Земля Ирлика

Глава 1. Дорога в деревню.

Лето началось спокойно.

Приезд, бабушка, дед Николай, гора и скука первых дней — всё это смешалось в одно длинное, тёплое ничто. Дом бабушки стоял на краю улицы, где за последним забором начиналась трава. Она росла высокой и сухой, и по утрам, когда Кирилл выходил на крыльцо, она шуршала под ветром — как будто переговаривалась сама с собой.

Дерево у крыльца было тёплым снаружи и неожиданно холодным в трещинах. Кирилл часто трогал его, сам не зная зачем. Может, проверял, тёплое ли оно ещё. Может, просто рука тянулась.

Они приехали вдвоём с Максимом. Им было по шестнадцать, и слово «опасно» ещё не звучало для них достаточно убедительно. Первый день казался обычным: пыль, велосипеды, старый сарай и река за огородами. Сухие стебли травы касались ног и шуршали в одном ритме с шагами. Они шли вдоль улицы, не зная, куда именно идут.

Кирилл чаще смотрел по сторонам и замечал то, что друг пропускал. Максим, наоборот, говорил легко, как будто любое место можно было превратить в историю для телефона. Телефон почти всегда был у него в руке — даже когда снимать было нечего.

Вечером за столом говорили о дороге, погоде и скоте. Про гору никто не спрашивал. Кирилл хотел отмахнуться от этой мысли, но не смог подобрать подходящих слов. Он заметил, что дед Николай несколько раз смотрел на окно, хотя за окном ничего не происходило. Старик отвернулся, словно разговор закончился задолго до того, как они его начали.

Солнце уходило за сопки медленно, и тени от домов становились длиннее. Кирилл заметил это, но промолчал. Иногда они с Максимом спорили из-за мелочей, а через минуту уже смеялись над собственной ссорой.

От реки тянуло прохладой. У подножия горы воздух был другим — суше, тише, будто там ничего не двигалось. Максим долго смотрел в ту сторону, потом встал. Кирилл ничего не ответил — он просто посмотрел туда, куда смотрел Максим.

— Не задерживайтесь после темноты, — сказала бабушка, ставя на стол миску.

Кирилл хотел спросить почему, но дед Николай уже отвернулся к окну. Ночь прошла спокойно только снаружи. В доме никто не видел того, что происходило за стенами.

Утром Максим сидел на крыльце и смотрел на гору. Она казалась ближе вечером, хотя расстояние до неё не менялось.

— Завтра сходим к горе, — сказал он, убирая телефон в карман.

Кирилл посмотрел на тёмный склон и только потом ответил:

— Если дед опять не начнёт рассказывать про свои запреты.

Максим засмеялся — немного громче, чем обычно. Он смеялся так всегда, когда взрослые говорили загадками.

— Ты видел, как он посмотрел на нас? — спросил Кирилл.

Максим пожал плечами, но улыбка у него стала меньше.

— Видел. Значит, там точно есть что посмотреть.

На следующий день они всё-таки решили идти. Кирилл взял фонарь и воду. Максим зарядил камеру. Дед Николай ничего больше не сказал.

Глава 2. Три камня.

Они вышли сразу после завтрака. Бабушка проводила их взглядом от крыльца, но ничего не сказала. Дед Николай уже ушёл в сарай — или сделал вид, что ушёл. Кирилл не стал проверять.

Тропа уходила вверх между редкими деревьями и почти сразу скрывала деревню. Кирилл оглянулся один раз. Дом бабушки уже был не виден.

— Он всегда такой? — спросил Максим.

— Какой?

— Который знает больше, чем говорит.

Кирилл пожал плечами.

— Он старый. Они все такие.

Максим засмеялся. Он шёл легко, широко, и камера на груди покачивалась в такт шагам.

— Слушай, — сказал он через минуту. — Ты помнишь, как в прошлом году на физике Петров уронил стенд?

— Помню.

— Я до сих пор не понимаю, как он умудрился. Он же его просто подвинул. Рукой. И оно упало.

— Оно было плохо закреплено.

— Всё было плохо закреплено, — сказал Максим. — В этом и смысл.

Они шли молча ещё некоторое время. Ветки цеплялись за рукава, будто лес не хотел пропускать их дальше. Чем ближе становилась скала, тем тише делался лес. Птицы замолчали где-то на середине подъёма. Кирилл заметил это, но не сказал.

— Ты бы хотел уехать отсюда? — спросил Максим.

— Куда?

— Не знаю. Куда-нибудь. В город. Где есть интернет и нормальная еда.

— Здесь нормальная еда.

— Здесь всё нормальное, — согласился Максим. — Поэтому и хочется куда-нибудь, где не так нормально.

Он поднял телефон над головой, будто ловил сигнал, которого здесь не было. Опустил. Убрал в карман.

— Ты думаешь, дед правда что-то знает? — спросил Кирилл.

— Все что-то знают, — ответил Максим. — Просто не все говорят.

У ручья они остановились. Ручей был узкий, быстрый, холодный. На камне у воды лежала старая жестяная кружка — вверх дном, будто кто-то оставил её здесь очень давно и собирался вернуться.

Максим посмотрел на неё. Потом на Кирилла.

— Брать не будем, — сказал Кирилл.

— Я и не собирался.

Они перешли ручей. За ним лес стал другим — старее, темнее, будто они перешагнули не воду, а порог. Кирилл заметил, что дышит громче, чем нужно. Он заставил себя дышать тише.

Тропа кончилась у скалы. Перед входом действительно лежали три камня — поставленные слишком ровно, чтобы принять их за обвал. Один большой, два поменьше. Они были серые, но у самой скалы почти все камни становились чёрными.

Максим остановился в двух шагах. Кирилл — рядом.

— Ну вот, — сказал Максим. — Пришли.

Он достал телефон, включил камеру, навёл на вход. На экране была темнота. Просто темнота, ровная, без отблесков.

— Странно, — сказал он. — Даже фонарь не отражается.

Кирилл посмотрел на камни. На вход. На темноту за входом.

— Ты уверен, что хочешь туда? — спросил он.

Максим убрал телефон.

— Мы же пришли.

Они постояли ещё минуту. Где-то далеко, внизу, в деревне, звякнуло ведро. Обычный звук. Потом этот звук долго не повторялся.

Кирилл включил фонарь. Максим шагнул первым.

Внутри было не темно. Темнота снаружи была честной — просто отсутствие света. Здесь было иначе: фонарь горел, но луч упирался в стену слишком близко, будто его обрезали. Кирилл повёл рукой — пятно света дёрнулось, но не расширилось.

Воздух был сухой, но тяжёлый. Такой, который приходится втягивать, а не вдыхать. Он пах камнем и чем-то ещё — старым, пыльным, как будто здесь давно никто не открывал дверей. Кирилл сделал шаг и услышал свой шаг с задержкой. Не эхо — просто звук вернулся позже, чем должен был. Он остановился. Звук остановился тоже, но не сразу.

Максим шёл впереди. Его камера тихо гудела. Он поднял телефон, посмотрел на экран, нахмурился.

— Странно, фокус не ловится.— сказал он. И постучал пальцем по экрану. Как будто это могло помочь.

— Что?

— Ничего. Просто фокус.

Кирилл не стал спрашивать. Он смотрел под ноги. Пол был неровный — не камни, а что-то мелкое, сыпучее, похожее на сухую глину. Ботинки оставляли следы, но следы были неглубокие. Как будто пол под ними не принимал вес.

Стало прохладнее. Не холодно — просто прохладно, ровно, без движения воздуха. Кирилл потрогал стену. Она была тёплой. Он убрал руку.

— Ты как? — спросил Максим, не оборачиваясь.

— Нормально.

— У меня уши заложило.

Кирилл прислушался. У него тоже. Не сильно, как в самолёте, а чуть-чуть, будто они поднялись на пару метров. Он сглотнул. Не помогло.

Они прошли ещё немного. Фонарь гудел — ровно, тихо, как всегда. Но Кириллу казалось, что гудение становится чуть громче, когда они останавливаются, и чуть тише, когда идут. Он не сказал об этом.

Максим остановился. Кирилл почти налетел на него.

— Смотри, — сказал Максим.

Он светил на стену. Там были рисунки.

Кирилл подошёл ближе. Охра. Красновато-бурая, выцветшая, но ещё различимая. Звери с длинными мордами. Всадники на тонких ногах. Люди с руками до земли. Рисунки были старые — настолько, что казались не нарисованными, а выступившими из камня сами собой.

— Это же... — начал Максим. — Это сколько лет?

— Не знаю.

Кирилл провёл пальцем рядом с рисунком — не по нему, рядом. Камень был гладкий. Слишком гладкий для случайной скалы. Как будто его кто-то вытер.

Максим поднял камеру, навёл на стену.

— Снимается, — сказал он.

— Хорошо.

— Нет. Не хорошо. Смотри.

Он показал экран. На фото была стена. И рисунки. Но не все. Трёх всадников не было. Там, где они должны были быть, был просто камень.

— Может, угол, — сказал Кирилл.

— Может.

Максим убрал телефон. Он больше не шутил. Он смотрел на стену, потом на Кирилла, потом снова на стену. Его дыхание стало чуть слышнее — не тяжёлое, просто слышное. Как будто в комнате стало тише, и каждый вдох теперь звучал отдельно.

— Идём дальше? — спросил Кирилл.

— Идём.

Они пошли. Коридор расширился. Стены разошлись, потолок поднялся. Фонарь больше не упирался в камень — луч уходил вперёд и не находил конца. Кирилл поднял его выше. Свет разошёлся по залу, но не до конца. Дальняя стена оставалась тёмной, хотя должна была быть видна.

— Зал, — сказал Максим.

— Ты так это называешь?

— А как надо?

Кирилл не ответил. Он смотрел под ноги. Пол был ровный, утоптанный. Как будто по нему ходили. Много. Долго. Он наклонился. На глине был след — не их. Маленький, узкий, босой. Отпечаток детской ноги.

Максим присел рядом. Он не сказал ничего. Он просто смотрел на след. Потом выпрямился. Потом снова посмотрел — как будто хотел убедиться, что след не исчез.

След не исчез.

Кирилл почувствовал, как холод пополз по спине — не снаружи, а изнутри. Не от воздуха. От чего-то другого. Волоски на руках встали, и он потёр их ладонью, будто это могло помочь. Не помогло. Мышцы на плечах сжались сами собой, будто тело решило уменьшиться. Он выпрямился и понял, что стоит на носках. Сам не заметил, как встал.

Он посмотрел на Максима. Тот тоже стоял на носках.

— Ты это чувствуешь? — спросил Кирилл.

— Да.

Максим не стал уточнять, что именно. Он просто смотрел в темноту за лучом фонаря, и его лицо было не испуганным, а собранным. Как у человека, который уже принял решение, но ещё не сказал его вслух.

Капля упала. Рядом. У самого плеча Кирилла. Он дёрнулся — резко, всем телом. Обернулся. Ничего. Только камень.

Но было чувство, что кто-то есть. Не звук, не движение — что-то другое. Как будто воздух за спиной стал плотнее. Как будто кто-то стоял в темноте и смотрел. Спокойно. Без злобы. Но так, что от этого взгляда хотелось уйти.

Кирилл почувствовал это затылком. Потом плечами. Потом спиной. Мышцы сжались сами собой. Он посмотрел на Максима. Тот уже смотрел на него. Лицо бледное. Глаза широкие.

Максим шагнул назад. Не поворачиваясь. Потом ещё раз. Кирилл сделал то же самое. Они попятились — медленно, осторожно, не сводя глаз с темноты. Камни шуршали под ногами. Фонарь дрожал в руке Кирилла.

Темнота не двигалась. Но чувство стало сильнее. Как будто то, что там было, сделало шаг. Один. Не к ним — просто ближе.

Максим развернулся и побежал.

Кирилл — за ним.

Они бежали по коридору, не глядя под ноги, не глядя по сторонам. Камни летели из-под ботинок. Фонарь бился о стену. Стены сходились, потолок опускался, но они не замечали. Просто бежали.

Вылетели из входа, едва не сбив камни. Свет ударил в глаза — серый, холодный, но живой. Кирилл упал на колени, упёрся руками в землю. Дышал так, будто не дышал минуту. Рядом Максим — на четвереньках, голова опущена, плечи ходят ходуном.

Они не смотрели назад. Ни один из них.

Потом Максим сел на землю. Просто сел, откинулся на камень. Кирилл сел рядом. Никто не говорил. Гора стояла за ними — тёмная, спокойная. Она не звала. Не угрожала. Просто стояла.

— Мы туда ещё пойдём, — сказал Максим.

Кирилл не ответил. Он смотрел на деревню внизу. На дома. На дым из труб. На обычную жизнь, которая шла, не зная, что они только что видели.

Глава 3

Они шли вниз молча. Тропа была та же, но теперь она казалась длиннее. Камни под ногами шуршали громче. Ветки цеплялись за рукава сильнее. Кирилл не смотрел по сторонам. Он смотрел под ноги.

Максим шёл впереди. Он не оборачивался. Его плечи были напряжены, как будто он ждал удара в спину. Он не доставал телефон. Впервые за всё время.

У ручья они остановились. Жестяная кружка всё ещё лежала на камне — вверх дном. Кирилл посмотрел на неё. Потом на Максима. Тот смотрел в воду.

— Пить будешь? — спросил Кирилл.

— Нет.

Они перешли ручей. За ним лес стал прежним — редким, светлым, с птицами. Птицы вернулись. Кирилл услышал их и не сразу понял, что это они. Он так привык к тишине, что не узнал.

Деревня показалась, когда солнце уже клонилось к сопкам. Дома стояли на своих местах. Дым из труб шёл ровно. Кто-то гнал скот по улице. Обычная жизнь. Обычный вечер.

И только тогда Кирилл понял, что не дышал.

Он остановился. Просто остановился посреди улицы. И рука сама поднялась. Сама. Он не думал. Не решал. Просто рука поднялась ко лбу, потом к груди, потом к правому плечу, потом к левому. Медленно. Как учила бабушка. Давно. В детстве. Когда он ещё верил.

Он перекрестился.

Максим обернулся. Посмотрел на него. Долго. Потом сказал:

— Ты чего?

Кирилл опустил руку. Посмотрел на неё. Как будто видел впервые.

— Не знаю, — сказал он. И это была правда.

Максим не засмеялся. Не сказал «ты чего, верующий?». Он просто кивнул. И пошёл дальше.

Дед Николай сидел на крыльце. Он не спросил, где они были. Он посмотрел на них — долго, внимательно.

Бабушка накрыла на стол. Она тоже ничего не спросила. Она просто поставила перед ними две миски и хлеб. Кирилл ел молча. Максим — тоже. Они не смотрели друг на друга.

Вечером Максим сидел на крыльце и смотрел на гору. Кирилл вышел и сел рядом. Они молчали. Гора была тёмной, спокойной. Она не звала. Она не угрожала. Она просто стояла.

— Мы туда ещё пойдём, — сказал Максим.

Кирилл не ответил. Он смотрел на гору и думал, что она тоже смотрит. Не на них. Просто смотрит. Как смотрят на то, что уже принадлежит ей.

Он не перекрестился в этот раз. Но рука дёрнулась. Сама. Он её остановил.

Ночью он не спал. Лежал с открытыми глазами и слушал. Дом дышал ровно, спокойно.

Он смотрел в потолок. И думал о том, что перекрестился. Сам не понял зачем. Никогда не верил. А тут — рука сама.

Он повернулся на бок. И увидел угол.

В углу — иконы. Бабушкины. Старые, тёмные, в окладах. Он видел их каждый раз, когда приезжал. С детства. Никогда не смотрел на них. Просто знал, что они есть. Как знаешь, что есть шкаф, или часы, или половица, которая скрипит.

Но сейчас он смотрел.

Они стояли в углу, как стояли всегда. Одна большая, две поменьше. Лики тёмные, почти чёрные от времени. Ничего не разобрать, кроме глаз. Глаза были. И они смотрели.

Кирилл замер.

Он знал, что это — краска. Что это — старая доска. Что это — лампада, которая не горит. Что это — неживое. И всё равно. Они смотрели. Не в комнату. Не в пространство. На него. Прямо. Как смотрел тот, в пещере. Только тогда он не видел. А сейчас — видел.

Он отвернулся. Посмотрел в стену. Потом — обратно. Иконы стояли. Глаза смотрели. Он сглотнул. Во рту было сухо.

Он вспомнил, как бабушка учила его креститься. Маленького. Три года, может, четыре. Она брала его руку и водила: лоб, грудь, правое плечо, левое. «Вот так, Кирюша. Вот так». Он не понимал. Просто запомнил.

Потом он вырос. Перестал. Как все. Как будто это было в другой жизни. В чужой.

Он сел на койке. Свесил ноги. Пол был холодный. Он посмотрел на иконы. Долго. Они смотрели в ответ.

Он не знал, что делать. Перекреститься? Отвернуться? Уйти? Он не верил. Не верил ни в Бога, ни в чёрта, ни в бабушкины сказки. Он верил в то, что можно потрогать. В то, что можно понять. В то, что можно объяснить.

А то, что было в пещере, — не объяснялось. И то, что было в углу, — тоже.

Он встал. Подошёл к иконам. Ближе, чем когда-либо. Он никогда их не рассматривал. Они были просто фоном. Мебелью. Частью дома, как печь или стол.

Теперь он видел. Краска потрескалась. Доска потемнела. Оклад поцарапан. И глаза. Он смотрел в них. И они смотрели в него. Не зло. Не ласково. Просто — смотрели. Как смотрит тот, кто знает больше. Кто видел больше. Кто ждал.

Он протянул руку. Хотел потрогать. Не дотронулся.

— Ты чего не спишь?

Он обернулся.

В дверях стояла бабушка. В длинной рубахе, босая, с седыми волосами, распущенными по плечам. Она не спала. Или спала, но встала. Он не слышал шагов. Хотя половица скрипит. Всегда скрипит. Он бы услышал.

Она смотрела на него. Не на иконы. Не на угол. На него.

— Ты чего не спишь? — спросила она. Тихо. Без укора. Без тревоги. Просто спросила.

Кирилл опустил руку. Рука была в воздухе — он не заметил, как поднял её снова.

— Не спится, — сказал он.

Бабушка подошла. Медленно. Не к нему — к столу. Взяла со стола кружку. Налила воды из графина. Протянула ему.

— Пей.

Он взял. Выпил. Вода была холодная. Колодезная. Отдавала железом. Он не пил такой с детства. Или пил. Не помнил.

Бабушка взяла у него пустую кружку. Поставила на стол. Потом посмотрела на иконы. Быстро. Как будто проверяла — стоят ли. Стояли.

— Ложись, — сказала она. — Утром рано вставать.

Он хотел спросить. Про иконы. Про то, почему они смотрят. Про то, почему он перекрестился. Про всё. Слова были на языке. Готовые. Правильные.

Но бабушка уже отвернулась. Пошла к двери. У порога остановилась. Не обернулась.

— Не смотри на них ночью, — сказала она. — Утром посмотришь.

И вышла. Дверь закрыла тихо, без скрипа. Как будто держала её рукой, чтобы не разбудить.

Кирилл постоял. Посмотрел на дверь. Потом на иконы. Потом снова на дверь. В комнате стало тише. Как будто бабушка забрала с собой часть воздуха.

Он вернулся на койку. Лёг. Натянул одеяло до подбородка. Как в детстве. Когда боялся темноты. Он не боялся темноты. Уже давно. Но одеяло натянул.

Кирилл закрыл глаза.

Глава 4. Пропажа

Кирилл проснулся от того, что в доме было слишком тихо. Не просто тихо — а как-то неправильно. Он лежал с открытыми глазами и слушал. Птицы за окном щебетали. Ветер в траве был. Часы на кухне — старые, с маятником — тикали, как всегда. Но чего-то не хватало. Он не сразу понял чего.

Потом понял. Дыхания.

Он повернулся. Кровать Максима была пустой. Не смятая, не брошенная — просто пустая. Одеяло сложено. Подушка на месте. Как будто он встал очень аккуратно и очень давно.

На столе лежала зарядка. Провод был подключён к розетке, тянулся через край стола и обрывался. Пустой конец. Телефона не было.

Кирилл посмотрел на кровать. Потом на зарядку. Потом снова на кровать. Потом на пустой конец провода. Он лежал на столе, как будто его положили. Аккуратно. Не бросили.

Он встал. Вышел в коридор. Дверь в комнату бабушки была открыта. Бабушка сидела на кухне, пила чай.

— Максим вышел? — спросил Кирилл.

Бабушка поставила чашку. Посмотрела на него. Долго. Потом сказала:

— Не видела его со вчерашнего вечера.

Кирилл стоял. Смотрел на неё. Она не отвела взгляд. Она не спросила, почему он спрашивает. Она не сказала «а что, его нет?». Она просто ответила. Как будто знала вопрос заранее.

Он подошёл к входной двери. Она была закрыта — изнутри. Замок на месте. Крючок задвинут. Он открыл её. На крыльце никого. На улице никого. Он обошёл двор. Сарай был заперт. Дровяник — тоже. Он заглянул за угол дома. Трава высокая, сухая, примятая в одном месте — там, где они ходили вчера. Больше никаких следов.

Окно в их комнате было открыто. Он вернулся и посмотрел на подоконник. Ни грязи. Ни царапин. Ни следов. Хотя ночью был дождь — небольшой, короткий, но был. На траве под окном — капли. На подоконнике — сухо.

Он сел на кровать Максима. Просто сел. И сидел минуту, две, пять. Потом встал и пошёл к бабушке.

Она всё ещё сидела на кухне. Но чашку уже отставила. И смотрела не в неё, а в окно.

— Его нет, — сказал Кирилл.

Бабушка встала. Резко. Так, что табуретка скрипнула по полу. Она не сказала «ну и что» и не сказала «вернётся». Она прошла мимо него в коридор. Открыла дверь в их комнату. Заглянула. Посмотрела на пустую кровать. На зарядку. На пустой конец провода. И стояла так несколько секунд. Дольше, чем нужно, чтобы просто увидеть.

Потом повернулась. Лицо у неё было не испуганное. Собранное. Как у человека, который знает, что надо делать. И боится, что не успеет.

— Николай! — позвала она. Громко. Так, что Кирилл вздрогнул.

Дед не ответил. Бабушка вышла во двор. Кирилл — за ней. Дед стоял у сарая. Он обернулся.

— Мальчишки нет, — сказала бабушка. — С вечера.

Дед молчал. Смотрел на неё. Потом на Кирилла. Потом снова на неё.

— По соседям, — сказала бабушка. — Сейчас. По всем. Кто видел, кто слышал. Живо.

Это было не «пожалуйста» и не «может, сходишь». Это был приказ. И дед его услышал. Он не сказал ни слова. Просто надел кепку — ту самую, с потёртым козырьком — и пошёл к калитке. Не быстро. Но и не медленно. Как человек, который знает: если побежит, будет хуже.

Бабушка смотрела ему вслед. Потом повернулась к Кириллу.

— Ты когда его последний раз видел?

— Вчера. Вечером. На крыльце.

— Что он говорил?

— Про гору. Что мы туда ещё пойдём.

Бабушка замолчала. Долго. Потом сказала:

— Не пойдёте.

Не «не ходите». Не «не надо». «Не пойдёте». Как отрезала.

Она вернулась в дом. Кирилл остался во дворе. Через десять минут пришёл дед. С ним — мужик с соседнего двора, в майке и тапках, с сигаретой в зубах. Они о чём-то говорили тихо. Потом мужик ушёл. Дед зашёл в дом. Вышел с фонарём. Пошёл в другую сторону.

Кирилл стоял посреди двора. Не знал, куда себя деть. Пошёл за дом, к колодцу. Постоял. Вернулся. Сел на ступеньку крыльца. Потом встал. Опять сел.

Из дома слышался голос бабушки. Она говорила по телефону. Не кричала. Но голос был другой — выше, резче. Кирилл подошёл к двери. Не вошёл. Просто стоял рядом. Слушал.

— Да. Пропал ребёнок. Мальчик. Шестнадцать лет. Максим. Со вчерашнего вечера не видели. Мы с соседями уже ищем. По лесу. Да. С вечера. Никто не видел. Никто не слышал.

Пауза. Она слушала. Потом снова:

— Нет. Не приходил. Нет. У нас тут не к кому. Да. Я понимаю. Да. Ждём.

Ещё пауза. Дольше. Кирилл слышал, как она дышит. Ровно. Спокойно. Как будто читает список продуктов.

— Да. Запишите. Максим. Фамилия? — она замолчала. Кирилл понял, что она не знает фамилии. Или знает, но не помнит. — Сейчас. Я уточню. Да. Перезвоню.

Она положила трубку. Кирилл услышал шаги. Отошёл от двери. Сел обратно на ступеньку.

Бабушка вышла. Посмотрела на него. Долго. Потом сказала:

— Фамилия его как?

Кирилл растерялся. Он знал Максима сколько себя помнил. Но фамилию... Он задумался. Потом сказал:

— Не помню.

Бабушка кивнула. Как будто ждала этого. Не осудила. Не удивилась. Просто кивнула. И пошла обратно в дом. К телефону.

Кирилл остался на крыльце. Смотрел на улицу. Солнце уже поднялось. День был обычный. Люди шли по своим делам. Кто-то вёл корову. Кто-то нёс воду. Обычная жизнь. Обычное утро.

Только деда не было видно. И Максима не было. И бабушка в доме говорила по телефону.

Глава 5. Поиски

Спасатели приехали через три часа после звонка.

Дед к тому времени уже ушёл.

С ним пошли двое соседей. Потом ещё один. Потом ещё. К обеду в деревне не осталось мужиков — все ушли в лес. Искать.

Кирилл не пошёл. Бабушка не пустила. Сказала коротко:

— Сиди.

И он сидел. На крыльце. Смотрел на улицу. Ждал.

Бабушка ходила по двору. То к калитке — посмотреть, не идут ли. То в дом — к телефону. То снова во двор. Она не сидела ни минуты. Руки у неё были заняты — то подол поправляла, то платок на голове. Но глаза всё время смотрели в одну сторону. На дорогу.

Первой приехала серая машина без надписей. Из неё вышел мужчина в куртке. Потом — белая с красной полосой. Из неё — трое в оранжевых жилетах. Потом ещё одна. Маленькая. С собакой.

Бабушка вышла к ним навстречу. Не побежала. Просто пошла. Быстро.

Старший спасатель — мужчина с обветренным лицом — вышел из машины. Поздоровался. Посмотрел на бабушку. Потом на дом. Потом на гору за домом. Долго. Как будто уже знал, что там искать нечего.

— Расскажите, что случилось, — сказал он.

Бабушка говорила коротко. Как всегда.

— Внук приехал. С другом. Максим. Шестнадцать лет. Вчера вечером сидели на крыльце. Утром встаю — нет его. Ни вещей, ни обуви. Дверь закрыта изнутри. Никто не видел. Никто не слышал.

Спасатель слушал. Не перебивал. Когда она закончила, он кивнул. Посмотрел на Кирилла. Подошёл. Ближе. Не вплотную — на расстояние разговора.

— Ты с ним вчера ходил?

Кирилл смотрел на него. Потом на спасателей за его спиной. Потом на бабушку. Она стояла у крыльца. Не смотрела на него. Смотрела на дорогу.

— Да, — сказал Кирилл.

— Куда?

— К горе.

— Далеко?

— Час. Может, больше.

— Что там делали?

— Смотрели.

— Что смотрели?

Кирилл помедлил. Секунду. Две. Спасатель ждал. Не переспрашивал.

— Пещеру, — сказал Кирилл.

Спасатель поднял бровь. Едва заметно. Потом достал блокнот. Не торопясь. Раскрыл. Нашёл чистую страницу.

— Какую пещеру?

— Там вход есть. В скале. Мы про него слышали.

— И что, нашли?

— Нашли.

— И как?

Кирилл пожал плечами. Криво.

— Ничего особенного. Темно. Зашли на пару метров и вышли.

Спасатель смотрел на него. Долго. Потом что-то записал. Закрыл блокнот. Не сразу — медленно, как будто решал, что делать дальше.

— Ладно. Пойдём. Покажешь.

Они пошли вверх по тропе. Кирилл впереди. Спасатели за ним. Кинолог с собакой — следом. Собака шла ровно, низко опустив голову. У ручья она села.

— Что? — спросил старший.

Кинолог подтянул поводок. Мягко. Потом сильнее.

— Не идёт.

— Совсем?

— Совсем. Взяла след у машины, довела до ручья. А за ручей — не хочет.

Он присел. Погладил её по загривку. Она прижалась к земле. Уши прижаты. Хвост поджат. И дрожь — мелкая, частая.

—Я с ней восемь лет. Она медведей не боится. Первый раз у меня такое.

Спасатели переглянулись. Старший сказал:

— Ладно. Без собаки. Идём.

Они перешли ручей. Кирилл почувствовал это сразу — как будто перешагнул не воду, а черту. Не так, как вчера. Вчера он шёл с Максимом. А сейчас — с чужими.

Тропа кончилась у скалы. Три камня стояли на месте. Кирилл посмотрел на них. Потом на вход. Потом на спасателей.

Старший шагнул внутрь. Один. Другой. Третий. Остановился.

— Тут темно. Дальше не пройти.

— Что там? — спросил второй.

— Стена.

Кирилл подошёл. Заглянул. Внутри было темно. И стена. Настоящая. Каменная. В двух шагах от входа.

Он включил фонарь. Тот самый, с которым ходил вчера. Луч упёрся в камень. Ровный. Гладкий. Тупик.

— Тут ничего нет, — сказал старший. — Пара метров. И всё.

Второй посветил своим. Туда же. Стена. Камень. Тупик.

— Может, обвал? — спросил он.

— Не похоже. Камень цельный. Ни трещин, ни осыпи. Как будто так и было.

Кирилл молчал. Он смотрел на стену. И вспоминал. Коридор. Зал. Рисунки. След. Всё это было. Он не мог ошибиться. Он был здесь.

И теперь здесь ничего нет.

— Ты уверен, что вы заходили сюда? — спросил старший.

— Да.

— И что там было?

— Темно.

Спасатель смотрел на него. Долго. Потом кивнул.

Они вышли. Постояли у камней. Старший достал рацию. Сказал что-то короткое. Потом посмотрел на кинолога.

— Собака как?

— Лежит. Не встаёт.

Кинолог не ответил. Он смотрел на собаку. Собака смотрела в землю.

Они вернулись в деревню к обеду. Спасатели сели в машину. Кинолог — в свою. Собака легла на заднее сиденье и отвернулась к спинке.

Днём прилетел дрон. Маленький, серый, с четырьмя винтами. Оператор сидел в машине, смотрел в экран. Кирилл стоял рядом.

Картинка была ровная. Лес. Камни. Тропа. Ручей. Вход в скале. Маленькая чёрная точка. Оператор повёл дрон ниже. Точка приблизилась. Стала дырой. Дыра была маленькая. Пара метров. Тупик.

А потом экран мигнул. Белый шум. Оператор постучал по панели. Ничего. Экран погас. Дрон завис. Потом — сигнал вернулся. Дрон был на том же месте. Но картинка не восстановилась.

— Помехи, — сказал оператор.

— Какие помехи? — спросил старший. — Тут вышек нет. Глушь.

Они запустили дрон ещё раз. И ещё. Каждый раз — то же самое. Он терял сигнал над одним и тем же местом. Над входом в скалу. Оператор менял батареи. Менял частоту. Ничего не помогало.

— Может, магнитная аномалия? — предположил второй.

— Может, — сказал оператор. Но в его голосе не было веры.

К вечеру вернулись мужики из леса. Усталые. Мокрые. Злые. Никто ничего не нашёл. Дед Николай шёл последним. Молча. Сел на крыльцо. Не зашёл в дом. Приложил ладони к лицу. И пробурчал что то под нос. Из его слов можно было разобрать только два слова, — Как Петьку.

Старший спасатель подошёл к бабушке.

— Мы обошли всё, что могли. Следов нет. Ни обуви, ни одежды, ни крови. Как будто человек испарился. Завтра продолжим. Но, честно говоря, я не знаю, что ещё искать.

Бабушка кивнула.

— Вы сообщите в район. Пусть подключают полицию. Если он не найдётся за сутки — это уже не наши полномочия.

— Хорошо.

Спасатели уехали. Машины ушли вниз по улице. Кирилл сидел на крыльце. Гора за домами стояла тёмная. Ветра не было.

Кирилл просидел на крыльце до темноты. Потом зашёл в дом. Лёг. На кровать Максима. Не свою. Его. Просто лёг. И лежал. Смотрел в потолок. Слушал. В доме было тихо. Не так, как всегда, — а как будто кто-то выключил звук. Ни скрипа половиц. Ни ветра за окном. Ни собаки на улице. Только его собственное дыхание. И оно казалось слишком громким.

Он попробовал вспомнить, как Максим выглядел вчера. Утром. Днём. Вечером. И не смог. Помнил голос. Помнил, что тот говорил. Помнил, как смеялся. А лицо — расплывалось. Как будто уже начало стираться.

Он закрыл глаза. И лежал так. До утра.

Глава 6. Сообщение

Лето кончилось.

Не сразу — сначала оно просто стало другим. Дни пошли серые, без солнца. Небо висело низко, серое, как старая простыня. По утрам трава была мокрая, хотя дождя не было. Просто роса. Но роса была каждый день, и Кирилл не помнил, чтобы так было раньше.

Две недели.

Максима не нашли.

Официально — искали. Приезжали из района. Двое в форме. Задавали те же вопросы, что и спасатели, только дольше. Записывали в блокноты. Потом приехал следователь. Один. С папкой. Он сидел на кухне с бабушкой и дедом. Долго. Кирилл слышал обрывки: «следов нет», «течение в реке», «медведи», «несчастный случай», «не исключено, что уехал сам». Бабушка не спорила. Дед молчал. Следователь уехал к вечеру. Сказал, что дело остаётся открытым, но «шансы невелики».

Деревня вернулась к обычной жизни. Мужики перестали ходить в лес. Кто-то уехал. Кто-то забыл. Собаки у соседей снова лаяли по ночам. Птицы вернулись. Корова снова паслась за околицей. Всё шло, как шло. Только Максима не было.

Кирилл остался. Не потому, что хотел. Потому, что уезжать было некуда. Родители были в городе. Они звонили. Говорили, что надо возвращаться. Кирилл слушал. Отвечал «да». И не ехал. Бабушка не настаивала. Дед — тем более. Они просто жили. Как будто ждали чего-то. Или кого-то.

Кирилл почти не выходил из дома. Сидел на крыльце. Смотрел на гору. Или лежал на кровати Максима. Не на своей. На его. Он не мог объяснить, зачем. Просто там было легче. Как будто Максим где-то рядом. Как будто он ещё не ушёл до конца.

Бабушка не заходила в их комнату. Кирилл не знал почему. Она вообще мало говорила. Она делала всё, как всегда: готовила, убирала, топила печь. Но глаза у неё были другие. Она смотрела в окно больше, чем раньше. И иногда останавливалась посреди дела. Просто стояла. Минуту. Две. Смотрела на гору. Потом продолжала.

Дед ходил в лес. Каждый день. Один. Возвращался к вечеру. Молча. Садился на крыльцо. Смотрел на гору. Иногда что-то бормотал под нос. Кирилл не разбирал слов.

В ту ночь Кирилл не спал.

Он лежал на кровати Максима. Смотрел в потолок. Слушал тишину. В доме все спали. Дед спал. Бабушка спала. Часы на кухне тикали. Ровно. Как всегда. Только тиканье было слишком громким. Как будто в доме больше не было ничего — только оно.

Он думал о том, что завтра, наверное, надо будет уехать. Родители звонили вчера. Опять. Говорили, что билет уже куплен. Что надо возвращаться. Что он и так задержался. Он сказал «да». И не знал, поедет ли.

Он закрыл глаза.

И почти сразу — как будто ждал этого — увидел гору. Не во сне. Просто за закрытыми глазами. Тёмную. Спокойную. Она стояла. И смотрела. Как всегда.

Он не знал, сколько прошло времени. Может, час. Может, два. Может, больше. Он лежал. Не двигался. Дышал тихо. Как будто боялся, что его услышат. Кто — он не знал.

Потом телефон завибрировал.

Он не сразу понял, что это. Вибрация была короткая. Одна. Как будто кто-то тронул его за плечо. Или как будто что-то упало. Но это был телефон. Он лежал на столе. Кирилл не помнил, когда он его туда положил. Может, вчера. Может, позавчера. Он не смотрел на него две недели. Зарядка. Провод. Экран тёмный. Он просто лежал. Как и всё остальное.

Кирилл открыл глаза. Посмотрел в потолок. Потом на стол. Телефон светился.

Он не звонил. Не мигал. Просто экран был светлым. Ярким. Слишком ярким для этой комнаты. Для этой тишины. Для этой ночи.

Кирилл сел. Медленно. Ноги на пол. Пол был холодный. Он не заметил этого. Он смотрел на телефон.

Он встал. Подошёл. Взял его в руку. Экран был тёплый. Как будто кто-то держал его. Только что. Или как будто он работал. Долго. Всю ночь. Хотя Кирилл знал, что он не работал. Он лежал. Экран был тёмный. Он видел это сам. Много раз. Каждый раз, когда проходил мимо.

На экране было сообщение. Одно. Открытый чат. С Максимом. Последнее сообщение — его, Кирилла, — двухнедельной давности: «Макс». И всё. А под ним — новое. Светлое. Яркое. Как будто его написали сейчас.

«Кирилл, я не знаю где я. Помоги. Здесь деревья корнями вверх. Идолы. И они»

Кирилл смотрел на это. И не мог пошевелиться. Телефон был тёплый. Как будто живой. Словно кто-то дышал в него. С той стороны.

Сообщение не исчезло. Оно было. Оно было здесь. В этой комнате. В этом доме. В этом мире. Там, где Максима нет. Там, где Максима не нашли. Там, где всё кончилось.

А потом телефон завибрировал снова.

Одно слово.

«идолы»

Кирилл смотрел на это слово. И понимал, что нужно что-то делать. Ответить. Позвонить. Крикнуть. Разбудить бабушку. Деда. Кого-нибудь. Но он не мог. Телефон был тёплый. Экран светился. Сообщение было. А он стоял. В темноте. Один. И не мог пошевелиться.

Глава 7. Макс

Он очнулся от холода.

Не от звука. Не от боли. От холода. Холод был везде. В спине. В ногах. В пальцах. В лице. Как будто он лежал на камне. Долго. Очень долго.

Он открыл глаза. Не сразу. Сначала — попробовал. Веки были тяжёлые. Как будто кто-то придавил их. Он поднял руку. Медленно. Коснулся лица. Пальцы были холодные. Лицо — тоже.

Он сел. Медленно. Тело не слушалось. Как будто он не двигался неделю. Или больше. Он не помнил. Не помнил, как сюда попал. Не помнил, что было до этого. Помнил только пещеру. Кирилла. Бег. А потом — темнота. И всё.

Он посмотрел вокруг.

Он сидел на земле. Земля была серая. Не камень, не глина — что-то среднее. Сухая. Тёплая. Хотя ему было холодно. Вокруг — деревья. Много. Близко. Но не такие, как в лесу. Стволы были гладкие. Серые. Без коры. А корни — вверху. Он поднял голову. Долго смотрел. Корни уходили в небо. Не в землю. В небо. Ветки были внизу. Тонкие. Чёрные. Они тянулись к земле. Как будто дерево росло наоборот. Как будто кто-то перевернул его. Или весь мир.

Он смотрел на это долго. Потом опустил голову. Потому что смотреть было тяжело. Как будто глаза отказывались понимать. Как будто мозг говорил: «этого не может быть». А глаза говорили: «смотри».

Он встал. Ноги дрожали. Он опёрся о ствол. Ствол был тёплый. Как и земля. Тёплый, но не живой. Просто тёплый. Как камень, который долго лежал на солнце. Только солнца здесь не было. Было только то. Мёртвое. Тусклое. Которое не греет.

Он сделал шаг. Потом ещё. Ноги шли. Он не знал куда. Просто шёл. Потому что стоять было страшнее. Потому что если стоять — можно начать думать. А думать было нельзя. Думать было хуже всего.

Лес был тихий. Не как ночью. Не как в лесу. Просто тихий. Без ветра. Без птиц. Без насекомых. Только его шаги. И даже они звучали неправильно. Как будто звук приходил позже. Или раньше. Он не понял.

Он шёл долго. Или недолго. Время здесь было другое. Он не мог понять. Не было теней. Не было движения светил. Не было ничего, по чему можно было бы понять, сколько прошло. Он просто шёл. И лес не кончался.

Потом он увидел их.

Сначала он подумал, что это деревья. Странные деревья. Высокие. Тонкие. Но когда подошёл ближе — понял. Это не деревья. Это фигуры. Каменные. Серые. Высокие. В два, в три его роста. Они стояли между деревьями. Ровно. Как будто кто-то поставил их. Давно. И забыл.

Он остановился. Посмотрел на них. Потом на свои руки. Они дрожали. Он сжал их в кулаки. Чтобы не дрожали. Не помогло. Но он пошёл дальше. Мимо. Между ними. Они не двигались. Он тоже. Просто шёл. И они остались позади.

Он не оглянулся.

Потом он увидел воду. Чёрную. Она была не как река. Не как ручей. Она просто была. Стояла. Не двигалась. Он подошёл. Посмотрел в неё. Вода не отражала его. Не отражала деревья. Не отражала ничего. Только мертвенное мерцание светил сверху. Тусклое. Гнилостное. И вода его отражала. А его — нет.

Он сел у воды. Не потому, что хотел. Просто ноги больше не шли. Он сидел. Смотрел в чёрную воду. И думал о том, что надо что-то делать. Что-то. Но он не знал что. Не знал, где он. Не знал, как отсюда выйти. Не знал, жив ли он вообще.

Он достал телефон. Просто так. Не думая. Просто рука потянулась. Телефон был в кармане. Он не помнил, как его туда положил. Он вообще не помнил, чтобы брал его с собой. Но он был. И он работал. Экран светился. Батарея — почти полная. Хотя он не помнил, чтобы заряжал. Но это было неважно. Важно было другое.

Он открыл чат. С Кириллом. Последнее сообщение — его, Кирилла. Двухнедельной давности. «Макс». Одно слово. И всё. Больше ничего.

Максим смотрел на это слово. Долго. Потом начал печатать.

Пальцы дрожали. Он не мог попасть по буквам. Он стёр. Начал снова. Опять не попал. Стёр. Начал снова. Он не знал, что писать. Не знал, как объяснить. Потому что это нельзя объяснить. Потому что он сам не понимал.

«Кирилл, я не знаю где я. Помоги. Здесь деревья корнями вверх. Идолы. И они»

Он остановился. Посмотрел на текст. Потом отправил. Не думая. Просто нажал. И всё.

Сообщение ушло. Он смотрел на экран. Ждал. Ничего. Потом ещё раз. Потом ещё.

А потом телефон завибрировал. Не от ответа. От чего-то другого. Экран мигнул. И время изменилось. 03:33. Он не понял, откуда это. Он не смотрел на часы. Он не знал, сколько времени. Но время было 03:33. И это было важно. Он не знал почему. Просто знал.

Он встал. Ноги дрожали. Он посмотрел на них. Потом на лес. Потом на телефон. Экран всё ещё светился.

Он пошёл. Вдоль воды. Не зная куда. Просто пошёл. Потому что стоять было нельзя. Потому что нужно было что-то делать. А идти — это хоть что-то. Хоть какое-то действие. Хоть какая-то надежда.

Он просто шёл.

Потом лес кончился.

Не резко. Просто деревья стали реже. Потом ещё реже. Потом между ними появилось что-то. Не дерево. Не идол. Что-то другое. Он остановился. Посмотрел. Прищурился. Свет был тусклый — тот самый, мёртвый. Но он различал.

Это был дом.

Не пещера. Не шалаш. Дом. Настоящий. С окнами. С дверью. С крышей. Он стоял между деревьями. Один. Ни забора, ни двора, ни тропы к нему. Просто стоял. Как будто его поставили здесь. Или как будто он был здесь всегда.

Максим смотрел на него. Долго. Не двигался. Потому что дом — это не дерево. Не идол. Дом — это люди. А людей здесь быть не могло. Здесь вообще ничего быть не могло. Но дом был. Стоял. Как будто ждал.

Он стоял на пороге. Долго. Не входил.

Потом шагнул.

Внутри было пусто. Совсем. Ни стола. Ни стула. Ни шкафа. Только стены. Серые. Гладкие. Как стволы деревьев снаружи. И пол. Земляной. Утоптанный. Как будто по нему ходили. Много. Долго.

Он посветил телефоном. Медленно. По стенам. По углам. Ничего. Пусто. Даже пыли не было. Как будто здесь никогда никто не жил. Или как будто всё вынесли. Давно.

А потом он увидел.

В центре комнаты. Прямо на полу. Лежал скелет.

Максим замер. Телефон в руке дрогнул. Свет метнулся по стене. Потом обратно. На скелет.

Он был настоящий. Кости. Череп. Рёбра. Всё на месте. Лежал на спине. Руки вдоль тела. Ноги вытянуты. Как будто человек лёг. И не встал. Просто лёг. И всё.

Но это был не древний скелет. Не как в музее. Не как в учебнике истории. На нём была одежда.

Куртка. Синтетическая. Серая. С капюшоном. Молния. Штаны. Джинсы. Тёмные. Ботинки. Крепкие. Туристические. Всё целое. Не истлевшее. Не распавшееся. Как будто человек умер вчера. Или год назад. Не больше. Или вообще — не умер. Просто лежит. Ждёт.

Максим смотрел на него. Долго. Не дышал. Потом выдохнул. Медленно.

Рядом со скелетом лежал рюкзак. Обычный. Туристический. Тёмно-синий. С лямками. С карманами. Молнии застёгнуты. Он не был открыт. Не был разорван. Просто лежал. Как будто человек снял его. И положил. Аккуратно.

А рядом с рюкзаком — пакет.

Маленький. Чёрный. Пластиковый. Зип-лок. Такой, в каких носят еду. Или документы. Или что-то, что нельзя намочить. Он лежал отдельно. Не в рюкзаке. Рядом. Как будто человек достал его. Посмотрел. И положил. Перед тем, как лечь.

Максим присел. На корточки. Медленно. Не сводя глаз со скелета. Потом посмотрел на пакет. Протянул руку. Взял. Пакет был холодный. Не как всё здесь. Не тёплый. Холодный. Как будто его только что вынули из морозилки. Или как будто он никогда не был в этом мире.

Он открыл его. Медленно. Пальцы дрожали. Молния разошлась. Он заглянул внутрь.

Там было золото.

Гривна. Толстая. Тяжёлая. Из золота. С узором. С насечками. Такая же, как в музее. В том самом. В городе. Куда они ходили с Кириллом два года назад. На экскурсию. С классом. Там была витрина. С находками из кургана. И среди них — гривна. Точно такая. Он помнил её. Потому что Кирилл тогда сказал: «Смотри, какая тяжёлая». А он ответил: «Откуда ты знаешь?» А Кирилл сказал: «По лицу видно. Она тяжёлая».

Рядом с гривной лежали ещё вещи. Мелкие. Но тяжёлые на вид.

Три бляшки. Овальные. С дырочками по краям. И золотое кольцо. С непонятным символом.

На печатке — знак. Похож на руну. Но не из тех, что изучают в школе. Вертикальная линия. И две косые. Как будто кто-то начал писать букву «Ж», но бросил на середине. Или как будто это олень — без головы, без ног. Только рога. Максим повернул кольцо. Знак не изменился. Но под другим углом он выглядел иначе. Как будто жил своей жизнью.

Глава 8. Прошлое

Сообщение больше не приходило. Но он ждал. Ждал, что придёт ещё. Или что придёт ответ. На его ответ.

Он ответил тогда. В ту ночь. Написал: «Макс, ты где? Ответь». И ещё: «Я здесь. Я читаю». И ещё: «Позвони». Отправил. И ждал. Ничего. Экран погас. И больше не загорался. Ни через час. Ни через день. Ни через неделю.

Он не сказал бабушке. Ни в ту ночь. Ни утром. Ни потом. Он не знал, как сказать. И не знал, надо ли. Но через три дня — не выдержал.

Она была на кухне. Мыла посуду. Стояла спиной. Кирилл вошёл. Остановился в дверях. Она не обернулась. Но знала, что он там.

— Бабушка.

Она не ответила. Продолжала мыть. Вода шумела.

— Бабушка. Максим мне написал.

Вода перестала шуметь. Она закрыла кран. Медленно. Вытерла руки о полотенце. Потом повернулась.

Лицо у неё было спокойное. Но глаза — другие. Как тогда, когда она звонила в полицию. Собранные. И что-то ещё. Чего Кирилл не мог прочитать.

— Что написал?

— Что не знает, где он. Что там деревья корнями вверх. Идолы. И они.

Бабушка смотрела на него. Молча. Потом сказала:

— Забудь.

Кирилл замер. Он ждал чего угодно. Вопросов. Страха. Даже радости. Но не этого.

— Как — забудь?

— Так. Забудь.

— Бабушка, он мне написал. Он живой. Он там. Он просит помощи.

— Он не просит, — сказала бабушка. Ровно. Без нажима. — Он уже не просит. Он просто пишет. Потому что не может не писать. Там.

Кирилл смотрел на неё. Она знала. И не собиралась объяснять.

— Ты знаешь, что с ним? — спросил он.

— Нет.

— Но ты знаешь, где он.

Бабушка молчала. Потом взяла чашку. Налила воды. Выпила. Медленно. Как будто время было неважно. Как будто она делала это не для того, чтобы пить, а для того, чтобы не отвечать.

— Забудь, — сказала она снова. — Так будет легче.

— Мне не надо легче.

Она посмотрела на него. И в этом взгляде было что-то, чего Кирилл раньше не видел. Не злость. Не жалость. Что-то другое. Как будто она уже видела это. Раньше. С кем-то. И знала, чем кончится.

— Деда спроси, — сказала она. И вышла из кухни. Он знает.

Кирилл вышел во двор.

Дед сидел на крыльце. На нижней ступеньке. Спиной к дому. Лицом к горе. В руках — книга. Старая. В тёмном переплёте. Без названия на обложке. Он читал. Или делал вид, что читает.

Кирилл подошёл. Остановился рядом. Дед не поднял головы. Но знал, что он там.

— Дед.

Тот не ответил. Перевернул страницу.

— Дед. Максим мне написал.

Дед поднял голову. Посмотрел на него. Долго. Потом закрыл книгу. Положил на колени. Ладонью накрыл.

— И тебе написал?

Кирилл замер. Он не говорил деду про сообщение. Никому не говорил. Только бабушке. А бабушка вышла из кухни. Она не могла сказать деду. Она ушла раньше. Или могла. Он не знал. Но что-то в том, как дед это сказал, было не так. Как будто он не спрашивал. Как будто он знал. Или как будто он ждал.

— Да, — сказал Кирилл. — Написал.

Дед кивнул. Медленно. Как будто ждал этого. Давно ждал.

— Ладно, — сказал он. — Расскажу.

Он открыл книгу. На той странице, где остановился. Но не посмотрел в неё. Просто держал на коленях. Ладонью накрыл.

— Мне тогда тринадцать было. Или четырнадцать. Точно не помню. Лето. Жара. Мы с Петькой с утра до вечера в степи пропадали. То на реку, то за сопки. А в тот день пошли к горе. Он сказал — там пещера. Он знал про неё. От отца, что ли. Или сам нашёл. Не помню.

Кирилл слушал. Не перебивал.

— Мы пошли. Вдвоём. Никому не сказали. Как вы. Так же. Утром. Взяли хлеб, воду. У меня был фонарь. У Петьки — нож. Отцовский. Мы дошли до входа. Три камня. Помню, как сейчас. Он засмеялся. Сказал: «Смотри, как будто кто-то поставил». А я не засмеялся. Мне не понравилось. Но я не сказал. Потому что он уже шагнул.

Дед замолчал. Посмотрел на гору.

— Внутри было темно. Не как ночью. Другое. Я не могу объяснить. Мы шли. Долго. Или недолго. Я не помню. Потом Петька остановился. Сказал: «Слышишь?». Я не слышал. А он слышал. Он пошёл дальше. Один. Я остался. Я не мог идти. Ноги не шли. Я стоял и смотрел, как он уходит. В темноту. Он не обернулся. Я звал его. Он не обернулся.

Дед сжал книгу. Сильнее. Пальцы побелели.

— Я вышел. Один. Уже вечером. Или ночью. Не помню. Пришёл домой. Меня не ругали. Просто смотрели. Молча. Потом отец спросил: «Где Петька?». Я сказал: «Остался». Больше никто ничего не спрашивал.

Он перевёл дыхание.

— Через неделю пришло письмо. В почтовый ящик. На наш адрес. Без марки. Без штемпеля. Просто лежало. Внутри — лист бумаги. Мятый. Как будто писал в темноте. Почерк — его. Петькин. Я узнал сразу. Он писал: «Тут хорошо. Я нахожусь в большой семиугольной избе. Я жду тебя».

Кирилл почувствовал, как холод пополз по спине. Не те слова. Не те, что он ждал. Не «помоги». Не «спаси». А «тут хорошо». И «жду тебя». Как будто Петька не просил. Как будто он звал.

Дед смотрел на гору.

— Отец письмо забрал. Сжёг. Сказал: «Забудь». Я не забыл. Через месяц пришло ещё. Такое же. Мятый лист. Его почерк. «Тут хорошо. Я всё ещё в семиугольной избе. Я жду тебя. Приходи». Отец опять сжёг. Только на этот раз он плакал. Я видел. Через щель в двери. Он сидел на полу. И плакал. И держал в руках пепел.

Он замолчал. Долго. Кирилл не решался спросить.

— Потом письма перестали приходить. Через год. Или два. Я не считал. Но я всё равно каждый день проверял почтовый ящик. Каждый день. До самой армии. Потом уехал. Потом женился. Потом вернулся. И всё равно проверял. Даже когда бабушка говорила — забудь. Я не мог. Потому что я знал. Он там. И он ждёт. Меня.

Дед открыл книгу. На той странице. Рисунок. Идолы. Каменные фигуры. Между деревьями.

— Я нашёл её потом. У прадеда. Он умер. Осталось много всего. Я разбирал. И нашёл. Он тоже писал. Там же. Внизу. На полях. «Кто войдёт, тот не выйдет. Кто выйдет, тот не вернётся. Кто вернётся, тот не он. А кто останется — тому хорошо».

Глава 9. Книга

Ночь.

Он не спал. Ждал. Он не знал, чего именно. Просто ждал. Как ждал дед. Пятьдесят семь лет. Каждый день. Проверял почтовый ящик. Даже когда бабушка говорила — забудь.

Он встал. Тихо. Прошёл в комнату деда. Дверь была приоткрыта. Дед спал. На его столе лежала книга. Та самая. Тёмный переплёт. Без названия.

Кирилл взял её. Осторожно. Вернулся к себе. Сел. Открыл.

Страницы были старые. Плотные. Шершавые. Как будто их делали вручную. Давно. Очень давно. Он переворачивал их медленно. Одна за другой. Рисунки. Звери с длинными мордами. Всадники на тонких ногах. Люди с руками до земли. Всё то же, что в пещере. Но теперь он смотрел иначе. Потому что знал: это не рисунки. Это карта. Или предупреждение. Или то и другое.

Потом пошли страницы с текстом. Он остановился. Вчитался. Буквы были странные. Не русские. Не латинские. Что-то другое. Он не мог прочитать ни слова. Переворачивал страницы. Медленно. Одну за другой. И ничего не понимал. Только рисунки. Только знаки. Только линии, которые ничего не значили.

Он почти закрыл книгу. Почти. Но рука задержалась. На последней странице. Там что-то было. Вложено. Между страницей и обложкой. Он потянул. Вытащил.

Несколько листов. Сложенных вчетверо. Пожелтевших. Мятых. Как будто их носили в кармане. Долго. Он развернул. Мелкий почерк. Русский. Старый.

«Ритуал отдачи. Для тех, кто хочет вернуть ушедшего. Читать вслух. Не ошибаться. Не оборачиваться. Кровь — на землю. Крест — на землю. Имя — не называть. Не звать. Не просить. Просто отдать. Что отдашь — то и возьмут. Что возьмут — то и вернут. Но не тебе. И не тем. Кто вернётся — тот не он. Кто останется — тому хорошо».

Он читал. Медленно. По слогам. Как учился читать в детстве. Дальше был ещё текст. Описание. Как резать. Куда лить. Сколько стоять. Что говорить. Или не говорить. Он не всё понимал. Но главное — понял.

Он закрыл книгу. Положил на стол. Рядом — листы. Потом встал. Оделся. Тихо. Взял фонарь. Взял нож. Тот самый. Со стола на кухне. Обычный. Кухонный. Больше ничего не было.

Он вышел. На крыльцо. Ночь была тёмная. Без звёзд. Без луны. Только гора. Чёрная. Спокойная. Она не звала. Не угрожала. Просто стояла. И ждала.

Он пошёл. Вверх по тропе. Один. Не оглядывался.

У ручья остановился. Посмотрел на кружку. Она всё ещё лежала. Вверх дном.

Перешёл ручей. Лес стал другим. Тёмным, вязким.

Тропа кончилась у скалы. Три камня стояли на месте. Как стояли. Один большой. Два поменьше. Он посмотрел на них. Потом на вход. Потом на темноту за входом.

Он достал книгу. Открыл. На той странице. Прочитал вслух. Медленно. По слогам. Слова были странные. Он не понимал их. Но читал. Потому что так было написано. Потому что иначе — не сработает.

Потом — снял крест. Медленно. Через голову. Цепочка зацепилась за волосы. Он дёрнул. Порвал. Крест упал. На землю. Перед камнями. Он не поднял его. Не посмотрел на него. Просто отошёл.

Потом — достал нож. Посмотрел на лезвие. Обычное. Кухонное. Он резал им хлеб. Утром. Или вчера. Он не помнил. Он приставил лезвие к ладони. К левой. Где линии. Где жизнь. Надавил.

Боль была острая. Яркая. Как вспышка. Кровь пошла сразу. Тёмная. Густая. Он сжал кулак. Капли упали на землю. Перед входом. В трещины. Медленно. Как будто земля пила. Он не говорил ни слова. Не звал. Не просил. Просто стоял. И отдавал.

Прошла минута. Две. Тишина. Ничего. Только кровь. Только земля. Только гора. Он стоял. Ждал. Рука болела. Кровь шла. Он не отпускал.

А потом — почувствовал. Что-то не так. Провёл рукой по волосам. Медленно. Смотрит на ладонь. Ничего. Но он знает. Что-то ушло. Не кровь. Не сила. Что-то большее. Он не знал, что. Но знал, что ушло.

И тогда — шаги.

Из пещеры. Медленные. Ровные. Не бег. Не спешка. Просто шаги. Как будто человек шёл долго. И наконец дошёл.

На пороге — Максим. Худой. Бледный. Смотрит на Кирилла. Молчит. Улыбается. Протягивает руку.

На пальце — кольцо. То самое. С символом. Как будто олень — без головы, без ног. Только рога.

Кирилл смотрит на кольцо. Потом на Максима. Потом снова на кольцо. И не говорит ни слова. Только улыбается.