Скважина

Глава 1

Жара в тот день стояла глухая, тягучая. Июль в Забайкалье всегда такой. Солнце печет так, что пыль в ограде в муку стирается, а в воздухе густо пахнет сухой полынью, раскаленным шифером и прелым навозом от стайки.

Игнат давно задумал скважину на задах пробить. Жена, Нинка, ушедшая с утра на смену в сельпо, всю плешь ему проела: «Спину я, что ли, на водокачку с тележкой рвать буду? У всех людей давно своя вода в доме!».

Нанял Валерку с соседней улицы. У того старенькая буровая на базе «Зила» была.

Два дня машина ревела, плевалась сизым солярочным дымом, бур со злым скрежетом вгрызался в сухую каменистую землю. Шли туго.

— Слышь, паря, — Валерка заглушил мотор, вытер мазутные руки о штаны и сплюнул в серую пыль. — Мерзлота глухая. Бур визжит, коронке сейчас хана придет. Бросать надо. Тут, баяли старики, падь гнилая, сроду доброй воды не было.

— Ты мне не дури, — насупился Игнат, доставая из кармана замусоленный гомонок. — У Петровых через два дома пробили же. Дави давай, я плачу. Мне че, из-за твоей лени бабьи визги слушать?

Валерка только сплюнул еще раз, полез в кабину, дернул рычаги. «Зил» натужно взвыл. Штанга пошла вниз.

Звук изменился внезапно. Вместо сухого лязга металла о камень раздался влажный, утробный хруст. Словно бур пропорол не землю, а гигантскую, промерзшую насквозь кость с подгнившим мозгом внутри. Машина дернулась, штанга ухнула вниз, провалившись в пустоту.

Из устья скважины с чавканьем полез буровой шлам. Наверх ползла густая, как солидол, серо-сизая жижа. В нос ударил запах. Игнат аж попятился, прикрыв лицо ладонью. Пахло не сырой землей. Это был сладковатый, тошнотворный дух, как из старого ледника, где по весне забыли кусок мяса, и он начал преть в луже талой крови. Запах древней, запечатанной в холоде гнили и перетертых в труху корней.

Старый цепной пес Букет, дремавший в тени от бочки с водой, вдруг вскочил. Шерсть на загривке встала дыбом. Он потянул носом воздух со стороны скважины и тонко, по-бабьи заскулил, пятясь задом под глухой дощатый заплот.

— Ну и вонища, — Валерка сморщился. — Болотина, видать, древняя.

Они торопливо, пока не осыпалась глина, вытянули штангу и загнали в дыру пластиковую обсадную трубу.

— Ты ее прокачай, шибко не хлебай сдуру-то, пока светлая не пойдет, — бросил бурильщик, сматывая шланги. — Тьфу, пакость...

Забрав деньги, Валерка уехал. Игнат остался один. Кинул в трубу насос «Малыш», воткнул вилку в удлинитель. Насос утробно загудел.

Сначала из шланга лезла та самая сизая слизь, потом пошла вода. Она не журчала, а вываливалась с глухим шлепком, грязно расползаясь по земле.

Игнат стоял рядом, и вдруг понял, что у него мерзнут ноги в резиновых сапогах. В тридцатиградусную жару. Черная резина шланга на глазах покрывалась белым, пушистым куржаком.

Вода посветлела, но запах до конца не ушел. Этот пыльный дух больной мерзлоты. Игнат подставил под струю алюминиевую кружку. Металл мгновенно запотел, покрылся коркой льда, обжигая пальцы.

Надо же попробовать. Своя вода. Он сделал большой глоток.

Вода казалась густой. Она скользнула по языку, как сырой, холодный яичный белок, отдавая во рту ржавым железом и тиной. Игнат охнул. Ему показалось, что он проглотил тяжелый ртутный шарик. Холод не освежил, он провалился в желудок и встал там колом.

Игнат выронил кружку. В животе скрутило так, что он согнулся пополам. Это был не тот мороз, когда стынешь на зимнем ветру. Это был мертвый холод, который рождался прямо в кишках. Он чувствовал, как этот холод пускает ледяные корни, впиваясь в стенки желудка, как расползается по венам, делая кровь густой и медленной.

Игнат судорожно сглотнул, попытался вдохнуть горячий летний воздух, но из открытого рта вырвалось густое облачко белого пара. Он закашлялся. Кашель шел из самой глубины груди, сухой, дерущий горло.

Насос продолжал гудеть. Вода из шланга уже не впитывалась в землю, которая покрылась бугристой, грязной наледью. Старый Букет под заплотом выл, не переставая, уткнув морду в лапы.

Игната затрясло. Дрожь била крупная, выворачивающая суставы. Он побрел к дому, спотыкаясь на ровном месте. Ноги стали деревянными, чужими. Ввалившись в сени, он запнулся о половик, едва не свернув на себя полный рукомойник, и захлопнул дверь, отсекая уличную жару.

«Чаю... горячего...» — билась в голове паническая мысль.

На плите стоял теплый чайник. Игнат трясущимися руками плеснул заварки в кружку, долил кипятка. Пальцы не слушались, кружка стучала о зубы. Он сделал обжигающий глоток.

Горячий чай рухнул в замороженный желудок. Реакция была мгновенной и страшной. Внутри словно взорвалась стеклянная банка. Игната выгнуло дугой, он упал на колени перед эмалированным ведром для помоев, и его вырвало.

Из горла шла густая, черная жижа, перемешанная с острыми, как бритва, кристаллами льда. Они царапали пищевод, раздирая его до крови. Блювотина шлепнулась в ведро, обдав лицо запахом тухлятины, и тут же затянулась белесой коркой.

Игнат поднял голову. В глазах темнело, но он видел, как меняется его дом. Окно на кухне, выходящее на солнечную сторону, затягивалось толстым, непроглядным узором мороза. По углам, из-под крашеных досок пола, полз седой иней.

Он поднес руки к лицу. Кожа на пальцах стала синюшно-белой, как у покойника. Под ногтями запеклась черная кровь. Он попытался растереть грудь, но под рубашкой нащупал твердую, бугристую плоть — его собственное тело промерзало насквозь, превращаясь в кусок мерзлого мяса.

Дышать становилось все труднее. В легких при каждом вдохе что-то тонко, стеклянно хрустело.

С улицы, сквозь замерзшие окна, доносился монотонный гул насоса. Игнат привалился спиной к остывшей беленой печке. Он чувствовал, как по венам ползут крошечные, колючие льдинки, подбираясь к сердцу.

Внезапно гул насоса захлебнулся и стих. Шланг намертво перехватило льдом. Вой Букета оборвался на высокой ноте. Резко, словно собаке перерубили горло.

В наступившей звенящей тишине Игнат услышал звук, шедший со двора, из пробитой скважины. Тяжелый, влажный, хлюпающий выдох. А потом еще один. Земля, тысячелетиями скованная мерзлотой, дышала.

Игнат открыл рот, чтобы закричать, но из горла вырвался лишь сухой треск рвущихся связок. На его губах распускались грязные, пахнущие гнилой кровью цветы изо льда. А в груди, в такт звукам со двора, начало тяжело и медленно пульсировать что-то огромное, холодное и совершенно чужое.

Страх ушел. Боль тоже исчезла, вымороженная дочиста. Игнат медленно поднялся на ноги. Коленные суставы хрустнули, как ломающийся на реке лед.

Со стороны улицы брякнула щеколда.

— Игнат! — донесся от калитки недовольный голос Нинки. — Ты че там, спишь, леший? Жара такая, я еле с магазина доплелась!

Игнат двинулся к двери. Шаг, другой. Деревянные, негнущиеся ноги тяжело ступали по половицам, оставляя влажные белые отпечатки. Он толкнул дверь и вышел на крыльцо.

Нинка замерла посреди ограды. Из ее ослабевших рук выпала авоська с хлебом. Она смотрела на заиндевевшую в тридцатиградусную жару землю, на мертвую, покрытую инеем собаку, на разорванный льдом черный шланг. А потом подняла глаза на мужа.

Игнат попытался улыбнуться. Его синие, потрескавшиеся губы разошлись, и изо рта на доски крыльца со звоном посыпалась ледяная крошка.

— Водички... попей, Нин, — булькающим, чужим голосом сказал он и шагнул к ней, протягивая почерневшие руки. — Бравая вода пошла. Студеная.