Случай Кузьмы Алтынова, купца-колдуна

Алла Белолипецкая

Случай Кузьмы Алтынова, купца-колдуна

1

Для чего предназначался секретный подвал, обустроенный в особняке Алтыновых на Губернской улице, не ведали ни рабочие, прятавшие его за фальшивой стеной, ни даже архитектор, спроектировавший этакуюкрипту. И Кузьма Петрович Алтынов, купец-миллионщик, самый состоятельный житель уездного города Живогорска, рассчитывал: то, что он в этом подвале прячет, останется сокрытым от посторонних глаз навсегда. Но — самонадеянность наказуема. Да, единственный, кому Кузьма Алтынов сообщил о содержимом и предназначении подвала, был его зять и деловой партнер: Петр Филиппович Эзопов — муж его дочери Софьи. Его-то купец первой гильдии человеком со стороны не считал! Однако не учёл, что Петра Эзопова связывают семейные узы и с другими не чужими ему людьми.

Один из тех, кто входил в его семейство, и стоял октябрьским днем 1856 года в кабинете Кузьмы Петровича, напротив большого письменного стола, за которым восседал хозяин, не предлагавший своему нежданному гостю присесть. На стене, от гостя противоположной, висел поясной портрет императора Александра Николаевича, взошедшего на престол в прошлом году. Однако на изображение государя визитёр не посмотрел ни разу: не отводил взгляда от купца первой гильдии.

— Вы, милостивый государь, видимо, неверно истолковали слова вашего родственника, — проговорил Кузьма Алтынов. — И просьбу вашу я нахожу странной и неуместной. Я тотчас вызову дворецкого, и он вас проводит к выходу — чтобы вы ненароком не заплутали в моем доме.

И Кузьма Петрович протянул руку к стоявшему на столе колокольчику, как если бы и вправду собрался в него позвонить.

Однако посетитель не стушевался: продолжал глядеть на Кузьму Петровича серьезно и твердо. То был мужчина лет тридцати пяти: довольно высокий, темноволосый, облаченный в отлично сшитый сюртук. Звался сей господин Юрием Андреевичем Свистуновым, и его жена, красавица Ольга Филипповна, приходилась младшей сестрой Петру Филипповичу Эзопову. Женщины были слабостью Кузьмы Петровича — он знал это лучше всех. Да и сам он пользовался у них немалым успехом: не старый ещё вдовец с миллионным состоянием. И, хотя волочиться за замужней сестрой своего зятя — это было бы чересчур даже для него, не вспомнить о госпоже Свистуновой он никак не мог.

А Юрий Андреевич между тем проговорил:

— Не будь у меня крайних обстоятельств, я и сам с подобной просьбой никогда к вам не обратился бы. И прямо вам скажу: ещё недавно я поднял бы на смех всякого, кто заявил бы, чтотакоевообще возможно. Но сейчас я не вижу иного выхода, кроме как искать вашей помощи. Отклонить то приглашение я не могу: в письме, которое я получил, прямо было сказано, что на этой встрече я смогу похлопотать об облегчении участи моего родственника, отправленного в Сибирь после восстания 1825 года. Срок его каторги давно истек, но он остается в Тобольске — ему не разрешают проживать в центральных губерниях России. А мне дали понять: этот вопрос можно было бы решить. Упустить такую возможность — значило бы подвести семью, к которой я принадлежу.

— А вы, стало быть, предпочтёте подвести самого себя? — не удержался от колкости Кузьма Петрович. — И заодно — жену вашу и малолетнего сына?

Впрочем, за эти слова купец первой гильдии тут же себя укорил. И даже не из-за того, что взял подобный тон в разговоре с представителем одного из первых дворянских родов губернии. Нелюбезный тон — это была ерунда. Хуже было, что он втягивался в беседу со своим визитером. Которого в действительности он не рискнул бы выпроводить из дому силой. Ведь кто мог знать, о чём тогда станет болтать в городе господин Свистунов? И Кузьма Петрович уже в третий или четвертый раз подряд проклял мысленно своего зятя, который оказался столь несдержан на язык.

Посетитель же опустил глаза, но лишь на пару мгновений — потом снова встретился взглядом с Кузьмой Алтыновым. После чего выговорил — тихо и непримиримо:

— Я знаю, что на кону. И, уж поверьте, никакого желания умирать не испытываю. Мне лишь недавно исполнилось тридцать пять. И вы правы: у меня есть жена и сын — которому сейчас десять лет. Столько же, сколько было мне, когда убили моего отца. И, ежели вы не поможете мне узнать, кто его убил, я, скорее всего, повторю его судьбу.

Пока они разговаривали, на улице поднялся такой сильный ветер, что со старого клёна, росшего рядом с домом, сорвалась целая пригоршня багряных листьев. И они моментально прилипли к стёклам в окнах кабинета — похожие на оттиски окровавленных лап некого фантасмагорического зверя. А ещё — благодаря прилипшей листве на оконном стекле возникло подобие зеркала, в котором Кузьма Петрович увидел себя самого: мужчину, который и в шестьдесят сохранил густые чёрные волосы и бороду почти без седины. Про себя он отметил: лицо его выражает сейчас недовольство, однако и подобие сочувствия в нём просматривается.

Но всё-таки Кузьма Петрович искривил губы в усмешке:

— И вы знаете, по какой причине кто-то из этих людей четверть века назад убил вашего отца? Что, эта причина до сих пор в силе? И она побудит давнишнего убийцу разделаться с вами?

— В том-то и дело, что видимой причины не было! — с горячностью воскликнул Юрий Андреевич. — Потому-то это дело тогда и закрыли. Вынесли вердикт: смерть в результате несчастного случая.

— Но у вас иное мнение.

— А какое у вас было бы мнение, если бы через двадцать пять лет после гибели вашего отца на охоте вас пригласили поохотиться те же самые люди, которые были с ним рядом, когда он получил пулю в спину? Да ещё — на те же самые числа охоту запланировали бы?!

И тут Кузьма Петрович впервые поглядел на посетителя с интересом — даже напрягся слегка.

— О каких числах идет речь?

— Охота намечена на девятнадцатое и двадцатое октября.

Кузьма Петрович коротко выдохнул, а потом указал-таки посетителю на расположенное по другую сторону стола кресло. И Юрий Андреевич с видимым облегчением опустился в него.

— Вам известно, что эти даты означают? — спросил купец первой гильдии.

— Разумеется. — Его гость кивнул. — Наше девятнадцатое октября — это тридцать первое в Европе. На этот день приходится кельтский праздник Самайн.

— А ещё, — прошептал Кузьма Петрович еле слышно — скорее

Однако Юрий Андреевич его услышал.

— Именно так. — Он выдавил улыбку. — Раньше я в такие вещи не верил, но…

— Неважно, во что верите вы, — перебил его купец первой гильдии. — Гораздо важнее, во что верят эти славные охотники. А ещё — почему кто-то из них решил сделать своею добычей вначале вашего отца, а потом вас?

Казалось, Юрия Андреевича ничуть не напугали слова, что его избрали добычей. Это, по всем вероятиям, он и сам понимал. Так что — при словах Кузьмы Петровича он улыбнулся уже широко и искренне.

— Так, стало быть, вы поможете мне этих людей уличить? Я, впрочем, не уверен, что они действовали купно… Возможно, в убийстве был повинен лишь кто-то один из них.

Кузьма Петрович ничего не отвечал целую минуту; ему нужно было все обдумать. Но посетитель ничего не переспрашивал — ждал, когда ему ответят. И купец первой гильдии, наконец, произнёс:

— Сегодня у нас пятнадцатое октября. Приходите ко мне через два дня, к десяти часам вечера — я должен всё подготовить для вашего дела. И, если ваш отец и вправду был убит, в ночь с семнадцатого на восемнадцатое я выясню имя его убийцы.

«Если только Андрей Свистунов сам его знал», — прибавил купец-миллионщик про себя.

А лицо Юрия Андреевича озарилось чистой радостью — которую, впрочем, почти тотчас сменила деловитая озабоченность.

— Мне нужно будет что-то с собой принести? — быстро спросил он. — Может быть, что-то из личных вещей моего отца?

— Они не понадобятся, — сухо сказал купец первой гильдии. — Вашего присутствия будет достаточно.

И он задался вопросом: а стал бы господин Свистунов так настаивать на этомвыяснении, ежели знал бы, какая роль ему самому будет в нём предназначена?

2

Подготовка заняла у Кузьмы Петровича почти всё время, до минуты, какое он для этого определил. И, когда семнадцатого вечером часы в его кабинете пробили десять, и господин Свистунов появился на его пороге, купец первой гильдии только-только успел расположить необходимые атрибуты в своём подвале — том самом, что прятался за фальшивой стеной. И туда же Кузьма Алтынов отнёс три карсельские масляные лампы. Свет они давали, быть может, и не очень яркий, зато ровный — именно то, что требовалось купцу первой гильдии.

Все приготовления ему пришлось совершать в одиночку. Даже своего зятя Петра Эзопова он не стал бы привлекать к такому делу. Конечно, тот знал, какое содержимое хранится в дубовом сундуке, что стоял в потайном подвале. Однако теперь с этимсодержимымКузьме Петровичу пришлось проделать такие манипуляции, какие фраппировали бы даже господина Эзопова. Хотя Пётр Филиппович — недоучившийся студент медицинского факультета Петербургского университета — сам доставлял тестю обработанные особым образом человеческие черепа, которые теперь этот сундук заполняли. Нет, лекарь-недоучка никого не убивал! В губернии существовали поселения, жители коих по сей день не хоронили на кладбищахопивцев: тех, кто умер от пьянства. Их тела попросту топили в близлежащих болотах. Так что Петру Филипповичу оставалось лишь нанимать людей, чтобы они извлекали из трясины такие останки и передавали ему.

Но вот измельчать кости человеческих черепов в специальной ступке, доводя их до порошкообразного состояния, Пётр Эзопов вряд ли захотел бы. Да и не доверил бы ему Кузьма Петрович такую работу. Ведь мало было — эти черепа истолочь. На протяжении всего этого действа требовалось произносить надлежащие заклятья, которые даже купец-колдун не помнил наизусть — так они были сложны. Так что в подвале он установил на невысоком пюпитре ту книгу, которую не передал бы в руки ни одному человеку: гримуар в тёмно-красной обложке, обычно перетянутый свинцовой цепью, запираемой на маленький замок. Ключ от этого запора Кузьма Петрович всегда убирал в несгораемый шкаф работы Сан-Галли, где он хранил также свою коллекцию старинных золотых монет. Но крохотным ключиком купец-колдун дорожил не в пример больше! Саму же книгу он всегда в подвале и оставлял. Не решился бы держать её в своем кабинете: на том же этаже находилась детская его трёхлетнего внука.

И вот теперь на паре терракотовых блюд, напоминавших древнегреческие курильницы для благовоний, были насыпаны горками два неодинаковых порошка. Один был голубовато-серого цвета — как у листьев полыни; да и пахло от этой субстанции горько и тягостно. Другой же порошок имел оттенок светло-розовый, однако источал он аромат отнюдь не как у шиповника или пиона. От этой второй курильницы распространялся металлический запах крови, смешанный с вонью горелых птичьих перьев.

Господин Свистунов скривился, когда уловил это амбре, однако ничего не сказал. А у Кузьмы Петровича промелькнул в голове вопрос: сумел бы его гость промолчать, если бы огромный дубовый сундук, занимавший чуть ли не треть секретного подвала, не стоял сейчас с запертой крышкой?

Помимо двух терракотовых курильниц и карсельских масляных ламп купец-колдун принёс в подвал также и небольшой смоляной факел, который не спешил пока зажигать, а заодно и коробок с фосфорными спичками. И то, и другое он положил на крышку сундука. Но, главное, на чугунной подставке находился еще один предмет, который Кузьма Петрович обычно держал в сундуке — запертым вместе с черепами: похожий на обсидиан кристалл яйцевидной формы, размером с большую грушу, сплошь покрытый красными прожилками. Причём казалось: ровный желтоватый свет, который испускали лампы, словно бы проглатывался асимметричными гранями этого кристалла. Свет от них не отражался — просто исчезал при соприкосновении с ними. А красные прожилки, если на них смотреть больше минуты, начинали иллюзорно извиваться перед глазами — напоминая нитевидных червей, каких можно обнаружить на дне заиленного пруда.

— Жаль, что мой наследственный дар так и не пробудился, — со вздохом проговорил Юрий Андреевич. — Тогда, быть может, всего этого и не потребовалось бы.

Он повёл рукой, указывая на сундук и на всё, что находилось рядом с ним; сам, однако, глядел при этом в противоположную сторону: в тёмный угол, где не находилось ничего, кроме пыли и паутины. На мнимых червяков он явно уже насмотрелся.

Кузьма Петрович кивнул: про особый дар, присущий представителям семейства Свистуновых, он знал от своего зятя Петра Эзопова. Дар этот был разновидностью психометрии: Свистуновы могли, изучив тот или иной предмет, увидеть его историю. Но

А господин Свистунов между тем прибавил:

— Вы, я вижу, не удивлены: очевидно, Оленька поделилась историей моего семейства со своим братом. Но кое-чего даже моя жена не знает: есть одна странность. Дело в том, что в детстве я ощущал, как у меня проявляются время от времени удивительные способности. Мог, к примеру, читая книгу, увидеть будто воочию чужие руки, листавшие её страницы. Или, держа чашку из старого фарфора, рассмотреть, как кто-то размешивал в ней сахар. Я говорил о том своему отцу, и он мне пообещал: когда я подрасту, он меня научит, как пользоваться этим даром в полной мере. Но потом отец мой погиб, а у меня — всё исчезло…

Кузьма Петрович, хоть и продолжал заниматься приготовлениями к обряду, ни единого слова не упустил из того, что сказал ему гость и дальний родственник. И спросил его:

— В каком году батюшку вашего застрелили?

— В 1831-м. За несколько дней до этого пришло известие, что мятеж в Польше полностью подавлен. И мой отец был в приподнятом настроении, когда отправлялся на ту охоту: он всегда восхищался фельдмаршалом Паскевичем.

— И с тех самых пор ваш дар больше не проявлялся?

— Ни разу.

Кузьма Петрович покачал головой, но вслух ничего говорить не стал. Сейчас имелись вещи поважнее, чем впавшая в летаргию психометрия Юрия Свистунова.

— Встаньте между двумя этими блюдами, — проговорил купец-колдун, указав на терракотовые курильницы. — Нам пора приступать. И вы должны будете без возражений делать всё, что я вам велю.

3

Кузьма Алтынов не стал заранее доставать короткий кинжал из ножен, спрятанных у него на поясе под сюртуком — опасался, что родственник может дать задний ход. Однако Юрий Андреевич его удивил: спокойно вытянул вперёд левую руку и лишь едва вздрогнул, когда купец-колдун полоснул ему острейшим клинком по ладони. Кровь сразу же закапала на псевдо-обсидиановый кристалл, подставку с которым Кузьма Петрович придвинул к двум курильницам. И тут же с красными прожилками, что покрывали изгибами чёрные грани, стали происходить метаморфозы. Даже купца-колдуна, который видел такое уже не раз, возникавшая картина заворожила: эти изгибы приподнялись над поверхностью кристалла, образовав подобие узора, выполненного сканью. И по мере того, как из разрезанной руки господина Свистунова текла кровь, узор этот всё отчетливее складывался в символы, напоминавшие арабскую вязь. Кузьма Петрович подозревал: буквы арабицы складывались именно в те слова, которые он недавно произносил, глядя в красный гримуар.

Как только символы проступили отчётливо, купец-колдун отвёл от кристалла-яйца пораненную руку своего гостя, выхватил из кармана сюртука приготовленный загодя белый шёлковый платок и крепко перетянул им ладонь Юрия Андреевича. Его кровь никуда более попасть не должна была. А потом Кузьма Алтынов взял с сундука коробок фосфорных спичек, мгновенно зажёг одну из них и с её помощью запалил факел, выпустивший к низкому потолку подвала целый сноп желтоватых искр.

Юрий Андреевич взирал на происходящее молча. И только по каплям пота, которые выступили у него на лбу в этом промозглом подземелье, можно было догадаться, какие ощущения он переживает. Кузьма же Петрович, прежде чем пустить загоревшийся факел в дело, вложил в правую руку господина Свистунова одну из мягко светивших масляных ламп — так, чтобы тот мог держать её за фарфоровую подставку.

— Не выпускайте сей предмет, что бы ни случилось, — проговорил купец-колдун.

Лампа не являлась атрибутом обряда, который он собирался совершить. Изначально купец-колдун даже и не думал вручать её своему гостю. Однако была вещь, которую Кузьма Петрович узнал только теперь. И знание это, быть может, помогло бы им решить дело в дальнейшем.

Но сейчас предстояло разобраться с иной надобностью. Купец-колдун по очереди поднёс горящий факел к двум терракотовым курильницам: сперва к той, в которой находился голубовато-серый порошок, потом — к порошку розовому. Для этого ему пришлось наклониться: Кузьма Петрович был высок ростом. По подвалу тут же поплыли миазмы, которые, смешиваясь между собой, становились совсем уж непереносимыми. Из-за полынной горечи запах крови ощущался как свойство некого запредельного, космического ужаса. И, казалось, ужас этот доставил из иного мира на своих крыльях мифический кельтский ворон, который сам же в этом полёте и сгорел — только зловоние истлевших перьев от него и осталось.

Кузьма Петрович оглянулся на своего гостя. Тот стоял, дыша через рот — коротко и часто; однако лампу он держал крепко и глаза не зажмуривал — хоть от курильниц исходил дым, попадавший ему в лицо.

Купец-колдун резко ударил в пол горящим факелом — погасил его. И тотчас весь подвал сотрясла ощутимая дрожь. Можно было бы подумать: в уездном Живогорске, что находился в ста восьмидесяти верстах к юго-востоку от Москвы, вдруг случилось землетрясение. Однако Кузьма Алтынов на сей счёт не заблуждался: такая дрожь возникала в его подвале уже не в первый раз. Предыдущие его опыты по части некромантии ею же сопровождались. И он точно знал: никто в доме этих колебаний не ощутил. Возникший сейсмический феномен был весьма ограниченного характера.

На всякий случай Кузьма Петрович бросил взгляд на господина Свистунова, но тот стоял на ногах твёрдо и смотрел на хозяина дома выжидательно. Подземные толчки явно не поколебали его решимости. И купец-колдун снова шагнул к пюпитру, на котором лежал раскрытый гримуар.

Встав так, чтобы не выпускать из поля зрения Юрия Андреевича, Кузьма Алтынов снова взялся за произнесение диковинных заклятий — кто только измыслил такие: язык сломаешь! И, по мере того, как слова слетали с его уст, вонючий дым всё более плотно обволакивал господина Свистунова. Дымовая завеса не повторяла контуры его фигуры — лепила поверх них нечто своё. Причём более всего трудилась над его лицом. Так что четверть часа спустя, поглядев на своего гостя, купец-колдун уже не увидел черт Юрия Андреевича. На него глядело, слегка колеблясь в свете масляных ламп, лицо другого мужчины: похожего на Юрия Свистунова, но старше его летами. И явно пребывающего в состоянии крайнего смятения.

Кузьма Петрович понял: момент настал. И у него в запасе имеется минуты, много — если две.

— Андрей Свистунов, — громко проговорил он, — твой сын желает узнать, кто убил тебя! И назови причину, по которой тебя убили — ежели она тебе известна!

Получить

Двухцветный дым пошёл рябью, и купцу-колдуну почудилось на миг: по лицу призрака, вызванного из мира теней, катятся слёзы. Это было бы совсем некстати — время-то уходило! Но — когда зазвучал мужской голос, в нём и намёка не ощущалось на плаксивость. Как, впрочем, отсутствовало в нём и сходство с голосом Юрия Свистунова — хотя, когда зазвучала речь, у того зашевелились губы. Кузьма Петрович видел это и сквозь дымовую завесу.

— В меня выстрелил, — проговорил человек, убиенный двадцать пять лет назад, — тот, кого я считал благодетелем нашего семейства.

Он назвал имя — всего одно. И в тот же миг подвал содрогнулся — сильнее, чем в прошлый раз. С потолка посыпалась известь, перемешанная с пылью. Зазвенели абажуры масляных ламп. Послышался костяной перестук из запертого сундука, и с крышки его соскользнул на пол коробок фосфорных спичек. А Свистунов-старший между тем прибавил.

— Почему он решил убить меня — того я не ведаю. И умоляю меня отпустить! Иначе…

Кузьма Петрович не стал дожидаться, пока он договорит. Чего доброго, от нового сотрясения пола весь подвал мог бы обвалиться! И купец-колдун одним движением захлопнул гримуар, что лежал перед ним на пюпитре.

Облако дыма, висевшее в воздухе, тотчас утратило контуры человеческой фигуры — остались только туманные завихрения. Они были почти прозрачны, и Кузьма Петрович увидел: глаза Юрия Андреевича Свистунова закрылись, он покачнулся — и наверняка упал бы, если бы купец-колдун не подхватил его за подмышки и не усадил на крышку дубового сундука. После этого господина Свистунова начало трясти, как в вагоне на Николаевской железной дороге. И Кузьма Алтынов едва успел забрать у него карсельскую лампу — не то разбиться бы ей вдребезги о каменный пол задымлённого подвала.

4

Часом позже, в кабинете купца первой гильдии, Юрий Андреевич двумя руками держал стакан с водой, куда Кузьма Петрович щедро добавил ландышево-валериановых капель. Повязку на левой руке господина Свистунова пятнала кровь, но рана явно уже закрылась: с шёлка не падали красные капли на письменный стол, возле которого сидел — бледный, подавленный — главный бенефициар недавнего эксперимента.

— Я ничего не помню о том, что произошло. — Юрий Свистунов сделал несколько маленьких глотков, и слышно было, как ударялись при этом о край стакана его зубы. — А вы даже не желаете сказать мне, каков был результат!..

Кузьма Петрович вздохнул и через стол глянул на своего собеседника: с сочувствием, но и с лёгким раздражением, как взрослые смотрят на чересчур любопытного и докучливого ребенка.

— Я уже сказал вам: имя убийцы вашего отца мне теперь известно. И пока что с вас этого довольно. Вот, возьмите. — Он достал из верхнего ящика стола и протянул Юрию Андреевичу металлически звякнувшую связку ключей на большом кольце. — У меня есть охотничий дом в двух верстах от Живогорска, и сам я там почти не бываю — не люблю губить зверей. Но дом поддерживается в порядке. Нужно только снять чехлы с мебели, вымести пыль и затопить печь. Утром пошлите туда кого-нибудь из прислуги! Распутица пока не наступила, так что проехать по лесу труда не составит. И к завтрашнему дню вы сможете принимать там гостей. Туда вы и привезёте господ охотников к полудню девятнадцатого октября. Не волнуйтесь: я тоже туда прибуду. И даже вперёд всех вас. Но вы до поры не называйте моё имя прибывшим господам. Представите меня им, когда я войду в дом. А до завтрашнего дня мне надобно будет оставаться в Живогорске. Я собираюсь отослать несколько телеграмм и дождаться ответа на них.

Господин Свистунов ключи взял, однако на Кузьму Петровича глянул с видимым укором:

— Но почему вы не хотите сейчас мне открыть, кто убил моего отца?

— Испытываю сомнения в ваших актёрских способностях. Вы можете неосторожным словом или жестом выдать свою осведомлённость, а мне нужно, чтобы все эти люди пребывали относительно неё в неведении. Иначе мой план рухнет, и наказания преступник не понесёт. Те сведения, которые мы нынче ночью получили, ни один суд к рассмотрению не примет. А если я буду настаивать, меня объявят свидетелемnon compos mentis[1]. Да-да, не смотрите на меня с таким изумлением: я в своё время получил юридическое образование. И потому я могу вам ещё на одно обстоятельство указать: срок давности по делу об убийстве вашего батюшки истёк десять лет назад. Так что — нам придётся изощриться, чтобы убийца не вышел сухим из воды.

Господин Свистунов только поморщился:изощрятьсяон, похоже, не очень сильно хотел. А Кузьма Петрович прибавил:

— Ну а теперь — самое главное. Слушайте, что вам нужно будет соблюсти, когда вы в охотничьем доме окажетесь. Прежде всего, ни под каким видом не отправляйтесь с этими господами в лес. Даже за порог с ними не выходите! Ну, и ещё кое-что...

5

— Что же это вы, господа — охотиться собрались, а собак с собою не привезли? — Кузьма Петрович окинул весёлым взглядом тех, кто собрался в столовой его охотничьего дома.

Юрий Андреевич сидел бледный, положив ладони на скатерть перед собой. Впрочем, пальцы его не дрожали. И о нечестивом обряде, который купец Алтынов провел по его просьбе, напоминала только белая повязка на левой руке господина Свистунова. Он расположился во главе стола, на месте хозяина — как ему и велел Кузьма Петрович. И купца первой гильдии он всем представил как владельца охотничьего дома, в который тот счастлив был пригласить столь достоуважаемых гостей. «Почёл сие за честь», — прибавил сам Кузьма Петрович, когда господин Свистунов его отрекомендовал. После чего купец первой гильдии уселся у противоположного торца стола: на месте менее почётном, чем у Юрия Андреевича — подле двери.

А по длинным сторонам обеденного стола сидели те самые господа, которые двадцать пять лет назад охотились вместе с Андреем Свистуновым. Справа от купца первой гильдии расположились два высокопоставленных чиновника, состоявших при московском генерал-губернаторе князе Долгорукове: Николай Константинович Внуков и Сергей Степанович Заборовский. Оба выглядели на диво свежими и розовощёкими, хоть им наверняка было хорошо за пятьдесят. Как видно, много времени проводили на свежем воздухе.

Слева же от Кузьмы Петровича восседали господа, прибывшие из Санкт-Петербурга: Фёдор Игнатьевич Чертков,

Их всех, как и запас провианта на два дня, господин Свистунов привёз сюда из Живогорска в собственной повозке-линейке, которая затем уехала обратно в город. Опять же — отослать отсюда линейку с кучером Юрию Андреевичу велел купец Алтынов.

А сейчас на его вопрос о собаках ему ответил — с незлобивым смешком — генерал-губернаторский сановник Заборовский:

— Так Велесова же ночь близится! А раз Велеса с головой медведя изображали, то вряд ли он собак сильно жаловал.

— Я думал, нынче Самайн — кельтский праздник, — заметил Кузьма Петрович.

Господин Чертков при этих его словах иронически хмыкнул:

— Надо полагать, вы, господин Алтынов — западник. А мы тут все — из славянофилов. Нам Велес ближе и понятнее, чем какой-тоХэлловин.

— Не хочу вводить вас в заблуждение, милостивые государи: я не западник и не славянофил. Играть в такие шахматы — не по мне. — Могло показаться, что Кузьма Петрович произнес это шутливым тоном. — И позволю себе упомянуть: прежний наш государь — Николай Павлович — тоже не разделял идеи ни одних, ни других!

И тут же подал голос Всеволод Иванович Болотников:

— Очевидно, — произнёс он таким тоном, каким вещают с кафедры университетские профессора, — представители уездного купечества полагают, будто покойный император не благоволил славянофилам. Так позвольте вас уверить, сударь: это заблуждение. Мне доподлинно известно: государь Николай Незабвенный одобрял патриотический дух идеи славянофильства!

Кузьма Петрович собрался уже ему ответить, однако Николай Внуков его опередил:

— Не в упрёк вам будет сказано, сударь: вряд ли истинные помыслы государя были вам открыты. Покойный наш император умел удивлять! О том и семейство господина Свистунова могло бы свидетельствовать. — Он коротко поклонился в сторону Юрия Андреевича. — Родственник ваш, хоть и был осуждён за участие в восстании 1825 года, получил серьёзные послабления! Он ведь и в Сибирь ехал в собственной тёплой кибитке!

Всеволод Болотников тонко улыбнулся:

— О деталях того дела вам лучше было бы спросить вашего покорного слугу! Я хоть и занимаю в столице пост весьма скромный — всего лишь борюсь с оборотом фальшивых денежных знаков, — но бывал не раз на приеме у государя Николая Павловича. Представлял ему всеподданнейшие доклады о своей работе. Так что имел возможность просить императора о снисхождении к тому молодому человеку — корнету Свистунову.

— Так вы, вероятно, и к новому государю вхожи! — с воодушевлением воскликнул господин Заборовский. — Правду ли говорят: он готовит скорое освобождение крестьян?

Но вместе Всеволода Болотникова ему ответил Фёдор Чертков:

— Наш новый государь Александр Николаевич явно не определился, чего он более желает: либералам потрафить или славянские традиции поддержать! Он и создание Славянского благотворительного общества одобрил, и западника Кавелина, автора «Записки об освобождении крестьян», пригласил наставником к наследнику престола.

У Сергея Заборовского даже румянец сошёл с лица.

— Да кто давал вам право говорить в подобном тоне об августейшей особе императора и порицать поступки Его Величества?!

Сановник с грохотом выдвинул стул, явно намереваясь вскочить с места. Однако Кузьма Петрович его опередил — быстро поднялся, примирительно вскинул руку с раскрытой ладонью:

— Господа, господа, не ссорьтесь! Хоть я лично в число почитателей Велеса и не вхожу, однако готов признать:преданья старины глубокойнам всем было бы полезно изучить. И насчет славянских верований — зря я, быть может, проявляю скепсис. Нынче, когда я сюда только приехал, я заглянул на сеновал — конюха-то здесь нет, и надобно было мне самому позаботиться о корме для жеребчика моего. И вообразите себе: внутри сеновала, на стене, я обнаружил начертанный мелом символ! Значение его я истолковать не сумел — однако понял: в нём использовали древнеславянскую буквицу. Мне показалось: под символом было написано то ли «жрец», то ли «жертва». Я не мог это слово разобрать и сходил в дом за лампой — хотел рассмотреть всё как следует. Однако тут прибыли вы, господа. Так что я поспешил вас встречать — даже лампу на сеновале позабыл. И ни в чём толком не разобрался.

Купец первой гильдии обращался вроде бы ко всем, кто собрался за столом. Однако реакции он ждал лишь от одного субъекта. И тот его ожиданий не обманул.

— А вы знаете, что в праязыке славян слова «жрец» и «жертва» имели общий корень? — Всеволод Иванович Болотников так и впился взглядом в лицо Кузьмы Алтынова. — Очень любопытно было бы на этот символ с надписью взглянуть!

— Так давайте я вас к той стене провожу! — тотчас вызвался Кузьма Петрович.

— Не нужно! — Господин Болотников взмахом руки остановил его, вставая из-за стола. — Я видел, где тут находится сеновал. Сам не заблужусь.

6

Было двадцать первое октября по юлианскому календарю, и второе ноября — по григорианскому, когда Кузьма Петрович и господин Свистунов вновь расположились друг напротив друга в кабинете купца первой гильдии, что располагался во втором этаже его особняка на Губернской улице. Теперь пейзаж за окнами выглядел скорее предзимним, нежели осенним: мелкой моросью сыпал дождь со снегом. А Юрий Андреевич, держа перед собой желтоватый газетный листок, вслух читал финальную часть заметки, которую опубликовала в тот день уездная газета «Живогорский вестник»:

—Капитан-исправник подтвердил: не было выявлено никаких признаков того, что в охотничьем доме купца первой гильдии Алтынова имел место преднамеренный поджог. На сгоревшем сеновале находился в момент пожара один лишь статский советник Болотников, который в том пожаре и погиб. Надёжные свидетели подтверждают: до начала пожара никто к тому строению не приближался. Так что возгорание, несомненно, возникло вследствие неосторожного обращения с осветительной лампой, обгоревший остов которой был обнаружен на пепелище. Таким образом, гибель Всеволода Ивановича Болотникова признана результатом прискорбного несчастного случая. Расследование по сему делу прекращено.

Закончив читать, господин Свистунов сложил газету, положил перед собой на стол, а затем помотал головой — словно бы отбрасывал от себя что-то. Лишь после этого он перевёл взгляд на своего визави, сказал:

— Я бы решил, что всё случившееся — перст судьбы, раз уж вы сообщили мне: именно Болотникова мой отец назвал как своего убийцу. Но вот ведь

Кузьма Петрович усмехнулся и, поймав удивлённый взгляд Юрия Андреевича, проговорил:

— Можете поверить моему опыту: абсолютное большинство преступлений совершается по причине самой банальной — из корыстных побуждений. И ваш случай исключения не составляет.

— Но что же за выгода была этому господину в смерти моего отца?! Он ведь — не наследник его. Всё, что у моего батюшки имелось, унаследовали моя маменька и я.

— Всё ли? — Купец-колдун насмешливо поднял одну бровь.

Юрий Андреевич глянул на него с явным непониманием:

— Что вы хотите сказать?

— А не было ли чего-то у вашего семейства, что вы должны были получить, но не получили?

Господин Свистунов открыл рот, потом закрыл. И размышлял минуты две, не менее. Потом произнёс медленно — будто не веря самому себе:

— Наследственный дар моей семьи — тот, что передаётся от отца к сыну…

Кузьма Петрович кивнул, довольный.

— Ну, наконец-то вас осенило! Четверть века вашим даром пользовался вор и убийца — не зря он подгадал подDia de los Muertos, чтобы пальнуть Андрею Свистунову в спину! Но тут, видите ли, есть одна тонкость: даже человеческая жертва, принесённая в нужное время, не дает вечного эффекта. И, очевидно, срок действенности той жертвы составлял двадцать пять лет. Может, господин Болотников с самого начала знал, что так будет. А, может, ощутил: украденный дар начинает ослабевать. Так что решил: настал срок для нового заклания.

Господин Свистунов потёр ладонью лоб, проговорил:

— А вы, стало быть, оставили для этого субъекта на сеновале ту карсельскую лампу, которую я держал во время обряда... Вы знали,чтослучится, когда он возьмет её в руки! Мой отец сказал вам об этой краже — о присвоении нашего дара?

— Ваш отец ничего о том не говорил — похоже, пребывал в неведении на сей счёт. Да, и хочу упредить ваши вопросы: мертвые не всеведущи, как считают некоторые. Но вы сами сказали, что дар у вас перестал проявляться, когда отец ваш погиб. Вот у меня и возникло обоснованное предположение: почему это могло произойти?

— Но для чего, скажите на милость, наш фамильный дар так сильно понадобился господину Болотникову, что он пошел на убийство, лишь бы им завладеть?!

— А вы припомните, в каком ведомстве он состоял на службе: в Экспедиции заготовления государственных бумаг! И он сам упомянул, чем там занимался: боролся с фальшивомонетчиками. Ну, а я, когда услышал имя Болотникова во время того обряда, отправил несколько телеграмм в Петербург. У меня есть там свои люди. И они сообщили мне: за последние двадцать пять лет в столице было найдено убитыми почти два десятка известныхлипачей— так именуют тех, кто подделывает деньги. Господин же Болотников за это время прикупил себе каменный дом в столице, на Английской набережной, и два имения в Воронежской губернии.

Кузьма Петрович сделал паузу — со значением поглядел на своего собеседника. Но Юрий Свистунов смотрел на него с явным непониманием, и купец первой гильдии, досадливо взмахнув рукой, сказал:

— Ну, ладно, я вам всё объясню. Я не исключаю, что поначалу господин Болотников собирался использовать украденный у вашего батюшки дар исключительно в интересах Империи: ловить фальсификаторов. Имея на руках поддельные монеты или банкноты, он мог увидеть, каково было место их происхождения. После чего выследить фальшивомонетчика особого труда не составило бы. Но знаете, как говорят:abyssus abyssum invocat[2]. Если он совершил одно преступление — убил вашего отца, — что могло бы удержать его от новых убийств? Жизни техлипачейнаверняка ничего не стоили в его глазах. Зато фальшивые деньги — если они были первоклассного исполнения — очень даже могли ему пригодиться. А у тех, кого он отыскивал и убивал, фальшивок в наличии наверняка имелось немало. Ну а теперь — что же: новому императору господин Болотников уже не будет подавать всеподданнейшие доклады о том, как бороться с подделкой денежных знаков.

Юрий Свистунов с горечью покачал головой:

— Но и возвращению из ссылки моего родственника он уже не сможет посодействовать!

— Он вам наживку бросил, а вы и поверили! — Кузьма Петрович даже головой покрутил, дивясь наивности господина Свистунова: мужчины тридцати пяти лет от роду, отца десятилетнего сына. — Мои люди мне сообщили: государь ещё в августе объявил амнистию всем декабристам, что отбывали ссылку в Сибири. Просто до сведения сосланных это известие пока не довели. Вот Всеволод Болотников и решил сыграть на том, что в царской канцелярии служат такие волокитчики.

Кузьма Петрович не удержался — бросил ехидный взгляд через плечо: на портрет Александра Второго. И купцу-колдуну показалось: на лицо императора набежала тень. Нехорошая — будто предвещавшая скверную судьбу.

А господин Свистунов снова задумался — явно припоминал детали недавних событий. Потом проговорил:

— Я уже понял: вы придумали историю про сеновал, чтобы Болотников туда пошел, взял в руки лампу и благодаря ей увидел, что происходило во время того обряда. И, допустим, вы предполагали, что зрелище его напугает, он выронит светильник и сухое сено загорится. Но как вы предугадали, что он после этого не сможет выскочить наружу — останется в огне?

Купец-колдун снова усмехнулся, повёл бровями, но отвечать не стал: не захотел взваливать ещё и это на Юрия Свистунова. Незачем было ему знать, что с наружным засовом на двери сеновала купец Алтынов загодя поработал: приладил его так, чтобы запорная доска сама собой падала на стальные уключины, как только дверь окажется закрыта.

Было ли это покушением на убийство? Да ни в коей мере! Если бы господин Болотников не отшвырнул от себя карсельскую лампу, когда увиделтуманного двойника своей жертвы, никакого пожара не случилось бы. Ну, посидел бы он какое-то время взаперти — и что с того? Да и потом, Болотников мог оставить дверь прикрытой неплотно, заходя на сеновал. Тогда засов не упал бы, и в случае пожара убийца Андрея Свистунова легко спасся бы. Конечно, дело с ним тогда существенно осложнилось бы. Однако

Юрий же Андреевич, не дождавшись ответа на свой вопрос, переспрашивать не стал. Мысли его явно перескочили на другое.

— А если бы… — Господин Свистунов с силой откашлялся, как если бы в горле у него застряла корка сухого хлеба. — Если бы в этот раз Болотникову всё удалось, через четверть века он пришёл бы за моим сыном?

Кузьма Петрович пожал плечами:

— Кто знает? Может, и пришёл бы — ежели сам оставался бы жив. Хотя — такие, как он, могут владеть секретом: как продлевать своей земной век.

— Но и они уязвимы для смерти… — помрачнев, пробормотал Юрий Андреевич.

Купец-колдун хмыкнул.

— Прошу извинить меня за менторский тон, однако есть простая вещь, которую я уразумел за свою жизнь: неуязвимы для смерти лишь те, кто и так уже умер.

Кузьма Алтынов видел: господин Свистунов очень хочет спросить его о чём-то ещё. И догадывался, о чём именно. Однако не был уверен, что знает точный ответ на вопрос, который тот желает задать. А потому раньше, чем Юрий Андреевич заговорил бы о своём даре, купец-колдун сказал:

— И кое-что другое не вызывает у меня сомнений. Всё, что представляет хоть какую-то ценность, может быть украдено. Однако и всё то, что было украдено, может быть возвращено. Когда-нибудь.

Примечания

1

Не в здравом уме (лат.).

2

Бездна бездну призывает (лат.).