Тлен

Глава 1

В жизни человека наступает момент, когда он осознаёт, что сгорел. Не в физическом смысле, а скорее в метафорическом(хотя "сгорание" как смерть от заболевания–это тоже метафора, но не будем углубляться)

Сначала ты осознаёшь, что стал с большей неохотой выполнять повседневные дела: всякие нелепости, который вынужден делать цивилизованный человек, чтобы поддерживать себя в человеческом состоянии, то есть убирать в квартире, готовить еду, ходить по присутственным местам и проч., и проч. Потом ты начинаешь испытывать отвращение к тому занятию, которое поддерживало тебя на плаву: работа, которую ты так любил, учёбу, которой так увлекался. Ты как можешь стремишься увильнуть от обязанностей, минимизировать их, и вот ты, всеми правдами и неправдами сбегаешь с работы, закрываешься дома, сегодня тебе не нужно ничего делать, ты предоставлен сам себе и...

Ты не делаешь ничего. Сначала предпринимаешь вялые попытки ухватиться за что-нибудь, что-то, что раньше приносило тебе удовлетворение: чтение книг, просмотр сериалов, компьютерные игры, да что угодно. И ты ничего не хочешь. Эскапизм, который раньше был твоим единственным спасением от реальности становится таким же опостылевшим, как и она.

Тогда ты идёшь искать отношений, дружеских ли, романтических ли или сугубо сексуальных. Но быстро обнаруживаешь, что и люди тебе осточертели.

И вот ты кое-как просыпаешься утром и весь день лежишь в постели, потому что у тебя нет абсолютно никаких причин вставать. Работа, деньги, надежды–к чёрту всё!

Что тебе профессия, которую ты так стремился получить, что тебе квартира, копить на которую осталось совсем чуть-чуть?К чёрту! Всё тлен. Всё это сгорит, разрушится, покроется коррозийным трещинами и моховой порослью.

Всё разложится, всё умрёт. Так зачем, спрашивается, вставать с кровати?

Ты начинаешь пить, но и это помогает недолго. В один прекрасный день тебе просто лень дотянуться рукой до бутылки. Что тебе этанол, что тебе это пойло, разве оно делает что-нибудь кроме того, что превращает твой мозг, твои руки, твою чмошную рожу в сгусток безвольного вонючего желе?

Ты разбил бутылку: твои руки дрожат, как у последнего наркоши из соседнего подъезда. Осколок в твоей руке–перережь вены, прекрати своё никчёмное существование. Но у тебя нет воли не только жить, но и умереть. Смерть–для сильных, жизнь–тем более. А ты– безвольное ничтожество.

Я лежал у батареи, свернувшись в позу эмбриона и думал, думал в те короткие мгновения, когда мои мысли не заглушал судорожный стук моих собственных зубов.

Третий день я мучился от лихорадки. То ли грипп, то ли пневмония–чёрт его знает, да и не всё ли равно?

Батарея была единственным местом в квартире, где я мог хоть немного согреться. Так и лежал у неё, прижавшись к ней пылающим лбом.

Скрип. В аварийной хрущевке всё пропитано звуками: грубыми, резкими, первородными. Это не деликатный глухой баритон закрывающегося комода с мебельной выставки. Это агоническая симфония старого дома. Его лебединая песнь.

Как я здесь оказался? Кажется, снял эту квартиру, когда меня выселили из моей прежней. Та тоже была в старом жилье, во вполне добротной панельке. Я собирался оттуда съехать. Копил на квартиру.

Что ж, съехал. И квартира у меня теперь новая.

Шорох где-то со стороны коридора.

Ещё один шорох.

Скрип.

Тихие ночные звуки, улавливаемые болезненно обострившимся слухом, складываются в один странный гипнотический ритм.Три четверти. Ритм вальса.

Ветер поглаживает оконное стекло.

Я закрываю глаза и пытаюсь уснуть. Свинцовые тиски боли сжимают мою голову, сплющивая её в бесполезный нежизнеспособных жестяной блин. Я улавливаю слухом звуки: шорохи и скрипы умирающей хрущевки, и они постепенно утягивают меня в подобие болезненной дремоты.

Перед мысленным взором, словно причудливые узоры в калейдоскопе, беспорядочно пробегают тусклые картинки.

Светлый, по-летнему солнечный осенний день. Держа в руке стакан американо, я неспешным шагом возвращаюсь с работы. В наушниках гремит любимая музыка, а на душе тепло и спокойно. Наконец-то я сдал отчёт! Думаю, через пару месяцев меня повысят. Я прикрываю глаза и на мгновение представляю нижний ящик тумбочки в спальне, который не очень быстро, но планомерно наполняется стопками оранжевых купюр. Ждать осталось совсем недолго...

Со скрипом открывается дверь ванны, вырывая меня из болезненного сна.

Я глотаю ртом затхлый воздух и моргаю сухими глазами, пытаясь сориентироваться в темноте. Дверь скрипит, дёргаясь туда-сюда, словно под напором ветра. Но все окна закрыты.

Прислушиваюсь к вновь воцарившейся зыбкой тишине ещё несколько секунд, пытаясь понять, не показалось ли, когда через несколько мгновений слух царапает новый звук–скрежет ржавой ручки двери, словно её проворачивают туда-сюда, туда-сюда. Болезненный импульс страха проникает куда-то за грудь и вознается во что-то мягкое. Лихорадка мгновенно усиливается. Я подтягиваю колени к груди сглатываю слюну и слушаю. Ручка скрипит, хрипит, почти как живой человек, своим мерзким оловянным голосом.

Что это? Очередное уродливое порождение воспалённого воображения или нечто иное, нечто...настоящее?

Моё тело бьёт крупная дрожь, и батарея уже практически не греет. Холод проникает под кожу и сдирает полоски плоти изнутри. Он тянет меня куда-то, словно убеждая направиться с ним в страну кошмаров и рисуя перед моим внутренним взором всё новые и новые картинки.

Черноволосая девушка с собольими бровями в советском синем школьном платье и белом фартуке с задорно-красной ленточкой выпускницы, перекинутой через плечо... Мы сидим у причала, прижавшись друг к другу, и молча наблюдаем, как нежно-розовый закат опускается на маленький тихий городок, теперь такой далёкий и нереальный, словно галлюцинация умирающего от жажды странника в пустыне.

Скрип.

Шаг.

Тяжёлый, медленно-насмешливый, издевательский.

Ещё шаг.

Некто разгуливает по моей квартире, нисколько не заботясь о моём присутствии.

Коридор хрущёвки короткий, всего десять шагов.

Я прикрываю глаза и считаю их, тяжёлые, гулкие, стучащие шаги. Шаги существа, которое нисколько не боится меня.

Ещё одна женщина. Ещё не старая, хотя лицо уже испещрено паутинкой малозаметных, пока неглубоких морщин. Мы стоим на перроне. Она целует меня в лоб, а потом отворачивается, украдкой смаргивая слёзы с лучистых добрых глаз.

–Звони почаще,–тихо шепчет мне на ухо и улыбается тёплой, всепрощающей материнской улыбкой.

Теперь слëзы капают из моих глаз.

Седьмой шаг.

Оно растягивает их, удлиняя каждый, словно знает, что я здесь, словно давая мне прочувствовать сполна весь ужас происходящего.

Восьмой шаг.

Дрожь усиливается, и сердце колотится, нарушая ритм, так сильно, что кажется, будто сейчас остановится.

Видения сменяются одно за другим, и меня трясёт всё сильнее, то ли от холода, то ли от слёз.

Девятый шаг.

Я закрываю голову руками, ещё плотнее прижимаясь лбом к остывшей батарее. Она больше не греет. Но мне уже и не важно.

Десятый шаг.

Ручка двери издевательски скрипит, нелепо долго проворачаваясь. Дверь открывается, и я чувствую кусающее дуновение уличного ветра. Значит, всё-таки не закрыл окна.

Когда-то у меня нет было сил встать с кровати. Теперь нет желания даже повернуть голову. Стуча зубами от нарастающего холода, я закрываю мокрые глаза и обречённо слушаю, как оно неторопливо пересекает маленькую комнату, сокращая расстояние между нами.

Последние воспоминания истерически мелькают перед моим помутившимся внутренним взором.

В конце концов, что мне теперь моё тело?

Моя душа сгорела, мой разум истлел.

В конце концов все те люди уже давно мертвы.

Семнадцатый шаг. Я знаю, что оно стоит надо мной, нависая инфернальной тенью.

Слёзы текут из моих глаз, обжигая внутреннюю поверхность. Я знаю, оно ждёт, хочет, чтобы я на него посмотрел.

Какое это трудное движение–повернуть голову...