкусно всё-таки. Но какое-то перетёртое, извините, пюре. А сами-то наворачивают такие аппетитные куски чего-то явно вкусного!!! Не дают. Пытаюсь сам взять – отнимают. Вот и верь после этого людям… Правда, вчера вроде удалось достать родителей: собираются ввести овощи и кашки. Не знаю, что это, но надеюсь, что вкусно.

На Новый год виделся с бабкой и дедкой. Такие смешные – всё уси-пуси да уси-пуси. М-да… А ведь взрослые люди! Преподаватели к тому же! Если они так же в школе разговаривают, то чему они своих учеников научат – ума не приложу…

Последнее время мама отказывается меня на руках носить. Интересное дело: как же мне передвигаться? Рожденный ходить ползать НЕ БУДЕТ!!! И не просите.

И вообще родители у меня какие-то… странные. Ну какой нормальный человек спит ДНЁМ?! Вокруг столько интересного, а они – спи, спи… Не буду, и не просите! Только ночью. И то, если в пять-шесть утра мне захотелось покуролесить и поиграть – будьте любезны развлекать меня. И нечего охать, ахать, укачивать и уговаривать. Раньше спать надо было, до моего рождения. Ишь ты!

Ненавижу, когда мне лезут в нос, уши, рот. Что за манеры, ей-богу! Ну и что, что врач. Где написано, что можно человеку лезть в различные места? И про родителей тоже нигде не написано, что это можно! А посему извольте разрешения у меня спрашивать. Правда, тухлое это дело – всё равно ведь не разрешу.

Ну, что вам ещё написать? Врачи вот, заполняя мне карту, развлекаются, пишут разные непонятности: ПЭП (фу, матерное слово!), ПНРВ (тоже нехорошее слово), СМД (ещё хлеще). Единственный врач, полностью мною довольный – окулист.

Ну вот и всё, надоело писать. Если что и забыл – ладно.

Выдержки с родительского форума, февраль 2002 года

* * *

Монолог Маленького Деспота.

Я родился. И с этим фактом приходится считаться. Я решил с самого рождения показать всем, кто я есть. Чтобы не было потом мучительно больно. Чтобы с самого начала расставить все точки над i.

Я родился. И никуда, никуда вам не деться от этого. Раньше думать было надо. А теперь всё, поздно. Примите как свершившийся факт.

Я родился. Чуть раньше, чем планировалось, но всё-таки не преждевременно.

Я родился. Не так, как хотелось, но тем не менее. Никто и не обещал, что будет легко и просто. В любом случае, главное – результат. И с этим вряд ли кто-то поспорит. Особенно если результат так хорош, как я.

Я родился. Как и ожидали мои родители, первые три месяца были самыми тяжёлыми. Вот только они не ожидали, что будет тяжело НАСТОЛЬКО. Ну, если бы всё можно было предсказать заранее, то жизнь была бы скучна и неинтересна…

Я родился. И я расту. И

Я родился, и сейчас мне почти восемь месяцев. Я расту, растут мои потребности, и их надо удовлетворять. И именно для этого со мною вы, мои родители. Так что соберитесь с силами, воспряньте духом и – вперёд. Впереди ещё целая жизнь, столько всего надо успеть! Ну-ка, поднажмём!

Я наконец-то родился, и хоть я с виду серьёзный и мне частенько невозможно угодить – я люблю вас! Мама, папа, я вас люблю. Я просто не могу вам пока это сказать, просто не умею. Но я подрасту, и буду целовать вас так же нежно, как вы меня целуете сейчас. Вот увидите, станет легче! Я, конечно, не откажусь совсем от ваших рук (страсть как люблю ездить на руках!), но часть пути я смогу пройти САМ!

Мамочка, твоя спина сможет, наконец, отдохнуть! Папочка, тебе не придется беспомощно смотреть на маму взглядом «ну вот, без твоей сиси, боюсь, его не успокоить», ведь я не вечно буду кушать маму.

Мы сможем втроём ходить в лес, на речку, путешествовать, купаться в море, устраивать детские праздники (и взрослые тоже!). Мы будем ходить в походы, по утрам делать зарядку и бегать по нашей аллейке возле дома. Мы заведём рыбок, собаку и няню, мы посадим много-много цветов и деревьев и будем за ними ухаживать.

Мы сможем садиться обедать ВМЕСТЕ, а не кормить меня ВМЕСТО вашего, мама и папа, обеда. Всё будет именно так, как вы себе это представляли, как мечтали. Мы всё сможем, всё сделаем, всё успеем. Только потерпите ещё немного, пожалуйста: ведь мне сейчас так важно быть центром нашей маленькой семьи-Вселенной, пупом Земли и просто вашим Родным, Любимым, Самым-Самым! Ну позвольте мне это ещё немножко, ещё чуточку! Ведь я вас так люблю…

Я родился, и я несовершенен, как и всё вокруг. Вот и у меня, оказывается, бывают минуты слабости и сентиментальности… Но всё проходит, ибо ничто не вечно. Вот и я дал слабинку, распустил нюни, разоткровенничался. Но всё, хватит. Ну-ка, родители, равняйсь, смирно! Равнение на меня, быстренько кушать-играть-одеть-раздеть-купать-гулять!!! Не расслабляться!

* * *

Форум: 7ya.ru

Раздел: Карьера и ребёнок (семья)

Тема: Ищу работу сыну.

Хочу пристроить на работу годовалого сына. Очень устали мы с папой от круглосуточного с ним общения… На няню денег нет, в сад – рано. Посему я вот подумала: может, нужен кому дворник там или ещё кто…

Егор очень способный и многое может, например:

1. Дворник. Подбирает на улице окурки, фантики, крышечки от пива и кидает в мусорку.

2. Шредер. Замечательно рвёт бумагу на мелкие кусочки. Сегодня перешёл и на материю: порвал успешно простынь…

3. Сантехник. Есть опыт демонтажа стиральной машинки.

4. Сигнальщик. Умеет нажимать разные гудки, пищалки и подобные звучащие штуки.

5. Тракторист. Имеется опыт верчения руля и нажимания на сигнал в настоящем тракторе.

6. Персональный водитель. Есть опыт сидения за рулём БМВ, «Фольксвагена», «Хонды».

7. Личный секретарь. Отвечает на звонки, выслушивая собеседника и ничего не отвечая (молчание – золото!).

8. Полотёр. Трёт тряпочкой пол.

9. Помощник старикам. Может пережёвывать пищу, не глотая её, а выплёвывая для вашего дальнейшего использования. Есть опыт пережёвывания и выплёвывания яблок и огурцов.

10. Поедатель сушек и сухого хлеба. Если у вас завалялись ненужные сушки или засохший хлеб (правда, без плесени), то Егор – это тот, кто вам нужен!

11. Высотник. Заберётся на любую требуемую высоту по подручным и подножным предметам.

Наверняка ещё что-то я забыла… В общем, кому нужен универсальный помощник на дневное время суток – пишите! Вышлю резюме.

13 сентября 2002 года

* * *

Я боюсь своего ребёнка. Вот, дожили…

Я его боюсь. Панически.

Боюсь быть покусанной (очень-очень больно!!!), побитой, исцарапанной и защипанной…

Не понимаю причин его действий, не могу найти выход. Сил нет, терпения тоже больше нет, пью валерьянку, рыдаю, опять пью валерьянку. Стараюсь изо всех сил, но толку – ноль.

Да, я понимаю, зубы периодически лезут. Да, соседи периодически ремонт делают во время его сна.

Уже неделю ночью куролесит по несколько часов кряду, да и днём никак не уложишь. Хожу, как сомнамбула, самой бы прилечь хоть на минуточку.

Еле держусь на ногах, а ещё надо сделать работу в срок. Про уборку и т. д. молчу: фиг с ней, в грязи, но зато живая пока…

На няню денег нет, хватаюсь за каждую подработку, что находится. Периодически поступают предложения выйти на работу на полный день. Отказываюсь, потому что Егор не готов оставаться с чужой тётей. Муж считает, что Егор не готов, я считаю, что не готов. А Егор как будто нарочно делает всё, чтобы я таки ушла на работу. Потому что находиться с ним рядом стало пыткой для меня. Даже спокойный и непробиваемый обычно муж – и тот психанул сегодня ночью…

У мужа следы укусов на теле, я вообще вся искусана. Егор постоянно бьёт нас (либо рукой лупит сильно, либо чем попало, что в руку возьмёт). Нос мой исцарапан так, что стыдно из дому выйти (в офис езжу раз в неделю – тоже стыдно…).

Вниманием ребёнок не обделен, домашняя работа вся стоит, зато мама играет с ребёнком. Папа, когда выходной, весь день с Егором мастерит, убирает, готовит и всё такое прочее. Что ещё ему нужно – мы не знаем. Егор постоянно недоволен, фон настроения практически всегда нудящий, минорный, недовольный. Сил уже нет. К чему такое существование, не приносящее НИКОМУ удовольствия?..

Выдержки с родительского форума, ноябрь 2002 года

* * *

С ребёнком отношения не сдвинулись к лучшему, увы. То есть абсолютно. Всячески стараюсь оградить себя от него. Спасаю от его вторжения своё пространство. Чтоб не мешал. Как будто он меня отвлекает от чего-то важного. А ничего важного в моей жизни-то и нет! И если что-то и должно быть для меня важным, то это как раз ребёнок!

А на деле получается, что я его всё время (как меня в детстве родители) задвигаю, игнорирую, он меня достаёт, я его постоянно отсылаю в его комнату и чтобы дверь за собой закрыл. Чтобы я его не видела, не слышала.

Мои постоянные фразы – «Иди к себе», «Закрой за собой дверь», «Что ты ходишь ко мне каждые

Я не понимаю, почему я так себя веду. Я не понимаю, почему я не получаю удовольствия от общения с ребёнком. Я не понимаю, как мне дальше жить с этим… с ситуацией такой… Мне не нравится так себя вести! Мне не нравится так себя чувствовать! Мне не нравится быть ТАКОЙ мамой!

Я не люблю одиночество, но обрекаю на него ребёнка. Который тоже не любит одиночество и страдает от него. И просит моего внимания. А я не даю.

А я прошу внимания у мужа. А он не даёт. Он находит тысячу хобби. Не специально. Но чем-то он хочет занять свободное время. Чем-то, не мною. А я рядом как мебель. Так ему комфортно. А я даже и не ищу хобби, даже не оправдываю себя ничем, а просто отсылаю ребёнка в его комнату. Как мебель.

Ребёнок просит поиграть/почитать/порисовать/поделать что-то вместе – а мне неинтересно с ним. Я прошу мужа вечером, к примеру, поиграть всем вместе (или вдвоём) в настолки – а ему неинтересно. Муж просит меня позаниматься с ним аквариумом (посидеть рядом, когда он им занимается) – а мне неинтересно.

И вот мы все такие якобы любящие друг друга, но абсолютно друг другу неинтересные, живём вместе, и каждый страдает…

Я не переделаю мужа. Я не переделаю ребёнка. Но, может, я могу подправить что-то в своей консерватории, чтобы ситуация исправилась? Я мама. Я не могу не любить своего ребёнка. Просто по определению не могу. Я могу не уметь любить. Ребёнка, мужа, себя, остальных людей. Но если я чего-то не умею – я же могу научиться? Я очень этого хочу.

Из письма психологу, 2007 год

* * *

Отношения мои с Егором стали немного лучше, мне кажется. Я поняла, что чем больше я прошу от мужа, а он мне не даёт, тем больше я срываюсь на ребёнке, требуя от него чего-то. Я постаралась разграничить свои отношения с мужем и свои отношения с Егором. Как мне кажется, стало немного спокойней. Но всё равно частенько срываюсь.

Срываюсь, когда не в настроении, а Егор лезет ко мне с вопросами. Срываюсь, когда не слушается меня с первого раза, а у меня нет моральных сил на объяснения и пререкания.

Неправа во всех случаях. Знаю, как нужно было правильно разруливать ситуацию. Просто тупо не было сил, не было энергии. Мне не нравится быть энергетически пустой, усталой, находиться в состоянии неустойчивого равновесия (чуть тронь, чуть скажи не то, чуть ветерок подуй – я срываюсь). Мне хочется воспринимать ребёнка как ребёнка, а не как досаждающего мне человека. Я не хочу забить его требованиями слушаться меня с первого раза и делать всё по первому требованию. Я хочу нормально общаться с Егором как с человеком, имеющим право на эмоции, на их выражение, на несогласие со мной.

Пожалуйста, помогите мне…

Из письма психологу, 2008 год

* * *

Собственно, моему Счастью уже годик. За это время Счастье выросло и изрядно потяжелело. Цвет глаз и волос сильно изменился: глазки стали серо-голубыми (больше голубыми, чем серыми), волосики – блондинисто-русые.

Зубы у Саши прорезались не так давно, сейчас их всего три. Прикармливаться мы как-то не спешили, начали месяцев в восемь, кажется. Сейчас рацион небогатый, превалирует всё то же грудное вскармливание.

Как ползать – Сашка уже забыла, ибо давно уже ходит и почти бегает. На улице гуляет очень активно: не сидит, не стоит, а постоянно ходит. Обожает свою лопату: помогает дворникам убирать снег.

Пожалуй, единственное наше с мужем расстройство – это Сашин сон. Как спала она днём с рождения исключительно на руках – так и спит до сих пор. У меня спина отваливается уже от постоянного сидения в кресле… Ночью спит с папой на диване, а я бегаю её кормить к ним в комнату. Иногда пару раз за ночь, иногда – каждый час, а под утро – каждые полчаса. Офигеваю и мечтаю спать, спать и спать…

Планировала кормить год. Выдержала (для меня это большая проблема, увы). Теперь хочу свернуть ГВ, но Саша не готова категорически. На смесь перевести не могу: не берёт бутылку, а из ложки и чашки саму смесь не берёт (пыталась ей влить ложку попробовать – у неё рвотные позывы начинаются на «Фрисолак»). А без смеси обходиться – она ещё мало что ест. В общем, вопрос пока открыт.

Сашка любит примерять различные головные уборы, танцевать (чуть слышит музыку – сразу качается, ножками притоптывает и переступает, головой вертит или кивает в такт), играть в догонялки, «рисовать». Любимые игрушки – кукла, коляска кукольная, картошка и морковка (настоящие), мячи всех размеров, а также любые предметы, которые удастся умыкнуть из комнаты старшего брата.

В общем и целом, нам в этот раз Бог действительно подарил золотого ребёнка. Если б не сон на руках – вообще чудо было бы. Но мы и так довольны, ибо есть с чем сравнивать: то, каким был первый год жизни старшего – это впору было вешаться… Так что на его фоне Сашка просто идеальный ребёнок.

#Сашке1

* * *

Здравствуйте.

Нашей семье очень нужна помощь хорошего психолога, и мне порекомендовали вас. Мы теряем старшего ребёнка (если уже не потеряли).

Егору девять лет, учится в третьем классе. Постоянное враньё, хамство, игнорирование просьб и указаний. И постоянно прогибает мои границы. Это, конечно, прежде всего, моя проблема, и я работаю над ней, прохожу индивидуальную психотерапию. За плечами восемь месяцев работы с этим психотерапевтом до беременности дочкой, и вот, месяц назад, возобновила снова.

Внимания Егор почти не получает. То я по больницам и в роддоме лежала, то Саша родилась – и я вообще самоустранилась… Саша меня узурпировала (сейчас ей один год и два месяца), и у меня нет возможности уделять время ни Егору, ни мужу, ни себе самой. Возможно, это тоже вопрос установления границ… Егор в детстве вёл себя так же, даже хуже. Ему никогда не было достаточно какой-то части внимания. Только полностью безраздельное внимание к его персоне всех взрослых, находящихся в данный момент в квартире. Сгонял всех в одну комнату и получал кайф.

Я не умею адекватно справляться с собственными

Муж спокойный, флегматик, но сейчас тоже давно реагирует на любое поведение Егора как бык на красную тряпку (и я так же). Проблемы сына (а их немало) воспринимаются нами утрированно, и реакция идёт от нас жуткая. Не можем остановиться, успокоиться, продумать, отреагировать спокойно. Обзываем его по-всякому, и безумно стыдно за это.

Первое время я каждый раз подходила просила у Егора прощения, говорила, что на самом деле я так не думаю, и всё от бессилия… А теперь давно уже не извиняюсь, потому что эти ругательства – они по сто раз в день, и от меня, и от мужа, и мы так злы на Егора, что прощения просить в голову просто уже не приходит (типа сам виноват, что довёл). Умом понимаю, что неправильная позиция, на деле изменить не получается ничего. Руки опустились, мы с мужем постоянно чувствуем бессилие и бесимся жутко.

На самом деле Егор отзывчивый, добрый, открытый, доброжелательный, активный, подвижный, болтливый (рот не закрывается вообще никогда), очень много читающий, с хорошо развитой речью, с фантазией, увлекающийся (но почти никогда не доводящий до конца начатое или делающий задуманное тяп-ляп и побыстрее), нежный и любящий обниматься (чего мы ему уже давно не даём), любящий внимание (повышенное), умеющий показать себя так, чтобы им восхищались.

Ненавидит спорт (потому что нужно прикладывать усилия и потому что все тренеры орут). Читает практически только фантастику, плюс ещё рассказы о жизни школьников. Любит делать что-то руками («Лего», клеить из бумаги, бисероплетение). Выдумывает интересные вещи, организует вокруг себя народ. С одной стороны, собирается стать изобретателем, с другой – не намерен работать, когда вырастет.

А ещё: Егора очень много. ОЧЕНЬ. И он ВЕЗДЕ. Если он смеётся, то ОЧЕНЬ ГРОМКО. Если разговаривает – то ОЧЕНЬ МНОГО. Если злится – то ОЧЕНЬ СИЛЬНО. Мы все тут громко орём, в основном – на Егора. А он громко и много разговаривает ВСЕГДА. А хочется тишины, спокойствия и взаимной любви. А вокруг ненависть, злость, гнев, ругань, враньё, вечное недовольство. Причём недовольны все.

У меня после его рождения появилось ощущение, что для меня нет места в доме… Хочется сбежать из дома, потому что везде один Егор, мне места нет.

Пожалуйста, помогите нам!

Из письма психологу, 2011 год

* * *

В этой жизни мне суждено было родиться в странном месте, в странное время и в странном окружении. Я всегда чувствовала, что это место – не моё. И окружают меня какие-то не мои, чужие. Но где моё место и где мои, родные – я никогда не знала. Я была заколдована.

И потому моей жизненной миссией стал ПОИСК. Поиск ответов на вопросы, поиск моего пути.

Стал не сразу. Потому что вначале пришлось долго учиться, как выживать в этом вот не моём мире, среди не моих чужих, злых, коварных, жестокосердных, порой подлых. Злых волшебников и волшебниц, которые в любой момент могли меня уничтожить, превратить в ещё менее ценное нечто.

Было странно. Как будто и я совсем не я. Как будто оболочка моя, и где-то глубоко-глубоко внутри – тоже я. Но под оболочкой меня обволакивает толстым-толстым слоем такая консистенция… Гадость, короче. Не моё. Но без него было не выжить. Не приспособиться.

Как я попала в это не моё место к этим не моим чужим – понятия не имею. И все силы уходили на то, чтобы выживать. А на поиски истины (кто я, где я, зачем я) просто не было энергии.

Всё, что я знала – что нужно что-то менять. И в какой-то момент поняла, что изменить можно пока что хотя бы место. Не моё место поменять на другое. Не обязательно на моё (ведь где моё – я не знаю), а хоть на какое-нибудь. Вдруг получше будет.

Решение оказалось верным. Потому что новое место хотя бы предоставляло варианты, возможности выбора последующих шагов. И это место было подальше от злых волшебников, которые приложили руку к тому, что я стала такой… не своей.

И вот, всё ещё выживая, становясь в защитную стойку то здесь, то там, защищаясь от не моих чужих, я встретила… ну, можно сказать, Доброго Волшебника. Я не видела его и не знала, как он выглядит. Я общалась с ним через Волшебный Ящик с экраном, посредством написания кучи букв и слов. Но то, ЧТО этот волшебник мне отвечал, однозначно давало мне основания считать его ДОБРЫМ.

Благодаря его волшебным действиям моё «я» начало шевелиться где-то внутри и захотело выбраться наружу, изгнать окружающую его субстанцию непонятной консистенции, расколдоваться. И я очень переживала, успею ли я пожить, когда наконец стану собой настоящей. Я спешила и торопила время: ну когда, когда уже я изменюсь, превращусь в себя настоящую?! И тут Добрый Волшебник оказал мне неоценимую услугу. Он открыл мне Великое Знание: жизнь – она УЖЕ ИДЁТ. Мне не нужно ждать, пока я расколдуюсь! Всё, что сейчас со мной происходит, – это уже жизнь. И я могу её жить, как мне хочется. Это было шоком, это было прорывом. Это как будто расколдовало часть меня. И этой части хватило для того, чтобы пойти дальше.

Потом мне попадались и другие добрые волшебники. Каждый из них вносил свою лепту в нелёгкое дело расколдовывания меня. И я старалась сама изо всех сил.

К тридцати девяти годам я была уже довольно сильно расколдованной. И чувствовала себя совсем не так, как когда-то. Я чувствовала себя живой и достаточно сильной для дальнейших преобразований. Однако у меня не хватало энергии для качественного взаимодействия с теми моими родными любимыми, которые появились в моей жизни благодаря помощи волшебников и моим трансформациям.

Из работы по переписыванию жизненного сценария на одном из психологических онлайн-тренингов, 2012 год

* * *

2011–2012 годы: родительские тренинги Ольги Юрасовой.

Март 2012 года: вступила в сообщество «Заботливая альфа» в ЖЖ, начала изучать тему альфа-родительства.

2012 год: прошла первую ступень по работе с травмой по методу Мюррей.

* * *

Мне 40. Получаю второе высшее, психолого-педагогическое. Хочу открыть детский клуб, основная концепция которого – игра. Потому что сейчас родители

За плечами много часов индивидуальной психотерапии в качестве клиента. Разгребла кучу проблем, но копать ещё долго. К сожалению, денег на постоянную психотерапию нет, это слишком большие расходы для нас.

Много знаю, много понимаю интуитивно, но почти не получается самой воплощать эти знания/понимания с детьми.

Основная проблема – отношения со старшим сыном, причём не в силу его подросткового возраста, а так было с его рождения.

Я постоянно нахожусь в энергетическом минусе, что приводит к маме-булли. Боюсь ответственности, у меня тупо нет на неё сил.

Любой «шаг в сторону» (незапланированность) вызывает боевую стойку, агрессию, малоадекватную защиту своих границ.

Тревожусь из-за всего. Не могу гулять с младшей, со старшим в его детстве тоже не могла, но сейчас ещё хуже: боюсь горок, лазалок, всего того, где физически опасно и может что-то случиться, когда я ответственна за ребёнка. Меня это просто изводит. На прогулке начинается паника, я готова схватить ребёнка в охапку и – домой.

Слава богу, есть муж, который гуляет спокойно.

Хочу убежать куда-то, где можно побыть одной, причём долго-долго, и чтобы не было необходимости возвращаться. Постоянное ощущение, что «не тяну» семью, не справляюсь. Я несчастна, и чем дальше – тем острее это ощущаю.

А хочется совсем другого… Спокойного родительства, ощущения «я счастлива».

Сложно сказать, чего ожидаю от курса… Наверное, мне кажется, что количество (информации, общения с единомышленниками) перейдёт рано или поздно в качество (принятие информации и перевод её в практические действия). У меня так бывает…

Из анкеты при поступлениина обучение в Институт Ньюфелда, 2012 год

* * *

2013 год: семинар «Быть заботливой альфой».

2013 год: семинар «Привязанность в паре».

2013 год: семинар «Дети в семье».

2013 год: семинар «Свободная игра».

2013 год: поездка в США вдвоём с Егором (поворотный момент).

2013 год: забрала Егора из школы на семейное образование (шестой класс), с тех пор и до окончания школы Егор в обычную школу не ходил, сдавал аттестации дистанционно (только ОГЭ и ЕГЭ очно).

* * *

Однажды, когда Егору было лет восемь или девять, я каким-то волшебным образом нашла психолога, который на первой же встрече дал мне увидеть боль моего ребёнка за выставленными им защитами и колючками. Я не только увидела, что Егору не безразлично то, что происходит у нас в семье, но что ему очень больно. И я почувствовала эту его боль, она закрыла собой все претензии и несоответствия сына идеалу. Дальше был долгий путь личной терапии на тему детско-родительских отношений и моей мамской роли, и год мы с мужем ходили на родительские тренинги. Так начался мой путь Мамы.

Путь этот я шла очень сложно. Медленно и с постоянными откатами назад. Было тяжело, и я плохо справлялась. Но шла.

Совершенно случайно где-то в недрах Живого Журнала я наткнулась на посты Ольги Писарик про теорию привязанности Гордона Ньюфелда. Потом купила вебинар Ольги про детей в альфа-позиции – и поняла, почему мой ребёнок ведёт себя так, как ведёт. Я пошла на семинары Ольги в Москве (про отношения привязанности в паре, про сиблингов, про свободную игру) – и поняла, что ура, я нашла теоретическую базу, в которой меня всё устраивало. Которая легла мне в душу так, будто именно для неё там и пустовало место всё это время.

И, о ужас, я перестала гнать от себя мысли о семейном образовании. Я всё ещё совершенно не понимала, как смогу учить своего ребёнка: я же до сих пор не знаю, сколько отступать клеточек, и тем более начались уже предметы средней школы, а я не преподаватель-предметник. И жутко боялась. Но кое-что изменилось: теперь я точно знала, и уверенность моя была стопроцентной, что обязана забрать ребёнка из школы. Из места и из процесса, где ему плохо. А что делать дома – вопрос второй. Я мама и я должна позаботиться о сыне. Потому что, кроме меня, некому.

У меня прибавилось уверенности в своих силах, потому что к моменту перевода Егора на СО я уже год отучилась в университете, получая второе высшее психолого-педагогическое образование. Знаний школьных предметов и методик их преподавания это не давало, но появились знания по возрастной психологии. Да и сам факт, что ребёнка на семейное образование забирает мама педагог-психолог, казался мне облегчающим отношения с различными инстанциями, школами, социумом. Такая вот иллюзия у меня была.

К сожалению, год учёбы в университете снова подорвал наши отношения с сыном. Я тратила весь ресурс на занятия. Сил и времени быть мамой не оставалось. А ведь у меня ещё и младшая дочка! Сашка родилась, когда Егор был во втором классе, и все его школьные проблемы совпали с её младенчеством.

К концу пятого класса мои вопросы о том, как прошёл день, Егор воспринимал с нескрываемым удивлением: «А тебе это зачем?», «А почему тебя это интересует?» И я понимала: он искренне удивлён, что меня интересует не только его учёба, но и он сам. То, как ему было в школе. Как ему игралось, как училось, как общалось. Что он чувствовал, о чём думал.

Я плакала. Как я умудрилась сломать отношения до такого состояния? Ну как? Я очень люблю Егора и мне, конечно же, не всё равно! И отметки – не то, что я считаю главным, важным. Но мои личные тараканы, мои детские психологические травмы диктуют мне поведение, которое портит жизнь и мне, и сыну. Мои поступки не соответствуют моим ценностям. Они привели к ужасному результату: я потеряла отношения с сыном. Он не сын, он – школьник. Не знаю, чувствовал ли кто-то из вас вот эту потерю, когда ребёнок есть, а отношений нет.

Я уже понимала, что придётся завоёвывать доверие сына заново. Этим я собиралась заниматься на СО. Но обучать ребёнка чему-либо «на пустом месте» невозможно. Чтобы он слушался и соглашался выполнять то, что я прошу, был готов делать то, что делать не очень-то и хочется, нужна база. Эта база – крепкие отношения привязанности. Надёжные и устойчивые. И работать над ними мне следовало начать заранее.

Времени до начала учебного года оставалось мало. Лишь несколько месяцев на исправление отношений, которые портились столько лет. Нужно было что-то серьёзное, какая-то встряска, благодаря которой я получу сразу много баллов кредита доверия ребёнка. И я придумала поездку с Егором в США.

Восемнадцать

Муж меня поддержал. Без его поддержки такое путешествие просто не могло бы состояться. Мы взяли кредит в банке – и полетели.

В Америке мы жили в большом комфортном доме в безопасном районе, купались в домашнем бассейне, делали барбекю, бросались воздушными шариками с водой на лужайке. Гуляли по Нью-Йорку, Вашингтону, Филадельфии, посещали только интересные нам музеи, ели смешное мороженое dippin-dots в зоопарке, покупали нелепые магнитики, смотрели на звёзды в Планетарии. Заблудились в китайском квартале Нью-Йорка со свежекупленными там огромными пустыми чемоданами и бродили кругами в поисках автобусной остановки. Колесили на верхнем открытом этаже экскурсионного автобуса и в жару, и в дождь, много фотографировались и делились впечатлениями. Заезжали в гости к амишам, купались в фонтанах Принстона, ездили на океан. Мы много видели и ещё больше чувствовали. И через восемнадцать дней вернулись домой с кучей впечатлений, миллионом историй с «А помнишь, как…?», чемоданом совместно прожитых чувств. С таким бэкграундом можно было начинать новую детско-родительскую жизнь.

Ещё до поездки в Штаты я начала искать информацию о семейном образовании, думать и потихоньку готовить мужа. Потому что первая реакция на упоминание о семейном обучении у него была крайне отрицательная. Ему надо было сначала свыкнуться, что такая идея вообще существует, а потом уж мало-помалу её думать. Так что я закинула ему эту мысль и ждала.

Изучала информацию, обдумывала цели, сверяла с ними свои возможности, искала альтернативные школы.

Существует много поводов, которые подталкивают родителей к выбору СО для своих детей. Поводов много, но главная причина, как мне кажется, одна: школа не учитывает индивидуальные особенности каждого ученика. Понятно, что школа просто не может учитывать их. Такова особенность самой школы. Она – массовая, для масс. А значит, все, кто сильно отличается (в любую сторону и по любому параметру), туда «не влезают». И можно всю жизнь пытаться впихнуть туда «невлезающего» ребёнка, а можно пойти другим путём.

Жаль, у меня заняло так много времени дозреть до этого другого пути.

* * *

Переход на семейное образование сильно изменил нашу жизнь. Во-первых, улучшились отношения с сыном. Он, наконец, увидел, что я с ним, на его стороне. Что мне не всё равно то, что в школе ему плохо. Увидел, что я готова что-то делать ради него. Меняться, преодолевать свои узкие, слабые места. Плюс к этому мы стали проводить вместе кучу времени, которое раньше занимала школа. Увы, тратилось оно на учёбу, но всё же это был наш совместный процесс, взаимодействие. Мы стали лучше понимать друг друга. Ну и физического контакта стало больше, обнимашек, «отбей» и всякого такого.

У Егора загорелись глаза. Я и не помню, когда они у него горели до этого. Он почувствовал Жизнь. Что она есть, и она – про него. Что его «хочу» имеют значение, что не только всякие «надо» и «должен» наполняют его жизнь. Появился ресурс заниматься тем, чем хочется. Егор с удовольствием ходил на кружки, не бросая их весь год.

* * *

2013 год я провожаю в полном внутреннем раздрае. Я не понимаю, как выбираться из того, где я очутилась. Вернее, как перестать вести себя так, как я веду. Мне многое не нравится в себе, в том, как я реагирую на всё.

Я хочу научиться жить просто. Не по-геройски, а просто. Не так, как жила и живёт моя мама.

Я не хочу постоянно быть уставшей, не хочу показывать такой пример детям!!! Иначе они, как и я в своё время, не захотят взрослеть: ведь быть взрослым так невыносимо тяжело! Я хочу просто нормально жить, не совершая постоянных подвигов, а просто делая дела и живя жизнь.

Жизнь – это не подвиг, дела, быт – это не подвиг, общение с детьми – это не подвиг.

Я не хочу реагировать на жизнь как на борьбу только потому, что так делала и делает моя мама! Я взрослый человек и могу сама решать, как мне жить. И я выбираю просто жить! Без подвигов, без демонстрации хронической усталости, без искусственного повышения собственной значимости.

Я хочу получать положительные эмоции от общения с детьми. Хочу перестать воспринимать его как обязанность, тяготящую меня. Хочу перестать всячески бегать от этого общения, отгораживаться от детей, стараться каждую минуту спрятаться от них. Я хочу быть вместе с детьми. Так, чтобы нам всем это приносило удовольствие.

Я хочу найти способ взаимодействия с двумя детьми одновременно. Не хочу загонять Егора в его комнату из-за того, что не могу придумать, как общаться сразу с обоими детьми. Я хочу перестать орать на Егора и отгонять его от Саши только потому, что мне не хочется находиться вместе с детьми, и я тупо сбегаю от них, оставляя их, зная, что в итоге поругаются. Я хочу вести себя как взрослая, как настоящая мама.

Я хочу перестать орать на детей, обзывать их, шантажировать. Это совсем не то, как мне хотелось бы с ними общаться. Хочу научиться находить в себе силы и желание давать детям больше внимания и любви. Я хочу меньше заменять настоящую жизнь просмотром сериалов и реалити-шоу. Я хочу перестать ждать, что за меня всё сделают другие. Я хочу научиться сама делать максимальное количество вещей. Именно это и есть независимость – ощущение, что я сама со всем справляюсь. У меня же сейчас обратное ощущение: что я сама ничего не смогу. Мне в этом некомфортно, эта инфантильность превращает меня в растение. Я очень хочу всё изменить! Проще. Проще жить, проще общаться с детьми, проще смотреть на вещи. Но как?..

Из ежегодных итогов года, 2013 год

* * *

2014 год: закончила интенсив I «Понимать детей» в Институте Ньюфелда.

2014 год: семинар «А как же я?» (Гордон Ньюфелд в Москве).

* * *

2014 год был очень сложным. Не верится, что я в этом всём выжила.

Сейчас на душе очень тяжело, очень-очень тяжело.

Хорошо, что год назад я приняла решение съездить всей семьёй

Очень не хватает мамы… Но у неё там есть папа – большой ребёнок, к тому же со слабым здоровьем. Так что маме есть о ком заботиться и реализовывать свою потребность спасать, быть нужной и преодолевать.

Если бы я хотя бы могла купить маме билеты на поезд! Но я и этого не могу. Поэтому просто скучаю по маме и завидую брату, который находится там, с ней. Он и в детстве мог позволить себе быть ребёнком: от него никогда не требовали «быть умнее», уступать, заботиться о ком-то. Я же и тогда не могла быть ребёнком, потому что от старшей требовали быть взрослой. Плюс маму и папу приходилось оберегать от переживаний: было явно видно, что этого (переживаний) они боятся больше всего. Поэтому со своими переживаниями мне было не к кому идти, защиты искать было не у кого, поддержки – тоже.

Да и сейчас некуда с этим идти. Мама перегружена заботой о папе, плюс сейчас она основной кормилец в семье, поскольку папа вышел на пенсию в этом году после очередного инфаркта.

Папа никогда не мог ни поддержать, ни позаботиться, он сам требовал заботы и поддержки. Ничего вокруг не видел, кроме своих книг. И от других ждал, что они поставят его интересы выше своих интересов, а также выше своих потребностей, жуткой усталости и вечной нехватки времени.

А мне хочется плакать, вернее – истерить, швырять, что под руку попадётся, и орать: «Почему ты не даёшь мне быть ребёнком?!

И в детстве не давал, и сейчас не даёшь!!! Да, мне сорок два года, но я – твой ребёнок, чёрт побери!!!»

Из ежегодных итогов года, 2014 год

* * *

2015 год: закончила интенсив II «Сложные проблемы в детском возрасте» в Институте Ньюфелда.

2015 год: организовала группу «СВАО хоумскулинг» – территориальное сообщество семей, обучающих детей в форме семейного образования.

2015 год: закончила второе высшее (педагог-психолог), защитила диплом на тему семейного образования.

2015 год: с партнёром по проекту и командой единомышленников начала выпуск журнала «Семейное образование» (с 2015 по 2017 год издано восемь номеров журнала в печатном и в электронном виде).

С 2015 года: пишу статьи, печатаюсь в журналах («Семейное образование», «Знание. Понимание. Умение», «Виноград», «Фома»), выступаю с лекциями для родителей на фестивалях и конференциях.

* * *

В седьмом классе у Егора вовсю стартовал тот самый переходный возраст. Он не хотел учиться, совсем, и я очень переживала, что не могу ничего с этим поделать.

Кружки (те же, что и в прошлом году) Егор через несколько месяцев забросил. Сначала стал много пропускать, даже самый любимый – «Ремонт и настройку компьютеров». Преподаватель, ведущий этот кружок, видел Егора со всеми его личностными особенностями, и фактически вёл его индивидуально. Егору разрешалось приходить хоть на весь кружковый день (с 14 до 20 часов), делать, что самому интересно, перебирать все имеющиеся в мастерской детали, брать нужные домой. Я была удивлена, что сын пропускает любимый кружок. Раз, два… Оказалось, что физиологические процессы подросткового возраста, гормоны делали процесс общения Егора с социумом весьма сложным. Он много и часто раздражался, а удерживать это раздражение, контролировать своё поведение не мог. И боялся обидеть преподавателя грубым ответом. В такие сложные для себя дни Егор нашёл решение – не идти на кружок. Вообще ему всё больше хотелось окуклиться и сидеть дома.

Начали портиться отношения между нами. Егор учиться не учился, на кружки не ходил, постоянно грубил, орал, хлопал дверью. Отношения с сестрой тоже стали ужасными. Если бы не теория привязанности, в тот период я, возможно, отдала бы Егора в школу. Не потому, что там ему было бы лучше, а потому, что не могла нести ответственность за обучение, которого не происходило. Я не справлялась. Для меня это был самый сложный год СО.

А в январе состоялась первая конференция семейного образования. Я была там, сидела в первом ряду, ловила каждое слово спикеров. Конференция дала мне толчок что-то делать. После неё я организовала в Facebook территориальную группу хоумскул-семей «СВАО хоумскулинг». Мне повезло: не пришлось делать это в одиночку. Нашлась соратница, появились единомышленники.

Мы нашли библиотеку, готовую принимать хоумскул-семьи в своих стенах еженедельно и бесплатно. Для меня это была последняя возможность как-то вытащить Егора из его раковины. Мне было страшно, что сын так отдаляется, и я более не могу ни на что влиять. Однако Егор побывал на библиотечных встречах несколько раз – и перестал туда ходить. Зато Сашке такие тусовки пришлись по душе.

Егор совершенно забил на учёбу, а я не была готова к анскулингу. Я пыталась искать подходы, возрождать мотивацию, стимулировать, заинтересовывать. Лезла из кожи вон – и с каждым днём всё больше теряла надежду на какие-либо изменения. От меня ничего не зависело. Я была бессильна и была готова на любые эксперименты. Ну вдруг я что-то пропустила, не учла, не нашла, не увидела… Я хваталась за любые соломинки в попытках как-то выплыть.

А тут как раз и эксперимент подвернулся – в Центре семейного образования, в группе из восьми человек, два раза в неделю. Учёба в малой группе, в возрасте, когда важно найти своё место в коллективе, в теории должна была пойти. Зная сына, я в это не верила, но сама не справлялась, потому хотела испробовать и этот вариант. Егор должен был принять решение сам. И он сказал, что учиться там не будет. Моя последняя надежда рухнула.

Через несколько дней я вернулась к разговору с ним. Я уже смирилась с отказом Егора, но хотела хотя бы поговорить, как жить дальше. Высказала свои опасения, что наши отношения могут испортиться ещё больше. Они и так уже испортились, и виной тому то, что я вынужденно играю роль учителя при не желающем учиться ребёнке, и от этого страдает моя роль доброй поддерживающей мамы.

А на следующий день Егор сказал, что принял решение идти учиться в Центр семейного образования. Сказать, что я удивилась, – ничего не сказать. Это было очень неожиданно, и я не понимала, почему вдруг такие перемены. Лишь много позже я поняла, что Егор фактически пожертвовал своими интересами и своим ресурсом ради наших с ним отношений.

Ну что ж, я передала ответственность за

Егор честно старался въехать в процесс, относиться к происходящему позитивно. Сколько у него было сил. Однако домашка делалась всё реже и реже. В мае (а учиться там сын начал со второй половины марта) Егор уже ничего практически не делал по учёбе, и я имела несколько разговоров с директором Центра по этому поводу. Это ещё один плюс, конечно: там действительно радеют за каждого ребёнка, директору не всё равно, он ищет подходы вместе с родителями, готов пробовать разное.

Так и с Егором: в восьмом классе (а мы не забрали Егора из Центра семейного образования, до меня всё ещё не доходила цена такой учёбы) Егору предложили, например, не посещать физику, учить её самостоятельно дома, время от времени подтверждая сей факт написанием проверочных работ. Просто потому, что ему скучно было на уроках физики. Он многое понимал «как устроено и как работает» и без учебников. Ещё какие-то индивидуальные фишки были, уже не помню. Но, увы, этого было недостаточно, чтобы сделать учёбу интересной или приятной. У Егора были снова потухшие глаза и такая безнадёга во взгляде…

В итоге случилось то, что когда-то пять лет кряду происходило в обычной школе: Егор стал болеть. Практически не вылезал из болезней. Посещать Центр семейного образования Егор из-за постоянных простуд не мог, делал домашку и посылал её учителям по электронной почте. А потом к простудам и прочему добавился диагноз экстрасистолия с какими-то зашкаливающими показателями. Когда замаячила необходимость ложиться в больницу на пару недель на обследование сердца, я перестала понимать, зачем нам учёба в Центре, если результата всё равно нет. Никакие малые группы или замечательные учителя не вернули Егору мотивацию, интерес к предметам не появился, наоборот, всё лишь стало хуже: ребёнок потух и стал болеть.

Я забрала Егора оттуда. И перестала вообще что-либо требовать от него в плане учебы. Меня гораздо больше волновали проблемы с его сердцем, чем соответствие его знаний требованиям ФГОС.

Происходившее со здоровьем Егора заставило меня вспомнить о том, что учёба должна быть для ребёнка, а не ребёнок для учёбы. Я очень сильно прочувствовала, что сын, его самочувствие и счастье для меня приоритетней любых его знаний, особенно тех, которые он сам получать не хочет. И что пусть будет у него здоровье, а там он сам разберётся, чему учиться и как жить с незнанием школьных дисциплин. И тут до меня дошло, наконец, почему Егор согласился учиться в Центре семейного образования. Он попытался позаботиться о наших отношениях, но заплатил за них своими интересами и своим здоровьем (здесь я не про проблемы с сердцем, а про частые простуды).

Практически вынужденно я перешла к анскулингу. Просто потому, что не видела других вариантов в нашем конкретном случае. Второе полугодие восьмого класса я не приставала к Егору с учёбой. Аттестацию за восьмой класс он сдал, не заботясь о том, какие получит оценки, лишь бы сдать.

* * *

После первой конференции по семейному образованию и организации группы «СВАО хоумскулинг» произошло ещё три значимых для меня события, имеющих отношение к семейному образованию:

1. Встреча в «Драгоценности» – ответы на вопросы интересующихся, где я, вместе с другими хоумскулерами-практиками, была в роли мамы с опытом семейного образования.

2. Встреча про анскулинг в «Море внутри», на которой, помимо прочего, можно было «потрогать руками» и расспросить живого выросшего анскулера, никогда не сдававшего никакие аттестации, живущего так, как ему нравится.

3. Ну а потом… Потом случилась Оксана, с которой мы начали делать журнал «Семейное образование» и собирать команду.

А в процессе подготовки к запуску краудфандинга и к выпуску первого номера журнала я ещё и защитила диплом о семейном образовании.

Все эти события запустили во мне процесс освобождения. Мне всё больше нравилась идея анскулинга. Я понимала, что именно это и нужно моему конкретному ребёнку. Но, как говорится, было поздно пить боржоми: оставалось не так много времени до ОГЭ, тут не поанскулишь. Вот если бы с первого класса… Эх.

Работа в журнале, знакомство с разными хоумскулерскими подходами, взаимодействие в команде с прекрасными, интересными людьми давали возможность по-разному смотреть на образование, в том числе семейное. Смотреть на разнообразие и формировать своё мнение, оформлять свои взгляды. Думать о возможных стратегиях и их последствиях для своей семьи, для моего ребёнка.

Я понятия не имею, правильно ли поступаю и не пожалею ли потом. Мне тревожно, иногда страшно. Я никогда не шла поперёк стандарта с лёгкостью, это всегда для меня серьёзное испытание. Но я точно знаю, что нашим с Егором отношениям лучше вот так. И ещё знаю, что никак иначе у меня не получалось, а перепробовала я многое.

Я не считаю наш вариант единственно правильным, как и не считаю какие-либо варианты правильными или неправильными. Я уверена, что сколько семей – столько и вариантов, каждой семье подходит что-то своё и не подходит чужое. И в этом как раз ценность семейного образования: здесь полно индивидуального подхода, он буквально валяется у нас под ногами, нужно лишь нагнуться и взять.

Хотелось ли бы мне, чтобы Егор любил учиться и с удовольствием и рвением грыз гранит школьных наук? Сто раз да! Просто потому, что так было бы проще нам всем. Предполагала ли я когда-нибудь, что у меня, ребёнка из учительской династии, будет такой сын? Нет, моё воображение не достигало таких высот. Но реальность такова. Путь выбран непростой, другие пути оказались не нашими. Всё, что мне остаётся, – поддерживать сына на его пути, в его выборе. Вместе с ним радоваться его успехам и быть рядом в неудачах.

Я наделала много ошибок и, возможно, никогда не смогу с этим смириться полностью. Так, чтобы, при воспоминании о них не наворачивались слёзы или не накатывала грусть. Но я также знаю, что нет никакого смысла в постоянно испытываемой вине и в гноблении себя. У чувства вины вполне определённая задача – сподвигнуть нас исправить накосяченное (если возможно), а также – сделать выводы и в будущем поступать иначе. Это я и стараюсь делать.

Помимо наших с мужем косяков, есть ещё и такая данность, как особенности Егора. Мне безумно жаль, что я не умела иметь с ними дело. Если бы умела – часть проблем не стояла бы так остро. Я вижу это по

Дочку я ращу иначе. Я сделала работу над ошибками (бедные первые дети, им достаются наши пробы, эксперименты, тревоги в гораздо большем количестве, чем детям последующим), и с Сашей всё проходит более гладко.

Лучший подарок, который я сделала своим детям, – это пройденные мною два интенсива в Институте Ньюфелда плюс психотерапия. Именно благодаря этому обучению и тому, что я не сдавалась и продолжала терапию, я смогла выстроить надёжные отношения привязанности с дочкой и наладить отношения с сыном.

* * *

Прежде чем окончательно забрать из детского сада Сашины документы, мне нужно было придумать, как реализовать потребность дочки в играх и взаимодействии с детьми. Потому что у Саши была большая жажда общения.

Поэтому, во-первых, я стала возить её на игры по Бахотскому раз в неделю. Во-вторых, на психологические игры к Ольге Юрасовой раз в три недели. Но даже если добавить к этому Сашины кружки (занятия танцами в студии Айседоры Дункан, которыми Саша занимается уже три года, и музыкальные занятия в Орф-студии, тоже три года занятий), этого всё равно было недостаточно. Поэтому я решила организовать детскую группу у нас дома.

Ну а с предстоящего сентября у нас с Сашкой планы начать учёбу. Потому что Саша хочет учиться. Нет, она не потянет системную ежедневную учёбу «школа-домашка». И нет, она не потянет строгие учительские взгляды. Но она хочет учиться. И я могу дать ей это в той форме, которая для неё посильна.

Пока что это будет комбинация альтернативной школы по принципу школы-парка два раза в неделю плюс занятия математикой на Учи. ру, какие-то тетрадки и книжки дома – такие, которые будут интересны ей и мне. Интересные музеи, образовательные мероприятия и квесты в течение года. И конечно, мы продолжим игры по Бахотскому, равно как и психологические игры-тренинги.

Саша не пишет прописью и пока что не горит желанием учиться этому. Иногда ей хочется – тогда я распечатываю ей прописи, она какое-то время выводит буковки. Но надолго её не хватает. И систематические занятия её не радуют. Жду, пока дозреет, знаю, что это произойдёт.

Читает Саша по слогам. Сама хотела научиться, сама спрашивала, где какие буквы и как читать. Сама, можно сказать, научилась.

Потому что внутренняя мотивация – великая вещь. Сейчас ежедневно перед сном читаем: я – ей, она – мне.

Озвучила мне своё пожелание: учить географию, математику и биологию. Видимо, ими и займёмся с осени.

#Сашке7

* * *

1. Расскажите важные факты вашей жизни.

Мама-папа-младший брат. Родители – учителя в школе со всеми вытекающими типа «Если наши дети образцово себя не ведут и не учатся на отлично, то как мы можем требовать этого от своих учеников?», за любое неоправдывание их ожиданий – холодный игнор.

Основная эмоция детства – страх, временами перерастающий в ужас. В какой-то момент жизни я это куда-то внутрь засунула и утрамбовала, чтобы иметь возможность выживать.

Какое-то количество лет назад пришла клиентом в психотерапию, и весь этот страх и ужас вылез. Разгребаю.

Егора (сейчас ему тринадцать) родила в двадцать восемь лет, Сашку – в тридцать семь.

Долгое время «сижу на попе». Разгребаю с психотерапевтом залежи утрамбованных страхов, стыда, агрессии. Сейчас, вроде, наконец что-то сдвинулось, я наконец почувствовала, что что-то хочется делать. Боюсь даже представить, что снова вернусь в состояние овоща.

Сейчас, можно сказать, учусь «заново ходить»: сосуществовать с людьми с отличным от моего мнением (не выходить из контакта с ними), решать спорные проблемы, отстаивать себя, не разрушаться.

2. Чем довольна в своей жизни, а чем не довольна.

Довольна тем, что ещё жива. Что не сломалась. Что есть дети, муж и что живы родители. Что, несмотря на затяжные депрессии и постоянно испытываемое чувство страха, пытаюсь из этого выбираться и хотя бы «лежать в направлении цели». Цель – научиться жить, а не выживать.

Недовольна тем, что всего боюсь. Что тревожность мешает мне гулять с детьми, расслабляться, отпускать. Что не зарабатываю денег. Что в сорок два года не понимаю, что я и кто я. Что нет ресурсов (как внутренних, так и финансовых).

Недовольна тем, что боюсь спонтанных действий и не умею их совершать. Мне страшно ошибиться, когда мои ошибки могут подвести другого человека или привести к стыду (стыд для меня ещё хуже страха). Я боюсь «не дотянуть», быть хуже, не соответствовать ожиданиям. Это тормозит любой путь.

3. К чему сейчас тянет – каковы помыслы, намерения, мечты.

Сейчас у меня, видимо, «белая полоса». В жизни происходит череда событий, взаимосвязанных так или иначе между собой, что позволяет мне надеяться, что я потихоньку нахожу своё дело (тут боюсь сглазить), что я смогу приносить пользу людям и деньги семье.

Из анкеты при создании АДХР – «Ассоциации Достаточно Хороших Родителей», 2015 год

* * *

Я очень хорошо помню, как начинался журнал. Для меня это произошло вдруг, «из ниоткуда». Ничего не предвещало.

Я тогда заканчивала третий курс в универе, в мыле писала диплом о семейном образовании. Кормила пятилетнюю дочку обещаниями о том, что вот-вот защищу диплом – и с лихвой компенсирую ей прошедшие три года, когда пыталась совмещать своих детей с учёбой на педагога-психолога в МосГУ и учёбой на двух интенсивах в Институте Ньюфелда.

На тот момент я медленно и долго делала свой сайт (конечно же, посвященный семейному образованию) и вместе с подругой вынашивала проект анскулерской школы для тех детей (в том числе наших), чьи родители выбрали СО и в вопросах взращивания детей придерживаются психологии развития и в частности – теории привязанности Ньюфелда.

Тут случилась первая конференция по альтернативному образованию. Та самая, где впервые в России собралось человек двести пятьдесят приближённых (вернее, в большинстве своём – только приближающихся) к семейному образованию. Эта конференция была волшебным пинком для многих. Меня, в частности, она волшебно пнула в направлении создания территориальной группы сообщников – «СВАО Хоумскулинг».

Сказать, что я была постоянно уставшей (учёба, организация хоумскулерской группы и еженедельных её встреч, семья и дети), – ничего не сказать. Ресурс был в минусе. Было ощущение, что делаю полезное дело, но не было ни понимания, что дальше, ни желания активно шевелиться в каком-либо направлении. Хотелось поскорее защитить диплом, лечь и чтобы никто меня не трогал и ничего от меня не хотел.

Где-то в параллельной реальности жила Оксана Апрельская. Оксану, как она сама выражалась, пёрло,

И вот эта самая фонтанирующая энергией Оксана пару раз предлагала мне посотрудничать в вынашиваемых ею проектах. А я чувствовала себя тряпочкой. Старой такой. Совсем-совсем непригодной для. Мне хотелось просто лежать. Поэтому, понятное дело, что ни в чём участвовать и нигде сотрудничать я не могла.

Я до сих пор не знаю, что увидела во мне тогда Оксана, почему именно я. Особенно в том состоянии, в котором я тогда была. С той моей пассивностью и отсутствием энтузиазма. Но, видимо, что-то она увидела.

И вот, помню как сейчас, приехала Оксана ко мне в гости. Не без цели. Пообщаться на тему различных задумок. Она мне рассказала, чего хочется ей, я рассказала о планируемой нешкольной школе и показала сайт, который делала уже долгое время и никак не могла доделать…

Время гостевания подходило к концу, и я снова сказала «нет» на предложение Оксаны делать фестиваль, или конференцию, или что там она хотела организовать.

И с некоторым раздражением я спросила: нафига тебе вообще всё это надо? Что тебе не сидится спокойно?

А она говорит: так меня прёт! Хочу действовать, хочу что-то делать! У меня столько идей!

И начала перечислять. Я всё слушала, и слушала, и чувствовала себя такой немощной и старой, что просто ужас. Люди вон чего-то хотят, прёт их, понимаете ли, а мне бы ничего не делать (ни с детьми, ни по учёбе, ни по хоумскул-группе, ни по дому), лечь бы в тишине и чтоб не кантовали, вот оно счастье…

И тут вдруг я выхватила из её потока слово «журнал». Оксана уже неслась перечислять дальше, а я удивленно спросила: «В смысле – журнал? А как можно делать журнал? Это же уметь надо». «А я умею, – ответила Оксана. – Я уже делала».

И я сказала: «Давай делать журнал». Прямо вот так и сказала: ДАВАЙ. ДЕЛАТЬ. ЖУРНАЛ.

Оксана удивилась. Потому что я уже столько раз говорила «нет» и объясняла, что не могу, не буду, не потяну. И тут вдруг.

Что-то такое было в этой идее, что вытащило меня. Для меня это была новая (свежая) жизнь. Которая случилась со мной вот так вдруг, разделив время на до и после. А между этими до и после было «и тут пришла Оксана».

В идее издавать журнал про семейное образование для меня срослось просто всё. Куча моих потребностей закрывалась этой деятельностью. Многие ценности оживали, начинали сверкать, жизнь вообще окрашивалась не в розовый и не в цвета радуги, а просто во все имеющиеся на свете цвета.

Почему слово «журнал» произвело на меня такой эффект?

Во-первых, это социально значимый проект. Важность которого на тот момент переоценить было сложно. А для меня важно делать что-то «ух, нифига себе!». Моя нарциссическая часть потирала руки и ликовала.

Во-вторых, это продукт. Который можно пощупать. Полистать. Почитать. Порассматривать картинки. Подарить родителям или друзьям. В моей голове явно жил таракан на тему «услуги – это фигня, вот производство – это серьёзно».

В-третьих, делать проект с нуля – безумно интересно. Это сложно, очень затратно по времени и нервам, но это просто крышесносно увлекательно! Что сделаешь – то и будет.

В-четвёртых, можно было поучаствовать во всех частях процесса, попробовать кучу нового! Ещё сто раз ВАУ.

В-пятых, я наконец могла писать!!! Я всю жизнь любила (и люблю) писать, но на тот момент всё ограничивалось сценариями праздников, парой-тройкой месяцев работы журналистом на одном из интернет-порталов, начатыми и брошенными дистанционными курсами «Вольная журналистика». И тут вдруг такой подарок судьбы: можно писать и публиковаться!

Ну и ещё куча всяких «в-шестых», «в-седьмых» и прочих. И все эти «в-стопятьсотых» вместе умещались в одно слово: «А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А!!!» Ну и всё. Понеслось. Мы стали делать журнал.

И за полтора года выпустили восемь регулярных номеров.

* * *

2016–2017 учебный год: организовала на дому детскую группу свободного общения БарабуROOM (для детей от четырех лет семи месяцев до девяти лет).

2016 год: в партнёрстве создала проект «Психологическое пространство «Под зонтом».

2016 год: семинар «Факторы обучаемости: что нужно детям, чтобы их способности к обучению раскрылись максимально» (Гордон Ньюфелд в Москве).

2016 год: семинар «Игра и её значение для здорового эмоционального развития» (Гордон Ньюфелд в Москве).

2016 год: семинар «Гиперчувствительность: как помочь детям, живущим «без кожи» (Гордон Ньюфелд в Москве).

2016 год: семинар «Психологическая устойчивость и восстановление после травм» (Гордон Ньюфелд в Москве).

С 2016 года: провожу группы поддержки для родителей.

* * *

Сегодня мне сорок четыре. Ещё не ягодка, но уже и не цветочек. Если верить народным приметам и прочим пословицам, у меня ещё год на дозревание. Что ж, если темп будет, как в прошедшем году – к сорока пяти буду вполне себе арбуз… Кем бы мне стать? Ладно, пусть будет сюрприз. Через год посмотрим.

Сегодня мне 44. Прикольные цифры эти две четвёрки. Основательные какие-то. Если посмаковать, то ощущаются как полноприводный джип, твёрдо и устойчиво стоящий на больших колёсах, мощный… Теперь я поняла: я хотела стать джипом, когда вырасту.

Выросла, стала. Жру много топлива, занимаю много парковочного места, надёжна и безопасна, способна защитить тех, кто едет со мной, особенно детей. В общем, цель достигнута, пора ставить новую. Не скажу какую.

Так, ну что там ещё про сорок четыре? В сорок четыре у меня гораздо больше энергии, чем было год назад, в сорок три. Просто как раз за этот год я приблизилась к себе на расстояние вытянутой руки. Ещё немножко – и сольюсь с собой в экстазе. Жду с нетерпением, но иду медленно, чтобы себя не спугнуть.

За этот год я стала понимать, чем готова поступиться ради того, чего хочу, а чем – ни за какие коврижки. Я перестала умирать всякий раз, когда не оправдываю чьи-то ожидания. Мне всё ещё нелегко это дается, но я пригибаюсь к земле, чтобы потом распрямиться снова, и с каждым разом пригибаюсь всё меньше и распрямляюсь всё быстрее. А раньше я просто ломалась, и на заживление переломов уходили годы. А когда-то давно я просто оправдывала чьи-то ожидания в ущерб себе.

Я думаю, всё началось с пятидневного отдыха в августе. «Гелио-парк Лесной». Возможность побыть одной, услышать свои мысли, выспаться, смотреть каждый день на облака под Muse, ни с кем

Именно после этих пяти дней случилась вещь, про которую обычно пишут «присвоить себе ответственность за свою жизнь».

Это присвоение ответственности – совершенно непонятная с точки зрения практического осуществления штука. Как это делается, где алгоритм, как его выполнять? Где волшебная таблетка, чтобы выпил – и вот он я, взрослый не по паспорту, а по уровню зрелости? Но когда, наконец, внутри щёлкает вот это самое про присвоить ответственность (хоть убейте, алгоритмов таки нет, это процесс, внутренний, длительный, болезненный) – всё становится другим.

Внутри появляется такой стерженёк – пока тонкий, но прочный, – и ты вдруг ясно ощущаешь, что твой путь к себе наконец привёл тебя к тебе. Ну то есть меня ко мне. Ещё идти и идти, но теперь нет ощущения, что бредёшь в потёмках одна-одинёшенька, и вообще жизнь – боль. Теперь ощущение что-то типа жить прикольно! И да, жизнь иногда боль, но я справлюсь: у меня есть я.

Одновременно с появлением у меня себя (звучит как психическое расстройство, но ощущается как выздоровление) я начала заниматься вокалом. Нет, я ни разу не талант, я просто люблю музыку и всегда хотела петь, но… не пела. Это само по себе очень неожиданно, так как жило где-то во внутреннем шкафу с другими несбыточными мечтами, и тут вдруг…

А потом я ещё начала играть на барабанах. Что вообще никак не предполагалось и даже в разряде несбыточных мечт не числилось. К барабанам я прикасалась ровно один раз в жизни, в восьмом классе, когда год занималась гитарой с частным преподавателем. Как сейчас помню: у меня не получилось сразу и идеально, и я устыдилась такой своей неуклюжести и больше к барабанам не подходила.

Поскольку страх совершить ошибку вместе с перфекционизмом и стремлением быть идеальной помахали мне ручкой в начале сентября этого года, я пошла знакомиться с барабанами заново. И подумываю прикупить себе барабанную установку.

Звёзд с неба не хватаю ни в вокале, ни в барабанах, но это вот прямо моё-моё. Про свободу самовыражаться, про делать для себя, про процесс, а не результат. ИГРА, в общем.

В этом году у меня два новых проекта. Совершенно разных. Детская группа БарабуROOM, трижды в неделю по пять часов. Просто играем и учимся взаимодействовать. Получилось далеко не всё, что планировала, и главное – совсем не так, как планировала. Но я же теперь не перфекционист. Я смотрю, что получается и почему именно так, и думаю, что с этим сделать и в какую сторону. А ещё не думаю о проекте как о вечном, даю себе право в любой момент его завершить, не оправдав чьих-то ожиданий.

Ну и главный для меня новый проект – это совместное с моей подругой и коллегой психологическое пространство «Под зонтом». Группы поддержки (офлайн и онлайн), индивидуальная работа – письменная в закрытом блоге или «глаза в глаза» по скайпу и очно. Детско-родительское консультирование в русле психологии развития на основе привязанности (подход Ньюфелда). Это то, во что сейчас хочется вкладываться, и то, что хочется развивать.

Из того, что уже происходит, но пока в малом объёме (очень хотелось бы больше), – я пишу статьи, за деньги. Это уже происходило, когда я работала журналистом, но очень давно. В общем, с августа я снова в строю, пишу, и мне это нравится. Посылаю запрос мирозданию подкинуть мне ещё такой работы. Ключевое слово – оплачиваемой. А, можно ещё редакторской, а не только писательской.

А ещё я иду учиться. Снова. Меня ждёт интересный год с занятыми напрочь выходными…

Я наверняка многое забыла тут рассказать. Ну и ладно. Мне сегодня сорок четыре – и мне радостно жить. Пожалуй, это сейчас самое главное.

* * *

Так уж вышло, что большую часть жизни я жила не только вне зоны комфорта, но и считая, что всё, что под такую «тепличность» подпадает, – фу. Ну то есть хотеть иметь эту зону комфорта, и уж тем более – хотеть в ней жить, и, более того, жить в ней – проявление слабости, никчемности, и я не знаю какие ещё слова здесь подходят, но выражений лица может быть просто масса. От простого «скривиться» до… В общем, чоуж, нас раньше нередко воспитывали лицом. Различать эту азбуку я научилась сильно раньше, чем по букварю читать.

И только во время учёбы на интенсивах Института Ньюфелда я поняла, скольких важных вещей была лишена в детстве. И стала восполнять, насколько можно, то, чего не было, но что мне было очень нужно раньше, и продолжает быть нужным сейчас. Научилась слышать себя, свои потребности, учитывать их. Сама-себе-заботливая-мама.

Среди прочего для меня важного я создавала себе те самые «тепличные условия», ту самую зону комфорта. И физически – делая свой дом уютным, удобным для себя, подходящим под мои потребности (то есть, учитывая себя). И психологически – делая свой близкий круг общения тёплым, очень бережным, поддерживающим, принимающим меня такой, какая я есть. В нем сейчас те, кто любит меня, уважает, ценит. И кого люблю, уважаю и ценю я.

С теми, кто был токсичен и/или об кого я много ранилась (а раниться мы можем и не об токсичных людей, просто бывает, что мы соприкасаемся травмами, каким-то очень оголённым местом, которое искрит или кровоточит, и это больно), я расставалась, с сожалением или без.

И сейчас мой круг просто прекрасен. Иногда я забываю, что не все люди такие, но интернет мне быстро об этом напоминает.

И тем больше я ценю «своих».

И когда мы с моей подругой и коллегой Татьяной Савченко в 2016 году придумали «Под зонтом» – мы сделали это пространство бережным, поддерживающим и принимающим. Как для наших читателей, так и для себя самих. Нам было очень важно вот так двигаться в профессии. Поддерживать друг друга и не растрачиваться на разборки в комментариях, ответы тем, кто в белых пальто и т. п. Писать для аудитории, которая с нами на одной волне, которой созвучны наши взгляды на детско-родительское.

Благодаря такому пространству (открытому для желающих, но немного обособленному от «всего интернета») я могла писать и публиковать свои тексты. А они у меня специфические. Они про меня, про жизнь мою и моих детей. Я разбирала свои собственные ошибки, показывала альтернативные пути, объясняла процессы – и всё это на примерах из моей жизни, с детьми и без… В общем, писала много

Мы можем менять ситуацию. Мы можем менять себя. Мы можем менять жизнь.

* * *

2016–2017 годы: прошла ряд семинаров в рамках курса «Практическая психотерапия» в Институте психотерапии и клинической психологии.

Весна 2017 года: интенсив по клинической трансперсональной психотерапии в Институте психотерапии и клинической психологии.

2017 год: не отдала дочку в школу в первый класс, обучается в форме семейного образования.

* * *

Мне сегодня сорок пять.

Не хочу быть ни бабой, ни ягодкой. Только собой.

По большому счёту я счастлива в этот период своей жизни, хотя декабрь пока не радует. Но я вырулю, как уже не раз бывало.

Ну что там за этот год произошло… Работаю. Сейчас практически на максимуме своих мощностей. Продолжаю искать возможность принимать клиентов не в кабинете, а в уютной квартире где-нибудь в центре, пять-десять минут от метро.

Учусь. С октября и на ближайшие полтора года я в программе по работе с шоковыми травмами, травмами развития и хроническими телесными симптомами. Дополнительно к этой учёбе – терапевтическая группа по травме, личная терапия у травматерапевта, интервизорские группы всё по этой же теме.

Тяжело. В процессе поднимается куча личного материала. Хочется отменить, закрыть, спрятаться и не отсвечивать. Вместо этого работаю. Мужество, мотивация – вот это всё.

Ращу детей. С переменным успехом. Стараюсь сохранять баланс «дети – работа». Иногда хочется забить то на одно, то на второе, ибо неидеально получается, обязательно что-то страдает. Но если напоминать себе, что идеально – не только невозможно, но и скучно, то в целом всё же баланс есть.

Пою. Да, всё ещё. С сентября 2016 так и хожу раз в неделю на вокал. Это мой ресурс.

Больше не барабаню. Упс. После ухода моего преподавателя из музшколы моя мотивация оказалась недостаточно сильной, чтобы выдержать не-моего, нового, преподавателя, так же как самостоятельные занятия.

Всё никак не нахожу сил и времени на ведение групп (офлайн и онлайн), на подготовку и проведение вебинаров и прочее. Грущу по этому поводу. Пока так…

Вчера на вокале пела My way. В сорок пять захотелось петь о смыслах, так что разрешила себе это…

Спасибо, друзья, что вы есть в моей жизни. Это прекрасное ощущение – знать и чувствовать, что так много людей меня любят.

Из моей ленты в Facebook, 2017 год

* * *

С 2018 года: веду прямые эфиры и вебинары.

Лето 2018 года: интенсив «Телесная осознанность. Контакт с собой. Контакт с Другим» в Московском институте процессуальной и соматическо-интегративной терапии (МИПИТ).

* * *

Мне завтра сорок шесть.

И где бы вы думали я проведу свой день рождения? На учебной двухдневке. И это бы ещё ладно, но тема этой двухдневки – «Депрессия». Ну то есть не очень весёлая тема. Не очень радостный день рождения получится по факту.

Но хоть люди будут вокруг хорошие. Буду поддерживать себя этим. А ещё тем, что это не худший вариант. Девять лет назад, например, я проводила свой день рождения в больнице на сохранении, беременная Сашкой. Так что всяко лучше же на учёбе, правда?

Ну что написать про прошедший год… Много всего произошло.

Я научилась ложиться спать до 22:30 и вставать рано (весной и летом – в шесть утра, зимой – попозже). Иногда не удаётся лечь вовремя, всё же я живу не одна, и приходится друг под друга подстраиваться. Но всё равно это обычно не позже 23:00.

В мою жизнь вернулось чтение. Это было больным местом: я перестала читать давным-давно, т. к. глаза болели, и мозг не воспринимал информацию. Но летом я отдохнула (по кружкам Сашу возить не надо, клиентов меньше, чем в течение года, на улице светло, энергия есть), купила себе большую лупу с подсветкой, да и муж позаботился обо мне и сделал яркую лампу над креслом (да и само кресло я купила, да). И, начиная с лета, я читаю! Всегда с лупой и при хорошем, очень ярком освещении. Оказывается, это частая проблема людей с дальнозоркостью: им (нам) нужно много света для чтения.

Читаю не художественную литературу (нет пока желания, честно говоря), а по профессии, но как же радостно, что могу это делать!

Практически полностью переместилась из сериальной жизни в реал. Тоже летом. Само произошло (слава психотерапии), я ни на какие «сериальные диеты» не садилась, ничего себе не запрещала. Не то чтобы я теперь ничего не смотрю, нет, конечно. Но просто стала справляться без таких зависаний в коконе. Не так уже важно выпадать из реальности, чтобы восстановить ресурс.

Могу и иначе.

P.S. Пришли с Сашкой домой с её танцев – а дома воздушные шарики «С днём рождения, мама!» и шарлотка с орехами. Егор постарался. Так приятно!!! Так что сели и за пятнадцать минут отметили последний день моего сорокапятилетия.

Из моей ленты в Facebook, 2018 год

* * *

Терпеть не могу одиночество! В нём зябко и сыро, под ногами болото, как после затяжных ливней, а любая безобидная фраза обрушивается на голову, как кирпич.

А иногда в нём сухо-сухо. Так сухо, как в жаркой пустыне, где сто лет не было дождя. И губы трескаются, и так хочется пить, что думать не можешь ни о чём другом.

А ещё в нём больно. Как будто кто-то обмотал сердце колючей проволокой. И душа пытается кричать – и не может. Жадно хватаешь ртом воздух, но он какой-то вязкий, и хочется выть, и разваливаешься на части, и погибаешь медленно и мучительно.

А хуже всего по вечерам. Когда все дела сделаны, дети уложены, и, казалось бы, теперь можешь, наконец, для себя, но когда больше не для кого, то для себя не в радость. И чувствуешь себя несчастной.

Обожаю одиночество! В нём всё для меня и про меня. И тихое утро, и сумбурный день, и неожиданный, незапланированный вечер.

Когда одна, можно слышать свои мысли. И проживать чувства – те, что были отложены из-за неуместности или были скоплены из-за уязвимости. И чувствовать тело – уставшее, но живое.

А ещё можно подарить себе ванну с пеной, приправленную хорошей музыкой, зажечь свечу и дать глазам отдохнуть от искусственного света… Можно дышать полной грудью, будто

Можно развалиться в кресле, вытянув ноги в уютных тёплых носках, пить чай или мартини, смотреть глупый смешной сериал и чувствовать себя счастливой.

Одиночество странная штука. Такое ужасающее, когда не вырос, не отпочковался, не отрастил крылья. И такое наполняющее, ресурсное, когда умеешь быть с собой, жить с собой, дружить с собой. Заботиться о себе. Брать себя на ручки. Баловать себя. Любить.

2018 год

* * *

Когда-то раньше, когда мне говорили приятные вещи, просили о чём-то важном, благодарили за что-то, приглашали куда-то (то есть «выбирали» меня), я отвечала с важным видом осознания собственной значимости: «Да, хорошо». А внутри ощущала себя никем и ничем, тряслась от смеси страха, стыда и тревоги: «О боже, как это вообще могло произойти?! Это шутка? Как меня можно выбрать?! Либо издеваются, либо перепутали. Я же никто. Я же недостойна! Не верю, это какая-то ошибка».

Шли годы, терапия делала своё, и моя реакция изменилась. Она стала примерно такой: «Я? Ура! Ой…» И это означало: «О боже, меня выбрали! Ура! Меня!» И тут же: «Интересно, они вообще знают, что я не идеальная? Что я обычная, и даже нисколько не крутая, не суперумная, не лауреат всяческих конкурсов, а просто-обычный-человек? Вдруг они этого не знают, и вдруг ждут от меня офигеть-какой-статьи или супер-быстрой-волшебной-терапии, а я не смогу этого дать? А я ведь и не смогу…»

Сейчас, когда моя жизнь давно перекочевала из моей головы в реал, всё происходит проще, спокойней, естественней: «Я? Здорово! Спасибо, мне приятно. Давайте обсудим сроки, оплату, ваши ожидания и мои возможности». И это означает: «Я? Здорово! Спасибо, мне приятно. Давайте обсудим сроки, оплату, ваши ожидания и мои возможности».

И знаете что? Ресурса тратится меньше, радости в жизни стало больше, а ощущаю я себя тем, кем и являюсь: интересным человеком, индивидуальностью, со своими плюсами и минусами, возможностями и невозможностями, способностями и не-очень-способностями, с определённым жизненным и профессиональным опытом, а также с его недостаточностью. Кому-то я нравлюсь, кому-то – нет. Кто-то меня выбирает, кто-то – нет. Когда выбирают – я радуюсь, когда не выбирают – огорчаюсь. И то, и другое нормально, не смертельно, переживаемо. И то, и другое не только обо мне, и даже не всегда обо мне вообще. Это может быть о выбирающем, и о ситуации, и да, обо мне может быть тоже.

И как же здорово, когда не нужно «держать лицо», а можно просто реагировать изнутри, правдой.

И как же здорово, когда от той правды, что внутри, не хочется убежать. Когда она из моей самоценности, из самоуважения, из любви к себе и из уважения к Другим.

* * *

2019 год: закончила курс «Аффективные состояния: от патологии к норме» в Московском институте гештальта и психодрамы (МИГИП).

2019 год: закончила курс «Программа по работе с шоковыми травмами, травмами развития и хроническими телесными симптомами» в Московском институте процессуальной и соматическо-интегративной терапии (МИПИТ).

2019 год: курс «Понимание подросткового возраста» в Институте Ньюфелда.

2019 год: начала писать эту книгу.

* * *

Мне сорок семь.

Этот год был тяжёлым. Хотя бы потому, что умер мой папа. Ну и не только поэтому.

Этот год был годом преодолений. Я шла вперёд, а когда откатывалась назад – всё равно потом шла, и когда падала – лежала, вставала и снова шла. Для меня это важно – идти, справляться.

Много благодарности внутри. Тем людям, которые были со мной, которые помогали мне делать жизнь светлой и тёплой. Спасибо вам, мои дорогие. Я рада, что вы есть.

Вчера отметила последний день моего сорокашестилетия на учёбе в институте, а потом с подругой – традиционными посиделками в кафе.

Сегодня в середине моего рабочего дня было несколько часов перерыва, и мы с мужем и детьми по-быстрому съездили в «Якиторию» отметить мой день рождения. Теперь продолжу сессии с клиентами.

Завтра муж берёт выходной, чтобы провести его со мной. И хоть дел уже придумано на завтрашний день немало, он всё равно обещает быть приятным.

Рада, что я есть. Есть у себя, есть у моих близких. Хотя в этом году мне довольно тяжело быть.

Вообще 47 очень красивое число. Когда-то на малой родине у меня был номер домашнего телефона 47–47–48. Это первая ассоциация с 47, которая приходит мне в голову. И в следующем году, когда мне исполнится 48, ассоциация будет той же, всё с тем же номером телефона.

Из моей ленты в Facebook, 2019 год

* * *

2020 год: прошла курс «Клиент его мозг: нейробиология депрессии и травмы» (авторский курс Екатерины Винник, MD, PHD (Лиссабон, Португалия)).

2020 год: прошла Сертификационный курс компании JobEQ по работе с опросниками IWAM и VSQ, получила квалификацию Professional.

2021 год: взяли из приюта собаку (Марта, эстонская гончая, теперь наша навсегда).

2021 год: прошла курс «Психиатрия для психологов» (авторский проект Антона Ежова, psy4psy).

2022 год: прошла курс «Современные взгляды на вопросы гендерной и сексуальной вариативности» (Наталья Сафонова, «Психодемия»).

2022 год: прошла курс «Сенсорный профиль в психотерапии» (Николь Шнаккенберг, psy4psy).

2022 год: прошла курс «От Эдипа до наших дней: психоаналитический подход при нарушениях пищевого поведения» (Марина Куликова, psy4psy).

2022 год: эмиграция в Израиль.

2023 год: поступила в Институт Адлера (Израиль), ушла из Института в начале второго семестра (поняла, что уеду из Израиля).

2023 год: прошла курс «Гиперчувствительность: аутизм, аспергер, СДВГ» в Институте Ньюфелда.

2023 год: интенсив III «Понимать себя» в Институте Ньюфелда.

2023 год: прошла курс «Эмиграция и релокация: точка сборки. Часть 2: «Уехать. Вернуться. Остатьс» (Марина Куликова, psy4psy).

2023 год: выступила как автор стихов и текстов на творческом вечере «Репатриация души» (Израиль).

2024 год: прошла курс по биполярному аффективному расстройству (авторский курс Маши Пушкиной).

2024 год: эмиграция в Сербию.

2025 год: повышение квалификации «Обучение супервизии» («Психодемия»).

2025 год: повышение квалификации «Коучинг взрослых людей с СДВГ» (авторский курс Евгении Дашковой, «Академия современной психологии»).

2025 год: организовала интервизорскую группу с коллегами-представителями разных психотерапевтических подходов.

2025 год: курс по ведению групп (авторский курс Любавы Силаевой).

2025 год: поступила в онлайн-магистратуру (Московский институт психоанализа), учёба продлится 2,5 года.

2025 год: развиваю свою авторскую концепцию «Живая мама».

НЕ СОБИРАЮСЬ ОСТАНАВЛИВАТЬСЯ.

Давайте разберёмся

К моменту беременности мы все подходим с заботливо приготовленным нашими родителями приданым. Руку к его формированию приложили и прочие родственники, и наши бывшие садовские воспитатели, и школьные учителя, и приятелей целый мешок. И

И пока мы сами возили эти саночки в гору, было ещё ничего. Но когда появляется продолжатель нашего рода – он наследует всё. Все наши блага вместе со всеми нашими косяками и ещё более потяжелевшим от нашего личного жизненного опыта багажом. И как-то это негуманно, не находите?

В идеале хорошо бы отобрать и дать ребёнку с собой в качестве приданого всё нужное, а остальное – сдать в камеру хранения и никогда не отдавать ребёнку ключ от ячейки. А ещё лучше – вынести на помойку, но это уже высший пилотаж.

Сделать это помогают очень нужные люди – психологи/психотерапевты. К ним и обращаются родители, когда из-за хронической усталости и постоянной безресурсности всё чаще выпадают из «я-взрослый» и начинают конкурировать с малышом за внимание, время и удовлетворение потребностей.

А как же я? Я же тоже человек! Я хочу жить интересной, насыщенной событиями жизнью! Почему я должна делать всё для ребёнка? А кто же будет делать для меня? Я тоже важна! Я тоже есть!

Примерно это я чувствовала, став мамой в первый раз. Я понимала, что должна заботиться о ребёнке, но мой внутренний ребёнок, не получивший сполна в детстве, бился в истерике. «Я!», «Мне!», «Дай!», «Не хочу!», «Не буду!». Продираясь через это состояние, я делала всё, что нужно, для своего сына, но чувствовала себя при этом так же, как чувствовала в детстве, когда от меня требовалась большая взрослость и самостоятельность, чем та, к которой я была готова, чем тот уровень, до которого я дозрела.

Когда ты старшая сестра, ты быстро становишься «взрослой». Вот именно так, в кавычках. Потому что на самом деле никакие внешние события и ситуации не делают человека взрослее. Зрелость – это результат идущих внутри важных процессов развития. Ни рождение младшего братика, ни «первый раз в первый класс», ни окончание школы (в том числе с золотой медалью), ни поступление в универ, ни свадьба, ни рождение собственных детей, ни даже свой личный юбилей 80 лет не делают тебя по-настоящему взрослым.

Да, засада, конечно. Разговаривая с семидесятилетним дедушкой, ждёшь от него мудрости, осознанности, зрелости. А получаешь иной раз совершенно обескураживающее свидетельство того, насколько человек ещё «ребёнок». Вот именно так, в кавычках. Ибо смотришь – а перед тобой всё же никак не ребёнок, а семидесятилетний человек, убелённый сединами. И такой диссонанс испытываешь от полной несостыковки того, что видишь глазами, и того, что человек говорит или делает!

А в детстве всё наоборот. Перед родителями стоит трёхлетний ребёнок, который, как по волшебству, стал «взрослым» после рождения в семье малыша. От трёхлетки теперь ожидается осознанное поведение, серьёзный самоконтроль, самостоятельность (и в играх, и в уходе за собой), а то и помощь по дому… «Ну я же не могу делать всё одна! Почему я должна обслуживать его, когда он сам давно умеет?!» – иной раз вскидывает бровь мама на приёме у психолога. Рано ставшая «взрослой» в своём детстве мама…

Или, может, никакого сиблинга и не было, а просто была у мамы вот эта неосознаваемая, вынесенная из её родительской семьи установка, что «раз уже один раз смог пуговицу застегнуть – теперь всегда только сам и должен справляться».

Да мало ли таких «пуговиц», мало ли установок!

Должен справляться самостоятельно – ты уже большой. Должен беречь маму – мама устаёт. Не должен плакать – ты же мальчик. Должна вести себя скромно – ты же девочка. Должна слушаться старших – старшие всегда правы. Не должен перечить – никого не интересует твоё мнение, вот вырастешь – тогда и высказываться будешь. Не должна ныть – надо терпеть.

И ещё тонны прочих «должна» и «должен». И куча вины и стыда за несоответствие. Несоответствие тому, чему априори соответствовать было нереально.

Поломанные личности, поломанные судьбы. И очень важный шанс растить своих детей иначе. Быть ближе к ним. Больше принимать. Греть своим теплом. Впускать их в своё сердце и всегда – всегда! – держать там для них место.

И долгая, очень долгая и непростая дорога к тому, чтобы смочь всё это. Дорога от своей детскости, замаскированной под взрослость, от «надо давать ребёнку, но не могу», к настоящей зрелости, к «хочу давать ребёнку и могу».

Вопросы для рефлексии

1. Какие «тяжёлые чемоданы» из своего детства и воспитания вы обнаружили у себя, когда сами стали родителем/взрослым? Что из этого оказалось балластом, а что – ресурсом?

2. Чья установка (ограничивающее убеждение) внутри вас громче всего мешает сегодня жить так, как хочется? О чём она говорит? Как вы с ней взаимодействуете?

3. Как вы учились поддерживать себя сами – «быть себе хорошей мамой»? Есть ли сегодня у вас опыт или ритуал «брать себя на ручки»?

4. Что помогает вам чувствовать свою самоценность и уникальность вне результатов, регалий, чужих ожиданий?

5. Кто или что позволяло вам почувствовать: со мной всё так? Как вы нашли или ищете свой круг поддержки?

6. Чем для вас была встреча с психологией/терапией, что она развернула или поменяла внутри?

7. Изменился ли ваш образ «по-настоящему взрослого человека» с течением жизни? Какой из прожитых кризисов был для вас наиболее обучающим и что дал о себе узнать?

8. Как вы переживали периоды, когда «ничего не получалось» и не было ощущения собственного успеха? Какие находили опоры, чтобы продолжать делать?

9. Как вы принимаете различия между своими детьми (или между своим опытом с разными детьми)? Была ли история, где то, что работало с одним, абсолютно не подходит другому?

10. Какую одну важную мысль из главы вы унесёте с собой и, возможно, попробуете прожить/запомнить/записать?

Глава 20

Долгосрочная психотерапия: правда из первых рук

О долгосрочной психотерапии могу писать или говорить часами.

Это моё любимое, моё самое ценное. То, в чём вижу много важного, мой вклад в улучшение жизни в мире (да, путём улучшения мироощущения, самочувствия и жизни отдельно взятых людей, но именно так и делается важное, как по мне).

Хочу рассказать тем, кто ещё не был. Но кому, возможно, предстоит когда-нибудь. Или сейчас. Или кто хотел бы, но пока не может. Или, может, уже может. Кто, возможно, сомневается. Ну, в общем, правду-матку

В долгосрочной психотерапии точно будет больно. Без боли глубокие внутренние изменения невозможны. Такова их цена.

Очень многое придётся пережить (непрожитое, вытесненное, подавленное, закопанное в глубины), осознать (то, от чего отворачивались годами/десятилетиями, или то, что вообще в упор не видели), переосмыслить (кривые выводы после травм, например).

Больно. Долго. Дорого. Человекоменяюще и жизнеменяюще. Последние два – стоят первых трёх. Уж поверьте, я там была. Шла этот путь своими ногами (с 1999 года с перерывами, большими и не очень, а с 2017 года – нонстоп). Всё испытала на своей шкуре. Знаю не понаслышке, какой путь предстоит пройти тем, кто решается на долгосрок.

Но также знаю и результат. Знаю, каким становится человек, как меняется внутренний мир, освобождаясь от наносного, от когда-то спасшего человека, но теперь вредящего ему. Как внутри становится, наконец, видно – ясно, чётко, будто кто-то включил там свет. Как меняется оптика, через которую человек смотрит на мир, как он начинает видеть неискаженно, видеть реальность такой, какая она есть, а не иллюзорной, фантазийной, выдуманной.

Как меняются отношения с людьми, как ими уже не нужно манипулировать, как становится не нужно за них хвататься или наоборот – отталкивать их. Как они уже не могут больше манипулировать вами, потому что вам такой контакт больше не подходит. Как становится неинтересно быть битой (психологически/физически), и как больше теперь не нужно превентивно бить.

Как теперь вывозимо то, что раньше даже близко не вывозилось. Как то, что было ужас-ужас, теперь – как у всех. Как переполняющие внутри эмоции не переливаются больше через край, не выливаются на окружающих (особенно – на детей), а интенсивно кипящие – будто с «десятки» переключили на «шестёрку»…

Как с собой становится комфортно, интересно и как-то радостно, что ли.

Как с другими становится безопасней, легче, доброжелательней.

Становится возможным просто быть собой, и «кто я, где я, чего хочу» – уже не вопрос.

Долгосрочная психотерапия – это такая неспешная, бережная, очень ювелирная работа. Лавирование между минами, обезвреживание найденных, нейтрализация осколков, если всё же взорвалось, собирание по кусочкам отношений с клиентом (а иногда нужно собрать и его, и себя, а не только отношения между нами), если оказались в эпицентре взрыва.

Долгосрочная психотерапия – это, прежде всего, отношения. Отношения, которые должны были (в идеале) сложиться у каждого из нас в детстве с нашими родителями. Но не сложились. Значит, не было у нас той среды, в которой можно было расти так, как задумано природой. Среды, способствующей взрослению, не по паспорту, а истинному. Тому, которое приводит к внутренней зрелости. Когда ЧУВСТВУЕШЬ себя взрослым, а не только кажешься окружающим и видишь в зеркале.

Психотерапия – это альтернативные отношения, в которых можно воссоздать некоторые важные условия. И возобновить остановленный, застрявший в детстве процесс взросления. Именно это умеет делать психолог, занимающийся долгосрочной психотерапией. Давать клиенту опыт тех-самых-отношений.

Конечно, это не то же самое, как могло бы быть в детстве с мамой. Да и вы уже не ребёнок. Однако первый год (или годы) долгосрочной психотерапии идёт «подращивание». Максимум поддержки от терапевта, минимум фрустрирования терапевтом. И много-много психологической помощи в справлении с внешними ситуациями и внутренними переживаниями. Много контейнирования эмоций. Много сочувствия и участия. Много того, чего не было в детстве.

И, по мере того, как клиент крепнет, растёт, – добавление фрустрации в разном её виде. Без уменьшения поддержки. Просто теперь это уже не только поддержка.

Потому что без фрустрации нет движения вперёд. Есть только зона комфорта (необходимая для изменений, но не достаточная).

Ну и плюсом к созданию вот такой среды и ювелирному выверению, как что и где делать или наоборот не делать, – работа над конкретными проблемными вещами, для каждого своими. Разгребание травм. Перестройка внутренних систем – водопроводной, электрической, канализационной, оптической, тдтп.

И да, невозможно вычеркнуть то, что было. Зарисовать это краской. Забыть, как страшный сон. Но можно выстроить альтернативную систему, наладить альтернативную схему работы, наработать новые навыки. И это то, что и будет происходить в долгосрочной терапии.

* * *

Люди могут приходить к психологу работать с одной и той же темой, и даже запросы порой звучат одинаково. Однако, несмотря на это, путь в психотерапии всем предстоит разный.

Почему? Что влияет?

Во-первых, конечно, ваш бэкграунд. История жизни, рисунок травм, жизненные установки (ограничивающие убеждения) и тдтп.

Во-вторых, ваши индивидуальные особенности. Разные. Темперамент, характер. Способность привязываться, строить глубокие отношения (в том числе с психотерапевтом), способность доверять. Важность этого пункта для психотерапии сложно переоценить.

В-третьих, в каких внешних условиях вы живёте сейчас. Насколько они нормальны (не травматичны, не токсичны, не чрезмерны в чем-либо). Грубо говоря, живёте ли вы сейчас или выживаете (физически, психологически).

В-четвёртых, ваши ресурсы. Есть ли у вас поддерживающее бережное окружение, возможность тёплого контакта, помощь. Есть ли внутренние силы, энергия для глубокой работы. Есть ли финансовые возможности продолжать терапию регулярно и непрерывно вплоть до решения запроса, с которым идёте к психологу.

Когда я начала работу с психологом, у меня был тыл – мой муж. То есть нетоксичное окружение в его лице, забота, любовь. Он меня видел, слышал и обнимал. Не идеально (а кто идеален?), не всегда (а кто может всегда?), в половине случаев видел/слышал из своих проекций (а кто из нас сразу со стовосьмидесятым уровнем психологической прокачки? Я – так точно нет). Но я всегда ощущала его своим тылом. А вот энергии для тяжёлой работы над собой и денег на это хватало далеко не всегда. Поэтому первые годы я работала с психотерапевтом «кусками»: восемь месяцев в терапии – пару лет без, год в терапии – год без, десять месяцев в терапии – три года без. И лучше так, чем никак. Изменения происходили, просто не так, как могли бы, если бы я могла непрерывно… (Но кто из нас всемогущ, кто может всё?) И как только я смогла как-то вывозить беспрерывную терапию – я впрыгнула в этот поезд.

В-пятых, сформированность навыков (и навыков внутренней работы, и навыков внешнего функционирования). Умеете ли вы поддерживать себя, обнимать, беречь, сочувствовать себе вместо ругать себя, подгонять, требовать от себя и «соберись, тряпка!». Обладаете ли навыками саморефлексии. Умеете ли ставить цели, формулировать задачи внутри них, структурировать, системно делать намеченное, корректировать планы, одним словом – управлять своей жизнью.

Я не умела ничего из этого. Единственные две вещи, которые у меня были в наличии (и это тоже важно и

В-шестых, тот этап личностного развития, на котором вы находитесь в момент начала работы с психологом.

Этапы большого терапевтического пути

(на примере работы с детско-родительской темой)

Конечно, это моё персональное творчество, а не общепринятые этапы. Мой взгляд, из личного профессионального и жизненного опыта.

1. Итак. «Ачётакова». Человек живёт, считая нормой не-норму. То есть не догадывается, что что-то вообще не так. Такие люди обычно в терапию и не приходят. Потому что проблемы не видят.

2. «Что-то не то, но непонятно». То есть сомнения всё же есть, каким-то образом зародились. Но вокруг слишком много ачётакова-людей (и вокруг, и внутренние фигуры), а нормальное окружение просто отрицается, будто его нет (человек реально не видит отличающихся людей, потому что ну некуда ему будет увиденное «положить»), поэтому не-норма продолжает казаться нормой. Но почему-то человеку в ней не очень. Однако информации о норме не хватает, чтобы сравнивать, анализировать и делать выводы.

В терапию такие люди тоже не идут. Не с чем. Да и психологи часто воспринимаются шарлатанами либо «нужны кому угодно, только не мне».

3. «Со мною что-то происходит, но виноваты в этом другие».

Родители, супруги, дети, сослуживцы, друзья/подруги… Усложняют жизнь. А то и портят.

Если речь идёт о родителе, обращающемся к психологу, то на этой стадии обычно просят сделать что-то с ребёнком. Даже если приходят в терапию как будто работать над детско-родительскими отношениями, на самом деле ожидают, что психолог скажет, что это ребёнка нужно к психологу/психиатру. Сами меняться не готовы, психологу не верят (потому что он говорит то, что они слышать не хотят и, наоборот, не говорит то, что хотят услышать – что родители душки и зайки, а вот ребёнок подкачал).

Я, например, когда-то впервые обратилась к психологу с детско-родительской темой именно на этом этапе своего личностного развития. И если бы не то, что над другими темами я на тот момент работала с психологом уже какое-то количество ЛЕТ, то не осталась бы в детско-родительской теме, слилась бы. Но, слава психотерапии, я осталась…

В моей личной практике те, кто обращались на этом этапе ко мне, в терапии не оставались. Максимум несколько сессий – и всё. И я всегда надеюсь, что когда-нибудь человек дозреет и вернётся (к любому психологу, не обязательно ко мне и даже вряд ли ко мне). Дозреет усомниться в своей правоте, дозреет услышать специалиста, дозреет рискнуть довериться.

4. «Я знаю, что то, что я делаю – неправильно, но не знаю, как правильно». Отличное начало работы с психологом. И чаще всего, конечно, этот запрос оказывается всё же на терапию, а не на консультирование. Потому что информации сейчас и так пруд пруди, если бы дело было чисто в знать, достаточно было бы книгу прочитать или в каком-то онлайн-марафоне/ курсе/вебинаре поучаствовать. Ну или, ок, у психолога спросить. А вот дальше чаще всего оказывается, что знать-то знаю, а почему-то не получается (см. следующий этап). Почему так оказывается? Да потому что в чём человек рос, какие схемы «с молоком матери» перенял, так и детей растит. И именно в этом ему легко. Но неправильно (он так чувствует, что неправильно). А правильное – слишком пока тяжело, проводка внутри старая, искрит, менять надо. Велкам в психотерапию, на то мы (психологи) и электрики, и сантехники, и укладчики паркета, и мать родная. Ну практически. Не совсем.

5. «Я знаю, как правильно, но у меня не получается, как бы я ни старался».

Тут пополам на пополам. То есть клиенты могут прийти именно на этой стадии в терапию (начитались, насмотрелись, наслушались психологов, узнали, как правильно, но дальше затык), а могут прийти на предыдущей стадии, через какое-то время регулярной терапии обнаружив себя уже на этом этапе.

Эта стадия и следующая – пожалуй, самые сложнопереносимые для любящей матери. ЗНАЮ, что делаю ребёнку плохо, и ХОТЕЛА БЫ делать не так, а иначе, ЗНАЮ, как именно хочу, но НЕ МОГУ, не получается.

Долгий психотерапевтический этап. Сложный. Глубокий.

Удержаться в нём, не слетев из психотерапии, удаётся на доверии к психологу как к профессионалу и личности и на вере в то, что рано или поздно усилия начнут приносить плоды. Это как с детьми: мы вкладываемся, вкладываемся, долго не видим результата, и нам кажется, что его будто нет, а потом – бац и вуаля. Видим плоды вложенного.

Если обратиться к метафоре растения, то мы поливаем семечко в земле, ну, может, с малюсеньким росточком, удобряем, от ветра защищаем, от солнца чрезмерного бережём, чтобы в итоге цветок расцвел. А он всё не цветёт и не цветёт, а то и растёт не очень-то. Долго очень идёт процесс. Но это не значит, что с ним ничего не происходит. Просто все его силы уходят на отращивание корневой системы, благодаря которой цветок потом и сможет удерживаться в почве, чтобы противостоять ветрам и всяким непогодам. И этот рост корней – он же невидим. (Спасибо за метафору Гордону Ньюфелду. По крайней мере впервые я услышала её при обучении в Институте Ньюфелда.)

Вот и в терапии мы подращиваем свою способность выдерживать, а также меняем очень многое внутри. И это работа с базой, с основой, с корнями. Она идёт. Она даст плоды, но нужно набраться терпения.

6. «Знаю, как правильно, и у меня иногда получается, но очень редко, плюс эти старания поступать правильно съедают весь мой ресурс».

На этой стадии клиенты тоже приходят, но не часто. Чаще всё же на предыдущих двух. До этой стадии обычно дорастают именно в терапии. И ведь чаще всего дорастают, потому что мотивация перестать делать ребёнку плохо очень сильна. И на этой стадии она ещё и подпитывается пусть редкими, но всё же родительскими успехами.

А чем занимаемся на психотерапии? Продолжаем отращивать внутреннего взрослого, устойчивую сильную внутреннюю фигуру, плюс работаем с ресурсом и с расширением окна толерантности к фрустрации и прочим эмоциям (простыми словами – работаем над большей вывозимостью разных эмоций).

7. «Знаю, как правильно, в половине случаев могу так поступать, но стоит оступиться –

Тоже непростая стадия. Успехи уже привычны, но держаться за них не очень получается, процесс увеличения их количества и одновременного уменьшения количества косяков идёт медленно. Знания давно есть, и уже есть опыт «получается поступать правильно», и человеку кажется, что он теперь должен каждый раз справляться, раз и знает, и умеет. А почему-то не справляется. Вернее, справляется не каждый раз. Поэтому голос критикующей внутренней части становится слышнее, чем на предыдущей стадии.

Недовольство собой, разочарование в себе, много грусти. Нередко – раздражение или злость на себя.

А пока всё это проживается в психотерапии, медленно, но верно продолжает отращиваться устойчиво справляющаяся внутренняя часть. Сильный внутренний взрослый. И фигура внутреннего адвоката, в противовес внутреннему критику.

8. «Знаю, как правильно, и чаще всего могу так поступать. Но не всегда».

Нет предела совершенству, но идеал недостижим. И человек принял это – и своё несовершенство, и свою достаточную хорошесть как родителя.

Такие клиенты обычно приходят в терапию с запросами из других областей жизни, так как в детско-родительских отношениях у них всё и так ок (они по большей части могут делать то, что считают правильным, а где не получается – знают, почему и/или где взять помощь). Иногда ещё могут прийти на разовую консультацию по детско-родительской теме для разбора какой-то конкретной сложной и/или непонятной ситуации. И консультации им достаточно.

* * *

Хочу сказать подробней про тот самый очень сложный период, когда мы начинаем понимать, как надо, как правильно, как хотим растить детей, но при этом, как ни стараемся, у нас не получается.

Сложно находиться в состоянии, когда понимаешь причиняемый ребёнку своими руками вред, но не можешь перестать делать это, не можешь улучшить всё прямо сейчас, немедленно и навсегда. Или хотя бы достаточно быстро.

Невыносимо понимать, что продолжаешь вредить, но и «развидеть» это понимание уже не можешь тоже.

Почему так сложно в этот период? В том числе и потому, что нас учили, что намерение не имеет значения, а имеет значение только то, сделали мы как требовалось или нет.

«Мама, я старалась!» – «Лучше стараться надо!»

«Но я не хотел разбить вазу, я хотел налить в неё воды и поставить цветы!» – «А тем не менее разбил!»

«Мама, папа, я вам помогла, я всю посуду вымыла!» – «О боже, весь пол в воде!»

Не имело значения, что мы пытались сделать, что стояло за действием. Имел значение лишь результат.

Поэтому нам сейчас очень сложно (а порой – невозможно) поддерживать себя в «я делаю что могу», в «стараюсь изо всех сил», в «у меня обязательно со временем получится, но пока вот так…»

Вместо сочувствия себе и самоподдержки мы слышим хор внутренних критикующих голосов.

Иногда голосов нет, внутри пугающая (но такая знакомая из детства) тишина. Ледяная. Как когда ты накосячил, попытался оправдаться, но мама отвернулась и холодно игнорирует. Тебя и не ругают вроде, но только потому, что всем лицом показывают, насколько разуверились, разочаровались в тебе – даже ругать бесполезно, что с тебя взять, косяк на косяке…

И это так ужасно, когда нужно изменить так много – и внутри себя, и снаружи себя, в жизни с детьми, а на твоей стороне даже никого нет! Ты одна такая, попинанная внутренними критикующими фигурами, не справляющаяся, и никто в тебя не верит. Ни «они», ни ты сама…

Ну и как в этом состоянии ещё и двигаться вперёд, меняться самой, менять отношения с ребёнком?

Хорошо, когда есть возможность заручиться поддержкой психолога, пойти на терапию. Даже и в этом случае путь нелёгок, непрост и небыстр. Но а если нет возможности пойти в психотерапию? Как в одиночку это всё разгребать?

Увы, у меня нет ответа на вопрос «Как в одиночку?»

Я лишь хочу показать, какую огромную гору вы пытаетесь свернуть. Да ещё и ругаете себя, когда не получается. Или разочаровываетесь в себе, когда «ну вот опять».

А осилить эту дорогу можно лишь сочувствуя себе и поддерживая себя.

* * *

«Старые модели поведения не исчезают за одну ночь. Изменения – это всегда два шага вперёд и один шаг назад». (Сьюзан Форвард).

Когда мы решаем что-то в себе изменить, то поначалу полны энтузиазма. Ну как же, мы придумали новую цель! Мы переполнены нетерпением начать и бьём копытом, пуская дым из ушей. Нас распирает волнение, ведь результат, к которому мы стремимся, так привлекателен!

Однако гладко перемены обычно не происходят. На любом пути бывают остановки, пробуксовки и откаты назад. И это серьёзная проверка наших намерений на прочность. Огонь, вода и медные трубы. Выдержишь? Не опустишь руки? Не повернёшь назад? Приз (изменения) достанется самому стойкому, самому мотивированному.

Не знаю, как вы, а я много раз бросала делать зарядку и бегать по утрам. Бросала не потому, что переставала видеть в этом смысл или верить в пользу физической нагрузки, а потому, что стоило случиться откату, и я считала, что всё, план сорван, затея не удалась. А я – безвольный человек и вообще полный лузер.

На самом деле менять что-то – дело нелёгкое. Особенно если речь идёт о глубинных изменениях. Например, о том, чтобы выйти из роли жертвы. Или о том, чтобы не попадать в капкан вины всякий раз, когда что-то случается мимо кассы. Если вы всю жизнь жили именно так, перестать делать это по щелчку нереально, даже если очень хочется и сил уже больше нет так жить.

Изменения происходят долго. Вернее, ДОЛГО. Чем дольше вы жили так, как живёте, тем дольше придётся прокладывать новый путь. Раньше вы ехали по шоссе на, может быть, уже не новом, но вполне рабочем авто. Иногда с музыкой, иногда без, но – ехали. Периодически останавливались залить бензин, чтобы ехать дальше. У кого-то, возможно, бензин заканчивался внезапно, заправки рядом нет, что делать – непонятно. Тогда движение на какое-то время останавливалось. Ровно до тех пор, пока вы не решали как-то возникшую проблему наличия ресурса – топлива, без которого ваша машина не может ехать.

Но то ли вам скучно ехалось, то ли не нравился пейзаж за окном, а вы почему-то решили всё махом изменить и съехали с шоссе на бездорожье. Перед вами неезженое поле. И вам предстоит построить свою, ведущую куда вам нужно дорогу. Это ваше испытание, ваша личная стройка века, эдакая Байкало-Амурская магистраль. И здесь у вас тоже будет заканчиваться бензин. Вот только бензоколонки в поле непаханом

Но если вы полны решимости ехать, наконец, туда, куда хотите, а не туда, куда кто-то до вас уже проложил то-самое-шоссе, вам придётся и трястись на ухабах, и как-то восполнять топливо без отмеченных на карте бензозаправок, и научиться бережней, спокойней, медленней ехать по бездорожью, и машину чинить, и останавливаться на ночлег, разбивать палатку и разжигать костёр (что, конечно, ещё более замедляет движение).

Но только так вы доедете в пункт назначения. ВАШ пункт назначения.

* * *

Так бывает, что чинить нужно совсем не там, где кажется.

Иногда приходит к психологу мама, у которой ребёнок не так себя ведёт. Не так, как хочется маме, не так, как одобряется обществом. Например, ребёнок истерит, агрессирует в ответ на малейшую фрустрацию. И на поверхности лежит именно это – починить поведение ребёнка воздействием именно в моменте именно в этом месте.

Как сделать/что сказать ребёнку, чтобы перестал истерить? Как сделать, чтобы и не начинал истерить? Как сделать, чтобы не швырял игрушки/не орал/не бросался с кулаками/тдтп?

Такая иллюзия про то, что хорошая мама может волшебным образом как-то так донести до ребёнка (причем до ребёнка любого возраста) правила поведения, что ребёнок будет вести себя в соответствии с ними. Причём будет вести себя прилично, невзирая на своё самочувствие, настроение, на накопленные фрустрации или на силу вот этого конкретного недовольства. Как будто самоконтроль у него ого-го, и контролировать себя является важнейшей детской задачей, приоритетной для ребёнка с точки зрения природы.

Как исправить поведение ребёнка точечным воздействием на эпицентр взрыва?

Да никак. В большинстве случаев никак, потому что речь идёт не о навыках ребёнка, которые можно наработать. Речь идёт о не-справлении с фрустрацией настолько, что тушите свет. И навыки нужны, но как надстройка. А чинить нужно базу.

Но этот ответ не нравится. Что за фигня – вкладываться в отношения, делая совсем другое (не направленное на починить ребёнка, не являющееся точечным воздействием на «не бей», «не ори», «не швыряй»)? Это же долго, требует многих усилий, часто – пересмотра семейного уклада, нередко – столкновения с тем, что нет или мало помощи от второго родителя и нужно с этим что-то делать (а тут страх, что будет конфликт), очень часто – необходимости осознать, что без выставления чётких границ не обойтись, или что нужно привести к общему знаменателю взгляды мамы и папы на воспитание ребёнка, или хотя бы понять, как быть, если компромисс не получается найти…

Страшно, кажется непосильным, совсем не хочется сталкиваться с тем, что, оказывается, мы что-то делали не так, как хорошо для ребёнка и даже для всей семьи.

Бывает, что мамы не видят проблему в том месте, в котором вижу её я. Считают, что там-то у нас в семье как раз всё ок.

А оно не ок. И я это вижу, и стараюсь показать, но мама пришла с убеждением, что она знает, где собака порылась, и давайте именно это и чинить.

Как, какими словами и тоном мне убедить ребёнка, что так вести себя плохо? Как заманипулировать его так хитренько, чтобы он…

К какому врачу/психологу отвести ребёнка, чтобы ему объяснили, чтобы ему выписали таблетки, чтобы его исправили?

И мне иногда удаётся донести, что кран течёт не потому что что-то не так с его видимой частью, а что где-то там труба треснула, и это не видно, но я точно знаю, что оно там, и знаю, что с этим нужно делать. Или иногда не знаю, но догадываюсь, предполагаю, и нужно исследовать поглубже.

И тогда мы работаем. И получаем результаты.

А иногда донести не удается. И мама уходит «без результата».

Я выбираю верить в то, что рано или поздно, придя к пятому/ десятому психологу, услышав в тридцать пятый раз то, что слышать не хочется, мамы/папы смогут, наконец, засомневаться. И начать исследовать. И начнут пробовать разное не направленное на эпицентр взрыва.

Но это не точно.

Точно лишь то, что помочь можно только тому, кто хочет этой помощи и готов её принять.

Давайте разберёмся

Многим в детстве чего-то не давали. Не давали экспериментировать и исследовать, совершать свои ошибки и пытаться их исправлять. Не давали своё внимание, своё время, свою любовь в том виде, в котором она нужна была именно вам. Не давали «жадничать», «капризничать», «ныть», «грубить старшим». Не давали есть сладкое перед обедом, гулять без шапки. Кому-то, возможно, не давали сидеть в луже, возиться в грязи или читать по полночи. Не давали забывать о вежливом «спасибо» и «здравствуйте», отказывать взрослым в их просьбах и указаниях, получать «двой ки». Не давали чувствовать свои собственные чувства и думать свои собственные мысли (а значит – иметь своё собственное мнение). Не давали быть собой. Не давали познать, кто это вообще такой или такая – Я.

Шло время, мы выросли. Никто теперь не может не давать нам что-то чувствовать, думать, делать или не делать. Никто не может не давать нам быть собой, жить собой. Нет нам указа, потому что мы сами себе взрослые. И только нам решать, что себе давать, а что не давать. И если у вас всё ещё чего-то нет, то это по двум причинам: а) потому что в детстве вам этого не дали родители и б) потому что сейчас этого не даёте себе вы.

Мы ничего не можем поделать с прошлым. «Если в детстве не было велосипеда, то в детстве не было велосипеда» (Анна Паулсен). Всё, точка. Ничего с этим не поделаешь. Но кто мешает купить себе «велосипед» сейчас, когда мы сами себе взрослые?

Сейчас мы можем попробовать всё то, что хотелось делать в детстве. Мы можем экспериментировать и исследовать, совершать свои ошибки и пытаться их исправлять. Мы можем заботиться о себе, уделять себе время, любить себя так, как мы хотим.

Мы можем разрешать себе жадничать, капризничать, ныть, грубить старшим. Мы можем есть сладкое перед обедом, гулять без шапки, сидеть в луже, возиться в грязи и читать по полночи. Мы можем не говорить «спасибо» и «здравствуйте» (всем подряд или выборочно), отказывать взрослым в их просьбах и указаниях. Можем даже пойти учиться, специально чтобы получать «двой ки»!

Мы можем научиться чувствовать свои собственные чувства и думать свои собственные

Мы можем попробовать всё это, чтобы понять: а как оно нам? Подумать, оставлять что-то из опробованного в своей жизни или не так-то и приятно оказалось. Отбросить то, что «не-не-не» и «фу-фу-фу», оставить себе то, что «вау, класс!» и «о боже, наконец-то!». Узнать своего внутреннего ребёнка – того самого, обделённого, но всё ещё надеящегося, что его услышат. Услышат и дадут.

Почему же порой так трудно сместить фокус с «мне в детстве не дали» на «сейчас я могу взять сама»? С зависания в пассивном «родители виноваты в том, что у меня сейчас такая жизнь» на активное «моя жизнь – моя ответственность, я могу строить её так, как хочу»?

Мы не можем оправдывать свою не-жизнь или «не такую как хочется» жизнь тем, что когда-то нам чего-то не дали.

«Не дали родители» – это прошлое. И это наша грусть и печаль.

Но теперь, когда мы уже не дети, мы сами ответственны за то, как живём. Мы можем выбирать, можем решать, можем менять. А если по каким-то причинам не можем – то психотерапия нам в помощь.

Вопросы для рефлексии

1. Легко ли вам принимать помощь, просить о поддержке, доверять незнакомому человеку? Что для этого было бы критически важно?

2. Был ли у вас в жизни опыт «два шага вперёд – шаг назад»? Как вы себя поддерживали в моменты разочарований и откатов?

3. Какие «велосипеды» вы уже сумели подарить себе как взрослый, даже если в детстве их не было?

4. Боитесь ли вы перемен, если они связаны с эмоциональной болью или временным ухудшением состояния? Как обычно справляетесь с подобным страхом?

5. Для чего бы вы пошли в терапию, какая ваша внутренняя нужда самая важная сегодня? Какой поддержки хотелось бы от психотерапевта, если решитесь начать такой путь?

Послесловие

Жизнь не делится на материнские «победы» и «провалы», есть только ежедневная живая работа отношений. Я продолжаю делать эту работу каждый день. Она лайфлонг. Она и есть жизнь.

Если что-то в этой книге вам отозвалось – значит, я не зря делилась своим личным путём, полным уязвимых моментов, чувств, сомнений. Значит, цена такой откровенности оправдана.

Возможно, вам не всегда было комфортно узнавать себя на этих страницах. Но если вы почувствали, что мы похожи – значит, вы уже не одни на этом пути.

Я рада за каждого, кто сделал для себя шаг – к свободе быть собой, к принятию своего несовершенства и к бесконечному взрослению рядом со своими детьми.

* * *

Я очень благодарна своим близким, разрешившим мне опубликовать эту книгу, несмотря на очень личные истории.

Мой муж – человек совсем не публичный и довольно закрытый. И ему непросто воспринимать не только эту книгу, но и вообще тот факт, что я много пишу в соцсетях о своей жизни (хотя не и пишу там о нём). А тут – целая книга, причём о таком уязвимом… И тем не менее он дал разрешение на издание «Живой мамы».

Я старалась по минимуму касаться мужа в книге, везде, где могла – избегала (но чтобы без потери честности). И именно поэтому не стала развивать в книге тему, как же мы вырулили при таком нашем расхождении во взглядах. Прошу прощения у читателей, но писать о другом взрослом человеке без его на то согласия я не считаю правильным. Соблюдение границ – важная для меня история. Скажу лишь одно: вырулить оказалось сложно. Но можно.

Наши дети, оба, не прочли книгу. Хотя обоим было предложено. Оба верят, что ничего ужасного я о них не пишу. И да, это правда. Самый трэш в этой книге я писала о себе. Мужа и родителей тоже зацепила, но муж и мама дали обдуманное согласие на публикацию, а папы с 2019 года нет в живых.

Моя мама переживала эту книгу вместе со мной. Она была ошарашена тем, как «хорошее воспитание», которое в те времена считалось правильным и которому тогда даже учили на психологии в педагогическом вузе (!!!), может ударить по ребёнку. По её ребёнку в частности. И передаться через детей внукам «по наследству». Её внуку, в частности.

Мы обсуждали описанные в книге мои воспоминания, вместе плакали, вместе проживали.

Мама, спасибо тебе за твое мужество пойти на этот шаг – разрешить мне публиковать такое для тебя уязвимое. Я знаю, ради чего ты пошла на это, и здесь наши мотивы совпадают: мы обе надеемся, что эта книга кому-то поможет. Мне бы в детстве Егора точно помогла.

* * *

И конечно, спасибо Ольге Балашовой и Анастасии Комаровой, которые были свидетелями и редакторскими соучастниками первых нескольких глав ещё в 2019 году, поддерживали меня и вдохновляли.

Отдельное спасибо вышеупомянутой Насте, маме шестерых (!) детей, за название книги – очень точное, «говорящее» и отражающее суть. В 2019 году она предложила его мне как рабочее, и ни разу за все эти годы мне не хотелось его поменять. И вот теперь, спустя шесть лет, книга увидела свет именно с придуманным Настей названием: «Хорошая? Плохая? Живая! Мама.».

За время работы над книгой словосочетание «живая мама» наполнилось новым содержанием и стало сердцем моей авторской концепции – о женщине, которая остаётся живой в материнстве.

Концепция «Живая мама»

и метод «Родительская позиция»

Когда я начинала писать эту книгу, я думала, что пишу о материнстве. Но на самом деле я писала о пути. О том, каким бывает путь от чужих сценариев к опоре на свои ценности.

О действовании с опорой на себя, даже когда страшно и непонятно. О том, как тяжёл и порой длинен этот путь, но что он ЕСТЬ и пройти его можно. О том, что даже из такой глубокой ямы, в какой когда-то была я, можно выбраться. Что не обязательно идти одной: рядом может быть психотерапевт, который помогает, поддерживает, держит за руку, когда совсем темно.

О том, как по-разному чувствуется жизнь, когда внутри «НИКОГО НЕТ», и когда внутри появляется ЖИВАЯ, ОТКЛИКНУВШАЯСЯ ВНУТРЕННЯЯ МАМА – та, которая заботится и направляет. О разнице между тем, как я растила своего старшего ребёнка – «как меня», и как растила младшую – «по-Ньюфелду», с опорой на контакт и ответственность, а не на страх и контроль. О том, что этот путь

О том, что мы, наши дети, наши семьи не всегда вписываемся в систему и шаблоны. Иногда нужен индивидуальный путь, и он РЕАЛЕН, просто труден. Особенно если рядом никого нет.

Когда я писала эту книгу, я не знала, что создаю что-то большее. Я просто пыталась понять и рассказать, как выбраться из боли, из вины, из усталости.

А потом – уже после того, как текст был готов, – вдруг увидела, что за этими историями, примерами, размышлениями стоит целая система взглядов и практик. Что всё это складывается в концепцию. В нечто живое, связанное, целостное.

Так, уже в 2025 году, я поняла, что не просто написала книгу, а по сути – родила концепцию «Живая мама».

«Живая мама» – это концепция о том, что материнство живое, как сама жизнь. О том, что мама – не функция, не роль, не инструмент развития ребёнка, не набор правил и установок, а человек, который чувствует, размышляет, ищет, ошибается, теряет и снова находит контакт – с ребёнком, с собой, с другими.

«Живая мама» – это не идеал, а процесс. Живая мама может уставать, злиться, растеряться, хотеть быть одной, и всё это не повод для вины.

Быть живой значит быть в контакте, а не в совершенстве. Замечать, где я сейчас, где я устала и перестала быть живой, и как я могу вернуться снова в контакт, в жизнь.

Это концепция о субъектности, о праве быть собой, даже когда вокруг ожидают другого. О материнстве как о пути взросления, в котором мама становится опорой – и самой себе, и ребёнку.

Из этой концепции родился психотерапевтический метод «Родительская позиция». Он помогает мамам увидеть свою внутреннюю систему координат – между заботой и влиянием, между стремлением защитить и желанием направить.

Метод помогает понять, почему иногда заботиться так сложно, а влияние может превратиться в контроль, почему родительству часто сопутствует усталость и чувство вины, как мы теряем себя и как можно возвращаться в устойчивое состояние, в котором и забота, и влияние живут рядом и вполне посильны для мамы.

Это не техника, а способ видеть и проживать себя в материнстве осознанно. Путь к тому, чтобы действовать не из стыда, вины и долга, а из ответственности и любви.

А потом – совершенно естественно – возник второй слой метода: про то, как быть мамой самой себе. Всё то же самое, что и в отношениях с ребёнком, только направленное внутрь: как я забочусь о себе, поддерживаю себя, как влияю на себя – направляю, удерживаю, поддерживаю.

Когда появляется внутренняя мама – живая, тёплая, устойчивая – возвращается ощущение себя. Появляется субъектность, опора, возможность быть с другими без потери себя.

Эта книга – только начало. Она стала для меня способом понять и прожить то, что происходило. Но по мере того, как я писала, а потом слушала истории других женщин, я всё яснее видела: мы не одни. Каждая из нас проходит свой путь, разный по темпу, по боли, по форме. Но в чём-то он всегда общий: мы ищем способ быть живыми, не теряя себя в материнстве.

Так вокруг книги и концепции выросла идея пространства «Живая мама» – места, где можно просто быть, и места, где можно идти. Быть – значит читать, слушать, чувствовать, узнавать себя в других. Идти – значит исследовать, практиковать, пробовать, постепенно возвращать себе себя.

Если вам близко то, о чём я пишу, если отзывается – приходите. Здесь не нужно быть «правильной», здесь можно быть живой.

Примечания

Завладевание – «…это попадание в зону внимания другого в дружественной манере. Приветствие, улыбка, расспросы о жизни, интересах, выслушивание без попыток оценить и покритиковать – всё это приёмы завладевания.». (Писарик О. Привязанность – жизненно важная связь. – М., Ресурс, 2023)

Интеграция – соединение (без растворения) ранее отдельных, разрозненных, часто противоположных частей для формирования целого. Мужество в этом контексте – это результат смешивания страха и желания чего-то, стремления к чему-то.

Становление, адаптация, интеграция – согласно подходу Ньюфелда, это три процесса, отвечающих за истинное взросление.

Модель «круг фрустрации Ньюфелда» объясняет, что может происходить, когда человек фрустрируется. «Дверок» для выхода фрустрации всего три, одна из них – в адаптацию (которая происходит, лишь если человек смог осознать и прочувствовать тщетность попыток изменить ситуацию).

Спасибо за чтение

Вернуться к книге