Вурдалак

Глава 1

Ваня и вправду был трусоват.

Знала об этом вся деревня: соседи, мать покойница, земля ей пухом, даже дворовый пес Шарик. СТрах гнездился глубоко внутри и был нелогичен. Ваня не боялся подгулявшего кузнеца, ищущего об кого бы почесать пудовые кулачища, ему не были страшны слухи о разбойниках, засевших вблизи деревни. Ваня боялся другого - темноты, грозы, даже воя ветра в печной трубе. А чего он так воет в дымоходе, будто кто-то зовет по имени, растягивая гласные, смакуя каждый звук. Ва-а-а-ня-а-а. И кладбища он боялся, куда ж без этого.

Судьба зло посмеялась. Когда отцов кусок земли отошел старшему брату, младшему пришлось искать место. Нет, его не выгоняли из избы, но всячески показывали, что он лишний рот, корми-тко такого! И из всех возможных работ нашлась только такая, сводящая Ваню с ума - ночной сторож при погосте. Старый Никодим, стороживший могилы тридцать лет, помер аккурат на Покров, и место освободилось. Жалованье положили скромное, но дали казенное жилье (изба при кладбище), казенные же дрова и харчи. В общем, с голоду Ване помереть не грозило.

Ване тогда только-только сровнялось девятнадцать. Теперь ему минуло двадцать три. Уже четыре года неприкаянно он ходил меж могил с фонарем, запирал ворота на закате, отпирал на рассвете и молился, чтобы никто не пришел. Не воры - какие уж на погосте воры, окромя мародеров, а те сюда не совались, место уж больно бедное. Он боялся других посетителей, тех, кто приходит не за золотом. Тех, говорят, кто приходит за живыми.

Сказки о вурдалаках Ваня знал с детства. Он знал, кто они - упыри, восставшие из могил, мертвецы, питающиеся кровью живых. В деревне о них говорили шепотом, крестились и сплевывали через левое плечо. Настоящий вурдалак, говаривали старики, выглядит как обычный человек, токмо бледен очень, и глаз не поднимает, да на солнце не выходит. И еще у упыря всегда холодные руки покойника, даже в июльскую жару ледяные.

Так и вышло, что Ваня боялся многого, но вурдалаков больше всего.

День в поминальный четверг с самого утра задался душным, аж парило, но с востока наползала сизая туча, обещавшая благодатную грозу. К вечеру поднялся порывистый ветер. Ваня обошел погост с зажженным фонарем, проверил замки на воротах, да и закрылся в сторожке - маленькой избенке у самых могил. Рутинная работа, но все равно привычно сосало под ложечкой.

Туча как-то резко закрыла небо, тьма настала, хоть глаз выколи. Ваня зажег лучину, экономя казенную свечу, поставил ее перед иконой и принялся сбивчиво, глотая слова, читать молитву , читать от страха, а не из благочестия. Слова путались, губы дрожали.Под завывания ветра в трубе где-то далеко прогремел первый гром. А потом в дверь постучали.

Ваня так и обмер.

Стук повторился, три размеренных спокойных удара.

- Кто там? - севшим голосом спросил Ваня.

В ответ - молчание. Лишь ветер и гром.

Ваня подошел к двери, прижал ухо к дереву - ничего. От двери тянуло зимним, пронизывающим холодом, как из погреба. Ваня отшатнулся и перекрестился.

- Изыди, - прошептал он. - Именем Господа, изыди.

За дверью тихо рассмеялись. Смех был негромкий, шелест осенних листьев, не больше. Послышался мужской, чуть глуховатый голос:

- Ваня, Ваня. Что ты, право. Отворяй уже. Я ж сосед твой, Федор-мельник.

Ваня помнил. Федор-мельник умер прошлой осенью. Ваня сам копал ему могилу, в в дальнем углу кладбища, у старой липы. Сам заколачивал гроб и видел, как комья земли глухо и навсегда падали на крышку.

- Ты… ты помер,- выдавил Ваня.

- Помер, - согласился голос за дверью. - А теперь восстал. Дело житейское. Отворяй, не боись. Мне бы только… перекусить.

Последнее слово было сказано с таким смаком, с таким голодным придыханием, что Ване стало дурно. Он попятился, схватил со стола топорик щипать лучину, прижался спиной к печи. Дверь содрогнулась от удара. Раз, другой. Доски затрещали.

- Ванька! - голос стал громче. - Отворяй! Я три дня не ел! Я…

Удар грома заглушил окончание фразы. Свет молнии на миг выхватил в оконце лицо.

Оно было прижато к стеклу. Бледное, с серым отливом. Глаза мутные, белесые, без зрачков. Рот приоткрыт, и из него тянется тонкая ниточка слюны. Федор-мельник. Только не живой. И не вполне мертвый.

Ваня кричал долго, закрыв глаза, а когда открыл - лица за окном не было. Лишь дождь хлестал косыми струями по стеклу, да молнии зло полосовали небо. Было тихо. Никакого голоса и стука.

Ваня просидел в углу до рассвета, сжимая топорик. Едва продрали глотку первые петухи, он выглянул наружу. У двери, земля была притоптана. Виднелись следы на земле от босых ступни с длинными, неестественно длинными пальцами. И, конечно, следы вели от могилы Федора-мельника к сторожке. И обратно.

И, как водится, земля на могиле была разрыта.

Ваня пошел к священнику.

Отец Герасим, грузный седобородый старик, выслушал его не перебивая. Когда рассказ дошел до босых следов и разрытой могилы, он нахмурился и долго молчал, постукивая пальцами по столу.

- Вурдалак, сомнений нет, - тяжело проговорил священник. - Покойник восстал и будет ходить по округе и пить кровь сначала животных, потом примется за людей. Нужно разрыть могилу и вбить упырю в сердце осиновый кол. К тебе пришел, ты и займись.

- Я?! - Ваня аж задохнулся. - Я не смогу! Я же... Я трус!

- Знаю, - вздохнул священник. - Поэтому пойду с тобой. И дьякон Прокофий пойдет. И кузнеца Еремея возьмем, чего уж там. Вчетвером да с Божьей помощью управимся.

На том и порешили. Четыре человека с топорами, кольями и склянкой святой воды да против одного мертвеца. Что может пойти не так?

Кладбище днем при солнечном свете выглядело мирно. Ваня показал могилу Федора-мельника и земля на ней всамделишно была разворочена, будто вылезал кто изнутри, вспахивая когтями почву.

Могилу раскапывали молча под звон лопат. Когда показалась крышка гроба, Еремей-кузнец сплюнул и перекрестился.

- Открывай, - отрывисто велел отец Герасим.

Под ломом мерзко заскрипели склизкие доски. Ваня крепче сжал свежеоструганный кол. В нос ударил сладковатый запах падали.

На дне пустого гроба сиротливо белел клочок бумаги с корявой надписью:

"Жди в гости, Ваня."

Ваня попятился, кол вывалился из ослабевших рук. Ноги подкосились, да еще он неудачно споткнулся о надгробие и упал. Отец Герасим нахмурясь поднял записку, отряхнул, прочел и размашисто перекрестился.

- Ну теперь, - сказал он сурово. - значит он охотится за тобой.

- Ка-а-ак? Что же мне делать? - еле слышно прошептал Ваня.

Священник помолчал. Затем медленно проговорил:

- Мелом кресты на двери и окнах сторожки нарисуй да на шею чеснок повесь. И молись. А на рассвете беги отсюда, может, и спасешься.

Ваня механически кивал.

Если бы он знал, что ночью мел смоет дождем, а чеснок не поможет.

Может быть, что-то и изменилось бы.

К вечеру снова собралась гроза.

Ваня густо исчертил мелом двери и окна, даже стекла. Там и сям белели кресты, большие и маленькие. После он сразу засел в сторожке, затеплив лампаду перед иконой. РЯдом на всякий случай лежал топор и острый осиновый кол, тот самый, что не пригодился днем.

Ваня молился. Молитвы путались, перемешивались. Ваня сбивчиво повторял их снова и снова в беспомощном ожидании.

И вот около полуночи началась гроза.

Хлынул дождь, молнии били так часто, что в сторожке было светло. Ветер рвал ставни, гром сотрясал землю, с полки упала и разбилась глиняная плошка.

А потом Ваня услышал шаги.

Шлеп-шлеп-шлеп - медленно шлепали босые ноги по мокрой глине. Вот они обогнули сторожку, замерли у двери. Ваня зажал рот ладонью, и замер.

- Ваня-я-я, - пропел голос за дверью. — Отворяй. Я пришел, я же обещал.

Голос был не Федора, выше и тоньше. Ваня не узнавал его, и от этого было еще страшнее.

- Кто ты? - еле выдавил он.

- А ты открой - узнаешь.

Мел осыпался под ударом в дверь. Кресты смазались.

- А и трусоват же ты, Ваня, - вновь насмешливо протянул голос . - Ох, и трусоват. А чего боишься? Я же тебя не съем. Я так... только попробую. Самую капельку.

Новый удар на этот раз пришелся в окно. Стекло треснуло, но устояло. Ваня схватил осиновый кол, прижался к печи. Лампада мигнула и зашипела.

- Кто разрыл мою могилу? - голос стал жестче, злее. - Кто хотел вбить кол в мое сердце? Ты, Ваня. Ты и твои друзья. Но друзья далеко, а ты здесь, со мной. Один.

Стекло разлетелось вдребезги с жалобным звоном. В окно просунулась длинная, неестественно бледная, рука с черными ногтями. Рука шарила по подоконнику, смазывая остатки мела, сбрасывая чесночные вязанки. Чеснок не помогал.

Ваня закричал и бросился к двери, распахнул ее, выскочил наружу под дождь.

И так и обмер

Перед ним стояла девушка.

Совсем юная, лет семнадцати на вид, в белом промокшем саване, бесстыдно облепившем тело. ОЧередная вспышка молнии выхватила черные, длинные волосы, бледное, но красивое лицо с тонкими чертами. И огромные, черные,глаза без белков.

Девушка многозубо улыбнулась. Мелкие, острые слишком тонкие зубы сразу приковали внимание.

- Здравствуй, Ваня, - сказала она. - Помнишь Марусю с лесного хутора? Ты меня прошлой весной хоронил. Ты на меня посмотрел и подумал какая красивая, жаль, что померла.

Ваня помнил. Тело привезли на телеге, без гроба, в одном саване, отец ее сказал, нет денег. Ваня тогда сам сколотил ей гроб из старых досок. И вправду он подумал, что она красивая. Он смотрел тогда на ее лицо и чувствовал нежность и стыд за эту нежность.

- Вот и свиделись, - Маруся шагнула вперед.

Ваня поднял осиновый кол. Руки его ходили ходуном, зуб на зуб не попадал. Он пятился, пока не уперся спиной в мокрую березу.

- Не подходи! - он попытался говорить это с твердостью, которой не ощущал. - Я… у меня кол!

- Ваня... Глупенький, - девушка нежно и в то же время грустно рассмеялась.

Маруся положила руку себе на грудь. Плоть легко подалась под пальцами. Она вытащила руку, на раскрытой ладони лежало что-то темное и сморщенное, похожее на чернослив.

- Видишь? Не бьется сердце, я же мертвая. Вань, кол не поможет.

Ваня сполз по березе вниз. Он все никак не мог вспомнить ни одного слова молитвы. Только "Господи, помилуй" срывалось жалким шепотом с дрожащих губ.

Маруся подошла совсем близко и наклонилась. Вместо ожидаемого запаха гнили Ваня почувствовал легкий цветочный аромат и ладан.

- Не бойся, - прошептала она. - Ты хороший, ты один меня пожалел тогда. Помнишь? Ты положил мне в гроб ромашку. Хоть и цветок потоптанный, но положил. Другие не положили, а ты..

Ваня помнил. Он сорвал ее по дороге. Ему показалось, нехорошо девушке без цветов. Торопливо сунул ромашку ей в сложенные руки, стесняясь, и забыл до этого момента.

А она помнила.

- За это я дам тебе выбор, - сказала Маруся. - Ты можешь умереть прямо сейчас. Я выпью твою кровь быстро, ты даже не заметишь, больно не будет, я постараюсь. А потом я навсегда уйду, но твоя деревня будет в безопасности. Твои друзья будут жить.

Она помолчала.

- А можешь стать одним из нас.

- Ч-что? - Ваня не верил своим ушам.

- Я обращу тебя. Ты станешь вурдалаком и будешь жить вечно. Не будет болезни, старости. Ты будешь молодым всегда. И я буду рядом с тобой.

Она легонько провела холодным пальцем по его щеке. Дождь смывал слезы с Ваниного лица, он сам не заметил, когда заплакал.

- Ты боишься, - сказала Маруся. - Это хорошо. Ты еще живой. Но если ты примешь мой поцелуй, страх уйдет. Навсегда. Никто и никогда больше не назовет тебя трусом. Ты станешь сильным и смелым.

Она наклонилась еще ближе. Ее губы почти касались его шеи.

- Ну что, Ваня?

Он должен был отказаться.

Так поступил бы любой. Отказаться, прочитать молитву и принять смерть - и спасти бессмертную душу. Ваня знал это. И деревня была бы в безопасности.

Но он был не героем, а всего лишь бедным, трусоватым мужичонкой, который четыре года сторожил мертвецов, потому что живым он был не нужен. Никто не ждал его к свежесваренным щам в теплой избе. Его не любила ни одна девка в деревне, уж слишком он был робок, неказист, был слишком Ваней. Вся его недолгая жизнь состояла из страха, одиночества и бессмысленного существования. А тут предлагали вечность, пусть и мертвую, но красавицу, что смотрела на него без привычного презрения и брезгливости. Предлагали силу, бессмертие и свободу.

И Ваня согласился.

Маруся с теплой грустью улыбнулась.

- Хорошо, - прошептала она. - Теперь потерпи немножко, будет чуть больно.

Она припала к его шее. Ваня почувствовал острый укол как от раскаленной иглы. А потом пришел холод. Он разливался по всему телу прохладными волнами. Сердце забилось медленнее, с перебоями. Перебои участились. И настала тишина.

Ваня не дышал. Но это было уже неважно. Он не чувствовал своего тела, но оно слушалось его, как раньше. Даже лучше - движения стали плавными, гибкими и быстрыми.

А самое главное, ушел вечный страх. Тот самый страх с детства вынули из него раскаленной иглой как занозу .Ваня стоял под дождем и не боялся ни грозы, ни темноты, ни кладбища за спиной, ни мертвой девушки рядом.

- Ну как?- спросила Маруся.

- Х-хорошо, - даже голос Вани изменился и стал глуше. - Холодно только.

- Это ничего, привыкнешь. Пойдем. До рассвета нужно уйти подальше. Днем мы спим в укрытиях, а ночью живем. Я научу тебя всему.

Она взяла его за руку , такую же ледяную, как и ее собственная, и повела в лес. Ваня шел за ней телком на привязи, не оглядываясь. Кладбище, сторожка, разбитое окно, икона, лампада - все это осталось позади, в прошлой жизни, которая теперь казалась сглупым, серым сном.

Он больше не был Ваней-трусом. Он стал Ваня-вурдалак. И это было лучше.

Свет начал причинять боль. Они поселились на старой заброшенной заимке глубоко в лесу. Днем зарывались в шуршащую сухую листву в избушке и замирали, но солнце жгло даже сквозь слой листвы, даже через крышу.

На третью ночь пришел голод. Нет, не так. ГОЛОД.

Это был не тот прижизненный голод с урчанием в животе и головокружением, который быстро проходил после наваристого борща или каши с маслом. Это был ревущий всепоглощающий голод, даже скорее жажда. В висках билось одно слово - кровь. Кровь мерещилась ему везде. Ему казалось, он чует ее за версту - теплую, живую в жилах лесного зверя. Запах крови был прекрасен, он был запахом жизни.

- Хочу, - прошептал он, сидя на корточках и сжимая голову руками. - Маруся, я хочу…

- Знаю, - она погладила его по голове, как ребенка, и поцеловала в холодный лоб. - Потерпи. Этой ночью я покажу тебе, как. На самом деле это просто, ты поймешь.

В полночь они вышли на охоту.

Маруся бесшумно шла по росной траве сквозь струи тумана, и Ваня шел за ней тоже неслышно и втихомолку удивлялся новому умению. Новое тело слушалось иначе, откликалось быстрее, было поджарее и хищнее. Слух обострился настолько, что Ваня мог слышать, как колотится мышиное сердечко под корнями дуба, как дышит сова в дупле. И яснее всего - как отчаянно пульсирует кровь в жилах у зайца в кустах.

Они вышли к околице дальней деревни - не той, где жил Ваня, а соседней. Крайняя изба стояла у самого леса,и было видно, что нет там хозяйской руки - строение покосилось и выглядело заброшенным. Ваня знал, что в избе жила одинокая старуха, глухая, полуслепая бездетная вдова, по которой вряд ли кто заплачет

- Бабку? - внезапно севшим голосом спросил он.

- Выбирай сам, кого хочешь, кого не жаль. Кого сможешь.

Он подумал о бабке. Он знал, что она часто стояла на паперти с протянутой высохшей рукой, ходила по деревням с корзинкой, робко скреблась в окошки и жила подаянием. Старая, больная.

Разве не будет милосердием подарить ей быструю смерть?

Он подошел к избе, толкнул незапертую дверь и вошел.

Внутри пахло старостью, болезнью, мышами. И кровью. Старой, разбавленной временем, болезнями, но все равно живой и такой притягательной... Аромат щекотал ноздри и манил подойти ближе.

Ваня подошел к печи со спящей бабкой. Она была такая маленькая, сморщенная, как прошлогоднее яблоко. Старуха всхрапнула.

"Бабка старая и все равно умрет. Разве смерть не лучше этого жалкого доживания? Я только помогу."

Он наклонился, открыл рот и глазные зубы сами выдвинулись и удлинились. Он и не знал, что так умеет. Клыки коснулись пульсирующей жилки на дряблой шее.

Кровь хлынула в рот и была горячей, соленой и невероятно вкусной. Он лихорадочно пил, захлебываясь, и не мог остановиться. Старуха дернулась раз, другой, всхрипнула и затихла. А он все пил. Пока не почувствовал, что вот-вот лопнет.

Ваня отвалился от шеи и выпрямился. СТруйки крови текли по подбородку и капали на мертвое тело. Ваня облизнулся.

- Ну как? - спросила Маруся, стоявшая в дверях.

- Вкусно, - ответил он и улыбнулся.

Сила бурлила в жилах. Ваня чувствовал себя таким сильным, что мог бы свернуть горы, сделать что угодно.

Он посмотрел на тело бабки. ГЛаза ее были открыты и уже остекленели.

Ваня смотрел и ничего не чувствовал. Не было страха. Не было жалости. Была только довольная сытость.

Маруся подошла ближе, вытерла кровь с его лица краем савана и поцеловала его в лоб холодными губами.

- Пойдем. Еще есть время до рассвета. Я покажу тебе остальных.

- Остальных? - он посмотрел на нее непонимающе.

- А ты думал откуда я взялась? - Маруся засмеялась и взяла его за руку. - Стая наша живет в лесу рядом со старым могильником у Чертова оврага. Пойдем, Ваня. Теперь там наш дом.

Два бледных силуэта растворились меж деревьев.

А в избе на околице остывало тело бабки, по которой никто не заплакал.

Старый могильник у Чертова оврага люди обходили за версту. СТарики говаривали, что там в старину хоронили нечистых покойников без отпевания, без креста, просто закапывали в яму и придавливали камнем, чтобы не встал. Со временем могилы самоубийц, утопленников и прочих умерших нехорошей смертью просели. Так появилась сеть небольших пещер, связанных между собой и облюбованных вурдалачьей стаей.

Их было немного, всего около дюжины. Мужчины, женщины, даже двое детей -мальчик и девочка,- умершие от оспы лет полста назад и с тех пор не повзрослевшие ни на день. Стая встретила Ваню с настороженностью, но Маруся была сильна и слово ее имело вес. Ваню приняли, объяснили нехитрые правила, по которым следовало теперь жить и ему.

Законы были просты: перво-наперво, не убивать без нужды, на всю стаю брать только одного человека в месяц. Нельзя было также охотиться в одной деревне дважды за год. Днем следовало лежать смирно и тихо, а обращать можно было только тех, кто сам согласится.

- А что потом? - спросил Ваня. - Мы так и будем тут прятаться? А жить-то когда?

Они сидели в большой пещере. В углу горел очаг для света, не для тепла. Да и зачем тепло мертвым? Маруся сидела рядом с Ваней и отблески пламени плясали на ее лице, причудливо искажая черты.

- Через сто лет, - сказала она,- Или через двести города станут больше и переберемся туда. Там легче прятаться и охотиться, там людям нет дела друг для друга.

- Но ведь найдутся охотники и на нас. Загонят, как волков!

- Находились уже, - усмехнулась она. - И инквизиция, и казаки с кольями, и крестьяне с вилами. А мы все еще здесь. Вурдалаки живучее людей, Ваня.

Она повернулась к нему.

- Ты еще не понял? Смерть - это слабость. и страх. Смертью Бог держит людей на цепи. А мы сами выбираем путь, мы свободны. Мы не рабы, мы хозяева.

Она помолчала.

- Вань, ты хочешь быть свободным?

- Да, - ответил он и удивился твердости в своих словах.

Через месяц Ваня освоился и научился охотиться тихо, не оставляя следов. Он вообще много чему научился - спать, зарывшись как червяк в землю, слышать кровь за версту и различать ее оттенки - старая, молодая, больная. Больше всего ему нравилась испуганная кровь, когда жертва понимала, кто перед ним. Страх придавал крови непередаваемый вкус, это было изысканной приправой.

Он больше не вспоминал свою прежнюю жизнь, что теперь казалась ему бледной и блеклой. Кожа побелела, глаза ввалились, движения стали плавными, почти змеиными. Он стал красив той страшной, завораживающей красотой всех вурдалаков. Красота мраморного надгробия.

Они охотились втроем - он, Маруся и мальчик по имени Прошка. В ту ночь они ушли далеко от могильника, на север, к большому тракту, где проезжие купцы иногда останавливались на ночлег. Там, у речной переправы, стояла ветхая корчма. Это было удобно для охоты. Одинокий путник, выпил лишнего, отошел в кустики и не вернулся...

Но, подойдя к корчме, они почуяли неладное. Было слишком тихо и слишком сильно пахло свежесрубленной осиной, железом и чесноком.

- Ловушка, - прошипела Маруся.

Из-за кустов вышло пятеро людей с осиновыми кольями в руках. Впереди, с распятием в поднятой руке, шел отец Герасим.

- Изыди, нечисть! - голос священника прогремел над рекой. - Именем Господа, изыди!

Ваня узнал и кузнеца Еремея, и дьякона Прокофия, и еще двух мужиков из своей бывшей деревни.

- Ваня! - крикнул кузнец. - Слышь, Ваня! Мы знаем, что ты там! Баба Дарья, которую ты загрыз, была моей теткой! Я тебя из-под земли достану, тварь!

- Уходим, - сказала Маруся.

Но было поздно. С другой стороны заходили еще трое с колами, с факелами, с ножами. Их окружали.

Что было дальше, Ваня помнил отрывками. Вот Прошка метнулся на кузнеца и напоролся грудью на осиновый кол. Тонкий крик быстро оборвался, Прошка обмяк и по-настоящему умер. Маруся рванулась к священнику, но на нее накинули веревку.

А Ваня побежал. Казалось, старый прижизненный страх вернулся к нему и обрушился на него всей накопленной мощью.

Он бежал, не разбирая дороги, поскальзывался, падал, вставал и снова бежал. Сзади слышались крики, лай собак, топот преследователей. Он несся и понимал, ничего не изменилось, он снова был Ваней-трусом. Разве что теперь он был трусом с клыками.

Ваня запнулся о корень и полетел на землю. А когда он поднял голову, перед ним стоял кузнец.

- Ну что, Ваня, - сказал он тяжело, поигрывая осиновым колом. - Добегался?

- Не надо, - прошептал Ваня, жмурясь и вжимаясь в землю. - Я же… я же не хотел… Она меня…

- Знаю, - кузнец сплюнул и занес кол.

- Стой, - Ваня почти плакал. - Я же свой был... неужели не жалко?

- А ты бабу Дарью пожалел? - И кузнец вогнал кол.

Боль была запредельной.

Осина вошла точно между ребер и замерла, не дойдя до позвоночника совсем чуть-чуть. Ваня закричал булькающим, кровавым криком. Кузнец нажал сильнее. Что-то хрустнуло в Ване. Ваня захрипел и обмяк.

- Готов, - выдохнул Еремей.

Он выдернул кол. Из раны хлынула черная вязкая кровь. Кузнец перекрестился, вытер кол о траву и пошел к корчме.

Ваня лежал на земле и смотрел в небо. Занимался серый безрадостный рассвет. Он чувствовал, как холод расползается от раны по всему телу.

"Значит, вот так умирают вурдалаки", - подумал он и закрыл глаза.

Но он все не умирал.

Он лежал час, другой. Солнце поднялось выше, тучи рассеялись, и на лесную поляну легли золотые лучи. Свет коснулся Ваниного лица и ничего не произошло и даже не было боли. Ваня не рассыпался пеплом, не забился в агонии. Он просто продолжал лежать, а рана на груди между тем тихонько затягивалась. Мертвая плоть срасталась вокруг дыры, выталкивая наружу осиновые ошметки.

Осиновый кол Ваню не убил.

Может, кузнец промахнулся на палец. Может, осина была недостаточно сухой. А может такова была воля силы, создавшей вурдалаков и хранившей их тысячи лет вопреки кольям и святой воде.

Ваня встал, пошатываясь, к вечеру.

На груди остался только уродливый шрам. Ваня машинально прикрывал его рукой и смотрел в сторону деревни. Там люди праздновали победу, а Маруся, связанная и беспомощная, ожидала смерти в огне.

И он пошел.

Ваня пошел, не таясь и не прячась по главной улице мимо церкви, мимо изб, из окошек которых выглядывали испуганные лица. Он шел, а люди с криками разбегались перед ним. Никто не посмел встать на пути.

На площади горел костер с привязанной к столбу Марусей. Саван на ней обгорел, но она была еще жива. Жива, в смысле, как вурдалак, подумал Ваня. Маруся увидела его и улыбнулась.

- Я знала, что ты придешь, - прошептала она.

Отец Герасим вышел вперед, выставив перед собой крест.

- Остановись, Ваня! - голос его дрожал. - Ты был человеком! Покайся, и Господь…

Ваня не дал ему договорить. Он перехватил руку с крестом, вырвал распятие и не глядя отшвырнул в костер. Священник отшатнулся.

- Нет Бога, - сказал Ваня холодно. - Есть только мы.

Он разорвал веревки на Марусе голыми руками. Взял ее такую легкую на руки и повернулся к безмолвной толпе. Люди смотрели на него, и в их глазах читался ужас.

- Запомните, - сказал Ваня, обводя взглядом площадь. - Мы были здесь и мы вернемся. Мы будем ждать.

Он пошел прочь сквозь расступающуюся толпу.

Они шли медленно по темному лесу. Два мертвых сердца не бились, но испытывали чувства.

- Я боялась, -призналась Маруся.

- Я тоже, - сказал Ваня. - Но потом перестал.

- Почему?

Он остановился и осмотрел на нее. Маруся была измучена, обгоревшая, израненная, но все еще прекрасная той страшной уже родной ему красотой.

- Потому что я наконец понял, что я не трус. Я просто не хотел жить, незачем было. А теперь есть зачем.

И поцеловал Марусю. Губы обоих были холодны и сердца не забились, но поцелуй вышел долгим.

В лесу, у Чертова оврага, их ждала стая. То, что от нее осталось. Им предстояло найти новое логово и начать заново.И если можно назвать жизнью то, чем живут вурдалаки, то им предстояло жить. И жить долго. Вечно?

Ваня больше не был трусом.

Трусоват был Ваня бедный, Раз он позднею порой, Весь в поту, от страха бледный, Чрез кладбище шел домой.

Но теперь другое дело, Страх исчез, погас, истлел. Ваня сам выходит смело, Ваня стал из тех, кто ел.