Шишимора

Пролог

Маша Ловыгина

Шишимора

Книга является художественным произведением.

Все имена, персонажи, места и события, описанные в романе, вымышленные или используются условно.

Двинская тайга, 1955г.

— В давние времена жила-была одна девочка... Имени ее уже никто не помнит, но была она младшей из тринадцати детей. Когда старшая сестра качала ее в колыбели, в дом влетели двенадцать колдунов. Они пообещали старшей сестре богатства в обмен на младшего ребенка. А та возьми и согласись.

Так попала девочка к колдунам и была выращена как родная дочь. А имя ей дали — Шишимора. Она отличалась от других детей, ведь колдуны даровали ей вечное детство, а еще сильную худобу. Люди говорили, что через нее можно было разглядеть и синюю реку, и голубое небо.

Шишимора не была человеком, но ей очень не хватало тепла и общения. И однажды решила она сбежать от колдунов и погулять по белу свету, чтобы найти себе новую семью.

Сбежать-то она сбежала, а вот тепла так и не нашла. Люди ее боялись и гнали от себя прочь. От страха и неприкаянности стала Шишимора совсем невидимой.

Однажды забежала она в один дом, да и спряталась за печку. И вдруг ей показалось, что чует она запах своих близких — той, первой своей семьи. И стала она каждую ночь выходить из-за печки и обнюхивать людей. Ежели они оказывались к ней добры, то она им зла не пророчила, а ежели злы, то Шишимора кликала им беду.

С тех пор Шишимора-то по свету белому и ходит... Колдуны давно сгинули, а она — нет. Ходит-бродит, ищет себе новое место. А вот знаешь, таких как она много. Живут себе, кто на болотах, а кто и в домах человеческих...

— Тетя… — девочка всхлипнула, часто задышала, заерзала на жесткой слежавшейся подстилке и потерла кулачками глаза. Воздух пах сеном и коровьим молоком. — Тетя, скажи…

— Ну, чего тебе? — Женщина широко зевнула и ткнула ее в плечико костлявым кулаком. — Спи давай!

— Тетя, а где моя мама?

Глава 1

Наше время, июнь

— Вологда через двадцать минут!

Проводница с заспанным лицом шла по проходу и повторяла одно и то же, хотя практически все пассажиры уже проснулись. Громко храпел только один — огромный дядька на верхней полке, подсевший ночью.

Поезд прибывал по расписанию, но Аглая и так ни за что бы не пропустила остановку, потому что всю ночь не смогла сомкнуть глаз. Им с сыном повезло — молодой военный поменялся с ними полками и теперь сидел с краю, не глядя в их сторону и строча что-то в телефоне. Аглае хотелось еще раз поблагодарить его, но сил не было даже на это. Тупое оцепенение, давящее на ее опущенные плечи и сгорбленную спину, не покидало вот уже второй день. Аглая думала, что как только окажется вдали от Бориса, ей станет легче, но ощущение безысходности становилось лишь сильнее.

Тимоша заворочался, откинул тонкое одеяло, засучил ногами и часто-часто задышал. Во время сна шерстяной носок свалился с одной ступни, и Аглая просунула ладонь под одеяло, чтобы найти его, при этом вглядываясь в личико сына. Носка не было. Она встала, посмотрела под собой, заглянула за спину военного. Тот удивленно посмотрел на нее.

— Носочек потеряли, — прошептала она, испытывая сильнейшую неловкость.

Их соседи — супружеская пара средних лет, были заняты собой: негромко переругиваясь, они тоже что-то искали в двух объемных сумках, поэтому в маленьком купе стало совсем тесно. Аглая села, раздумывая над тем, что Тимофея нужно будить, а жалко. Ей всегда было его жалко, что бы ни происходило. Он родился маленьким, недоношенным, плохо ел и постоянно болел. Поэтому даже сейчас, в июне, когда погода наконец стала по-настоящему летней, она все равно надевает ему шерстяные носки. Со стороны, должно быть, это выглядит, по меньшей мере, странно, но ей было все равно. Хотя, наверное, нет, иначе бы она не реагировала так остро на удивленные взгляды. Впрочем, этим взглядам было объяснение, ведь у Аглаи на лице написано, что она несчастна. Не станешь ведь объяснять каждому, что на самом деле, она очень твердый и уверенный в себе человек, ну, или пытается им быть с того самого момента, как приняла решение уйти от Бориса. И теперь каждую минуту борется с самой собой, чтобы не опустить руки.

— Никуда ты не денешься, — усмехнулся Борис, завязывая галстук и глядя на нее в зеркало. — Кому ты нужна?

— Я и тебе не нужна, — тихо ответила она, комкая в руках его белую рубашку со следами помады, найденную во время сортировки белья для стирки. Рубашки Бориса она стирала вручную, сначала намыливая воротник и манжеты, как учила бабушка.

— Господи, только давай без дешевой мелодрамы! Посмотри на себя, — муж брезгливо выгнул губы. — На кого ты стала похожа? Неужели думаешь, что такие как ты могут кому-то нравиться?

Аглая почувствовала, как краска заливает ее лицо. Сейчас ей было наплевать на слова Бориса, но они все равно ранили ее, как и любую женщину.

— Да уж, до твоих дамочек мне далеко, — только и смогла выдавить она, отбросив рубашку на стиральную машину, словно дохлую змею. — Знаешь, что, Боря...

— И что? — взгляд его заледенел.

Аглая сглотнула горячий ком и набрала в грудь побольше воздуха, чтобы хватило сил сказать:

— Я достаточно терпела! И теперь ухожу от тебя!

— Уходишь? — Борис вскинул брови и, закинув голову, громко расхохотался. — Куда ты пойдешь? — Он все еще продолжал посмеиваться, пока брызгал на себя парфюм и внимательно разглядывал в отражении свой гладко выбритый подбородок.

— Неважно куда, лишь бы подальше от тебя! — От терпкого аромата у нее заслезились глаза.

Борис обернулся, медленно приблизился и наклонился к ее лицу. Она выдержала его взгляд, хотя волосы на руках буквально встали дыбом.

— Ну-ну… — с нехорошей улыбкой произнес ее муж. — Иди. Я тебя не держу. Только учти, что Тимофей останется со мной.

— Он тебе не нужен! — воскликнула она, и голос ее сорвался, застрял где-то в горле острой иглой. — И никогда не был

— А уж это не тебе решать.

— Не мне?! Уж не твоей ли очередной козе?! Да я тебя... — Аглая не успела закончить фразу, как Борис вдруг со всего размаху ударил ее ладонью по лицу.

Аглая вскрикнула, отшатнулась к стене и больно ударилась затылком. На мгновение свет померк, а внутри образовалась давящая на виски пустота.

— Только попробуй еще вякнуть! — наконец сквозь звон в ушах услышала она голос мужа. — Только попробуй. Голодранка!

Она не только попробовала, она собрала вещи и. оказалась перед фактом: пойти ей действительно было некуда. У нее были кое-какие деньги на первое время, но квартира, в которой они жили, принадлежала Борису. Это она в свое время сделала страшную глупость, поддавшись на уговоры тогда еще будущего мужа — продала доставшуюся ей от бабушки однокомнатную квартиру. Деньги были нужны Борису для бизнеса, и в тот момент Аглая посчитала свое решение правильным. Она любила его и верила, что вытянула счастливый билет. Ей, выпускнице художественного училища, было на тот момент всего девятнадцать, она мало что смыслила в жизни, так что в Борисе увидела то самое крепкое плечо, за которым хотелось спрятаться и наконец выдохнуть. Поначалу так и оказалось: она быстро забеременела и испытывала необыкновенное счастье от мысли, что подарит своему избраннику ребенка. Однако скоро поняла, что совсем не знает Бориса. С каждым днем в его характере она с удивлением открывала все новые и новые черты, которые ставили ее в тупик.

Нет, начиналось все очень даже красиво. Аглая переехала в его квартиру с балконом, который выходил на красивый парк. В этом парке она планировала гулять с коляской. Ей доставляло радость заниматься хозяйством и готовить вкусные борщи, стирать и гладить его рубашки. Она даже рисовать перестала, потому что Борис не переносил запах красок и масел. К тому же его раздражал художественный беспорядок, да и времени с маленьким ребенком на творчество уже не оставалось. Поэтому все ее холсты очень скоро отправились в подвал, где вскоре благополучно испортились после протечки труб.

Борис занимался грузоперевозками. Вложенные от продажи ее квартиры деньги пошли на покупку нового автомобильного ангара. Бизнес процветал. Это все, что Аглая знала о делах своего мужа.

Она верила в любовь, но со временем осознала простую истину — Борису нужна была тихая покорная жена, которая не скажет и слова поперек. Бытовая зависимость постепенно перерастала в психологическую, и Аглая поняла, что совсем скоро станет лишь тенью своего мужа. Впрочем, не ею ли она была с самого начала?

Ее просто использовали. Борис вел привычный образ жизни — тот, о котором она не имела ни малейшего представления. Вернее, находила объяснения, оправдывая его загулы тяжелой работой и ответственностью. А он являлся домой пьяным, устраивал скандалы, насмехался над ней, укорял в несостоятельности и непривлекательности. Тимофей был слишком мал и требовал к себе внимания, и она не могла найти возможность, чтобы очнуться от этого страшного сна. Ей было действительно страшно оказаться лицом к лицу с новой действительностью, которая поглощала, засасывала ее, словно болотная трясина.

И все же всему когда-нибудь приходит конец. И ее терпению он тоже пришел. Она знала, что Борис ей не верен, что у него много любовниц и случайных связей. Об этом говорило не только его поведение, но и все те вещи, по которым женщина узнает об изменах. Собственно, Борис особо и не скрывался. Более того, словно специально, обозначал это. Вся их жизнь стала похожа на театр абсурда или пошлый анекдот, но от этого сравнения смеяться хотелось меньше всего.

Одежда Бориса провоняла чужими духами, женщины звонили ему даже тогда, когда он находился вместе с ней и Тимошей. Красивое лицо Бориса в этот момент становилось хищным, он упивался растерянностью Аглаи и ее плохо скрываемой обидой. Ему нравилось играть на ее нервах. Он говорил ей, что это звонки по работе, и она зря волнуется. Она хотела верить, все еще цепляясь за те чувства, что испытывала к нему в первые годы совместной жизни. Пыталась делать вид, что ей все равно, но у нее ничего не получалось.

Если это была ревность, то Аглая всем сердцем возненавидела это чувство. Ведь ревность происходила из любви, а любить она уже не могла.

Чтобы снять квартиру и как-то существовать, требовались средства и немалые.

Все чаще Аглая подумывала обратиться за помощью к своей подруге Ирине Новиковой. Ирина выросла в обеспеченной семье и могла позволить себе ссудить денег на первое время. Потом Аглая рассчитывала устроиться на работу, закрепиться и, возможно, даже взять кредит на квартиру. До этого, конечно, было еще далеко, но с чего-то надо было начинать.

Аглая справедливо полагала, что Борис не станет противиться разводу. В этом не было смысла. Их отношения уже перешли ту грань, когда можно было что-то вернуть. Конечно, Аглая надеялась, что у ее мужа хватит совести обеспечить собственного ребенка, но то что он захочет отобрать его у нее — у матери! — стало для нее еще большим ударом, чем все остальное.

— Зачем тебе Тимофей? — выкрикнула она, чувствуя, как слезы градом катятся по щекам. В груди горело и саднило так, будто он вколол в ее грудь вилку и теперь наматывает на нее жилы, готовясь одним движением вырвать их вместе с сердцем. — Он никогда не был тебе нужен!

— Вот как ты заговорила? Забеременела, заставила на себе жениться, а теперь бравируешь этим?

— Я... я... — задохнулась от гнева Аглая.

— Заткнись и слушай! — отчетливо повторил Борис. — Сын останется со мной! Надо будет, мать к себе заберет. Уж она получше тебя управится.

Свою свекровь Аглая боялась. Первый раз та прибыла через неделю после их росписи. Расписались они с Борисом без помпы, ресторана и гостей. Аглая была уже глубоко беременна, ей было не до того, но все же она радовалась тому, что стала женой. А вот мать Бориса, наоборот, всем своим видом выказывала недовольство произошедшим, и как бы Аглая не пыталась убедить ее в том, что у них с Борисом все хорошо, лишь качала головой и скорбно поджимала тонкие бледные губы. Она была вдовой, работала директором коммерческой гимназии и обо всем имела свое исключительное мнение.

Она постоянно была недовольна Аглаей и не скрывала того, что считает ее малолетней стервой, окрутившей ее сына. Когда родился Тимофей, у свекрови вообще сорвало «крышу». Все, что делала Аглая, было неправильно: памперсы

Борис был зависим от матери, при ней он становился другим — трепетным и нежным. Он часто навещал ее, оставляя Аглаю одну, а когда возвращался, спускал на нее собак, потому что дома был беспорядок, а ребенок плакал. Объяснять что-либо было бессмысленно, и Аглая терпеливо сносила упреки, понимая, что никогда не достигнет планки его матери.

— А я?.. — Аглая не сводила с него ошарашенного взгляда, пытаясь понять, как могла прожить рядом с Борисом несколько лет. — Как же я?

— А ты можешь идти на все четыре стороны! — с гнусной улыбкой развел руками ее муж. — Это я разведусь с тобой. А ты мне еще алименты платить станешь!

От подобной картины у Аглаи все поплыло перед глазами.

— Что с тобой стало, Боря?! Почему ты такой?

— Господи, как ты мне надоела со своим нытьем! — прошипел он, оттягивая на горле узел галстука. — У меня серьезные встречи, поездки, а ты все время меня доводишь! Так и нарываешься. — Борис замахнулся еще раз, затем потер ребро ладони и вышел из ванной, хлопнув дверью.

Она догадывалась о том, что сделало Бориса таким — деньги. Большие деньги и новые знакомства, которые позволили ему чувствовать себя безнаказанным. Борис считал себя хозяином жизни, а она, Аглая, никогда не дотягивала до его уровня. И ребенок, по сути, ему тоже был не нужен, однако, глядя на ее страдания, он просто упивался собственным превосходством.

Он ударил ее, тем самым открыто заявляя о своем отношении. Стоило ли ждать, когда это случится еще раз? Нужно быть глупцом, чтобы не понимать: дальше будет только хуже.

Когда Борис ушел, Аглая дала волю слезам. Но это были последние слезы, которые она могла себе позволить. От переизбытка эмоций ее вырвало, поднялась температура. Тимоша сидел в спальне, закрывшись одеялом с головой, как делал каждый раз, когда в доме происходили скандалы. Ему шел пятый год, но он уже очень хорошо понимал, что не следует выходить из комнаты, когда папа начинал повышать голос.

Аглая осознавала, что его здоровье напрямую зависит от обстановки в семье, и корила себя за то, что столько времени позволяла Борису измываться над собой.

— Ира?! Ирочка! — торопливо произнесла она в телефонную трубку, услышав голос Новиковой. — Мне очень нужна твоя помощь!

Аглая наконец нашла носок и сунула его в карман.

— Тимоша, надо вставать, — прошептала она в маленькое розовое ушко и поцеловала теплую щеку.

— Я хочу спать... — Тимофей обнял руками ее за шею, а ногами за талию.

— Приедем к тете Ире и выспимся! Там у нее дом большой, и сад красивый... — нараспев сказала она, присаживая мальчика на свои колени и выуживая из сумки хлопковые носочки. Просто эпопея какая-то с этими носками, но ноги должны быть в тепле и в сухости — так сказал врач. А про дом и сад вскользь упомянула сама Ирина во время их короткого разговора. Но и этого было достаточно, чтобы Аглая сразу же ухватилась за ее предложение.

Соседи по купе молча смотрели на них — Аглая кожей ощущала их настороженные внимательные взгляды. Пальцы ее дрожали, когда она проверяла, не вспотел ли Тимоша, просовывая ладони под тонкую футболку.

— Хочешь в туалет?

Мальчик покрутил головой и прильнул к ее груди.

— А пить?

Когда он кивнул, Аглая нагнулась и достала из дорожной сумки бутылку с водой.

— Ты пей пока, а покушаем, когда выйдем из поезда, хорошо? — она виновато улыбнулась и потрепала сына по пшеничным волосам. Бутерброды они съели еще на вокзале, а покупать еду в вокзальном буфете Аглая поостереглась. — Тетя Ира за нами приедет.

— На машине?

— На машине. — Аглая посмотрела на мелькавшие за окном дома и деревья. — Скоро уже приедем. Совсем немного осталось.

— Мама, тебе больно? — Тимофей погладил ее по щеке.

Аглая вспыхнула до корней волос.

— Ну с чего ты взял? Все хорошо! Давай-ка сандалии наденем!

Тимофей зевал и разглядывал других пассажиров. Сидевшая напротив женщина улыбнулась ему, а когда он нахмурился в ответ, просюсюкала:

— Какой серьезный мальчик! Как тебя зовут?

Тимофей ухватился за локоть Аглаи и спрятал лицо, уткнувшись ей в подмышку.

— Он еще толком не проснулся, — извиняющимся тоном сказала она.

Они сели в поезд вечером. Аглая боялась, что Борис внезапно вернется, и тогда ей не удастся выйти с сыном незаметно. Она не знала, в городе ли ее муж, на работе или на встрече. Она ничего не знала о том, как и с кем он проводит время. С некоторых пор ей было даже легче, когда он не появлялся сутками. Поначалу он хотя бы предупреждал о командировках, а потом перестал. Но самое ужасное было в том, что заявиться он мог тоже без предупреждения, и если Аглаи по каким-то причинам не было дома, то устраивал скандал, называя ее самыми распоследними словами. Она понимала, что для этого ему не требовалось веских причин — достаточно любой ерунды: недостаточно разогретого супа или невыглаженной рубашки, которую он даже не планировал надевать, оставленной в гостиной игрушки, собственное плохое настроение. Сколько бы она не старалась уследить за всем, это было невозможно.

Она возненавидела и эту квартиру, и этот парк за окном, и их супружескую постель. Каждый поворот ключа в дверном замке теперь вызывал у нее паническую атаку.

С соседями она особо не общалась, лишь здоровалась и обменивалась ничего не значащими фразами. Не потому, что не хотела, просто у всех была своя жизнь и заботы. Соседи были вежливыми и воспитанными людьми, которые не лезли в чужие дела.

Сейчас она думала, что обязательно откажется от любых имущественных претензий. Она отказалась бы и от алиментов, лишь бы быть уверенной в том, что Борис отстанет от них. Возможно, через какое-то время у него наступит просветление, и тогда они смогут поговорить как цивилизованные люди. В это верилось с трудом,

Когда скорость поезда замедлилась и уже можно было идти к выходу, Аглая вытащила сумку и взяла сына за руку.

— Всего доброго, — сказала она сначала семейной паре, а потом повернулась к молодому военному. — Спасибо вам огромное!

Мужчина кивнул и привстал, намереваясь помочь ей с ее ношей, но Аглая торопливо выставила сумку вперед, вливаясь в поток двигавшихся по коридору пассажиров. Ей не хотелось никого затруднять, да и взгляды ее соседей по купе были куда как красноречивы. Наверняка каждый из них уже придумал свою историю про молодую женщину с синяком под глазом.

Глава 2

Аглая вышла из вагона и отошла в сторону, чтобы не мешать другим пассажирам. Опустила Тимофея на перрон и достала телефон.

— Вот черт, забыла совсем... — Она запихнула телефон обратно, потому что он разрядился, а зарядку она оставила дома. Посмотрела на нее и... не взяла. Совершенно идиотский поступок, если посмотреть на него глазами взрослого человека. Но ей необходимо было срочно уйти из дома. Она и вещей-то взяла с собой совсем немного, только самое важное — документы, деньги и кое-какую одежду.

Это не было побегом — убегают трусы. А Аглае требовалось время, чтобы прийти в себя и набраться сил перед грядущими разборками. А в том, что они будут, она нисколько не сомневалась.

В Вологде она никогда не была, но знала, что Ира Новикова вернулась туда после окончания учебы. Училась она в театральном и иногда позировала в художественном училище, где они и познакомились. Их дружба могла бы закончиться в тот момент, когда Борис выбрал Аглаю, ведь он нравился и Ирине, но они все еще продолжали общаться и поздравлять друг друга с праздниками в соцсетях. Аглая не могла себе позволить грузить Ирину своими проблемами, словно чувствовала вину за свой скоропалительный брак. Как знать, возможно, случись все по-другому, не стояла бы она сейчас посреди перрона, оглядываясь по сторонам и мучительно соображая, как поступить, если Ирина передумает о своем решении забрать их к себе.

— Дроздовская! — услышала она свою девичью фамилию.

Ирина стояла у входа на вокзал — высокая, красивая, в модном бирюзовом брючном костюме и больших солнцезащитных очках, и толпа обтекала ее с обеих сторон, не задевая, словно она находилась внутри невидимого магического кокона.

— Ира! — Аглая подхватила сумку, взяла Тимофея за руку и потащилась к ней.

— М-да… — Подруга отвела волосы от ее лица и придирчиво оглядела синяк. — Неожиданно. Это он сделал? — спросила она, даже не понизив голоса.

Аглая бросила на нее умоляющий взгляд и покосилась на Тимофея.

— Это что, все ваши вещи? — выгнула тонкую бровь Ирина. — Негусто.

— Нам пока хватит, — ответила Аглая и болезненно усмехнулась. — Прости, что свалились на тебя как снег на голову!

— Неожиданно, да, — повторила Ирина и посмотрела на Тимофея, который, вытянув тонкую шейку, с интересом изучал содержимое ближайшей мусорки. — А чего он у тебя такой мелкий?

— Ир, ну… — Аглая тяжело вздохнула.

— Ладно, пошли. По дороге расскажешь, что у тебя там приключилось. Хотя мне и так все понятно.

За пару минут они пересекли площадь и подошли к черному внедорожнику.

— А у папы тоже большая машина! — заявил Тимофей, приседая у переднего колеса и тыча пальцем в сверкающий диск.

Аглая потянула его за шиворот к себе.

— Чем больше у мужчины автомобиль, тем меньше у него причинда.

— Тимоша, а посмотри, какие птички! — громко перебила подругу Аглая и прижала ладонь к губам, выпучив глаза. — Ира!!!

— Ой, подумаешь, — пожала плечами Ирина и щелкнула брелоком, открывая багажник. — Психологи врать не будут.

— Вообще-то это антинаучная теория, — сказала Аглая, запихивая сумку внутрь.

— Не скажи... — посмотрела на нее поверх очков Ирина.

— У тебя есть детское кресло? — заглянув в салон, удивилась Аглая. — Ой, Ира, неужели...

— Издеваешься? — отмахнулась та. — И не смотри на меня так! В отличие от некоторых, я очень ответственно отношусь к созданию семьи и тем более рождению детей. Кресло я взяла у соседей, потому что не хочу, чтобы меня оштрафовали.

— А я уж было подумала… Но ты бы мне сказала, правда?

— Разумеется! Какие между нами могут быть секреты? — с ноткой язвительности ответила Ирина.

Аглая усадила сына и стала возиться с ремнями. Возразить ей было нечего, да, собственно, и незачем. Прошлое осталось в прошлом, как и слезы Ирины, когда Аглая рассказала ей об ухаживаниях Бориса. Она была так счастлива в тот момент, что не сразу заметила нездоровый блеск глаз и обиженное лицо подруги. Она тогда не видела ничего и никого, кроме Бориса.

Если бы кто-нибудь сказал ей, что они с Ирой Новиковой были соперницами, она рассмеялась бы ему в лицо. Нет и еще раз нет! Если бы Ирина только намекнула, что между ней и Борисом намечаются отношения, то она бы никогда не позволила себе встать между ними.

Впрочем, тогда Ирина быстро пришла в себя. Она пользовалась успехом у мужчин, да разве могло быть иначе? Роскошная голубоглазая блондинка с пикантной родинкой над верхней губой, практически Мэрилин Монро российского разлива. Аглая с двумя хвостиками каштановых волос и чуть раскосыми карими глазами проигрывала ей по всем статьям. И ростом она была ниже, и выдающейся комплекцией не отличалась. У Тимофея были светлые вьющиеся отцовские волосы, а глаза от нее — темные вишни под длинными ресницами. Когда он был совсем маленьким, его принимали за девочку. Тимофей рос любознательным, правда довольно пугливым. Но в этом была и ее вина. Он стал невольным участником их неудачной семейной жизни.

— М-да... Нет повести печальнее на свете, чем повесть о разводе и бюджете, — резюмировала Ирина, когда они выехали с вокзальной стоянки. — И что же, значит, теперь у тебя ничего нет за душой?

— Получается, что так... — тяжело вздохнула Аглая. — Я ведь правда думала, что мы всегда будем вместе, что все это нужно для счастливого будущего!

— А получилось, что осталась с голым задом. Эх, Дроздовская, что же ты мне раньше-то не рассказала обо всем, а?

— Зачем тебе мои проблемы?

— Действительно, зачем? Только почему-то сейчас именно я пытаюсь их решить.

— Прости, Ира! Я

— Вот с этим! — указала Ирина на синяк. — По-твоему, этого ничего не значит? Ты побои сняла?

— Побои... Господи, Ира, никогда бы не подумала, что стану жертвой семейного абьюза. Ведь поначалу все было хорошо. И ты знаешь, я любила Борю. Он был такой…

— Каким он был, таким он и остался... — передернула плечами Ирина. — Ты приняла влюбленность за любовь, вот что я тебе скажу. Кто ты? Глупая маленькая девочка, которая слаще морковки ничего не видела.

— Я младше тебя всего на полгода, — попыталась возразить Аглая. Но Ирина была права. Ничего-то она толком и не видела.

— Не напоминай! Годы идут, старость не за горами, — Ирина мельком глянула на себя в зеркало. — Как тебе наш городишко?

— Красивый! — кивнула Аглая. — Столько зелени, памятников, церквей... Я ведь особо нигде не была, так что мне все кажется каким-то сказочным!

— Это ты еще наше Спасское не видела! Дворянское гнездо!

— Да, припоминаю, ты говорила, что твои предки жили в каком-то селе… — наморщила лоб Аглая, мысленно вернувшись на несколько лет назад.

— Мои предки владели этим селом, — хохотнула Ирина. — Честно говоря, я до сих пор путаюсь во всех этих родственных связях, а вот мой братец очень хорошо разбирается. Его зовут Павел.

— Он твой родной брат? Ты никогда не говорила о нем.

— Двоюродный.

— Получается, ты живешь там же, в этом Спасском?

— Деревенский воздух полезен для здоровья. Спасское всего в сорока километрах от города, а еще… — Ирина посигналила зазевавшемуся водителю на светофоре. — Мы с Павлом решили превратить усадьбу в отель и таким образом сделать Спасское-Неведово туристической Меккой! Грандиозно, скажи?

— Ничего себе... погоди, так там и усадьба есть? — оживилась Аглая. — Я думала, у вас только дом.

— И дом, и усадьба! Пришлось поднатужиться, чтобы выкупить близлежащую землю, Пашка свою квартиру продал. Саму усадьбу еще наш дед прихватизировал, но парк пришлось выкупать. Ах, ты бы знала, в каком ужасном состоянии там все находится! Начало девятнадцатого века, сама понимаешь. Легче построить новое, чем восстановить эти руины, но в этом-то и суть — все должно быть максимально приближено к оригиналу! Мы ведем переговоры с несколькими фондами, которые могли бы спонсировать проект, и я надеюсь, все получится. А дом, в котором мы живем, построен еще нашим прадедом. Он находится неподалеку от усадьбы. Сейчас всем наплевать на дворянские корни, были бы деньги, но, согласись, чувствовать себя благородной дамой очень приятно. И именно поэтому я в шоке от того, что ты сделала, подруга. Отказаться от материальной собственности ради любви? О, это, конечно...

— Глупость, — согласилась Аглая и тяжело вздохнула.

— Глупость! — подтвердила Ирина.

— Глупость! — выкрикнул с заднего сидения Тимофей и громко рассмеялся.

— Вот, даже ребенок это понимает! — Ирина взглянула на часы: — Надо еще в магазин заехать. Продуктов подкупить. Это в Греции все есть, а в Спасском ни тунца, ни креветок не водится, к сожалению. Зато есть лещи и щуки. И речка тоже присутствует! — подмигнула она в зеркало Тимофею.

— Мама, речка! — Глаза мальчика загорелись.

Аглая достала кошелек:

— Ир, тут все что у меня есть. Ты возьми, пожалуйста, сколько нужно за проживание. А я постараюсь работу найти побыстрее, чтобы вас не стеснять.

— Не смеши, подруга! Знаю я твою щепетильность, поэтому все продумала. Отработаешь!

— Отработаю?

— Ну да. В усадьбе дел невпроворот, вот и поможешь. Ты же у нас художник? В реставрации что-то да понимаешь.

— Да, кое-что понимаю. У нас преподаватель был один, так он...

— Так, приехали! Вы как: здесь посидите или со мной в магазин? — пропустила мимо ушей ее фразу Ирина.

Аглая покрутила головой и ткнула в вывеску над стеклянной дверью:

— Это кафе? Мы зайдем руки помыть и в туалет сходить. Купим йогурт и печенье.

— Печенье? — поморщилась Ирина. — Мужик должен есть мясо! Да, Тимоха? Хочешь мяса?

Мальчик снова заливисто рассмеялся, а Аглая улыбнулась. Ира Новикова нравилась абсолютно всем, начиная с собак и заканчивая маленькими детьми. И только Борис почему-то выбрал не ее, а Аглаю.

Она вспомнила, как они познакомились с ним. Ира достала билеты на премьеру и была чудо как хороша в светлой норковой шубке и высоких сапожках. Аглая рядом с ней смотрелась бедной родственницей в красном пальто, в котором ходила еще ее мать. Однако цвет ей очень шел, и сама она чувствовала себя очень счастливой, оттого что идет в театр с красивой веселой подружкой.

Во время учебы она подрабатывала тем, что рисовала пейзажи. Ее приятель-однокурсник их куда-то сдавал и, разумеется, имел с этого процент, но Аглая не вдавалась в подробности. Важно было то, что она может позволить себе такие радости, как новые краски, холсты и вот такие вылазки «в люди». Билеты оказались недешевые, но какая разница, если можно отдавать не сразу, а частями. Ира, конечно, никогда не требовала вернуть долг, но и не отказывалась, когда Аглая благодарила ее. Бабушка всегда учила Аглаю вовремя платить по долгам и не радоваться «халяве». «За все придется рано или поздно расплачиваться», — говорила она.

Борис оказался знакомым одного из приятелей Ирины. Скорее всего, этот знакомый был довольно близким, потому что это читалось в его глазах и жестах, когда он подошел поздороваться. Но если между ними что-то и было, то Ирина этого не показывала. У нее было море поклонников. Однако взгляд ее потемнел, когда она увидела Бориса. Высокий, статный, светловолосый и зеленоглазый Борис чем-то напоминал былинного русского богатыря. Аглая тогда обратила внимание на его крепкие руки с длинными пальцами. Могла ли она тогда представить, что однажды именно эти руки оставят отметины на ее лице?

Говорят, что развод подобен смерти. В ее случае, развод казался меньшей из бед. Борис мог потребовать, чтобы Тимофей остался с ним. А что она могла предложить взамен?

В первую встречу Борис был немногословен, говорил по существу, тем самым привлекая к себе еще больше внимания. Он казался таким надежным и мужественным, что у Аглаи замирало сердце от одной мысли о нем.

Он позвонил ей через три дня, а она даже не спросила, откуда у него ее телефон. Растерялась, растеклась медовой струйкой, только услышав его голос. Тогда она уже жила одна. Мать занималась своей жизнью, а отца она и не знала. Бабушка что-то говорила о нем, но как-то вскользь, из чего Аглая сделала вывод, что оказалась случайным ребенком, которому, впрочем, сама бабушка была очень рада. Перед смертью она долго болела. Аглая научилась делать уколы и инъекции, старалась ничем не огорчать и во всем ее поддерживать, но в один вечер бабушке стало совсем плохо. Приехала скорая, но поделать уже ничего не могли.

Аглая сообщила матери. Та приехала в день похорон с обратным билетом в Турцию, где работала управляющей в модном бутике. Женщина она была еще молодая, считала, что Аглая сама в состоянии устроить свою судьбу, ведь для этого у нее имелось все необходимое: и квартира, и образование. Почему-то она никогда не брала в расчет чувства дочери, вероятно, считая их такой же случайностью, как и ее рождение. Аглая попыталась было объяснить матери, что ей не хватает ее внимания и любви, но вовремя осеклась.

Она мечтала о настоящей семье, и когда появился Борис, приняла свою влюбленность и восхищение за настоящую любовь. Даже сейчас она думала, что если бы он был другим, если бы не было всей этой гадости, которая случилась между ними, то она продолжала бы думать только о нем. Но люди не меняются, если сами того не желают. А Борис желал быть таким, каким стал. Просто она не разглядела вовремя в нем этой пагубной страсти к красивой жизни.

...В кафе Аглая сразу же подошла к стойке и заказала йогурт и маленькую пачку сухого печенья без сахара, стараясь не встречаться взглядом с буфетчицей. Затем они с Тимофеем сходили в туалет и хорошенько вымыли руки. Тимофей начал шалить, затыкая кран пальцем и разбрызгивая воду. А у нее не было сил, чтобы ругаться. Аглая понимала, что мальчик нервничает не меньше, чем она.

Умытый и разрумянившийся, он пил йогурт и закусывал печеньем, разглядывая обстановку кафе и посетителей. Аглая подумала было купить что-нибудь из выставленного в меню, но побоялась, что подсунут несвежее, и сыну станет плохо. Машина у Иры дорогая, красивая, если его начнет тошнить, а это обязательно случится от неправильной чужой еды, то это тоже ляжет на ее плечи. Химчистка салона — вещь недешевая.

Ничего, приедут в Спасское, она сварит куриную лапшу, и как-то все наладится. Ей нужно было в это верить и нужно было с чего-то начинать.

— Вот, берите. Все равно списывать.

Перед ней появилась тарелка с пирогами. Буфетчица вытерла руки о край передника и жалеючи покачала головой, глядя на Тимофея.

Аглая прикоснулась пальцами к ноющей скуле и быстро сказала:

— Спасибо огромное! Нам ничего не надо.

Они подошли к машине и стали ждать возвращения Ирины. Тимофей нарезал круги по тротуару, гоняя толстопузых голубей, а Аглая вдыхала запах липы, растущей в нескольких метрах от них.

«Город как город, — думала она, — ничего особенного». И все же ловила себя на том, что натянутая внутри струна с каждой минутой будто ослабевает. Разумеется, это не было связано с чужим незнакомым городом. Просто она проделала длинный путь и толком не спала. А день выдался теплый, солнечный, поэтому ее немного «размазало».

— Ну вы как? Заждались?

Ирина выкатила из дверей супермаркета набитую до краев тележку и открыла багажник. Аглая помогла с пакетами, старательно раскладывая их внутри.

— Ир, мы правда вас не стесним? — спросила она.

— Нет, конечно! Тем более, жить вы будете в усадьбе.

— В смысле? — растерялась Аглая. — Ты же сказала, она не пригодна для жилья.

— Я поселю вас во флигеле. Там нормальный ремонт, не переживай! Потом сделаем из него хозяйственную комнату или что-то вроде этого. Много ли вам надо?

— Ну... — Аглая нерешительно кивнула. — Ты права, пока обойдемся малым. Была бы крыша над головой.

— Господа Уржумовы не жаловались, — фыркнула Ирина.

— Это кто?

— Это мои предки, которые построили усадьбу.

— А... понятно.

— Раз понятно, тогда прошу в карету и помчали!

Глава 3

Двинская тайга, 1965г.

Под ногами противно чавкало. Отмахиваясь от назойливых комаров, Прасковья натянула платок почти до самых бровей. Кожу пекло, день выдался жаркий и сухой, но здесь, рядом с болотом, воздух был тяжелый, влажный, густой. Насекомые гудели, привлеченные близостью человеческого тела, лезли в глаза, ноздри, копошились в волосах. Тетка Галя велела косы спрятать, да разве ж спрячешь их под платком? Толстые косы у Прасковьи, русые. После бани полдня сушишь, а потом еще полдня гребнем чешешь. За те косы на нее всякий глядит, и тошно от тех взглядов, будто крапивой жжешься. Сама Прасковья маленькая, худенькая, тонкокостная, только пятнадцать весен исполнилось. Летит время, не остановишь. Ей бы радоваться, да нет той радости, что в детстве была, и детства того уже и в помине нет.

Все ей тошно — и лес этот, и тяжелая плетёная клеть за плечами, и душевная тоска. Хоть беги да в омут с головой! Как есть бы нырнула, камнем вниз ушла, лишь бы спрятаться от отца Дементия. Вот уж кто противен до крайности. И ведь не с того дня, как он ее приглядел, а гораздо раньше, когда они с матерью только сюда, в тайгу, приехали. Сколько уж лет прошло? Десять? Да, время летит. Матери уж сколько годин нет, а все кажется — окликнет, приласкает матушка-то родная.

Прасковья остановилась, ухватившись за тонкий березовый ствол. В груди запекло, заныло. Она услышала шаги и, повернув голову, увидела Галину. Та шла чуть поодаль, палкой раздвигала траву, потом сгибалась и приседала возле каждого гриба. Словно почувствовав ее взгляд, тетка обернулась. Лицо ее — обветренное, сухое, скуластое, некрасивое, накрыла тень.

— Что замерла? Взмылилась?

Прасковья отвела глаза и покачала головой.

Мать ее — деревенская, пока в городском училище училась, забеременела по глупости. В деревню к тетке вернулась, а к отцу Дементию они поехали, когда Прасковье пять лет исполнилось. Дорогу ту Прасковья на всю жизнь запомнила —

— На следующей седьмице в дом к отцу Дементию пойдешь, — буднично сказала тетка. — Свезло тебе, девка.

Прасковья вскинулась, замычала, выставила ладонь и быстро-быстро закрутила головой.

— А тебя спросить забыли, — усмехнулась тетка. — И нечего на меня зыркать-то, сказано — сделано. Бабе — бабья доля, и нечего тут!

Знала Прасковья, что все к тому идет. Ах, матушка, что же ты наделала...

— Что, может, воротимся уже? — вытерла вспотевший подбородок тетка. — Далеко зашли. До вечерней службы надо грибы разобрать и самим подготовиться.

Прасковья стиснула зубы и посмотрела в сторону болота. Там, за тощими кривыми осинами, начиналась черная топь. Уж лучше сгинуть, чем обратно вернуться! И пускай леший да шишиморы закрутят-завертят до смерти, только бы прочь от постылой жизни!

Тетка побрела стороной, тем самым давая команду следовать за ней. И Прасковья пошла, только не за теткой Галей, а в самую глушь, сначала тихим неуверенным шагом, а потом уж, на сколько хватало сил, бегом.

— Параскева? — Галина обернулась и поискала девчонку взглядом. Прислушалась.

Где-то вдалеке застучал дятел, следом вдруг вступила кукушка: «Ку-ку... ку-ку… ку…»

Галина вздрогнула и покрепче ухватилась за палку.

— Параскева, где ты? — крикнула она, но голос ее затерялся в шуме ветра, который взялся непонятно откуда и зашевелил кроны деревьев. — Шутковать вздумала? Не время, обратно пора!

Женщина смахнула с лица налипшую паутину и прищурилась, вглядываясь в зеленую поросль — не мелькнет ли где светлый волос или холщовый выцветший платочек. Но нет — ни одна ветка не шелохнулась.

— Мать Пресвятая Богородица!.. — ахнула Галина и, поставив ведро, кинулась к тому месту, где совсем недавно стояла Прасковья. Покружив на месте, она кинула взгляд в темное лесное нутро и надрывно завыла: — Что же ты удумала-то, Параскевушка?.. Сгинешь ведь ни за что, ни про что! Ой, что же теперича будет-то...

Перекрестившись, женщина на дрожащих ногах пошла вперед, произнося тонкими сухими губами слова молитвы. Сердце ее глухо толкалось в грудине, испуганно сжималось и ныло, дыхание спирало от плотного запаха прелой гниющей травы и древесных стволов.

— Ау! — крикнула Галина. — Девонька, вернись! Чего скажу-то тебе!

Ей нечего было сказать Прасковье кроме того, что она уже и так сказала. Свезло девке — выбрал ее Дементий. Не за красоту, знамо дело, а потому как пришлая она, а значит, свежая кровь. Растили ее, кормили-поили, и вот она — благодарность! Вся в мать свою бесстыдницу! Да никуда не денешься — вымрет община, если детей не будет. Вся их жизнь во славу господню, а Парашка, видать, так ничего и не поняла. Заблудшая душа!

— Ох ты ж... — тяжело вздохнула Галина и отвела суковатую ветку на своем пути. Ветка упруго воспротивилась, а потом вдруг вырвалась, словно живая, и больно стеганула по лицу...

Галина пробиралась вперед, зорко оглядываясь по сторонам. То тут, то там она видела ровные полянки изумрудно-зеленого цвета, по форме напоминающие ровный круг. Знала, стоит только ступить на него, как ухнешь вниз, увязнешь и уже не выберешься. Потому как не нащупаешь дна, засосет с концами, кричи не кричи. Опомниться не успеешь, как...

— Прасковья! — выдохнула Галина и потыкала палкой в поросшую травой кочку. Ступив на нее, женщина ощутила, как земля под ней стала мягко проседать. Тело моментально сковало, по спине потек холодный пот. — Пресвятая Богородица, спаси и помилуй мя! — на одном дыхании выпалила тетка, услышав идущий из мрачной глубины звук. То ли вой, то ли всхлип, то ли плач, но от него у нее волосы зашевелились на затылке.

Галина перепрыгнула с одной кочки на другую, балансируя и проверяя палкой поверхность. Следовало вернуться, но она все еще надеялась, что сможет найти племянницу. Однако с каждой минутой ее уверенность таяла. Вокруг она видела только трясину, которая простиралась на многие и многие километры вокруг.

Даже если Прасковья не сгинет в болоте, то пропадет в лесу, станет добычей лесных зверей. Невозможно выбраться из Двинских болот. Прячется где-то девка.

— Вернешься ишшо, — в сердцах прошипела Галина. — Оголодаешь и вернешься! В ногах валяться будешь, покаяния просить! — Она сплюнула, хлопнула себя по щеке, размазывая комариное тельце, и повернула обратно.

Внезапно она замерла, заметив рядом с одной из изумрудных полянок тонкую красную ленту, а посередь этой полянки — темное пятно, над которым поднимался мутный серый пузырь.

Галина замерла, приоткрыла рот, а когда пузырь лопнул, в ужасе шарахнулась прочь от гиблого места.

— Утопла... утопла!.. — срывающимся голосом бормотала она всю дорогу, пока бежала в селение.

Глава 4

— И все же мне кажется, у тебя кто-то появился? — спросила Аглая, когда автомобиль выехал на окружную дорогу.

— Да! — Ирина аж подпрыгнула на сидении. — Его зовут Кирилл Воронов, он — владелец архитектурного бюро в Москве.

— Ого! Где вы с ним познакомились?

— Не поверишь, у нас в Спасском. Он снял там дачу на лето.

— Тоже потомственный дворянин? — серьезно спросила Аглая.

Ирина закатила глаза и тряхнула белокурыми локонами:

— Ты теперь все время будешь надо мной прикалываться?

— Что ты, я совершенно не хотела тебя обидеть! Прости за глупый вопрос. Просто подумала, что теперь рядом с тобой должен быть как минимум принц!

— А что, — задумалась Ирина, — так и есть! На меньшее я не согласна. Кстати, когда-то в Калужской губернии жил граф Воронов, который занимался колдовством. Согнал крестьян на каменоломни, те вырыли между пещерами ходы, и практиковался там в магии. Ну и богатства свои хранил, надо полагать.

— Твой Кирилл интересуется магией? — Аглая удивилась историческим познаниям подруги. Раньше та увлекалась лишь модными новинками и украшениями.

— Да перестань, какая магия? Говорю же, он архитектор! Облагораживает пещеры для богатых людей за большие деньги! А в Спасском отдыхает.

— Значит, у вас все серьезно? Ой, извини, что задаю тебе столько вопросов! Я будто вернулась в те дни, когда мы с тобой были близки... — смутилась Аглая.

— Да-да, и доверяли друг другу свои сердечные тайны, — усмехнулась Ирина. Лицо

— Это здорово!

— Да… Сейчас я думаю, слава богу, мы с тобой тогда из-за Боречки не разругались. Ты получила свое, а я свое!

На самом деле, конечно, все было не совсем так, как преподнесла Ирина. Разумеется, Аглая не знала и не могла знать, что ее семейная жизнь сложится столь неудачно, но Иру она любила и дорожила ее вниманием. И Бориса любила.

Когда забеременела, а это произошло очень быстро, естественно, рассказала об этом подруге. Надо отдать должное Ирине, несмотря на обстоятельства, она продолжила общение, а потом и вовсе увлеклась кем-то другим.

— А как у тебя с театром и кино?

— Ну, в театре мне не понравилось. Кругом одна зависть! А чтобы попасть в кино, нужны связи, понимаешь? Но ничего, скоро все у меня будет: и роли, и слава.

Ирина включила незатейливую легкую музыку и приоткрыла окно. Свежий ветерок ласково коснулся щеки Аглаи. Она обернулась, чтобы проверить сына, и увидела, что тот заснул. Наверное, стоило бы попросить убавить звук, но Тимофей не реагировал, да и до Спасского оставалось всего ничего.

Вокруг простирались цветущие поля. Скоро они сменились могучим лесом с высоченными соснами, елями и лиственницами. Аглая тоже немного опустила стекло и вдохнула грудью смолистый аромат. Через минуту закрыла окно, чтобы ненароком не простудить Тимофея.

— Вроде недалеко от города отъехали, а словно в сказку попали, — негромко сказала она. — Какие могучие леса! Дремучие, непроходимые.

— Леса как леса, — пожала плечами Ирина. — Ничего особенного. Вообще, знаешь, — доверительно понизила она голос, — есть у меня план. Я к Кириллу клинья подбиваю, чтобы он занялся нашим проектом. А там, как знать, может быть, усадьба станет нашим семейным делом?

— То есть все движется к тому, что он сделает тебе предложение?

Ирина прикусила губу, немного подумала и ответила:

— Прежде чем жениться, надо узнать друг друга. Поклонников может быть миллион, а муж — это не только кошелек, это защита и опора. Слава богу, я умею мыслить рационально. Кстати, Кирилл так и сказал, что мир создан для таких женщин, как я — утонченных и прекрасных, достойных самого лучшего! И мужчина должен быть счастлив возможности создать для своей избранницы настоящую сказку.

Аглая вздохнула. Здорово, конечно, начинать семейную жизнь с прекрасной свадьбы, путешествия и прочих замечательных вещей, которых у нее не было. Ведь все стоило средств и немалых, а Борис так горел собственным бизнесом, что вкладывал в него каждую копейку. «Я строю наше будущее, — говорил он, — наследство для наших детей!» Звучало это очень сильно и доходчиво. Поэтому Аглая не сомневалась ни секунды, когда он заикнулся о ее квартире. Нет, она, конечно, позвонила матери, сообщила о своих планах, но у той на все был один ответ: ты взрослая. Если принимаешь решение — неси за него ответственность. Аглая на тот момент не сомневалась в Борисе. К тому же квартира была своего рода ее приданым, и переехала она на жилплощадь будущего мужа. Если бы она знала, что не стоит этого делать до брака! В общем, дурное дело нехитрое.

Главное, чтобы Борис перестал ей угрожать и принял ее условия. Ведь у них сын, и теперь они связаны им навсегда. Ведь не чужие же люди! Пусть лучше спасибо скажет, что она не заявила на него в полицию после того, что он сделал!

Аглая шмыгнула носом.

— Значит, Борис не в курсе, где ты? — уточнила Ирина.

— Нет. Пока я не хочу с ним даже разговаривать!

— Но ведь все равно придется.

— Ир, я в таком состоянии была, что ни о чем другом думать не могла. Он же избил меня, понимаешь?! В этот момент он был абсолютно трезв! Ты бы видела его глаза, Ира! — Аглая не выдержала и расплакалась. — Ну почему это произошло со мной?

— Потому что ты доверчивая и слабая, — не щадя ее чувств, ответила подруга. — И потом, мне кажется, что он не видит в тебе женщину!

— Как это?.. — обомлела Аглая.

— Настоящая женщина требует к себе особенного отношения, — ответила Ирина. — И уж точно не ведет себя как тряпка.

— Ну да... — нахмурилась Аглая. — Наверное. Я ведь думала, что у нас семья. А семью надо сохранять во что бы то ни стало.

— Семью — да. А у вас...

— А у нас...

— Ой, ладно, Глаш! — отмахнулась Ирина. — Давай не будем ворошить грязное белье. Если он был трезвый, когда тебя ударил, значит, бывал и пьяным, так? А там, где пьянка, там обязательно другие женщины. Послушай, моя дорогая, не ты первая, не ты последняя. Скажи спасибо, что не убил.

— С-спасибо... — рефлекторно пробормотала Аглая. — Ну ты скажешь тоже...

— Да таких случаев пруд пруди! Только открой криминальные новости и сразу поймешь, что я права. Семейные разборки с летальным исходом — бич современного общества. А что самое ужасное, знаешь?

— Что?

— А то, что полиция относится к этому именно как к обычным разборкам. То есть, пока тебя мутузят, и ты подаешь признаки жизни, никто не приедет. А вот когда станешь трупом, то…

— Ира! — от услышанного у Аглаи вспыхнуло лицо. — Давай поговорим о чем-нибудь другом, хорошо? Мне правда страшно! И не за себя, а за Тимофея. Если бы ты знала, как я переживаю, что позволила ему расти в этих больных отношениях! Все из-за моей нерешительности, ты права! Борис просто вытер об меня ноги, а теперь угрожает забрать Тимошу!

— Ключевое слово — угрожает! Ничего он не сделает, не переживай! Мужчины любят детей любимых женщин, а ты у нас вроде как уже не любимая жена султана Сулеймана.

— Ты не знаешь Бориса. Он может быть очень мстительным.

— Бачили очи что покупали, теперь ешьте, хоть повылазьте! — жестко отрезала Ирина. — Ладно, чего уж теперь. Отдохнете пока, сил наберетесь. Я поспрашиваю насчет адвоката.

— Ирочка, дорогая, мне бы только на ноги встать! А от Бориса мне ничего не нужно!

— Господи, Дроздовская, у тебя спина не чешется? Крылья не режутся еще? А то над головой уже сияние разглядеть можно. Тебе ничего не надо,

Аглая сгорбилась, вздохнула и стала смотреть в окно.

— Черт, заболталась я с тобой, поворот проехала! — воскликнула Ирина и резко сдала назад. Автомобиль с ревом проехал несколько метров, и Аглая увидела утрамбованную двухколейку, которая вела вдоль лесной опушки.

— В Спасское есть другой путь, но мы приноровились здесь сворачивать. Летом дорогая сухая, удобная. Экономия времени. Но готовься, немного потрясет! Да что ты насупилась-то? Ой, слушай, поговаривают, что в наших болотах бабка одна живет, настоящая ведьма! Хочешь, найдем ее, и пусть она на твоего Бориса порчу наведет? — звонко расхохоталась Ирина.

Аглая вздрогнула, обернулась, а Тимофей заворочался, наморщил нос и захныкал во сне.

Глава 5

Наконец над холмом блеснул золоченый крест сельской церквушки. Аглая прищурилась и мельком успела разглядеть меж невысоких голубых елей белокаменную стену и узкие темные оконца. Машину тряхнуло на кочке, пришлось вцепиться в подлокотники.

Тимофей закрутился, пытаясь вырваться из оков ремней и несколько раз недовольно пнул по спинке сидения.

Автомобиль двигался вдоль холма, объезжая церквушку, и казалось, что синее небо накрывает землю, словно купол. Яркое солнце слепило, отчего в носу щекотало и на глазах выступали слезы — как в детстве, когда специально смотришь на него до оранжевых кругов и чувствуешь, как оно проникло в тебя, и теперь ты сам светишься и паришь в воздухе. Не хотелось думать о плохом, хотелось радоваться каждому дню и ловить солнечное тепло ладонями.

Из-под колес вырывались клубы дорожной пыли и оседали на огромных листьях лопухов. Сиреневые головки чертополоха с любопытством выглядывали из высокой травы и будто кивали каждому, кто попадался на их пути.

— Ну вот и приехали! — Ирина посигналила перед деревянным забором, над которым возвышались роскошные кусты сирени с розово-фиолетовыми, белыми и лиловыми кистями, а затем крикнула в окно: — Паша! Помоги с пакетами!

Ворота разъехались, задев ветку, на землю прыснуло розовым дождем из лепестков. Аглая сжала ладони, усмиряя волнение, а затем открыла дверь.

— Да у нас гости! Милости просим!

— Привет, Паша! Я купила французскую горчицу, как ты просил. А вот про оливковое масло забыла, — потянувшись, сообщила Ирина.

— Да бог с ним, с маслом!

Павел оказался невысоким, с наметившимся брюшком мужчиной около тридцати. Одет он был по-домашнему: в светлую клетчатую рубашку навыпуск и мешковатые льняные брюки. Образ утомленного летним зноем дачника завершала старенькая соломенная шляпа с облезлыми полями.

— Это Аглая, моя приятельница, — сказала Ирина. — У нее сейчас не самые лучшие времена, — многозначительно добавила она и ушла в дом.

Павел сдернул шляпу с головы, вероятно, желая сделать это как можно элегантнее, но она вырвалась из его рук и повисла на серой бечевке.

— Очень приятно, — он осторожно пожал ладонь Аглаи и чуть задержал ее в своей, скользнув взглядом по ее лицу. А затем присел на корточки перед Тимофеем: — И кто это у нас тут? Здравствуйте, молодой человек! — Голос у Павла оказался приятного тембра, мягким и располагающим. И даже заметная картавость ему шла, придавала какую-то законченность его простоватому образу.

Тимофей поморгал длинными, слипшимися ресницами:

— А мы на поезде ехали!

Аглая удивилась смелости сына, обычно он помалкивал, прячась за ее спину.

— На поезде? Это интересно! Очень интересно! — сделав серьезное лицо, кивнул Павел. — И как, понравилось?

— Нет! — Мальчик наморщил нос. — Там пахнет! Я хочу домой! — Насупившись, он выпятил нижнюю губу и прижался к материнскому бедру.

Павел поднял голову и в упор посмотрел на Аглаю своими выпуклыми светлокарими глазами:

— Я возьму ваши вещи. Проходите в дом, пожалуйста! Располагайтесь!

— Нет-нет, вещей у нас немного и доставать их не надо, — поспешила отказаться Аглая. — Ира сказала, что мы будем жить в усадьбе. Я буду там работать, так что... — она не закончила фразу и склонилась над сыном, скрывая смущение. Вроде сказала правду, а чувствовала себя врунишкой.

— Вот как? Хм... — Павел заметно растерялся. — Работать? Подождите минуточку... — оставив их, он поднялся на крыльцо и сдвинул кружевную занавеску: — Ира! Где ты, Ира? — Обернувшись, повторил: — Минуточку… — А затем тоже скрылся в доме.

Аглая огляделась. Двор был чисто выметен и ухожен. Цветущие клумбы радовали глаз. И сам дом выглядел очень уютным, особенно впечатляла большая веранда с длинными шторами из прозрачной органзы. Ветерок колыхал легкую ткань, за которой можно было увидеть крепкий дубовый стол с резными ножками и белую скатерть, на которой стояла ваза с букетом из розовых пионов. Воздух пропитался цветочным ароматом, от которого немного кружилась голова. Стрекотали кузнечики, пели птицы, гудели шмели. Аглая услышала голоса Ирины и Павла, доносившиеся через приоткрытое окно, отошла в сторону и присела на скамеечку в тени сирени.

— Ты хочешь домой? — спросила она у Тимофея, который примостился рядом и теперь болтал ногами, почесывая коленку. — Я все понимаю, ты нервничаешь, потому что не знаешь, зачем мы уехали. Дело в том, что…

— Мама, а мы пойдем на речку? Я хочу купаться! Как в книжке! — заявил мальчик и посмотрел на нее глазами Шрека.

Аглая осеклась. У нее не получалось придумать удобную версию, которую можно было бы преподнести собственному сыну. Более того, ей претила сама мысль о том, чтобы вывалить на ребенка взрослые проблемы. Да, ей необходима поддержка, но пятилетний мальчик для этого совершенно не подходил. Он сам нуждался в ее защите и любви.

Борис был против, чтобы она выходила на работу. Говорил, что ребенку нужна мать, а в саду одни болячки и чужие люди. Аглае и самой хотелось, чтобы сын окреп, поэтому она записала его в бассейн и на занятия к логопеду. Разумеется, все оплачивал Борис, а она отчитывалась за каждый потраченный рубль. И даже если он делал это, чтобы показать ее несостоятельность, главное, что Тимоша научился плавать и выговаривать буквы.

Размышляя обо всем, Аглая все больше убеждалась, что своим побегом только усугубила ситуацию. Возможно, стоило еще немного потерпеть, и тогда… А что, собственно, тогда? — насмешливо возразил внутренний голос. Терпеть, отсиживаться в углу, чтобы не попадаться Борису на глаза, одним своим видом вызывая в нем раздражение и агрессию? Рисковать собственным здоровьем и попранной гордостью? Понятно, что он не оставит ее поступок без внимания и обязательно воспользуется этим, чтобы добить окончательно. От этой

Звонить матери глупо, как, в прочем, и пытаться уехать к ней в Турцию. Для этого потребуется согласие Бориса и деньги, которых у нее не было. Даже то немногое, что у нее было, она откладывала, экономя на себе. Борис перечислял суммы на продукты, а крупные покупки делал сам. А ведь поначалу она воспринимала это совершенно иначе, думала, что таким образом он просто старается облегчить ей жизнь. Облегчил, что скажешь, теперь у нее за душой ничего не осталось.

Послышались шаги. Ирина вышла из дома немного раскрасневшаяся и возбужденная.

— Все, ребята, поехали в усадьбу!

Следом вышел Павел с пакетом яблок, который вручил Тимофею. Склонив голову, он наблюдал, как Аглая с сыном садятся в машину.

— Ира, все-таки это как-то... — начал он.

Ирина открыла багажник и ткнула пальцем в покупки:

— Займись, пожалуйста, продуктами, Паша! Мы с Аглаей уже обо все договорились. Там им будет удобнее, поверь мне. Меньше всего она хочет, чтобы к ней приставали с разными вопросами! — Она посмотрела на Аглаю, явно ожидая поддержки.

— Да-да, — стараясь быть убедительной, заявила Аглая, — я очень хочу жить именно в усадьбе! Всегда мечтала!

Павел развел руками и покачал головой:

— Как скажете... До свидания, Аглая! До свидания, Тимофей! Скоро увидимся!

Аглая коротко кивнула. Смешной этот Павел. Наверное, хороший человек, вон как с Тимошей по-доброму поговорил. Да только все люди хороши, пока их ничем не задеваешь. Что ж, она и не собиралась никого задевать, будет сидеть тихо, как мышка, зализывая свои раны.

— Сначала проедемся по селу, покажу тебе, где тут у нас что. Во флигеле есть посуда, плитка и холодильник. Печка тоже есть, но ночи сейчас теплые, так что топить не надо. Чистое белье, одеяла и подушки найдешь в шкафу, — перечисляла Ирина. — Канализация и туалет. А помыться всегда можете у нас.

— Что я должна буду делать в плане работы? — спросила Аглая и обернулась, проверить сына. Стоя на коленях и прижавшись к окну, Тимофей хрустел яблоком. Детское кресло Ирина оставила во дворе и велела брату отнести его к соседям.

— В доме имеются несколько настенных картин, Пашка хочет сохранить их в качестве декора. Ты посмотри, можно ли что-то сделать.

— А вдруг я не смогу? — напряглась Аглая. — Я же никогда ничего подобного не делала. Ну, кроме как в студенческих экспедициях. Во время учебы мы ездили в Нижегородскую область на раскопки. А в вашей усадьбе все такое старое и ценное.

— Я бы вообще все закрасила, но Павел категорически против! — хмыкнула Ирина. — Говорит, надо сохранить хоть что-то в память о предках.

Аглая подалась вперед, разглядывая улицу. У выкрашенного синей краской одноэтажного здания с вывеской «Продукты» стояла девушка в длинной серой юбке и водолазке. Заметив автомобиль, она проводила его внимательным взглядом и быстро зашагала прочь.

— Кто это? — заинтересованно спросила Аглая. Девушка привлекла ее внимание внешним видом: светлый платочек и длинная коса до пояса.

— А, это Катерина, поповская племянница.

— Красивая.

— Ничего особенного. Но девку жалко.

— Почему?

— А какая у нее радость в жизни? Сирота. В храме поёт.

— Замуж выйдет, детей родит, вот и не будет одинокой.

— Да ты прям специалист по женскому счастью, Глаш! Без обид, конечно, но счастье направо и налево не раздают, вот что я тебе скажу.

— Понятно.

— И что тебе понятно, Дроздовская? Вот, например, Пашка. Он хороший, но самый настоящий тюфяк и тюлень! В детстве за шалости мы с ним от бабушки на пару звездюлей получали, а ведь виноватая всегда была я. Ни разу не сдал, тоже в углу стоял, — сказала Ирина. — А бабушка у нас чудесная была! Крестиком меня учила вышивать и голубцы готовить.

— Мне тоже повезло с бабушкой.

Аглая подумала, что все ее представления об Ирине сейчас рушились, словно карточный домик. А что, собственно, она знала? Голубцы, ну надо же!

— Хорошо, когда семья большая, — грустно вздохнула Аглая.

— Наверное, но мы с Павлом — единственные дети.

Автомобиль сбавил скорость, а затем остановился перед въездом на центральную площадь. Аглая увидела гранитный памятник со звездой и венком из еловых лап и красных гвоздик, а чуть в стороне — ряды длинных деревянных скамеек. Возле них стояли несколько человек, мужчин и женщин, и что-то оживленно обсуждали.

— Похоже, какое-то собрание, — вытянула она шею.

— Точно! Совсем из головы вылетело! У нас тут празднества намечаются в честь Петрова поста.

— Петров пост — это что-то церковное, да?

— Типа того. Посевы закончились, сенокос еще не начался, огурцы еще не попёрли, — хмыкнула Ирина. — Надо как-то развлекаться. Культурной жизнью у нас в Спасском Ольга Лаврентьевна занимается. Она заведующей библиотекой работает. Неугомонная баба! Сколько она нам с Павликом нервов попортила и крови выпила, ужас! Настоящий вампир.

— Почему? Что вы ей сделали?

— Из-за усадьбы, почему же еще! Натравила на нас Общество охраны памятников истории и культуры. Только представь, сколько нам пришлось обойти организаций, сколько справок взять и документов перелопатить, чтобы иметь возможность вносить изменения в проект! А ведь у нас даже мысли не было сносить усадьбу! Хотели подкорректировать и сантехнические работы провести, всё! Это само по себе огромных денег стоит, а тут еще проверки всякие. Мы же для села стараемся, но нет, лезет и лезет. Вон, видишь, руками машет? Революционерка, блин!

— Почему революционерка?

— Потому что у нее вместо сердца пламенный мотор.

Аглая прыснула в кулак и стала разглядывать коренастую женщину в темной юбке, белой блузке и накинутой на плечи красной косынке. Ольга Лаврентьевна напомнила ей скорее пионервожатую, вокруг которой собрался великовозрастный отряд.

— И как у вас тут все уживается… — задумчиво пробормотала она. — И революционеры, и дворяне, и бабки-колдуньи…

— Это ты еще нашего батюшку Зосиму не видела, — отмахнулась Ирина. — Кстати, можем на службу вместе сходить. Там красиво. Пашка им

— Слушаю я тебя, Ира, и ушам своим не верю! На службу...

— Это у меня от местного воздуха, наверное. Ничего, как бригаду толковую найдем и проект подготовим, упорхну, только меня и видели! — мечтательно сказала Ирина. — Но какая тут природа, Глаша! Ты посмотри на меня, — она повернулась к Аглае и вытянула вперед подбородок. — Видишь? Я тут даже не крашусь, представляешь? От солнца, конечно, прячусь и кремами пользуюсь, но румянец свой, не искусственный! Поживешь здесь, тоже красоткой станешь!

— Да уж, — вздохнула Аглая.

Кожа у нее была тонкая, белая, с россыпью нежно-рыжих веснушек. Правда теперь ее лицо украшала целая палитра от розового до фиолетового. Еще пара дней и прибавятся оттенки желтого.

— Сегодня вечером гуляния начнутся, — как ни в чем ни бывало продолжила Ирина. — Сходим?

— Ну… — Аглая нахохлилась. — Даже не знаю…

— А чего тут знать? Все село соберется, песни петь, плясать. А завтра парад мастеров, все дела.

— Я хочу на парад! — заявил Тимофей.

Мужики начали сколачивать что-то вроде помоста или сцены. Работали дружно, умело — сразу ясно, не в первый раз.

— Ну вот и решили! Сейчас отдохнете с дороги, подкрепитесь, а ближе к вечеру я к вам зайду. Завтра Пашка баню истопит, попаримся с тобой! А сегодня гуляем!

— Только недолго, ладно? У Тимофея режим. Ребенок должен ложиться вовремя.

— Господи, какая же ты, Дроздовская, скучная и пресная! Ляжет твой ребенок вовремя, не переживай! — Ирина нажала на клаксон, огласив округу резким громким звуком, от которого даже у Аглаи заложило уши.

— Здрасьте всем, кого не видела! — хохотнула Ирина и тут же получила поддержку Тимофея:

— Здрасьте! Здрасьте! — попугаем заверещал мальчик.

Стоявшие на площади люди обернулись, а Ольга Лаврентьевна, поджав губы, показала кулак.

Глава 6

В своем воображении Аглая рисовала усадьбу по книгам и альбомам, которые попадались ей во время учебы, но увиденное все равно ее впечатлило. Вокруг царило буйство летних красок, но рядом с домом эти краски становились прозрачнее и тише, будто где-то рядом проходила невидимая черта между прошлым и настоящим.

Казалось, щелкни пальцами, и дом оживет, наполнится голосами, светом и запахами. Подъедет экипаж, из которого выйдет прекрасная дама в шляпе и зацокает каблучками по каменным ступеням.

К основному входу вела лестница, которая расходилась надвое, образовывая небольшую площадку. Портик поддерживали четыре обшарпанные колонны, сверху находился довольно внушительный мезонин, а на самой крыше ютилась смотровая башенка с панорамными окнами. Стекол в башенке не было, и птицы свободно влетали и вылетали из-под перекрытий, облюбовав их для своих гнезд.

Усадьба стояла на холме, машину они оставили внизу и поднялись по тропе между цветущих лип.

— Наш дом совсем рядом. Со второго этажа можно увидеть его крышу. Не переживай, никто тебя не побеспокоит, — сказала Ирина.

Они подошли к одноэтажному флигелю, соединенному с усадьбой каменной галереей-коридором. Вход во флигель находился сбоку — возле двери стояла скамейка. Ирина достала ключи, а Аглая прошла чуть вперед, чтобы осмотреть территорию. Тимофей тут же рванул к каменному фонтану, посреди которого возвышалась потемневшая мраморная женская фигура в ниспадающих одеждах и кувшином над головой.

— Удивительно! — воскликнула Аглая. — Здесь все пропитано прошлым. Честно сказать, не думала, что увижу нечто подобное... А какой парк, Ира! Он больше похож на лес!

— Лес совсем близко, — согласилась подруга. — Он подступает, с каждым годом забирая свое. Согласись, есть во всем этом какой-то парадокс. Не все же отдавать на откуп людям? Хотя для нас эта ситуация только в плюс. Когда сделаем ремонт в доме, приведем в порядок и парк. Мы с Павлом прикинули: на втором этаже разместятся пять-шесть номеров. На первом этаже будут большая гостиная, библиотека, столовая и конференц-зал. Можно устраивать выездные совещания и встречи с интересными людьми: с писателями и художниками. И корпоративы. Есть оранжерея, но я не вижу смысла тратить деньги на ее обустройство и содержание, когда вокруг столько природы. Согласись, было бы куда полезнее сделать из нее кинозал.

Аглая провела ладонью по шершавому краю фонтана. Дно покрывала прелая листва, пахнущая одновременно горько и сладко.

Флигель оказался довольно вместительным и состоял из спальни, кабинета, кухоньки и туалета. Аглая была приятно поражена и не стала этого скрывать:

— Ира, это же настоящие хоромы!

— А я что говорила?

— Кто здесь жил раньше? — спросила Аглая, рассматривая полки со старыми книгами, в основном, советскими изданиями с недорогими обложками, тяжелое пресс-папье и бронзовые часы в виде спящего льва.

Ирина замешкалась и, будто нехотя, ответила:

— Наш дед. Это он сделал ремонт и переехал сюда незадолго до того, как... — она распахнула шторы, отчего в воздухе заметались пыльные ворсинки.

Аглая скользнула взглядом выкрашенной белой краской печке и остановила его на высокой кровати с чугунной спинкой.

— Нет, он умер не здесь, — тут же отреагировала Ирина.

— А где? — покосилась на подругу Аглая.

— На улице. С ним случился удар. И давай не будем об этом, хорошо? Дед был не самым приятным человеком. — Ирина обошла печку и указала на неприметную дверь сбоку от нее: — Ключи от главного входа тебе не нужны, потому что ты можешь пройти здесь, — она щелкнула задвижкой. Потянуло сквозняком.

Аглая встала рядом с Ириной. Коридор был довольно узким, с невысоким потолком. Свет из двух окон падал на пол и стены, выпячивая пятна на обшарпанной штукатурке.

— Дивно... Мне кажется, тут самое место для привидений.

— Лично я не видела ни одного, — прошептала Ирина. — А ты веришь, что они существуют?

— Разумеется, нет. Но если я заведу себе парочку таких друзей, то обязательно тебя с ними познакомлю!

— Вот еще! — захлопнула дверь Ирина. — Ты мне лучше список напиши, что тебе потребуется. Я в город съезжу, куплю.

— Договорились! Но я все-таки переживаю, что у меня не хватит опыта.

— Я в тебя верю, Дроздовская, потому что видела твои работы.

— Но я же не реставратор, Ира. Понимаешь, в этом деле необходимо...

Вдруг раздался грохот, что-то упало и покатилось.

— Тимоша! — Аглая всплеснула руками и понеслась на кухню.

Тимофей уже сползал со стула, приставленного к покрытому клеенкой столу, на котором находилась электрическая плитка. На полу валялась чугунная

— Мама, я хочу есть!

— Сейчас я что-нибудь приготовлю, милый! Ира, покажи мне скорее, что и как включается! — заметалась по кухне Аглая.

— Да не суетись ты! Смотри, — Ирина открыла дверцу холодильника, — здесь яйца, молоко, йогурты и сметана. В пакете овощи и зелень. Кстати, если увлекаешься огородничеством, снаружи есть лопата и грабли. Конечно, нужно будет кое-что докупить, но это можно сделать позже. В шкафу чай, кофе, сахар и макароны. А, еще я купила сыр, масло и хлеб. Не забудь достать, — кивнула она на сумку у двери.

— Ирочка, спасибо тебе огромное! — обняла Аглая подругу. — Что бы я без тебя делала!

— Друг познается в беде, а подруга в любви, — Ирина многозначительно выгнула тонкую бровь. — Ладно, вы тут разбирайтесь, отдыхайте, а я пойду. Зайду за вами вечером, как обещала. Хорошо?

— Хорошо!

Когда Ирина ушла, Аглая тут же принялась за дела с таким рвением, словно собиралась прожить здесь всю оставшуюся жизнь. Конечно, не собиралась, но ее сыну должно было быть уютно, спокойно и сытно.

Она сварила овощной суп с лапшой, использовав воду из стоявшего на кухне кулера. Вода по трубе из раковины беспрепятственно уходила вниз, но Аглая предположила, что трубы в усадьбе могли сохраниться с тех пор, как она была построена. Поэтому следовало быть аккуратнее, чтобы не дай бог не засорить сток. Она заправила кровать чистым бельем, перед этим внимательно оглядев матрас и подушки. Все было новым — в нижнем ящике комода лежали полиэтиленовые кофры. Уставший после дороги и новых впечатлений Тимофей быстро уснул, и Аглая некоторое время лежала рядом и гладила его по волосам. От пахнущего липами сельского воздуха у нее самой слипались глаза.

Как долго она сможет находиться здесь без страха, что Борис найдет ее и заявит на Тимошу свои права? Что ее ждет? Эти мысли отрезвляли, мучительно вырывая из дремоты.

Аглая не выдержала и встала, поправила одеяло, убедилась, что дыхание сына стало ровным, и проверила входную дверь. Затем направилась к той двери, что вела внутрь усадьбы и остановилась на пороге, не решаясь сделать первый шаг.

«Тимофей крепко спит. Я только посмотрю одним глазком!» — решила она.

Озираясь, Аглая пошла вперед по коридору, пока не оказалась в круглом холле, из которого на второй этаж вела широкая лестница с перилами. Небольшие оконные проемы, затянутые пленкой, пропускали тусклый свет. Пахло пылью и деревом.

Желание Павла и Ирины облагородить это место было понятно: усадьба являлась для них чем-то гораздо большим и значимым, чем обычный деревенский дом. Но сколько же придется вложить в него средств, сил и настоящей любви, чтобы все получилось!

Завороженная открывшимся видом, Аглая вздрогнула, когда услышала, как наверху что-то завозилось, забулькало и заворочалось. Ее пальцы сжались в кулаки, а по спине пробежал неприятный холодок.

— Да что это я? — притопнула она. — Это же... птицы! Это всего лишь птицы!

Она подошла к лестнице и коснулась ссохшихся перил.

Совсем скоро все здесь будет новым — и перила, и обои, и паркет. Останутся лишь стены. И колонны. И уже ничто не будет напоминать ни о прошлых днях, ни о тайнах. Да и нет тут ничего таинственного. Разве что голуби на крыше.

Поднявшись, Аглая коротко выдохнула и отряхнула пыль с ладоней. Перед ней открылась анфилада комнат с центральным холлом, посреди которого образовался солнечный квадрат. Она так живо представила, как когда-то по паркету ходили люди, что почти услышала шелест платьев и звон посуды. Но на самом деле это был шорох птичьих крыльев и звучащий в отдалении колокол в сельской церквушке.

Аглая обошла лестницу и оказалась в круглом парадном зале, где, вероятно, устраивали балы и званые вечера. На противоположной от входа стене размещались такие же затянутые пленкой французские окна. Задрав голову, Аглая внимательно рассмотрела потолок с двумя ржавыми крюками, к которым должны были крепиться люстры. Рисунок потолка и стен был выполнен в «голландской манере», кое-где еще виднелось твореное золото. Подобную роспись Аглая успела заметить и внизу. У нее даже кончики пальцев защипало, так она соскучилась по художественным кистям и мастихину.

И картины, и лепнина в виде переплетенных веток плюща — вся в желто-рыжих ржавых потеках, кое-где сколотая, относились к началу девятнадцатого века.

Штукатурка отваливалась пластами и горками лежала вдоль стен. Несколько испещрённых трещинами зеркал занимали ниши между стилизованными колоннами, зрительно расширяя пространство. Паркет практически сгнил, оставив после себя россыпь опилок и уцелевшие выпуклые островки отсыревшего дерева.

Многие старые дома в те времена строили из кирпича, а кирпич делали из песка и извести. Со временем кирпичная кладка ветшала и практически крошилась в руках. Поэтому несущие конструкции выдерживали лишь самую минимальную нагрузку. Желание Ирины и Павла обустроить усадьбу, сохранив ее аутентичность, неминуемо столкнется с сопротивлением самой усадьбы. Был, конечно, вариант укрепить конструкцию металлическими балками изнутри, но это удовольствие точно не из дешевых. А вот каркас главной лестницы при беглом осмотре оказался гораздо крепче, чем думалось, потому был выполнен из железобетона, что в начале 19 века стало настоящим прорывом в строительстве. Однако Аглаю смущало, что перегородки были из дранки, а следовательно, имели пустоты.

«Мышей только не хватало!» — поежилась она. Грызунов Аглая не любила.

Следовало вернуться, чтобы проверить Тимофея, а заодно и флигель на наличие мышиного помета. И если окажется, что он там есть, то придется что-то решать. Жить в таких условиях с ребенком она не могла. Решительно развернувшись, Аглая сделала шаг в сторону выхода и тут услышала еще один звук. Это были шаги — осторожные, как если бы кто-то пробежал на цыпочках. Конечно, она могла ошибаться, но эта мысль так прочно засела в ее голове, что Аглая засомневалась в том, что в усадьбе она одна.

— Эй! — крикнула она, не особо рассчитывая на ответ. — Здесь есть кто-нибудь?

Обернувшись, она увидела собственное отражение в одном из зеркал.

Главный вход был заперт, так что, если бы кто-то вошел в усадьбу, она бы непременно это поняла. Аглая шла нарочито твердым шагом, будто предупреждая о своих правах любого, кто мог бы оказаться внутри, и все же втайне надеясь, что никого не встретит. Однако стоило поостеречься бродить вот так по дому, ведь она даже не знала, в каком состоянии находятся полы. Не ровен час, провалишься и застрянешь между половиц. И все же Аглая проверила все комнаты,

Заперев за собой дверь, она некоторое время стояла, прислонившись к ней спиной и успокаивая колотящееся сердце. Тимофей спал, раскинув тоненькие руки, и Аглая проверила углы, стараясь его не разбудить. Ничего не обнаружив, она все же сложила продукты в холодильник, напомнив себе расспросить Ирину о грызунах. Затем прилегла рядом с сыном и закрыла глаза.

Ее моментально сморило, будто накрыло с головой пуховым одеялом. Перед глазами замелькали призрачные образы, в которых Аглая узнавала то Бориса, то Ирину, то молодого военного, уступившего ей свое место в поезде. Она заворочалась, уткнулась в теплое плечико, вдохнула детский запах и наконец затихла.

Неизвестно, сколько прошло времени. Очнулась она от странного ощущения, словно рядом с ней кто-то стоит, и от этого осознания ее прошибло ужасом от макушки до пальцев ног.

Аглая медленно открыла глаза. Тимофей тихо посапывал, ее рука лежала поперек его живота. Сознание возвращалось с трудом, веки налились тяжестью. Аглая стиснула зубы и прислушалась к царившей вокруг нее тишине, но странное ощущение чужого присутствия не исчезало. Она медленно втянула носом воздух и заставила себя повернуть голову...

Глава 7

Двинская тайга, 1957г.

В молельной избе было жарко и душно. Толстые бледные свечи горели неярко, шипя и чадя вонючим дымком. От стены до стены толпились люди. Прасковья жалась к тетке Гале и постоянно зевала от нехватки свежего воздуха. Ей хотелось к матери, но та лежала в беспамятстве уже несколько дней, и Прасковья жила в избе вместе с другими женщинами.

Раскрылась дверь, люди расступились, образовывая проход. Галина с Прасковьей оказались в плотном кольце чужих тел. Теткины руки обхватили девочку за плечи и притянули ближе. Раздались первые шепотки, которые быстро переросли в монотонный гул:

— Батюшка... батюшка... благослови... милосердствуй!

Прасковья привстала на цыпочки, чтобы хоть что-нибудь разглядеть, но ростом она была мала, да и силенок удержаться не хватало. В животе заурчало, она сглотнула вязкую слюну и тяжело вздохнула. На службу следовало идти натощак, чтобы заслужить благословение. Это раньше ее кормили сразу с утра, а теперь она выросла и наравне со взрослыми должна вкушать пищу только после молебна. Прасковье исполнилось семь, как и белобрысому Лешке, который появился в их общине прошлой осенью. Однажды Прасковья увидела его, когда тащила огромный кабачок с огорода, и остановилась, разглядывая новенького, который растерянно озирался возле поленницы. Но тут появился дядька Федор — подручный отца Дементия.

— Иди, Прасковея, нечего зенки попусту лупить! — пробасил он и погрозил ей пальцем с толстым желтоватым ногтем.

Прасковья подхватилась и попыхтела дальше, испуганно вжимая голову в плечи. Не гоже девке лупиться на парня, чашу грехов своих полнить, так учила ее тетка Галина. Но потом, когда вся община собирала на поле картошку, Прасковья снова увидела мальчика.

— Тебя как звать? — перебравшись через несколько межей, присела она рядом с ним и стала складывать мелкие грязные клубни в плетеную из ивняка лохань.

— Леха, — пробурчал он.

— А ты чей?

Он поднял голову и в упор посмотрел на нее, хмуря белесые брови.

— Ничей!

— Так не бывает!

— Бывает, — сквозь зубы процедил он. — Отстань.

Прасковья оглянулась по сторонам, а затем хитро прищурилась:

— А я знаю, кто на болоте живет! Шишимора! Она такая маленькая, и у нее…

— Параскева! — гаркнул голос над ее ухом. — Ах, ты ж окаянная! Кличу ее, она не отзывается! Трется уже рядом с парнем, ты гляди-ка! Все отцу Дементию скажу, так и знай! Как же отмолить-то тебя, несчастную, коли ты уже испорчена! — пока тащила прочь, отчитывала ее тетка Галя. — Вся в мать, прости господи, вся в мать!

Прасковья бычилась, но семенила рядом. Так ведь и тумаков огрести можно было ни за что, ни про что. У тетки рука крепкая, задница потом огнем горит.

Галина затащила Прасковью в избу и велела:

— Поклоны бей да моли слезно, пока не вернусь! На вечерней службе отцу Дементию покаешься! Горе ты мое…

Хлопнула дверь. Поправив сбившийся платочек, Прасковья привычно встала на коленки напротив почти черной иконы. Прошептав молитву, опустила голову, но вместо того, чтобы ткнуться лбом о выскобленный пол, замерла, разглядывая маленького паучка. Он перебирал лапками, метался из стороны в сторону, испугавшись ее тени, и Прасковья выставила перед ним палец в надежде, что он на него взберется.

— Где шишимора живет, знаешь? — спросила она. — Не знаешь? А я знаю…

— Чад своих наперед выставьте, — разнесся по избе голос Дементия.

Прасковью вытянули из толпы, словно по воздуху, и оказалась она перед отцом Дементием вместе с другими подростками. Было их немного, всего пятеро. Галина с другими женщинами говорила, а Прасковья подслушивала, что бог их наказывает, призывая младенцев, потому как родители — грешники и никак не отмолят себе прощение. Что отец Дементий за них тяжелую ношу тащит, расчищает им путь, и следовать за ним надо, во что бы то ни стало.

Уважают отца Дементия, слушаются его, а Прасковье он совсем не нравится. Борода у него длинная, хоть и не старик вовсе, лицо гладкое, а глаза — темные, колючие, пробирающие до самых костей, от его взгляда спрятаться хочется.

Живет Дементий в избе на пригорке, а остальные ниже. Вокруг лес да топь, а у них здесь рай земной во спасение. Так люди говорят. Только какой же это рай, когда все разговоры только о тьме вселенской? И нет радости, все пустое, грех!

А радость есть! На днях корова отелилась — теленочек смешной, на ножках еле держится, к матери прислонится и стоит, дрожит, лупит огромными блестящими глазками под длиннющими ресницами. И молоком пахнет...

К избе, в которой теперь Прасковья с другими женщинами живет, другая изба пристроена — в ней коровы, козы да куры. А еще сенник есть — в него все лето сухое сено сгребают. Если подняться по деревянной, грубо сколоченной лестнице, да посмотреть вниз, кажется, что перед тобой настоящее грозовое облако. И пахнет оно так, что голова кружится! Лежать бы и лежать на нем, выискивая в сухой траве синие махровые головки васильков.

Стены в загоне крепкие, чтобы лесной зверь не пробрался. Прасковья помогает Галине кормить и чистить стойла, смотрит, как тетка доит, и переживает, что теленочку молока не хватит.

Бычок в отдельном стойле имеется, за ним особый пригляд нужен. Знает

И петух у них есть — ходит важно, поклевывает кур в красные гребешки, как отец Дементий свою паству за самую малую провинность. Молодые петушки, которые из яиц получаются, подрастают, а потом их забивают. В каждой избе одного оставляют с курями, а лишних-то в суп. Жалко Прасковье их поначалу было, а потом привыкла. У птицы век короткий, пока яйца несет, нужна, а как нет — тоже в приход. Другого-то птица ничего делать не умеет, только зерно клевать, да квохтать.

Галина Прасковье всегда кружку парного молока подносит и стоит, смотрит, как она пьет. Тетка — главная. Она живность блюдет и радеет за нее, руки у нее мозолистые, сильные, на мужские похожи. И детей нет, вот она Прасковью-то и приглядывает, учит всему.

Пробовала Прасковья и пряжу прясть из козьей шерсти. Пальцам щекотно, горячо. Только на одном месте сидеть тошно. Другие бабы и девки между собой общаются, песни поют, а Прасковье скучно, не песенная у нее, видать, душа. Так, послушать разве что.

Сказки-то куда интереснее! Про лес, про шишимору болотную, про лешего или змея-горыныча. Бабка Гмыря уж больно шустра на это дело! И откуда только знает про нечисть лесную? Тетка Галина ругается, говорит, что нет ничего краше господа славить, да разве мало они славят? Только об том и молятся. Нет, тетка говорит, в лесу никаких леших да шишимор!

Как же так, думает Прасковья, нет? Почему же тогда говорят, что дядьку Никодима леший угробил, или вон Славку — скуластую девушку, прихрамывающую на одну ногу, водяной за собой уволок? Да и сама бабка Гмыря посмеивается щербатым ртом, подмигивает Прасковье одним глазом, бормочет:

— Пока всех-то не изведут, не успокоятся! Нечистые они... не настоящие...

Прасковья кивает, вроде как, соглашается. Ведь если не видишь, то значит, и правда, не настоящие! А если увидеть получится? Если в лесу действительно леший бродит? Уж как бы они стены не укрепляли, а кур-то все равно таскает лиса, и за окном по ночам дышит кто-то, скребется в двери. И тихо стонет Галина во сне, крестится, поворачиваясь на другой бок. С другой стороны — бабка Гмыря: ни жива, ни мертва, а Прасковья лежит между ними и все слушает, слушает, слушает…

А утром все сызнова начинается, будто прошлого дня и не было. Может, и не было, приснилось ей, как те дома, улицы и люди, которые вдруг в ее голове возникают непонятно откуда. А еще она помнила, как мать ей цветные палочки подарила и за руку ее держала, водила по листочку:

— Это дерево... А это цветочек... Зеленый, красный... Ты мое солнышко, детонька...

И правда, дерево получилось и цветочек под ним в густой траве...

Было это? Или привиделось?

Думает обо всем этом Прасковья, каждый день себя мыслями изводит. Ей бы с матушкой поговорить, только к ней не пускают. Лежит она в другой избе — на самом краю деревни. Раз в день тетка Галя или какая другая женщина ходят туда, проверяют, кормят. Только Прасковью с собой не берут. Из всех радостей ей только лес да сказки, которые бабка Гмыря рассказывает. Гмыря страшная, одноглазая. Шепчутся бабы, что она в тюрьме сидела да там умом и повредилась. Пусть так, думает Прасковья, зато голос у нее будто вода в роднике льется. Глаза закроешь и слушаешь, пока не уснешь, а сны потом снятся что живые картинки…

Книги у них в деревне только у отца Дементия — старые, в темных кожаных переплетах. По ним он сам и читает молитвы разные, а остальные за ним повторяют.

— …помни кончину твою и во веки не согрешишь... в день всеобщего воскресения обретете свои тела и предстанете суду Божию с печатью дел своих прижизненных...

Прасковья не удержалась и снова зевнула. В спертом от чадящих свечей воздухе кружилась и болела голова, хотелось спать.

Чем еще община живет? Лес рубят, зверя бьют.

Летом, как болота отступают, и земля сухой становится, дядька Федор с другими из деревни уходит. Возвращаются после нескольких седмиц, груженые гвоздями и инструментами. Знают они пути-дороги, по ним и других людей иной раз приводят. Галина говорит, не каждый в их общину достоин войти, то господня милость снизойти должна, а Прасковье интересно, как же так получается? Сам, что ли, бог весть дает, кому из темного царства к ним прибыть? Ведь там, за лесом да за болотами истинно темное царство, страшное и бесовское.

Говорит Дементий слова непонятные, от которых стучит в голове железный молоточек. Потом все петь начинают, и Прасковья поет привычное: «Слава Тебе, Боже наш, слава Тебе всяческих ради». А потом дверь открывается. Народ выходит, и она со всеми. Движутся вокруг молельной избы следом за Дементием.

Галина обхватывает ее ладошку и крепко сжимает.

— Не убоись! — наставляет. — Прости, господи, прегрешения вольные и невольные рабы твоей Софьи…

Прасковья вскинула на нее удивленные глаза. Что это вдруг тетка о ее матери заговорила?

— К матушке пойдем?

— К ней… — По суровому лицу Галины ничего не прочесть.

Сердце Прасковьи забилось радостно. Наконец-то!

За деревней она увидела гору веток и поленьев. Люди встали по кругу и сызнова принялись молиться. Дементий подходил к каждому и говорил что-то. За то ему кланялись в пояс и целовали руку. Подошел он и к Прасковье. Галина подтолкнула ее в спину, а Прасковья будто ног своих не чувствовала: споткнулась, едва ли носом в отца Дементия не уперлась. Кафтан на нем серый, вышитая косоворотка с плетеным пояском. Видела она, как тот поясок Татьяна плела прошлым годом. Померла Татьяна, хоть и молодая была, животом долго маялась, а после ребеночка скинула. Об том женщины говорили, когда панихиду ночную творили.

Бог дал, бог и взял.

Прасковья тоже с ними была, а потом уснула. Проснулась на лавке уже, когда Галина ведрами загремела. Встала, да и пошла с ней животину кормить. Живому — живое.

Что-то говорил ей Дементий, а до нее вдруг доходить стало: не в первый раз она здесь оказалась, знает, что сейчас будет. Подожжет батюшка длинную палку, поднесет к сухим веткам, а среди веток тот, кто богу душу отдал. Вот и сейчас... Что за женщина там лежит — высохшая, будто жердь. Волосы длинные, впалые желтые щеки...

— Мама! — крикнула Прасковья и, не помня себя, и рванула к кострищу. Пламя дохнуло ей в лицо, загудело, словно живое, щелкая

А Дементий удержал, крепко прихватив за плечи.

Прасковья задергалась, завыла, заголосила, а потом будто свет в глазах померк, и она обвисла тряпочкой в мужских руках.

Глава 8

Неизвестно, как бы Аглая отреагировала, если бы увидела кого-то в комнате, ведь она точно помнила, что запирала обе двери. По стенам, словно живые, скользили тени: солнце сместилось, мимо него неслись стайки пушистых облаков. Рамы были деревянные, не пластиковый новодел, дышалось хорошо и сладко, странно, что почудилась какая-то ерунда.

И все же Аглая никак не могла избавиться от липкого ощущения чужого присутствия. Возможно, кто-то заглянул в окно из любопытства, а она сама превратила свое состояние в паранойю? Ведь признаки налицо: волосы на висках и шее стали влажными, дыхание сбилось, и сердце зачастило. Аглая осторожно, чтобы не разбудить сына, приподнялась и оттянула край стоявшей на стуле и еще не разобранной дорожной сумки. Сверху лежала синяя футболка со Спайдерменом, из-под нее торчал красный полосатый шарф Гриффиндора, который бабушка связала ей на десятилетие. Это сейчас можно купить что угодно, а тогда никаких маркетплейсов не было. Собиралась Аглая спешно, нервно, закидывала вещи не особо задумываясь, а получается, взяла самое любимое.

Она прижала ладони к лицу и в образовавшейся темноте еще раз попыталась вспомнить свои ощущения. Ей почудилось, что кто-то подошел к ним так близко, что, кажется, колыхнулся воздух. Но следовало признать: это был страх, что Борис догонит и отберет у нее Тимошу, и именно он заставлял ее вздрагивать от каждого шороха.

— Что же мне делать?

Вся надежда была на Ирину и на хорошего адвоката.

«Ну найдет она его и что дальше? — тут же возразил внутренний голос. — Ты и сама могла бы с легкостью его найти! Вопрос в том, что ему придется платить. А еще доказывать, что ты в состоянии прокормить своего ребенка и предоставить ему жилплощадь не хуже той, что у него была!»

Аглая слезла с кровати и подошла к окну. Сдвинув в сторону занавеску, уперлась взглядом в каменный фонтан. Потекли непрошенные слезы, в горле застрял горький ком. Но она быстро вытерла щеки и посмотрела на Тимофея.

Когда-то ей казалось, что счастье спешит к ней, сметая все на своем пути. И она кинулась ему навстречу, не задумываясь. Но счастье оказалось асфальтоукладочным катком, который раздавил ее вместе с ее романтическими представлениями о жизни.

Тимофей заворочался и снова затих, сложив ладошки под щеку, и сердце Аглаи затрепетало от нахлынувшей горячей волны. Она сделала шаг к кровати, но тут заметила на полу веточку сухоцвета.

— Василек... — разглядывая его, пробормотала она. «Откуда он взялся? Я же подмела пол совсем недавно...»

Ответ нашелся сам собой: скорее всего, цветок выпал из какой-то книги, когда она вытирала полки. Раньше частенько клали растения между страниц.

Аглая поднесла тонкий стебелек с пушистыми синими лепестками к носу и удивленно вдохнула легкий, едва различимый медовый аромат.

— Волошка…

Так называла васильки бабушка. Родом она была из маленькой деревеньки под Житомиром и обладала красивым голосом. Пела ей колыбельные, а потом уж и сама Аглая укладывала под них сына.

— Пригадаю ти волошки… сини квити... — прошептала она и улыбнулась.

Был у бабули мешочек с сон-травой, который она частенько клала внучке под подушку. Говорила, что трава эта волшебная, разом весь морок прогонит. Вот бы сейчас ту сон-траву...

Аглая покрутила стебелек между пальцами и положила его на подоконник. Выбросить цветок в мусорное ведро у нее не поднялась рука. Ей даже подумалось, что это усадьба преподнесла ей подарок, приняв их с Тимофеем под свою крышу и покровительство. Вздохнув, Аглая ощутила, как тревога потихоньку рассеивается.

Прикрыв дверь в спальню, она набрала в таз воды, простирнула с куском хозяйственного мыла футболку и нижнее белье. Сначала решила развесить вещи в комнате, но потом выглянула на улицу. Замерев, вдохнула нагретый воздух, который пах травой, солнцем и. свободой. Над головой пронеслась резвая стайка птиц. Прикрыв ладонью глаза, Аглая проследила за их полетом. Жизнь продолжается, и это здорово!

На стене у двери она нашла метровую веревку, прикрученную крепкими засаленными узлами к ржавым гвоздям. Аглае пришлось встать на цыпочки, чтобы дотянуться и развесить свои нехитрые пожитки. Когда она услышала шаги за спиной, то рефлекторно сдернула бюстгальтер и обернулась, пряча его за спину.

Молодой мужчина шел через заросший сад и смотрел прямо на нее. Он был высок, строен и темноволос. Простая белая футболка обрисовывала крепкие плечи и поджарый торс. Перекинув через плечо удочку — или спиннинг? — Аглая плохо разбиралась в рыболовных снастях, — и придерживая его рукой, в другой он нес небольшое желтое пластиковое ведро, и сочетание брутальности с почти детским ведерком вызвало у Аглаи непроизвольную усмешку.

Для местного молодой человек выглядел слишком по-пижонски в своих светлоголубых, идеально облегающих узкие бедра и длинные ноги джинсах и узконосых, со скошенным каблуком «казаках». Еще бы ковбойскую шляпу нацепил для полноты образа местного шерифа, подумала она.

Он сбавил шаг и прищурился.

Разговор с незнакомым мужчиной в планы Аглаи не входил. Она бы вообще предпочла, чтобы мужчина прошел мимо, и теперь корила себя за то, что так неосторожно задержалась на улице. Надо было сделать вид, что не видит его, или вообще вернуться во флигель. А теперь он беззастенчиво изучает ее лицо, кажется, подозревая в незаконном проникновении.

— Что вы здесь делаете? — он перевел взгляд на раскачивающиеся на ветру розовые трусики.

Аглая тут же сдернула их с веревки, скомкала в кулаке и ответила:

— Живу.

— Живете? — он удивленно вскинул брови. — Серьезно?

— А что, собственно… — насторожилась она.

— Нет, ничего такого, просто…

— А раз ничего такого, то до свидания! — отрезала она и открыла дверь.

— А хозяева вообще в курсе? — не отставал он.

Аглая не стала отвечать, юркнула внутрь и прижалась ухом к дверной щели.

— Давай уходи уже, — шёпотом приказала она.

И когда услышала удаляющиеся шаги, выдохнула.

Совсем она одичала от своей семейной жизни. А с другой стороны, разве могло быть иначе? Даже когда она впервые поняла, что Борис в грош ее не ставит, то не побежала искать ему замену. Да и не представляла, каково это — броситься с головой в новые отношения: от старых-то скулы сводит и мороз по коже. Есть у нее Тимофей, вот ему

И чего это она взбеленилась... Ну, подумаешь, симпатичный мужчина? И не симпатичный вовсе, а так... Аглая вспыхнула и помотала головой: вот придет же в голову такая ерунда! Это все Иркино влияние.

Проснулся Тимофей. Следовало его чем-то занять, пока не придет Ирина, и Аглая решила вместе с ним обследовать старый парк, а заодно хорошенько рассмотреть усадьбу со всех сторон.

Солнце припекало, но в тени высоких деревьев духота совсем не чувствовалась. Парк оказался большим, и скоро Аглая поняла, что был он высажен в форме звезды: аллеи, пусть и заросшие сейчас высокой травой, имели ровные границы. Когда на их пути возникла обветшалая беседка, Аглая решительно направилась к ней.

— Мама, это еще один домик? — спросил Тимофей и отпустил ее руку. — Можно я посмотрю?

— Будь рядом, пожалуйста. Видишь, домик совсем старенький.

Она потрогала одну из тонких колонн, которые держали куполообразную крышу.

— Надо же, мрамор!.. — По каменным жилкам, избороздившим желтоватую поверхность, бегали муравьи.

Основание беседки тоже оказалось из цельного куска мрамора. Довольно дорогое убранство парка даже по нынешним временам. Получается, господа Уржумовы обладали приличным достатком, раз могли позволить себе подобную роскошь. И как же удивительно, что за годы волнений, революций и войн эта беседка, как и дом, сохранились. Конечно, время нанесло свои отметины, но человеческие руки способны уничтожить все в гораздо более короткий срок.

Покружив вокруг беседки, Аглая с сыном пошли дальше, выбрав одну из аллей, где дорожка была протоптана лучше. Вероятно, ею пользовались гораздо чаще остальных, и скоро Аглая поняла, почему. Стоило им выйти за границу парка, как перед ними открылся пейзаж, достойный кисти художника. Речная гладь удивительного сине-бирюзового цвета отливала серебром, и в ней, как в зеркале, отражались белые облака.

В высокой траве росли колокольчики и ромашки. Тимофей нарвал букет и вручил его Аглае, а сам побежал по спуску к реке. Аглая прибавила шагу, стараясь сократить расстояние между ними.

— Тимоша, не спеши! Стой, кому говорю!

Берег был пологим, песчаным, а река широкой, уходящей вправо, где возвышался лес. Водная излучина разделяла то место, где находилась Аглая, с другим берегом, и у нее закралась мысль, что сделано это было когда-то специально, дабы оградить усадьбу от непрошенных лесных гостей.

«Или от беглых крестьян, обиженных на своих хозяев», — усмехнулась она про себя и обернулась. Смотровая площадка усадьбы виднелась среди верхушек деревьев, что лишь подтвердило ее догадки: место для дома было выбрано правильно: склон почти не чувствовался, а ведь высота холма оказалась приличной. Вся эта земля стоила больших денег, но Ирину с Павлом это не остановило.

Внезапно Аглая услышала детский вскрик и тревожно поискала глазами Тимофея.

— Тимоша! Тим, где ты?!

Глава 9

Обогнув высокие заросли рогоза и увязая ступнями в песке, охваченная паникой Аглая кинулась вниз к реке.

— Тимофей! — страшным голосом закричала она, моментально представив барахтавшегося в воде сына.

Но уже через несколько метров перед ней предстала совсем иная картина: Тимофей стоял рядом с крепким стариком с загорелым морщинистым лицом и седой бородкой. Мужчина отряхивал песок с его коленок, а мальчик шмыгал носом и кивал, слушая его. Слов было не разобрать, в ушах шумело, перед глазами мелькали темные точки. И все же Аглая успела заметить длинное удилище рядом с матерчатым стулом-раскладушкой.

— Мама, там рыбы! — подпрыгивая на месте, восторженно произнес мальчик.

— Господи... — она согнулась, обхватив себя за талию и пытаясь выровнять дыхание. — Господи, как ты меня напугал! Быстро иди сюда! Что случилось? Почему ты кричал? — зыркнула она на деда.

— Да погоди ты, раскричалась! — ответил тот и бросил на нее негодующий взгляд. — Маленько не рассчитал малец, споткнулся. Нос не разбил. Покажи-ка ладони. Ну, ничего, — старик оттер руки мальчика. — До свадьбы заживет. И вообще, здрасьте, мамаша!

— Здравствуйте! Извините, мы уже уходим! — Она вцепилась в плечи сына, развернула его к себе и быстро провела руками по его голове и груди.

— Да разве ж я вас гоню? — прищурился мужчина. Глубокие морщины вокруг его глаз стали такими черными, будто их нарисовали маркером. А вот сами глаза были невероятного прозрачного голубого цвета. Будто топазы в ювелирном магазине. Аглая даже замерла на секунду. — Ох и голосистая у тебя мамка, малец!

— Вот именно, мы вам тут всю рыбу распугаем! — Она перевернула ладони сына, чтобы проверить на наличие царапин. Интересно, есть ли во флигеле аптечка. Если нет, надо прикупить по крайней мере йод, перекись водорода и парацетамол, на всякий случай. И ведро валерьянки. Нет, лучше два.

— Мама, смотри, рыба меня не боится! — Тимофей выдернул ладошку из ее руки и присел рядом с жестяным ведром, в котором матово блестела чешуей плотва, и потыкал в рыбешку пальцем.

— Да-да, совсем не боится! Пойдем, не будем мешать, — поторопила его Аглая.

— Ну, мам! Я тоже хочу рыбу ловить!

— А вы садитесь рядом, — предложил дед. — Пусть себе поиграется мальчонка. Рыба-то все равно уже ушла.

— Куда ушла? — деловито поинтересовался Тимофей.

— Спать ушла, — охотно пояснил дедок. — Теперича только к ночи очухается. Я уж до дому собирался. Мне на жареху хватит, и коту кой-чего перепадет. А больше-то и не надо! Завтра на утрянку схожу, ежели ветер не поменяется. Глядишь, щуку вытащу.

— Щуку... — Тимофей ахнул и уставился на него сияющими глазами. — Как в сказке?

— Э... — старик почесал бороду и хитро усмехнулся. — Известное дело!

— Мама, я тоже хочу! — заныл Тимофей.

— Ну, во-первых, тебя не приглашали, а во-вторых...

Дедок крякнул и похлопал себя по колену.

— Иди-ка сюда, малец, на вот — держи удочку! Только крепко держи, двумя руками!

Мальчик встал между его ног, и Аглае пришлось смириться с тем, что рыбак полностью занял внимание сына. Она прошлась туда-сюда, но потом не выдержала:

— Извините, но нам уже правда пора, потому что…

Дедок помог Тимофею удержать удилище, и, не глядя на нее, ответил:

— Пущай мальчонка порадуется, жалко тебе, что ли? Вот ведь бабское воспитание, проходу нет! Так ли, паря?

— Так! — согласился Тимофей и покосился на мать.

По воде расходились круги, громко квакали лягушки, внутри

Она прикусила губу и сложила руки на груди. Ей вовсе не хотелось выглядеть матерью-наседкой. И воспитывать сыночку-корзиночку она не планировала. Вон как ему интересно, да и красота кругом, не надышишься. Сама бы вот так сидела бы и сидела с удочкой. Но когда какой-то совершенно незнакомый человек пытается выставить тебя дурочкой, это реально бесит. Пока она пыталась придумать ответ, старик спросил:

— Тебя как звать-то, красавица?

— За красавицу, конечно, спасибо, — хмыкнула она и, не придумав ничего достойного, опустилась на теплый песок.

— Так-ить молодая в любом виде красавица.

Аглая вытянула ноги и стала смотреть на уток, плывущих недалеко от берега. Она надеялась, что сыну скоро надоест держать тяжелую удочку, но он упрямо продолжал следить за поплавком.

— Ты подумай — прирожденный рыбак! — цокнул языком старик. — Меня, кстати, Иваном Петровичем кличут.

— Очень приятно. Меня зовут Аглая, а это мой сын Тимофей.

Дед кивнул и осторожно, чтобы не задеть мальчика, стал складывать в потертую пластиковую коробочку крючки и какие-то маленькие блестящие штуки.

— Ты чья ж будешь, Аглая?

— Я? — она махнула рукой, отгоняя комара. — Я сама по себе. В гости приехала.

— В гости? Это к кому же? Я туточки всех знаю.

Аглая поняла, что легко отделаться от него не получится.

— К Ирине Новиковой.

Иван Петрович вскинул лохматые брови:

— Вон оно чё, к дворянам, значит, нашим?

— Типа того, — не удержалась от улыбки Аглая. — Мы в усадьбе живем.

«Все равно узнает, — подумала она. — Разве в деревне можно что-нибудь скрыть?»

— В усадьбе? Ну и ну! — Иван Петрович развернулся к ней, и Тимофея тут же потянуло вперед под тяжестью удилища. Дед вовремя сориентировался, прихватил мальчика за пояс и взялся за рукоять крепкой рукой. — Вон, значится, как…

— Мне дом понравился. Мы во флигеле живем. На самом деле, я не только в гости, я еще и поработать сюда приехала. Я — художник. — Говорить о себе как о специалисте хоть в чем-то было приятно.

Однако, кажется, на Ивана Петровича ее признание не произвело ровным счетом никакого впечатления. Его кустистые седые брови так и оставались высоко поднятыми, выражая высшую степень удивления самим фактом, что Аглая с ребенком остановились в усадьбе.

— Дом ей понравился, — пробубнил старик и покачал головой. — Поди ж ты… ну и ну…

— А что с ним не так? — напряглась Аглая.

— Да с ним все так, как и должно быть! Старый дом, понимаешь? С историей! — поднял он вверх узловатый палец. — А в каждой такой истории, сама понимаешь, есть свое привидение.

У Аглаи вытянулось лицо.

— Привидение?.. — И тут она заметила блеснувшие в его глазах смешинки. — Да вы меня разыгрываете, Иван Петрович?

— Есть малеха. Уж прости старика, захотелось над тобой шуткануть. А то, вроде, и девка молодая, а лицо — грусть-тоска, словно лимон прожевала, а проглотить забыла.

— Понятно. Тимоша, нам пора. — Аглая поднялась и протянула руку.

— Обиделась, — резюмировал Иван Петрович. — Ладно, не серчай! Я того привидения не видел, потому тоже не верю. Может, это и не привидение вовсе, а домовой? Одичал там, бедолага, без людей-то!

— Вы опять? Не смешно! — разозлилась Аглая.

Некстати вдруг вспомнилось жутковатое ощущение во время сна. Ее новый знакомый, разумеется, не мог знать об этом, но, заметив ее реакцию на свои слова, наслаждался произведенным эффектом. Есть такие люди, которых хлебом не корми, а дай поизмываться над людьми. Вот и рассказывают всякие небылицы, стараясь напугать.

— Тимофей, мы уходим! — громко повторила она.

— Да погоди ты! Я ж не серьезно! — не сдавался старик.

— Недосуг нам байки слушать. Понимаю, вам скучно. Но, может, еще кто придет, с ним и побеседуете. Тимоша, отцепись от удочки, скажи спасибо и подойди ко мне!

Мальчик отпустил удочку и понуро поплелся к Аглае.

— Вот я дурень, — всплеснул руками старик. — Обидел вас ни за что, ни про что!

— Вы не обидели, просто... просто я не верю во всякую чушь... — Присев на корточки, Аглая стала вытряхивать из сандалий Тимофея попавший в них песок.

— Так ведь и я не верю! Всю жизнь на Дальнем Востоке прослужил, на пенсии сюда переехал, домик купил, — Иван Петрович аккуратно положил удочку на землю. — Уж больно мне вологодская сторонка нравится. А вот истории всякие люблю, особенно, когда они здешних мест касаются. Про усадьбу Уржумовых поговаривают, что...

— И что же? — перебив его, Аглая склонила голову и снисходительно усмехнулась. — Бесплотный дух невинно убиенной крепостной девушки блуждает по усадьбе, не найдя себе покоя? Или молодая дворянская дочка утопилась из-за великой неразделенной любви? А может.

Дед почесал подбородок и присвистнул:

— А говоришь, не интересуешься!

— Я предпочитаю в музеи ходить.

— Ну, тут ты по адресу. Ходила в наш-то уже?

— А здесь есть музей? — удивилась Аглая.

— А то ж! В библиотеке находится. Здесь, понимаешь, тоже культурные люди живут! Не все, правда, из них художники, — хихикнул дед.

Аглая закатила глаза и, подхватив Тимофея на руки, пошлепала обратно к усадьбе.

— Счастливо вам оставаться, Иван Петрович!

— Может, рыбку-то возьмете? Пожарите вечером!

— Нет, спасибо! И за интересную беседу наша вам горячая благодарность! Увижу призрака, передам от вас привет!

— Ты это, ежели чего, приходи! Я тут почитай каждый день сижу! И на ночь-то двери закрывайте поплотнее. Хотя, дух он на то и дух, чтобы сквозь двери-то проходить!

— Да чтоб тебя... — негромко выругалась Аглая, услышав за спиной хрипловатый смех. Она поставила сына на ноги и потянула за собой.

— Мама, ты почему ругаешься? — повис на ее руке Тимоша. — Нельзя ругаться!

— Конечно, нельзя. Это я так... вырвалось случайно.

Миновав беседку, Аглая остановилась рядом с кряжистым дубом, чтобы завязать шнурок. С этого места отлично просматривались стены старой усадьбы. От быстрой ходьбы ее дыхание сбилось. Несколько минут она глядела на затянутые пленкой глазницы окон. Тимофей отыскал длинную кривую ветку и теперь лупил ею по крапиве. Зеленые ошметки полетели в разные стороны, и Аглае пришлось отобрать палку, пообещав сделать из нее удочку.

— Мама, а что такое дух? — Тимофей поднял на нее румяное, чумазое лицо.

—

— Хочу! А когда мы пойдем щуку ловить? А можно она у нас будет жить?

— Кто?

— Щука!

— Зачем?

— Чтобы... чтобы желания исполнять! Можно?

— У нас для этого печка есть. Как у Емели, помнишь?

— Да! — Голос мальчика разлетелся звонким эхом по старой аллее, и над их головами взметнулась стая птиц. — И дух еще есть!

— Ну, все, началось, — хлопнула себя по лбу Аглая. Комар загудел между ее пальцами и вырвался на свободу.

Глава 10

Вернувшись во флигель, Аглая оставила входную дверь открытой и даже подперла ее табуреткой, чтобы не захлопнулась. Летний воздух был упоительно свеж, а вот настроение не очень. И чего она на Ивана Петровича взъелась? Нормальный же дядька! И прогулка получилась хорошая. Но нервы, конечно, ни к черту. Одичала совсем.

Зато аппетит у Тимофея прорезался. Съев йогурт с печеньем, он тут же потребовал обещанную удочку. Обещала, значит, сделай! При помощи кухонного ножа Аглая кое-как укоротила ветку и привязала к кончику шпагат, клубок которого нашла на кухонной полке.

Пока Тимофей «удил» в старом фонтане, Аглая перетрясла половики и помыла холодильник. Ирина сказала, чтобы они чувствовали себя как дома. А что может быть лучше, чем влажная уборка и проветривание? Самое время, чтобы усадьба присмотрелась к ним, а они к ней.

В кабинете нашелся старенький транзистор. Батарейки в нем наверняка давно сдохли, нужно купить новые, чтобы слушать новости или музыку. Бабушка, например, предпочитала именно радио и совсем не смотрела телевизор. Даже сериалы, каждую серию которых любили обмусоливать ее соседки по подъезду. Нет, бабуля предпочитала разгадывать кроссворды и вышивать под театральные радиопостановки. Особо правда не вникала, спросишь — может и не вспомнить, о чем там вообще речь шла. А вот Аглая любила слушать.

Ирина обеспечила их достаточным количеством продуктов, и все же следовало посетить местный магазин, чтобы прикупить что-то для сына. Нужны были игрушки, книжки, раскраски и карандаши, чтобы занять ребенка. И зарядка для телефона была нужна, чтобы сообщить Борису, что с ними все нормально и возвращаться они не намерены. Однако при мысли, чем это все может обернуться, Аглая сникла.

— Да, жизнь — это не сериал, — пробормотала она, глядя на закидывающего «удочку» Тимофея.

Чтобы не думать, Аглая стала чистить картошку, а когда ставила ее варить, услышала от двери вежливое покашливание. Обернувшись, не сдержала улыбки:

— Иван Петрович? Давненько не виделись!

— Так точно! — Старик поставил ведро и огляделся. — Кашеварите?

— А я тоже рыбу ловил! — подбежал Тимофей. — У меня и удочка есть, вот! — он помахал в воздухе веткой.

— Ай да молодец, боец! — потрепал его по макушке Иван Петрович, и столько в его голосе было теплоты, что Аглая предложила:

— А давайте, я вас чаем напою? Вы же на реке с утра, наверняка проголодались.

— Чаем напоишь? Это я завсегда с удовольствием!

— Есть хлеб, масло и колбаса. Сейчас я руки помою и бутерброды приготовлю. А вы присаживайтесь.

— Долго не задержусь, не переживайте. Мне еще рыбой заниматься, а то по такой жаре протухнет.

— Да, не хотелось бы, чтобы испортилась. Тимоша, ты с нами будешь чай пить?

— Нет, я еще погуляю!

— Только никуда не уходи, понял?

— Понял!

— Хороший мальчишка, — сказал Иван Петрович. — Что же ты, одна его воспитываешь? Отец-то есть?

— Есть, — не стала скрывать Аглая.

Иван Петрович присел за кухонным столом, разгладил ладонями клеенку и снова огляделся.

— Давненько я здесь не был.

Аглая зажгла огонь и поставила чайник на плиту.

— Ира сказала, что здесь давно никто не живет, — сказала она и стала нарезать хлеб.

— Надолго к нам? — осведомился старик.

— Как получится.

Иван Петрович покачал головой, Аглае показалось, что сейчас он начнет расспрашивать о ее жизни во всех подробностях, и ей придется юлить, придумывать что-то. Голова все еще была тяжелой, да и мутило то ли от напряжения, то ли от нехватки сна, то ли еще от чего. Ударилась она затылком тогда неслабо. Любые вопросы, даже самые простые, теперь казались с подвохом. Она будто брела по минному полю, не понимая, в каком месте таится опасность. До этого дня ей бы даже в голову не пришло врать, поэтому сейчас Аглая старалась максимально придерживаться той версии, которую они состряпали вместе с Ириной.

Она внимательно посмотрела на Ивана Петровича. Вот если бы на его месте сидел, к примеру, участковый, а в селе такой наверняка имеется, ей бы пришлось выложить все как есть. И что тогда? Смогла бы она склонить его на свою сторону?

Закипел чайник. Аглая помыла кружки и залила кипятком чайные пакетики.

— Вот сахар, бутерброды. Ой, есть суп, если хотите. Овощная лапша.

— А хочешь, я тебе завтра ухи свойской принесу? — предложил Иван Петрович. — Настоящей! Ты такой никогда не попробовала!

— Откуда вы знаете, что я пробовала, а что нет?

— А у тебя лицо небалованное, — выдал старик и, отломив от хлеба маленький кусочек, отправил его в рот.

Ну, конечно, как она могла забыть о своем лице! Лицо у нее и правда, небалованное. Зато битое.

— Анна Николаевна, царствие ей небесное, вот такая же была. Отходчивая.

— Анна Николаевна? — пропустила мимо ушей его догадку Аглая.

— Новиковых бабка.

— А... понятно.

— Хорошая была женщина. Приятная.

— Мне Ирина рассказывала, что в этом флигеле ее дед жил. Вы его тоже помните?

— Ну еще бы! — крякнул Иван Петрович и огладил бородку. — Разве ж такое забудешь.

— Какое такое? — Аглая присела на краешек стула.

Иван Петрович добавил пару ложек сахара в чай и стал медленно, по часовой стрелке, водить ложкой.

— Да что обэтомговорить? Дело прошлое...

— А я страсть как люблю послушать о прошлом! Понимаете, Ира сказала, что он умер не в доме, мне бы не хотелось, чтобы мой сын жил там, где...

— Ладно, — старик уселся поудобнее, — расскажу тебе кое-что, так и быть. Случилось это, значит, по осени, лет восемь тому назад. Сентябрь в том году случился дождливый, но теплый. Грибов страсть сколько повылезало! Белые-то ящиками собирали, да что ящиками, машинами возили! Я уж дом купил, ремонтом занялся. Все

Аглая глянула в окно и проверила Тимофея. Мальчик сорвал огромный лопух и пытался насадить его на ветку в виде зонта.

«Надо обязательно купить игрушки...», — подумала она.

— Жена моя болела долго, скончалась. Дети выросли. Вот я сюда и переехал. Дед ихний, Новиковых, Александр Дмитриевич, человек был знающий, образованный, но... О покойниках, конечно, или хорошо, или никак, да только, получается, хорошего было не так уж много. Общались мы не то чтобы близко, как-то помог я ему с проводкой, потому что разбираюсь. Я тут заместо электрика в селе. А сплетни не люблю, так что поверить в то, что о нем рассказывали, изначально не мог.

Аглая повела бровями, потому что именно сплетнями они сейчас и занимались, но любопытство взяло верх. Иван Петрович откашлялся в кулак, а затем вдруг ни с того, ни с сего указал пальцем на ее щеку.

— У тебя откуда эдакое-то украшение?

— А это я об дверь ударилась, — вспыхнула Аглая.

— Об дверь, значит... Ну, тебе виднее, — усмехнулся старик. — Так о чем это я? А, ну вот, значит. Анна Николаевна, супруга его, всю жизнь работала фельдшерицей. А он, как бы тебе сказать, буйный был мужик. Выпить любил, а с тем делом и руки распускал. Пагубная страсть, сама понимаешь. Взять хоть Хемингуэя...

— Я в курсе про Хемингуэя, — кивнула Аглая. Невежливо, конечно, перебивать, но так они до вечера могут просидеть, вспоминая знаменитых алкоголиков. — Так что же с ним случилось, с новиковским дедом? Ира сказала, у него удар был.

— Ага. Нашли его в парке, рядом с фонтаном.

— Да ладно? — ужаснулась Аглая и снова посмотрела в окно. Час от часу не легче. Уж лучше бы не спрашивала!

— Вот так-то, да. Крепкий мужик был. Мог бы еще жить и жить. Но в последние полгода он вообще с катушек съехал, хлебал как не в себя.

Аглая отставила кружку и оперлась подбородком в кулак.

— Я слушаю, слушаю, Иван Петрович! Хотя теперь мне все понятно, водка до добра не доводит.

Старик скептически причмокнул:

— Оно, может, и так! Но есть одна странность... Я ведь про усадьбу тебе не просто так намекал.

— Ой, вот только не надо опять об этом!

— Ты слушай дальше, не перебивай. Пошел я, значит, к нему как-то, хотел на рыбалку пригласить. А он меня и на порог не пустил. Было это, как сейчас помню, за неделю, может, дней за десять до того, как с ним беда приключилась. Я ж как подумал? Будем на речку вместе ходить, балакать об жизни. У него, вишь, библиотека какая? — кивнул он в сторону книжных полок. — С умным-то человеком и поговорить приятно.

Аглая кивнула. Она уже обратила внимание на библиотеку, которая без должного внимания и ухода покрылась пылью. Чтобы привести все в порядок, ей придется потратить еще уйму времени, чтобы протереть каждый том.

— Ты видела, внизу у реки место хорошее, а дорога-то, почитай, мимо усадьбы идет, — продолжал Иван Петрович. — У самой деревни река измельчала. А здесь все как я люблю. Ну, стало быть, сунулся я к нему, все чин чинарем: пол-литра прихватил и батон сырокопченки. А он дверь открыл, смотрит на меня и спрашивает, чего, мол, надо? Ты зачем нам мешаешь? Я извинился. Говорю, прости, мол, великодушно, хотел наладить, так сказать, добрососедские отношения. Ежели что, могу в другой раз зайти. Он на меня зыркнул исподлобья-то и говорит: не приходи, она против будет. — Иван Петрович выгнул рот скобкой, выпятив подбородок.

— Что же в этом удивительного?

— Поперся я, значит, восвояси, — не обращая внимания на ее реплику, продолжил старик. — А когда мимо окон-то шел, возьми да глянь!

Аглая посмотрела на окно, а потом на Ивана Петровича.

— Стоит он посреди комнаты и разговаривает с кем-то, — негромко сказал тот. — Я сторонкой отклонился, чтобы посмотреть, что за новая хозяйка у него появилась при живой-то жене...

Аглая прикусила губу. Слушать рассказы про чужие измены было неприятно. Очень неприятно.

— А в комнате-то никого и нет, кроме него! — заявил старик.

— Погодите, я что-то совсем запуталась, — Аглая потерла виски. — Может, вам показалось? Ну а потом, люди иногда говорят вслух. Особенно, когда одиноки… — она коротко вздохнула. Сколько времени она говорила сама с собой, пытаясь ответить на вопрос, как докатилась до такой жизни.

— Да ведь я тоже так поначалу подумал, — тем временем рассуждал Иван Петрович. — Но гляжу, он руками машет, будто кому-то что-то объясняет. Я поближе подошел и за окошком-то встал. И опять никого не увидел.

— М-да, история, конечно, странная, — согласилась Аглая. — И поучительная. Алкоголь — зло. От него белая горячка случается.

Старик крякнул и хлопнул себя по колену.

— А усадьба-то здесь при чем? — усмехнулась Аглая.

— Вот мы и пришли к основному. Поговаривают, что фонтан этот не просто так появился. Что у одного из молодых барчуков зазноба была, Марьей звали. Любил он ее сильно, только жениться не мог. Она из бедных была. Он, конечно, погоревал, но род нужно было продолжать, поэтому выбрал себе жену по рангу и сословию.

— Высокие отношения, — развела руками Аглая.

— Да погоди ты с выводами! Он и фонтан-то поставил, чтобы, значит, она всегда перед глазами была. А жена его вскорости зачахла. Я хоть и военный человек, в потустороннее не верю, однако ж… — Иван Петрович пожевал губами. — Говорят, сгнобила ее прежняя зазноба. Прокляла, значит.

— Ясно, что-то подобное я и предполагала. Все это, конечно, интересно, но не доказуемо. И вам, как человеку военному, должно быть стыдно, что вы всякие россказни за правду принимаете.

— Но ведь, скажи, романтично? — хихикнул дед.

— Очень! Фонтан красивый, его отмыть и отполировать надо. И девушка хорошо сохранилась. Только это копия одной из скульптур Павла Соколова. Был такой скульптор в девятнадцатом веке. Его девушка с кувшином установлена в Екатерининском парке Царского села.

— Ого, да ты знаток! Ладно, Аглаюшка, больше мне тебя удивить нечем, пойду я. Рыбу, значит, брать отказываешься? — поднял он с пола ведро.

— Откажусь, Иван Петрович. Не до рыбы пока.

— Не надо ль подсобить чем по хозяйству?

—

— Сама так сама. Ты, главное, ничего не бойся!

— Вашими молитвами.

— А я ж тебе главного в этой истории не сказал! — остановился старик. — Я когда у окна стоял, слышал, как Новиков ее по имени назвал.

— Кого?

— Ну, ту, с кем он разговаривал.

Солнце опустилось, спряталось в кронах дубов и кленов, озаряя все вокруг золотисто-розовым цветом. Аглая прищурилась, глядя на Ивана Петровича. Старик сделал хитрое лицо и, выдержав паузу, с подвыванием произнес:

— Ма-арьюшка...

— Ну, все, с вас уха, Иван Петрович, — погрозила ему пальцем Аглая. — И щука. Фаршированная! За вредность!

Старик рассмеялся в голос. Когда он ушел, Аглая вернулась в дом. Выключила картошку и замотала кастрюлю полотенцем. День выдался богатым и на погоду, и на разговоры. А ведь еще не вечер. Скоро придет Ирина, будет звать ее на гулянья. Снизу из-под холма уже слышались переливы гармошки.

Она зашла в спальню, чтобы закрыть форточку. Повернулась к кровати и замерла: василек, который она сама оставила на подоконнике в кабинете, теперь лежал на подушке.

Глава 11

Двинская тайга, 1964г.

В ту зиму умерла бабка Гмыря. Это она еще пожила. Ей, прошедшей тюрьму, потерявшей почти все зубы и здоровье, самой было смешно, что она все еще «коптит» воздух. Жальче, конечно, младенцев или молодых, но без Гмыри стало как-то особенно тоскливо. Теперь-то уж Прасковья знала, зачем тела сжигают: вокруг непроходимая чаща, в которой зверь дикий водится. По ночам, совсем близко от изб, воют волки. Нужно обороняться от непрошенных гостей, ужель еще за кладбищем следить? И то ужас какой: разроет зверь могилу, как нору, растащит кости. Спаси и помилуй, господи...

И хоть к страшным кострищам Прасковья давно привыкла, а все же старалась правдами и неправдами укрыться, чтоб лишний раз не видеть. После поминальной службы выходила из молельной одной из последних, плелась позади толпы, а потом шмыг в пустую избу, словно голодная мышь. Спрячется под заваленными тряпьем лавками или за печкой и сидит там тихо-тихо, пока все не вернутся. А потом в дела включится, будто так и надо, и никто ей ничего супротив ни разу не сказал.

Расти она не росла, оставалась мелкой и тощей, что ивовая веточка. И еще одна беда с ней приключилась, аккурат с того дня, когда матери не стало, — голос свой Прасковья то ли сорвала, то ли какая другая болячка одолела, но говорить она перестала и потребности в этом более не испытывала. Ее жизнь, расписанная с утра до вечера, не требовала слов. О чем говорить, когда все наперед известно? Вот она — жизнь, а вот — смерть. И разницы между ними никакой.

Ложишься спать и будто проваливаешься в черную болотную жижу. Темнота заползает через уши, ноздри и рот, не заткнешь, не отвертишься. Но зато в этой темноте через какое-то время становится легче и спокойнее. Перестаешь слышать лающий кашель и сипящий храп, забываешься тяжелым сном, мечтая однажды не проснуться. Будто бы сон — это смерть. Поначалу страшно, а потом — хорошо...

Но утро все равно наступало: холодное, тоскливое, несущее с собой привычную тоску по чему-то живому и теплому.

Молитва, скудная еда, работа, затем опять молитва.

По зиме вообще труднее жилось. Домашних животных следовало беречь пуще глаза: наступит весна, даст бог, плодиться начнут. Но с каждым годом телят и козлят рождалось все меньше. В общине питались в основном тем, что с огорода. Ибо чревоугодие — большой грех.

Однако в доме отца Дементия было иначе.

Иной раз ветер подует и запахи принесет такие, что дышать забываешь. А нюх у Прасковьи стал отменный, даром что немая.

Но праздники случались.

Мужчины, что при отце Дементии жили, ходили на охоту. А общинные — нет. Старики да подростки оставались на хозяйстве. Раньше Прасковья об этом не задумывалась, а теперь соображает. Ружья-то только у главных. Так вот, если удается подстрелить кабана или лося, то уж тут радость великая. В ход идет все вплоть до рогов и копыт. На улице мясо хранить нельзя, после разделки куски складывают в подпол, вырубая в мерзлой земле что-то вроде колодца.

Печи топят ближе к вечеру, чтобы хватило на ночь. Утром от дыма болит голова, а изо рта идет пар. Тетка Галина с вечера заваривает в чугунке ягоды сушеной лесной рябины и клюквы, которые они собирали на болотах все летние и осенние месяцы до самых заморозков. Утром настой еще горячий и терпкий, Прасковья перекатывает на языке мелкие косточки, пытаясь их раскусить. От кисловатого вкуса смешно сводит скулы. Странно, но именно это смиряет ее с наступлением утра.

Отец Дементий постоянно говорит о грядущем конце света, и, просыпаясь, Прасковья первым делом прислушивается, страшась открыть глаза. Но потом приходит осознание, что если она слышит и чувствует, то, значит, еще жива, и мир вокруг жив. Об этом воют зимние ветра и плачет весенняя капель.

Об этом бьется сердце, когда Прасковья видит Алешку.

Он вытянулся, над верхней губой уже пробивался темный пушок. Сила в нем появилась. Глянешь, как дрова рубит, сама вспотеешь. Однажды принес он ей белку. Глазки у нее что бусинки! И ушки чудные... Пока Прасковья решала, где ее поселит, Галина убила белку и освежевала, оставив лишь беличий хвост. Прасковья проплакала за избой до темени и теперь прятала хвост на шее под тулупом. Грел он ее и забыть о теткиной жестокости не давал.

Бывает, сидит Прасковья, плетет из соломы куклу, а потом глянет на Галину так тяжело, что самой становится жутко от черных мыслей.

Есть она тогда похлебку из белки не стала, вышла из-за стола и опять на полати залезла. А никто и не спросил, чего это она вдруг заартачилась. Не хочешь, другим больше достанется.

Она уже не помнила, когда в последний раз к ним в общину пришел кто-то новый. Но даже те, кто был с ней рядом несколько лет, порой исчезали одним днем. Вот был человек, и нет его. Не болел, не помер, а просто... исчез! Прасковья знаками попыталась об этом у тетки выведать, а та на нее замахнулась и прошипела, словно змея, что каждого, кто от веры отступил, лютая смерть за порогом дожидается. Вот и думай, гадай... А что гадать: шишимора болотная утащила или леший. Разве ж можно одному в их лесах-болотах блуждать?

Тогда Прасковья долго думала

... — Давай ведро, сам понесу, — сказал ей Лешка, когда случилось им вместе за водой идти.

Одной бабе нельзя: мало ли, зверь какой увяжется, или под лед провалится бедовая? Обычно по двое и ходили, а тут Лешка мимо шел, вызвался. А Прасковья так обрадовалась, что аж подпрыгнула. Хорошо, тетка не видела. Огрела бы ее коромыслом-то.

День выдался морозный, солнечный. Снег искрился и переливался серебром и самоцветами. Помнится, были у Галины серьги такие, блескучие! Сняла их тетка, потому как грех. А куда дела, неведомо. Неужели, выкинула? Жалко…

Прасковья обернулась, глянув на темнеющие в морозном воздухе темные крыши: дымок столбом в небо вьется только над избой Дементия.

— Холодно тебе? — Ресницы и волосы под шапкой у Лешки подернулись инеем.

Прасковья вытащила ладонь из рукавицы и дотронулась до его щеки. И сразу стало так щекотно и жарко, словно огоньки по телу побежали.

— Красивая ты, Прасковья, — вдруг сказал он.

А она будто того и ждала! Красивая, ой...

— Завтра на охоту пойду. Отец разрешил.

«Да как же? Один, что ли?!» — Прасковья ткнула пальцем в сторону заснеженной чащи, выпучила глаза и покачала головой.

Алешка усмехнулся, глянул на нее с вызовом:

— Может, и кабана завалю!

Она показала указательный палец и вопросительно нахмурилась.

— Боишься за меня? Не бойся, справлюсь!

Она опять замотала головой, схватила его за рукав. Идти в одиночку на дикого кабана?! Да он с ума сошел! А ежели что случится?

— Жалеешь? — удивленно пробормотал он. — Глупая, бабья жалость только силы отнимает.

Прасковья топнула и отвернулась обиженно.

— Да ладно, не один я буду. Кто ж на кабана в одну харю двинется? Но спасибо тебе, что беспокоишься. Хорошая ты, Прасковья. Отец сказал, что ружье в собственность даст, потому как я ему верой и правдой служу.

Она замерла, недоверчиво посмотрела. Да что же он говорит?

Ох, гореть ей в адском пламени за свои чувства! Неужели не видит Лешка, как она по нему страдает? Да ведь сказал же: красивая, хорошая...

— Я за водой, — коротко бросил он. — Здесь стой!

Лешка стал спускаться по замерзшим, вырубленных топором ступеням к полынье. За ночь она меньше становилась, а все равно, боязно. Не дай бог опрокинуться — под лед уйдешь... к водяному царю...

Прасковья было за Лешкой потянулась, но осталась, как было велено. Он оглянулся и широко улыбнулся.

Может, сладится у них? — вдруг встрепенулось ее сердце. И опять стало щекотно и жарко. Как от беличьего хвоста...

Глава 12

Аглая услышала нежный переливчатый смех Ирины, когда мыла окно в кабинете. Ей с трудом удалось его открыть, потому что рамы слиплись. Но внутри и снаружи скопилось столько пыли и сухих насекомых, что Аглая была решительно настроена довести дело до победного конца. В ней будто второе дыханье открылось, хотелось всего и сразу. Дома все делалось через силу, потому что как ни старайся, а все равно носом ткнут. Она уже и забыла, что можно петь, когда готовишь, или кружиться со шваброй, представляя себя на балу. Кто-то скажет, глупо, но счастье внутри женщины всегда проявляется в делах. Тогда и еда вкуснее, и дом становится уютнее и теплее, даже если не нашпигован модной техникой и дорогой мебелью.

«Неужели нельзя лишний раз с пылесосом пройтись? Ты же дома сидишь, ничем не занята!»

«Опять Тимоха картинки дурацкие рисовал? Только глаза портит! Что за мужик вырастет? Сопливая рохля!»

«Боренька мясо любит нежное, а ты вечно пережариваешь, Аглая! Учу тебя, учу. И блины у тебя толстые, и суп жидкий!» Свекровь всегда была на стороне сына и старательно не замечала ни припухших глаз, ни синяков, ни напряженной атмосферы в доме. Виновата всегда женщина. И ведь Аглая верила, старалась измениться, стать лучше.

Вот так принимаешь за чистую монету упреки, ищешь в себе изъяны, ковыряешь незаживающие раны. А любовь через них просачивается, утекает, исчезает в серой обыденности. Остается лишь боль и тугая спираль внутри, от которой перехватывает дыхание и саднит в горле. А ведь ребенок смотрит на тебя, на то, как ты справляешься со стрессом, и учится. Поступки взрослых важнее слов. Так что не обманешь...

И вот, когда она, стоя на подоконнике возила мокрой тряпкой по стеклу, щурясь от солнечных бликов, в отдалении и раздался смех Ирины. Счастливый, беззаботный, от которого у нее потеплело на душе.

Саму Ирину Аглая еще не видела, и не понятно было, идет ли подруга к усадьбе, или просто гуляет где-то поблизости. Вода в тазу стала темно-серого цвета, воздух пах вольготно цветущими в тени под окнами ландышами и типографской краской. Аглая встала во весь рост и широкими движениями, до скрипа, стала стирать воду скомканным газетным листом. Стопку старых пыльных газет она нашла возле печки.

Тимофей все это время сидел за столом и обводил простым карандашом кленовый лист на тетрадном листе и, кажется, был очень увлечен.

Аглая спрыгнула с подоконника, взяла таз и уже хотела было отнести его на кухню, чтобы вылить грязную воду в раковину, но вспомнила одну примету, о которой ей говорила бабушка. Раньше, когда та жила в своей деревне, использованную воду выливали под дерево, чтобы в доме всегда царило благополучия, достаток и мир. Интересно, если бы Аглая так и делала, живя с Борисом, сработала бы эта примета?

— Угу, с ведром с шестого этажа и обратно. На радость соседям, — пробормотала она с горечью и решительно понесла таз к выходу. Но тут Тимофей вдруг оторвался от рисунка и окликнул ее:

— Послушай, мама, что я придумал!

— Конечно, я тебя слушаю, сынок! — Аглая придержала таз бедром и потерла влажным запястьем щеку.

Мальчик положил ладошку на рисунок, поерзал на стуле и, немного сбиваясь с ритма, произнес:

— Вот лист... и он ребенок клена... Совсем, совсем еще зеленый! Но ветер дунул, он упал. Все потому, что листик мал…

Аглая ахнула:

— Это ты сам сочинил?

— Да. Но получилось грустно. Вот если бы у меня были цветные карандаши, я бы сочинил веселое.

— Да, я. я понимаю! — У нее увлажнились глаза и защекотало в носу: «Рохля?! Нет! Тимоша — замечательный, талантливый ребенок!» — Завтра же куплю тебе

— А если б я был сыном клена, то был бы очень удивленный! — рассмеялся Тимофей.

— Ну... я бы тоже удивилась. Со мной останься, сделай милость! — подхватила его смех Аглая. Что же это такое происходит? Чудеса, да и только!

— Эй, вы здесь? У вас дверь открыта! — раздался голос Ирины. Через минуту она уже стояла в кабинете. Лицо ее светилось, глаза блестели. — Как вы тут?

— Хорошо! Погоди, я воду вылью!

— Да боже ж мой, Дроздовская, ты окна моешь?! С ума сошла! Погода замечательная, гулять надо!

— А мы уже гуляли! И даже гостей принимали.

— Это кого же?

— Мы с дедушкой Ваней на реке рыбу ловили! А мама сделала мне удочку! Сейчас покажу! — Тимофей слез со стула и побежал на улицу.

— Иван Петрович заходил, — вытирая руки, объяснила Аглая. — Мы с ним на берегу познакомились. Я так поняла, он — военный пенсионер.

— А, ты, наверное, про Ипатьева. Хороший дядька. Так, собирайтесь уже. Пашка шашлык замариновал. Осталось овощи порезать. Поможешь?

— Конечно, Ира! Но неудобно как-то. Свалились вам на голову.

— Мне казалось, мы этот вопрос уже закрыли. Живите пока, а потом что-нибудь придумаем. И кстати, — Ирина оглядела ее, — надо тебя приодеть, что ли. У меня есть пара сарафанов, я их уже не ношу.

— Не-не, я нормально! — замахала руками Аглая.

— Дают — бери, бьют — беги. Короче, не спорь. Примеришь, а там решим.

— Мам, можно я листик в фонтан отнесу? — вернулся Тимофей. — Там лежат его друзья!

Ирина вскинула брови и проводила бережно прижимающего к груди сухой кленовый листок мальчика удивленным взглядом.

— Чего это он?

— У Тимоши сейчас период осознания радости и грусти, — вздохнула Аглая. — Стихи начал писать, представляешь?

— А я в его возрасте куклам ноги откручивала, — хмыкнула Ирина. — А одной даже дедовой бритвой волосы выбрила. Вот он ругался... Не из-за куклы, конечно, а...

Она посмотрела в сторону, и лицо ее обрело болезненно-напряженное выражение, будто его накрыла тень, на мгновение исказив красивые черты.

— Представляешь, Ира, а мне Иван Петрович сказал, что с вашей усадьбой связана какая-то легенда, — поспешила сменить тему Аглая.

— Глаш, ты серьезно? Неужели веришь всяким сплетням и россказням? Ипатьев — большой любитель поболтать, нашел свободные свежие уши. Так что не стоит ему верить. Как-то он у нас в реке дельфина видел!

Аглая моргнула, и вот уже холодность во взгляде подруги вновь сменилась ироничной улыбкой.

— Да не поверила я, не переживай. Как говорится, не учи физику в школе, и вся твоя жизнь будет наполнена магией и волшебством. А физику я любила.

— А я нет, — фыркнула Ирина. — Но понимаю, что не все поддается логике и объяснению. Например, любовь. Что это по-твоему?

Аглая отвела глаза.

— Любовь — это... наверное, болезнь. Что-то вроде гриппа. У кого-то есть к ней врожденный иммунитет, а кому-то приходится переболеть ею в тяжелой форме с последствиями. Ладно, не будем о грустном. Главное, что у тебя с этим делом все хорошо. Слышала, как ты смеялась на улице.

— А, это я Кирилла встретила. Он тоже придет на ужин.

Через полчаса они отправились в дом Новиковых. Аглая закрыла окна, собрала остатки газет и еще раз прошлась внимательным взглядом по своему новому жилищу. Стало чище, свежее, но подспудно что-то тревожило ее, словно она забыла выключить утюг, которого во флигеле не было.

Тимофей бежал впереди, время от времени отвлекаясь то на цветок, то на сидевшего в паутине паучка. Все ему было в диковинку. Что с него взять, городской ребенок. Вроде всем интересуется, но оборачивается, ловит материнский взгляд, потому что боится потеряться.

Дорога до дома Новиковых шла под уклон, и Аглая не удержалась: сложила ладонь козырьком и посмотрела на усадьбу, которая в лучах медленно уходящего к горизонту солнца обрела загадочный розовато-малиновый ореол.

— Марьюшка... да уж...

— Ты что-то сказала? — окликнула ее Ирина. — Пойдем скорее, поужинаем и на гулянья! Страсть как хочется чего-нибудь эдакого да под гармошку! Тимон, пригласишь меня на кадриль?

— А что такое накадриль? Я не умею.

— А я тебе покажу! — подмигнула Ира.

Аглая звонко рассмеялась. Господи, хорошо-то как!

Глава 13

Задняя калитка дома Новиковых тоже утопала в зарослях сирени. Аглая ткнулась носом в пышную гроздь и прислушалась. Во дворе играла музыка — известный старинный романс. Глубокое, хрипловатое женское контральто даже показалось ей знакомым. Возможно, она слышала его, когда жила с бабушкой. Та очень любила русские романсы и бережно хранила пластинки, оставшиеся у нее с юности. Сейчас они лежали в стареньком чемодане вместе с семейным архивом в подвале, и Аглая почувствовала безотчетный страх от мысли, что Борис выбросит ее вещи, как, по сути, выбросил ее из своей жизни.

— Паша, встречай, мы здесь! — крикнула Ирина, закрывая засов.

Аглая, держа Тимофея за руку, посторонилась, пропуская ее вперед.

На выложенном уличной плиткой настиле вокруг мангальной зоны стояли плетеные стулья. На столике в виде деревянной колоды, стояло блюдо с молодой петрушкой и укропом. Пахло свежескошенной травой, пышные кроны старых яблонь пронизывали солнечные лучи.

— Ну, наконец-то! Как же вы долго! — Павел вышел из веранды, держа в руках миску с нанизанным на шампуры мясом.

— Аглая окна намывала, представляешь? — усмехнулась Ирина.

— Я просто люблю чистоту и порядок, — смутилась та.

Она переживала, что ее упрекнут в самовольничестве, или, чего хуже, решат, что недостаточно хорошо подготовили для нее временное жилище. А ведь она была благодарна не только за приют, но и за возможность заниматься полезным трудом. Это здорово отвлекало ее от тяжелых раздумий.

— Я тоже люблю, но как пользователь, а не исполнитель, — разглядывая ноготочки, заявила Ирина.

— А мне нравится мыть, чистить, скоблить, — продолжала оправдываться Аглая. — Я все время представляю, как доведу дело до ума, и старая вещь будет...

— Как новая? — покосилась на нее Ирина.

— Новой она, конечно, уже не станет, но зато будет дышать, словно зелень после дождя.

— Чудесное сравнение, Аглая, — Павел взглянул на нее немного удивленно, поставил миску и перекинул висящее на спинке кресла полотенце на

Мальчик выпустил руку Аглаи и сделал шаг вперед.

— А мне цветные карандаши купят! Еще мы на речку ходили. Там рыба! Ой, я же удочку забыл!

— А откуда у тебя удочка?

— Мама сделала! Я почти поймал щуку в фонтане! Но она сорвалась...

— Да ну? А тебе нравится в новом доме?

Тимофей посмотрел на мать, но, заметив висящий под яблонями гамак, тут же переключился на него:

— Ой, мама, это что? Кроватка такая? А кто в ней спит?

— В ней необязательно спать, можно просто качаться. Хочешь? — улыбнулся Павел.

— Не знаю, как насчет просто качаться, но ты все время засыпаешь и храпишь! — пожурила брата Ирина. — Смотри, какой мамон отрастил, — похлопала она его по животу.

— Это комок нервов, Ириш! — Павел взял мальчика за руку и повел к яблоне.

— Чем я могу помочь? — спросила Аглая, наблюдая за тем, как мужчина сажает ее сына внутрь гамака и скидывает лишние подушки. Бояться, что Тимофей упадет и расшибется не стоило, гамак был достаточно глубоким и свисал почти до земли. Да и что за мальчишка без синяков и царапин, в конце концов? Пора прекращать трястись над ним, словно курица-наседка над своим яйцом. И все же она вздрогнула, когда Павел качнул гамак как качели.

— Глаш, не суетись! Все успеем! — перебила ее Ирина и потянулась, вскинув вверх тонкие руки. — Пойдем ко мне, я из тебя человека сделаю.

Аглая покраснела, испытывая неловкое чувство досады на саму себя. Другого человека из нее сделать не получится, как говорится, что выросло, то выросло.

— Ириш, угли уже готовы, сейчас шашлык пожарю и, собственно, все. Можно накрывать. Аглая, если вам не трудно, нарежьте овощи и хлеб, пожалуйста. Они на веранде.

— Ладно, ты помогай, а я носик припудрю, пока Кирилл не пришел, — шепнула Ирина и легкой походкой пошла в дом.

А Аглая направилась на веранду, где нашла сложенную скатерть и пластиковый тазик с помидорами, огурцами и редиской. Сквозь колышущиеся занавески на веранду проникал щекочущий аромат дымка, над высокими пышными флоксами гудели пчелы, и сильный, бархатистый голос выводил:

Отвори потихоньку калитку

И войди в тихий сад, словно тень.

Не забудь потемнее накидку,

Кружева на головку надень...

Аглая замерла, внимая мелодии и глядя на деревянные, источенные временем рамы, пока не услышала, что ее зовет Павел:

— ...на кухне!

— Что? — она вздрогнула и отвела занавеску, вглядываясь в его раскрасневшееся от жара лицо.

— Возьмите нож и доску, пожалуйста. Я забыл принести. Кухня справа от гостиной. И еще, — он приблизился на несколько шагов и сложил ладони рупором возле рта: — …кажется, в доме есть карандаши и старые игрушки. Если вы не брезгуете, то я поищу.

— Буду очень признательна! — поблагодарила Аглая.

Она направилась в дом. Оказавшись в гостиной, задержалась у старинного рояля с открытой крышкой и нотами на подставке. На миг ей показалось, что она ошиблась, приняв исполнение романса за запись с пластинки, и что это кто-то незнакомый сидел здесь и пел хрипловатым голосом, от которого у нее мурашки бежали по телу. Тряхнув головой, Аглая глубоко вдохнула и огляделась.

В гостиной царил прохладный полумрак и громко тикали массивные бронзовые часы. Стены были оклеены плотными, с золотыми полосками, зелеными обоями. Тяжеловесный книжный шкаф, доверху заполненный книгами, вокруг невероятное количество картин, натюрмортов, эстампов, фарфоровых и глиняных фигурок и фотографий. Кресло-качалка с накинутым на сидение вязаным пледом, круглый табурет перед роялем, засохший розовый букет в керамической вазе и облетевшие рыжеватые лепестки на деревянной, покрытой коричневым лаком этажерке.

Стараясь ничего не задеть, Аглая медленно двигалась по периметру гостиной и рассматривала семейные реликвии Новиковых и Уржумовых, как было написано на обрамленных в стекло, пожелтевших от времени снимках. Один из них ей особенно понравился: на нем была изображена женщина средних лет с пышными, скрепленными на затылке волосами, милой улыбкой и выразительными темными глазами.

Было что-то стремительно ускользающее в ее взгляде. Что-то манящее, упоительное и горьковатое, словно последние дни лета. Или молодости...

Опомнившись, Аглая спешно покинула гостиную и направилась на кухню. Нож и доску обнаружила сразу. Кухня, хоть и небольшая, была светлой и уже пережила ремонт. Аглая с уважением оглядела внушительный немецкий холодильник и стальную микроволновку, взяла необходимое и, бросив взгляд в окно, заметила перед домом Катерину. Приподнявшись на носочках, девушка заглядывала через забор, а затем вдруг вскинулась, будто увидела кого-то, и быстро зашагала вдоль забора, скрывшись за ветками сирени.

А Аглая вернулась на веранду.

Когда она уже занесла нож над огурцом, послышался смех Ирины, а следом мужской голос:

— Иду я и вижу, как какая-то мадам с подбитым глазом развешивает перед флигелем свои труселя! Я ее спрашиваю, вы что здесь делаете? А она мне: живу! Живу, представляете? — Мужчина заразительно расхохотался.

Аглая сразу поняла, кто это.

— Надо выйти. Прямо сейчас, — приказала она себе и одернула занавеску.

Когда она появилась с покрасневшими щеками и зажатым в кулаке ножом, «ковбой» еще смеялся.

— Знакомься, Кирилл, это Аглая, — прикусив цветок маргаритки, проворковала Ирина. — Мадам, как ты выразился, и по совместительству моя давнишняя приятельница.

— М-да, неловко получилось, — Кирилл шмыгнул носом, но Аглая заметила, что он едва сдерживается, чтобы снова не рассмеяться.

Он был чертовски красив. Точеные скулы, волевой подбородок, прямой нос, широкие брови, спортивная фигура. Мечта, а не мужчина.

— Мама, а я тебя потерял! — крикнул из гамака Тимофей.

— Никуда твоя мама не денется, малыш! — ответил Павел откуда-то сверху.

Аглая задрала голову и увидела его на маленьком балкончике второго этажа. Он держал пластинку, поместив ее ребра между раскрытых ладоней.

— Поставлю вам еще один романс, — крикнул он.

— О боже... — поморщилась Ирина. — Паша, умоляю, не надо! Давай что-нибудь современное! Уже скулы сводит, ей-богу!

— Да? Ну, ладно… конечно... Сейчас колонку принесу.

— Глаш, что там с овощами? — поинтересовалась Ирина. — Ты накрыла уже?

— Пять минут.

Аглая вернулась на веранду и, ухватившись за пупырчатый огурец, с размаху отсекла у него хвостик.

— Все к столу! — возвестил Павел, складывая готовый шашлык на широкое блюдо.

— Вы простите меня, не хотел вас обидеть, — сказал Кирилл, когда Аглая направилась мимо

— Действительно, — усмехнулась она и подхватила Тимофея. — Пойдем помоем руки, малыш.

— Я сам! — заявил Тимофей.

Шашлык получился на славу.

— У вас чудесный дом, — сказала Аглая, ссаживая сына со стула. Тот рвался из-за стола обратно в сад. — Здесь так спокойно. Ощущение, что время остановилось. И эти романсы...

— Это все Пашкина наливка, — рассмеялась Ирина. — Пара глотков, и ты в нирване.

— Кстати, я тут видела Катерину, — вспомнила Аглая.

— Катерину? — сидевший напротив нее Кирилл прижал к губам салфетку.

— Племянница батюшки Зосимы, — легонько ткнула его под локоть Ирина. — Помнишь, мы видели ее возле церкви? Красивая такая? — прищурилась она.

— Ириш, здесь только одна красавица, и это ты.

Аглая подлила себе компота в стакан.

— Голос у нее хрустальный, — поддержал сестру Павел. — Высокого дарования девушка.

— А ты у нас прям специалист, — усмехнулась Ирина. — Уж не за тем ли в церковь зачастил, а? Ну-ка колись, братишка!

Павел поперхнулся.

— Ира, я просто люблю музыку! Не выдумывай!

— Кирилл, а ты как относишься к церковному пению? — Ирина изогнулась в направлении своего избранника, уложив изящный подбородок на ладони.

— Не моя тема, — поморщился Кирилл и положил себе еще порцию мяса.

— Вот и я ничего не понимаю в церковных песнопениях, — Ирина захихикала.

— Красивая, к тому же талантливая. Это большая редкость, — сказала Аглая и тут же пожалела о своих словах, наткнувшись на недовольную гримасу подруги. Стоило придержать язык, напомнила она себе, когда дело касается других женщин, особенно сейчас, когда Ирина распушила хвост перед молодым столичным архитектором.

— Подожди, а где ты ее видела? — переспросила Ирина. — Ты же все время с нами была.

— В окно. Она стояла там, с другой стороны, на главной улице. Вы, наверное, с ней как раз пересеклись, — Аглая посмотрела на Кирилла.

— Никого я не видел, — пожал он плечами. — Или не заметил.

— Да? Наверное, разминулись.

— Наверное, — легко согласился он.

— Просто я подумала, что…

— Глаш, кончай, а? Далась тебе эта Катерина, — сердито перебила ее Ирина. — Как будто поговорить больше не о чем!

— Может, расскажете что-нибудь о себе, Аглая? — предложил Павел. — Вы человек творческий, а это всегда интересно.

— Скажем так, единственное мое достижение на сегодняшний день — это сын Тимофей. А творчество… ну, может быть, когда-нибудь, я снова начну рисовать. Давайте лучше про архитектуру? Кирилл, расскажите, пожалуйста, о вашей работе.

Молодой человек откинулся на спинку стула и, склонив голову, пристально посмотрел на Аглаю.

— А что именно вас интересует?

— Восстановление памятников архитектуры. Это ведь очень важное дело.

— И не дешевое, — ответил Кирилл. — Особенно для частных владельцев.

— Ничего, мы справимся, правда, Паша? — уверенно заявила Ирина и потрепала брата по плечу.

Тот пододвинул к Аглае тарелку с овощами и зеленью:

— Угощайтесь. Вы совсем ничего не едите.

— Спасибо, но я уже не могу больше. Скажите, Кирилл, а вы уже думали над планом реставрационных работ?

Прежде чем ответить, Кирилл поправил браслет дорогих часов. Когда она видела его у реки, часов на нем не было.

— Если Ирина и Павел решат передать мне полномочия по организации этого вопроса…

— Разумеется, мы так и поступим! — Скулы Ирины порозовели.

— Прости, я что-то пропустил? — негромко уточнил Павел. — Не помню, что бы мы обсуждали этот момент...

— Паша, мы обсуждали, — мягко, но настойчиво произнесла Ирина.

— Но, Ирочка, — мягко возразил Павел, — я считаю, что все следует хорошенько обдумать, составить план действий…

— Пока ты думаешь, усадьба развалится!

— Если она не развалилась за столько лет, то и сейчас постоит, — пробурчал Павел, а Ирина покраснела еще больше.

— Не забывай, Паша, что усадьба принадлежит нам двоим, — процедила она.

— Разумеется, Ирочка, — вздохнул тот и, как показалось Аглае, грустно усмехнулся.

«И чего я лезу не в свое дело? — подумала она. — Сами разберутся!»

Она украдкой посмотрела на Кирилла и тут же наткнулась на его внимательный, изучающий взгляд. Опустив голову, Аглая рефлекторно сжала колени и выпрямила спину. Ее бросило в жар, сердце пугливо сжалось. И в следующую секунду она почувствовала прикосновение к своей лодыжке. Сглотнув, Аглая замерла. Мягкое касание повторилось. Она подняла глаза и, воспользовавшись тем, что Ирина что-то объясняет брату, выдохнула через зубы:

— Прекратите!

На губах Кирилла играла едва заметная улыбка. Выдержав паузу, он чуть нагнулся:

— Что, простите?

— Перестаньте меня трогать!

Аглая дернула ногой, Ирина тут же умолкла и развернулась к ней. А Павел задрал скатерть и заглянул под стол.

— О, да у нас гости! Привет-привет, генерал!

Ничего не понимая, Аглая сдвинулась вместе со стулом и увидела здоровенного рыжего кота, который смотрел на нее круглыми зелеными глазищами.

— Это Иван Петровича кот, зовут его Генерал! В гости пришел. Иди сюда, зверь, дам тебе мяса! — расцвел Павел.

Глава 14

Медленно спускались летние сумерки. Павел зажег антимоскитные свечи и включил во дворе фонари. Когда из центра села донеслись первые музыкальные аккорды, Ирина решительно заявила, что пора идти на праздник. Напряжение улетучилось, но отзвуки его еще читались во взглядах, которыми обменивались брат и сестра. Кирилл находился в приподнятом настроении. Он шутил и смешил всех, Аглая практически простила ему и «мадам», и «труселя». В конце концов, зачем обижаться, если никакого злого умысла в его словах не было.

Тимофей играл с котом, который вальяжно разлегся около гамака и позволял мальчику трогать свои длинные усы и пышный хвост.

Аглая вызвалась убрать со стола. Ирина пошла переодеваться, Павел проверил мангал и тоже ушел в дом. За столом осталась только она и Кирилл.

— Простите меня, пожалуйста. Неловко получилось, — произнесла Аглая. — Не знаю, что на меня нашло, правда.

— Я уже забыл, — усмехнулся Кирилл.

«А я нет», — покосилась она на него, но вслух, разумеется, этого не сказала.

— И как вам усадьба? — осторожно спросила, собирая посуду. — Знаете, я ее осмотрела и думаю, что все не так плачевно. К тому же Ирина говорила, что несколько фондов

— Это ровным счетом ничего не значит, — с прохладцей в голосе ответил Кирилл. — Восстановление ради музея — это одно, а семейный отель — совсем другое.

— Да, вы правы, я в этом совершенно не разбираюсь…

— Вот именно.

Покачивая ногой, Кирилл задумчиво смотрел перед собой, и Аглая решила ему не мешать. Однако уже через минуту снова спросила:

— А вы уже видели чертежи усадьбы?

— Допустим.

— Дело в том, что я живу во флигеле... Ой, вы это уже и так знаете. — Аглая подняла стопку тарелок, затем снова поставила. — Вот вы — профессионал, объясните мне одну вещь...

Его нога замерла, Кирилл развернулся и приподнял бровь. Наверное, это означало согласие, поэтому Аглая с жаром продолжила:

— Дело в том, что коридор между флигелем и основным зданием приблизительно пятнадцать метров. Но когда я была на улице, то обратила внимание на некоторое несоответствие. Конечно, я могу ошибаться. В общем, если бы вы сами взглянули, то…

— Вы приглашаете меня в гости? — Его чувственные, четко очерченные губы изогнулись в улыбке.

Аглая засмотрелась на них и не сразу отвела глаза. И конечно же, это не укрылось от его внимания. Она разозлилась на себя, хоть и осознавала, что разглядывала его просто как красивого человека. Любой бы на ее месте так сделал! И если бы вместо этого Воронова сидел карлик с огромными ушами, она бы тоже его рассматривала. Потому что любые выдающиеся черты или выходящие за рамки обычности вещи привлекают внимание. Особенно, если ты художник.

Пора остановиться, пока он не принял ее за дурочку.

— Нет, я просто подумала, что, раз уж вы видели план строения, то смогли бы объяснить мне, почему…

— Я не пойму, вы что, разбираетесь в архитектуре?

Аглая прикусила губу, а потом ответила:

— Вы правы, я всего лишь любитель. А вы какой институт окончили?

— Я…

— О чем это вы тут шепчетесь?

Откинулась занавеска, и на веранду вплыла Ирина. Она переоделась в длинное, облегающее фигуру трикотажное бежевое платье и обновила прическу, приподняв волосы и выпустив светлый локон вдоль длинной шеи. В мягком свете потолочной лампы ее покрытые блеском губы мерцали, словно сладкие леденцы.

— Мы говорили о плане усадьбы и об архитектуре. — Взяв тарелки, Аглая поспешила уйти с веранды.

— Там Паша какую-то коробку притащил с чердака для тебя, сходи посмотри, — крикнула ей вслед Ирина. — Только недолго, ладно?

Павел был в гостиной и, увидев Аглаю, широко улыбнулся:

— Вот, нашел! Правда, все в пыли, надо почистить.

— Я все сделаю! — обрадовалась она. Из коробки торчал синий кузов пластмассовой машинки. — Только посуду помою!

— Нет-нет, у нас есть посудомойка! В смысле, посудомоечная машина. Вы простите, Аглая, гостей так не встречают, просто...

— Я только рада быть хоть чем-то вам полезной! Тимоша будет счастлив такому подарку. Он там Генерала обхаживает. У нас, понимаете, животных дома нет. В общем, может, даже к лучшему... — Она осеклась и, обогнув Павла, пошла на кухню.

Сгрудив посуду на стол, вымыла руки и вернулась.

— Много впечатлений для одного маленького мальчика, — сказал Павел, глядя на нее снизу вверх.

— Да впечатлений и для меня с лихвой, — согласилась Аглая. — Честно говоря, я бы лучше легла пораньше. Днем толком так и не поспала.

Павел поднялся и отряхнул брюки от пыли.

— Значит, не хотите на гуляния?

Она покачала головой:

— Нет, конечно, все это очень интересно. Но глаза слипаются, и Тимоше нужно отдохнуть.

— Понимаю. Скажите, а что у вас произ…

— Эй, сколько вас можно ждать? — крикнула Ирина.

— Идем, идем, Ирочка! — ответил Павел и развел руками. — Она не успокоится, пока не окажется в центре внимания. И чем больше публики, тем лучше. Хотите, я скажу ей, что мальчику пора спать, и провожу вас до усадьбы?

— Не стоит. Идти все равно мимо площади, так что гляну хоть одним глазком. Павел, — она понизила голос и оглянулась на открытую дверь, — я спросить хотела. Про усадьбу.

— Да?

Аглая замешкалась.

— Вам что-то нужно? Из продуктов или вещей?

— Нет, все есть, спасибо! Я просто хотела уточнить, а местные ходят в усадьбу? Ну, дети, например?

— А, вы, наверное, хотите найти друга для Тимофея? Даже не знаю, есть ли дети его возраста в селе. В любом случае, в усадьбу никто из них не ходит. Все понимают, что здание в полуразрушенном состоянии и ничего ценного внутри нет. И потом, Аглая, это не город, здесь другие правила.

— Хорошо, — кивнула она, так и не решившись рассказать о том, что слышала шаги. Да может, это были вовсе не шаги, а заплутавший в анфиладе комнат ветер. Или шелест птичьих крыльев. Она же сама все проверила и никого не обнаружила! — Ну что ж, пойдемте, Павел, составим Ире компанию в ее дефиле.

На площади играла музыка. Что-то народное в современной аранжировке. Людей было на удивление много, стояли группами, общались, перекрикивались и смеялись.

Всю дорогу Тимофей взахлеб рассказывал о Генерале и упрашивал, чтобы ему разрешили забрать кота. Аглая объясняла, что кот чужой, забирать его нельзя, и тогда сын справедливо решил, что им нужен свой собственный. Аглае пришлось согласиться и пообещать, что как только появится «свободный от хозяев экземпляр», они его заберут. Разумеется, ни о каком питомце и речи быть не могло, себя бы прокормить, так что она надеялась, что как-то все забудется и обойдется. Всего лишь сутки прошли с момента, как она уехала, а голова ее уже готова была разорваться от вороха проблем и страха за будущее.

— А вы знаете, что в ночь перед началом Петрова поста девушки гадают на суженого? — спросил Павел, поравнявшись с ней.

Она коротко вздохнула и несколько раз моргнула уставшими веками. Кирилл и Ирина шли впереди, держась за руки, и о чем-то шептались.

— Девушки всегда заинтересованы в поисках своего суженого. Будто только в этом и заключается истинное счастье, — с горькой иронией заметила Аглая.

— А разве это не так?

— Кем вы работаете, Павел?

— Занимаюсь научной работой и переводами. Книжный сухарь, в общем...

— Мама, а можно мне туда? — дернул ее за руку Тимофей.

На деревянном помосте стоял длинный стол с пирогами. Люди

— Ты проголодался? — удивилась она.

— Да!

— Ну, ладно… Только будь там, никуда не уходи.

Теплый вечер пах цветущей липой и сиренью, от музыки гудело в ушах, глаза разбегались от обилия новых лиц. На голове Ирины откуда-то взялся венок из цветов, она звонко смеялась и приплясывала перед Кириллом.

Тимофей присоединился к группе разновозрастных детей, которые носились по помосту. Аглая села на скамью, чтобы отдохнуть и просто понаблюдать за происходящим. Чуть в стороне от толпы она вдруг заметила Катерину. На ее голове тоже был венок, и ей он шел куда больше, чем Ирине. Длинная коса, перекинутая через плечо, покоилась на высокой груди, голубое свободное платье с длинными рукавами спускалось до щиколоток.

Аглая проследила за ее пристальным взглядом, а когда вновь повернула к ней голову, Катерины уже не было. Что-то шевельнулось внутри, но развить мысль не получилось, потому что Павел отошел от сестры и Кирилла и направился к ней.

— Я принес вам пироги. — Он положил на ее колени свернутый из носового платка кулек. — Платок чистый, не переживайте!

— Спасибо... Мы, наверное, пойдем. Ляжем пораньше. Ира сказала, завтра что-то вроде парада мастеров, вот и сходим.

— Я понимаю, конечно… Хотите, я вас провожу?

— Нет, отдыхайте! А игрушки мы завтра заберем. Спасибо вам огромное, Павел. Тимоша! — позвала она, пытаясь перекричать музыку и шум голосов. Поискав глазами сына, Аглая встала и вытянула шею, пытаясь найти его среди снующих туда-сюда подростков.

Только что она видела его светлую макушку и, кажется, слышала его голос, но когда подошла к помосту, Тимофея там не оказалось.

— Тим! — снова позвала она, впиваясь взглядом в каждое лицо. — Тим!

— Не переживайте, куда он денется? Здесь все свои, — раздался голос Павла.

«Господи, ну, ей-богу, тюфяк! Вот что значит, нет своих детей!» — разозлилась Аглая. Она заметалась, кидаясь то в одну сторону, то в другую, расталкивала людей и натыкалась на их удивленные лица.

— Тимофей! Ты где?!

У нее дрожали руки и стучало в висках. В какой-то момент даже показалось, что среди местных она увидела Бориса, и ужас волной окатил ее с ног до головы.

— Тимофей!!!

Тяжело дыша, Аглая остановилась, не понимая, куда бежать, и поймала взгляд Ольги Лаврентьевны. Вскинув брови, женщина смотрела на нее и говорила что-то своей приятельнице в кружевной косынке.

— Простите, вы не видели маленького мальчика со светлыми волосами? — кинулась к ним Аглая. — Это мой сын, он потерялся.

— Что же вы не смотрите за своим ребенком? — Ольга Лаврентьевна осуждающе поджала губы.

— Я смотрела! — Глаза Аглаи обожгло слезами.

— У нас здесь просто так никто не пропадает, — «утешила» ее женщина.

— Вы вообще о чем? — похолодела Аглая.

— Что за шум, а драки нету? — откуда ни возьмись, появился Иван Петрович. — Всем присутствующим мое почтение!

— Вот черт усатый, тебя только не хватало! — передернула плечами Ольга Лаврентьевна.

— Аглая! Он здесь! Я нашел его!

Ольга Лаврентьевна закатила глаза:

— Понаедут тут всякие, а потом истерики на ровном месте устраивают!

— Да что случилось-то? — заволновался дед.

Аглая мотнула головой, обернулась на голос Кирилла и бросилась навстречу сыну, едва не сбив с ног женскую фигуру в голубом.

— Простите! — всхлипнула она, успев за секунду сообразить, что это была Катерина. Обхватив Тимофея, Аглая оглядела его измазанный повидлом рот и прижала сына к груди. — Где ты был? Господи, я думала, у меня сердце разорвется! Зачем ты ушел? Что тебе вечно на месте не сидится?

Она расплакалась от страха, волнения и дикого напряжения.

— Кирилл, спасибо огромное! Спасибо!

— Нашлась мамкина пропажа? — Ирина прижалась к плечу Кирилла. — Где ты его нашел?

— Да тут… — махнул рукой в сторону Кирилл.

— Ты мой герой! — Ирина просунула руку под его локоть и посмотрела на него влюбленными глазами.

«Вот и славно, вот и хорошо», — думала Аглая, шагая в сторону усадьбы. Тимофей едва плелся, и на полпути ей пришлось взять его на руки. Они поднимались на холм по освещенной лунным светом тропинке, окруженной высокими соснами и березами. Внизу играла музыка, и Аглая успокоилась. Главное, что сын рядом.

Она поставила его на ноги, когда отпирала замок, и только потом заметила в его руках непонятный пучок соломы.

— Что это за гадость? Ты где это нашел? Выбрось немедленно.

— Нет!

— Нет так нет, — смирилась Аглая. Завтра у него появятся нормальные игрушки, и он перестанет подбирать мусор.

— Смотри, какая! — Тимофей ткнул свою добычу ей под нос, и при свете лампы она наконец разглядела соломенную куклу. Лица у нее не было, зато вокруг шеи болталась красная шерстяная нитка.

«Наверное, это для завтрашнего парада мастеров было приготовлено, а мой умыкнул, пока никто не видит, — расстроилась Аглая. — Надо будет завтра вернуть и извиниться!»

— Маугли ты мой, — вздохнула она. — Нельзя ничего брать без спроса.

— Я не брал!

— Откуда же тогда она?

Мальчик пожал плечами.

Аглая быстро закрыла дверь на задвижку.

— Вот мы и дома... Завтра будет новый день. На речку сходим, искупаемся.

Она вскипятила воды, раздела и помыла сына в тазу. Пироги убрала в холодильник. Тимофей потребовал сказку, но уже через пять минут спал без задних ног. Аглая повернулась на бок, чтобы не разбудить его своими слезами. Она очень испугалась за сына. Сквозь пелену долго смотрела на лежавшую на полу в пятне лунного света соломенную куклу. Наконец сознание стало расплываться, ворох картинок и разговоров прошедшего дня закрутило и понесло в пестром круговороте. Но на самой границе между сном и явью, Аглая ощутила легкое прикосновение к своей щеке. Словно на кожу упала снежинка…

Глава 15

Сердце дрогнуло и сон как рукой сняло. Однако Аглая продолжала лежать, пытаясь вспомнить, какое из полночных видений могло заставить ее так реалистично ощутить его физически. Тимофей заворочался, мягко ткнул ее горячей ладошкой под лопатки, словно проверяя, на месте ли она. А она даже дышать перестала, настолько отозвалось внутри совсеминое прикосновение...

Аглая пошевелила пальцами, а затем осторожно вытащила руку из-под одеяла и дотронулась до щеки. Глупость, конечно... Что она могла обнаружить? Сорвавшуюся с

Нет никого в спальне, кроме нее и Тимофея, нет! И все же хочется открыть глаза и убедиться, что ей померещилось, приснилось чье-то присутствие. Вот и мозг встрепенулся, заскрипел в поисках вариантов. Как в детстве, когда взрослых рядом нет, а хочется разгадать загадку. Детство кончилось, никаких загадок и ребусов не осталось, есть только реальность с ее трудными задачами. Аглая сжала зубы, зажмурилась, а после все же приоткрыла тяжелые веки.

За окнами ночь. Лунный свет совсем слабый, даже очертания мебели не просматриваются. Был бы заряженный телефон под рукой, нажала бы кнопку, чтобы посмотреть время. Казалось, только уснула, пяти минут не прошло, а на самом деле? Надо пойти на кухню и включить свет, заодно воды попить. В горле пересохло то ли от сытного ужина, то ли от внутренней маяты. Никогда Аглая не боялась темноты, а тут будто морок какой, все внутри заледенело, застыло в нехорошем предчувствии. Может, прав Тимоша, надо завести кота. Они, поговаривают, чуют непрошенных гостей...

«Какие еще непрошенные гости? С ума сошла? — попеняла она самой себе. — Невротичка…»

Аглая нащупала брошенные у кровати носки. Натянула их на ступни и просунула руку под одеяло, привычно коснувшись ног сына. Пяточки были сухие и теплые. Она еще минуту сидела на кровати, привыкая к темноте и успокаивая разбушевавшееся воображение. Затем снова коснулась щеки и покачала головой. Собственные пальцы будто повторили то, что произошло, оставив на коже прохладный след.

Медленно, на цыпочках, немного пошатываясь и вытянув руки, чтобы не наткнуться на стул или дверь, Аглая направилась на кухню. Повозив по стене ладонью, нашла выключатель. Но в последний момент передумала. Глаза слезились, включишь свет, и вообще потом не уснешь. Выждав с минуту и привыкнув к обстановке, она плеснула из чайника воды в чашку и опустилась на табуретку.

Пол во флигеле был покрыт толстым линолеумом, который во время ремонтных работ наверняка заменят чем-то более подобающим этому месту. Не паркетом, конечно, это дорогое удовольствие. А вот качественный ламинат вполне подойдет. Интересно, что Новиковы решили разместить в этих стенах? Бухгалтерию, хозблок или кухню? А что, очень удобно, и коридор, ведущий в усадьбу, как нельзя кстати...

Она посмотрела на вторую дверь. Шевельнулась мысль о разговоре с Кириллом. И чего она влезла со своими умозаключениями? Есть план, которого она, кстати, не видела, и там все разъяснено. А ее сомнения ровным счетом ничего не стоят. И все же, и все же...

Как же тихо! В городе привыкаешь к шуму и не обращаешь на него внимания.

Снова накатила тревога. Казалось, что вот-вот произойдет что-то ужасное, непоправимое. То, что она не в силах ни остановить, ни предугадать. А разве не так?

Глоток холодной воды обжог горло и прокатился внутрь, щекоча внутренности. Все в ней было обострено до крайности, и только здравый смысл еще пытался удержать позиции.

Внезапно ноги обдало холодком. Аглая бросила взгляд на окно: форточка была закрыта. Она захлопнула их во всех комнатах еще перед уходом. Днем все по-другому: теплый воздух и солнечный свет наполняют любое жилище радостным ожиданием и стирают все плохое.

Некстати опять вспомнилась фраза Ирины, когда она представила ее своему брату и назвала Аглаю своей приятельницей. Вроде ничего обидного, а резануло ухо. Что такое приятельница: чуть больше, чем знакомая, но еще не подруга.

Второй глоток разбавил подступившую горечь.

— Сказать можно что угодно, а вот сделать... Ира мне самая настоящая подруга!

И Кирилл Воронов ей подходит по всем статьям. Они прекрасно смотрятся вместе. Человек ищет человека, чтобы прожить с ним в любви и взаимопонимании всю жизнь. И она, Аглая, этого хотела. Просто не у всех получается.

Брат у Иры хороший, добрый, порядочный. Ах, как он смутился, когда сестрица намекнула ему на нежные чувства к Катерине!

Аглая поставила кружку и стала заплетать волосы в косу.

Сегодня на площади, когда она проследила за взглядом девушки, ей показалось, что... И как она сразу не догадалась! Ирина сказала, что Павел зачастил в церковь. А когда они стояли там втроем, поповская племянница буравила их взглядом. И тогда, возле дома, заглядывая через забор, она хотела увидеть именно его, Павла! Только Павел настолько нерешителен, что не может поверить и принять, что их чувства с Катериной взаимны.

Аглая потерла переносицу и зевнула. Зря Ирка говорит, что любовный эксперт из нее никакой. Не такой уж сложной оказалась задачка. Все хотят любви. Сомневаются, но все равно ищут и ждут. И только она стала как засохшая ветка, надави посильнее, сломается. А может, уже сломалась.

— Зато у меня прекрасный сын. Господи, хоть бы Борис оставил нас в покое… — горячо прошептала она.

Но ведь Тимоша и его сын. Что их ждет? Разборки, суд...

— М-м-м, — промычала Аглая, уткнувшись лицом в ладони.

Удастся ли им поделить его? Ужасно даже думать об этом. Не готова она делить ребенка после того, что пережила рядом с его отцом. Борису он не нужен. Ну, то есть, конечно, нужен, но не как личность, а доказательство своей силы и значимости. Ради того, чтобы добить ее, лишить остатков гордости и уверенности в завтрашнем дне, он пойдет на все! Он не хочет понимать, что пока Тимоша маленький, он и она связаны друг с другом незримой пуповиной, которая питает их обоих.

Неожиданно ее плечи окатило такой ледяной волной, что Аглая сжалась и снова бросила взгляд на окно. Занавеска не колыхнулась, значит, сквозняка не было.

Резко вынырнув из своих нерадостных размышлений, Аглая заметила, что за то время, что она провела на кухне, что-то изменилось. Ей потребовалось несколько долгих минут и все силы, которые еще бодрствовали в ее теле, чтобы понять причину своего беспокойства.

Внешне, разумеется, все оставалось прежним. Но то, что ей открылось, заставило ее встать и проследовать в кабинет.

Сердце вновь застучало громко и мощно, подскакивая к самому горлу. Кожа покрылась крупными мурашками. Колени дрожали то ли от неподвижного сидения на табурете, то ли от холода, который за мгновение пронзил ее насквозь, то ли от удивления, которое граничило с недоверием.

«Этого

Теперь, переступив порог кабинета, она нисколько не сомневалась в том, что все происходящее — правда, и у нее нет слуховых и зрительных галлюцинаций. Зрение, впрочем, было совершенно ни при чем.

Аглая подошла совсем близко к столу, но остановилась в паре шагов.

Бронзовая грива спящего льва едва заметно поблескивала в скупых сумерках. Пальцы Аглаи еще помнили ее прохладную твердость, когда она стирала с нее пыль. Она тогда еще подумала, что где-то наверняка должен быть ключ, а если нет, то Новиковым придется обратиться к антикварам, чтобы почистить и завести старинные часы.

И каково же было ее потрясение, когда она отчетливо услышала мерное тиканье, звучавшее в ее ушах самым настоящим набатом!

Глава 16

— Ну и ну... — Аглая оперлась ладонями о край стола и склонилась над часами правым ухом. — Тикают! — Усмехнувшись, она провела указательным пальцем по львиной морде и, нажав на выпуклый нос, тихо сказала: — Би-бип!

Интересно, на сколько их хватит, подумала она. Скорее всего, внутри часов заела пружинка, и когда Аглая вытирала пыль и крутила их в руках (о, они оказались очень тяжелыми, поэтому крутить — не совсем правильное слово. Она перевернула их, чтобы посмотреть на замочную скважину), так вот, вероятно, в этот момент часовой ход и продолжился. Все легко объяснимо.

— Надеюсь, вы не отбиваете каждый час, — нахмурилась она и огляделась.

Значит, именно здесь дед Новиковых общался с призраком. Через это окно Иван Петрович наблюдал за хозяином флигеля и до сих пор не может забыть этой сцены. Что ж, прекрасные декорации для мистических происшествий...

— Надо идти спать, пока совсем не разболтало, — вздохнула Аглая.

«Пока идут старинные часы...» — пронеслись в голове слова когда-то популярной песни.

Она обхватила себя за плечи и уже готова была вернуться в спальню, как ее вскользь брошенный в окно взгляд уловил какое-то движение. Легкая светлая тень мелькнула у фонтана, и от неожиданности Аглая ахнула и отпрянула. Коленки подогнулись сами собой, волосы на затылке приподнялись.

Густой туман поднимался от реки и оседал вокруг усадьбы, напоминая кучнистые облака. Но очертания тени были похожи на человеческую фигуру и двигалась она тоже как...

Медленно выдохнув, Аглая уставилась в сероватые сумерки.

— Чур меня, чур... Неужели это…

Мысль не успела оформиться в слова и слилась с тиканьем часов, а Аглая, приоткрыв рот, наблюдала, как тень медленно перемещается в сторону аллеи. Аглая зажмурилась и пару секунд крепко сжимала веки, а когда открыла их, то едва не сползла на пол. Почти сливаясь с предутренним туманом, тень призывно махнула рукой, и в этот самый момент мимо окна с громким карканьем пролетела крупная ворона.

— Что б тебя! — содрогнулась Аглая. Снова вглядевшись в начало аллеи, она с изумлением поняла, что видение исчезло. — Нет там ничего, и не было. Туман... просто туман... и мое больное воображение… Это все Иван Петрович виноват!

Она быстро вышла из кабинета и, стуча зубами, юркнула в кровать. Прижавшись к Тимофею, она тут же отодвинулась, чтобы не разбудить его своей нервной дрожью. Уткнувшись лицом в подушку, она закрыла глаза и... моментально уснула, будто кто-то выключил тумблер и накрыл ее плотным покрывалом.

— Мама! Мам!

Аглая вздрогнула. Ее окружала кромешная тьма, голос сына доносился откуда-то издалека, в висках тяжело бухало. Она задергала руками и ногами, выбираясь из темного душного плена, и когда ей это наконец удалось, в глаза ударил лившийся из окна яркий солнечный свет.

— Мам, я пописал и съел пирог. Только он холодный.

— Господи, милый, прости, пожалуйста! — хлопая глазами и ничего не соображая, пробормотала она. — Вот я разоспалась... себя не помню! Иди ко мне! — она протянула руки и, когда мальчик подбежал к ней, расцеловала его в обе щеки. — Что же ты меня не разбудил?

— Я сначала спал, потом просто лежал, а потом встал, потому что писать хотел. И руки помыл, — показал он ладошки. — Мам, а почему тут холодильник такой маленький?

— Нормальный холодильник, нам ведь с тобой хватает?

— Хватает! Но я до волновки дотянуться не смог. Даже с табуретки!

— Ты не залезай на табуретку, ладно? Я микроволновку пониже поставлю, так будет удобнее.

И чего она сразу так не сделала? Это для взрослого человека все просто, а ее Тимофей, который очень хочет быть самостоятельным, может упасть и, не дай бог, вместе с техникой. Что же она за нерадивая мать, в самом деле? Собственного ребенка не услышала! Это все ночные бдения и странные видения. Ум за разум зашел, мозг отключился.

Аглая заправила кровать, похлопала себя по щекам, стараясь взбодриться как можно быстрее. Пулей метнулась на кухню, поставила чайник, и умылась холодной водой. Места на рабочем кухонном столе было не так много, зато рядом с подоконником обнаружилась розетка. Видавшую виды микроволновку Аглая стащила сначала на стол, а потом перенесла на широкий подоконник. Выложив пироги на тарелку, она выпила стакан теплой воды и пошла в кабинет.

— Ясно, — хмыкнула она, когда поняла, что часы остановились. — Очень жаль. Но вас обязательно починят, не переживайте.

Аглая попыталась вспомнить, какое время показывали часы накануне, но не смогла. Сегодня на них было раннее утро, половина шестого. Или ранний вечер. Кому что нравится.

Несколько минут она смотрела в окно на шумящую изумрудную зелень, бело-синее небо и резвящихся в солнечных пятнах на земле воробьев. Сейчас даже мысль о призрачной тени казалась смешной. Игра воображения, недосып, нервы и туман — вот и разгадка.

— Надо покормить птиц, — решила Аглая, не сводя глаз с фонтана. — Тим, хочешь покормить птичек?

— Да!

— Сейчас позавтракаем и пойдем.

Напившись чаю и отрезав полбатона хлеба, Аглая покрошила его в пакет, отперла дверь и увидела у порога коробку. Внутри лежали игрушки и небольшой сверток. Она занесла коробку внутрь и под радостные вопли сына вытащила несколько пластмассовых и деревянных машинок, совок, ведро, формочки, скакалку и разноцветные кегли. Но настоящее богатство оказалось на дне: не меньше трех десятков цветных карандашей, перетянутых резинками для денег, акварельные краски, кисточки, линейки, угольники, ластики, ножницы, цветная бумага и альбомы для рисования. Альбомы не новые, внутрь вложены детские рисунки. Пролистнув один, Аглая улыбнулась: так-так, этот, похоже, принадлежал Ирине. Златокудрые принцессы, дворцы, колченогие лошадки — Ира

В свертке она обнаружила два сарафана. Льняной, серого цвета и с мелким кружевом, и розовый с атласной тесьмой. Вкус у Ирины был отменный, но Аглая сникла. Чужая одежда очередной раз напомнила ей о своем положении бедной родственницы или приживалки. Но отказаться значило бы обидеть Иру. Пока она развешивала одежду в узенький шкаф, Тимофей раскладывал игрушки на скамейке у входа, и когда она услышала его звонкое:

— Здрасьте! А мне вот что подарили! — тут же вышла на улицу и увидела Кирилла Воронова.

Молодой человек сидел на корточках возле Тимофея и вертел в руках желтый игрушечный трактор.

— У него и руль есть, и дверь открывается! — тыкал в кабину пальцем мальчик.

— Шикарная вещь, — согласился Кирилл и посмотрел на Аглаю. — Доброе утро!

— Здравствуйте. Вы на рыбалку? — Она смутилась, когда увидела, что ни ведра, ни удочки рядом с ним не было.

— Нет, я хотел пригласить вас на реку, искупаться.

— Мама, я хочу купаться! — обнял ее за колени Тимофей.

— Знаете, мы не собирались... то есть...

— Вода теплая, поверьте.

— Даже не знаю. — Аглая растерялась, потому что купальника у нее не было, да и само приглашение, исходящее от Ириного жениха, как ей казалось, выглядело двусмысленно. Или она опять надумывает не пойми что?

— Я могу сам отвести мальчика и присмотреть за ним, — пожал плечами Кирилл и поднялся.

Сегодня он был в джинсах и белой майке, подчеркивающей загорелую кожу и красивый рельеф тела.

— Нет, тогда уж лучше со мной, — возразила она. — Только мы ненадолго. Дел много.

— Ура! — Глаза Тимофея сияли. — Можно я трактор возьму? И... и ведро? И совок? — прижимая к груди груду игрушек, он был полон решимости идти прямо сейчас.

А чего она ждала? Лето, солнце, река и ее городской бледнолицый мальчик, ни разу не бегавший босиком по песку.

— Нам сказали, что купаются где-то в селе, там мельче и вода теплее, — вспомнила она слова Ивана Петровича.

— Да, там что-то вроде пляжа.

Что ж, подумала она, в конце концов вокруг наверняка полно людей. И вообще, чего она вдруг опять надумывает всякую ерунду? Ведь все, включая молодого архитектора, стараются ей помочь.

— Вас, наверное, Ира прислала? — на всякий случай уточнила она.

— Ира вернется к обеду, у нее дела в городе. А Павел занимается баней, к нему печник пришел, — белозубо улыбнулся Кирилл.

От его пристального темного взгляда по ее телу прошла горячая волна. Аглая смахнула с руки зеленую мошку и решила, что это просто солнечный луч бесстыдно лизнул ее тонкую кожу.

— Спасибо, Кирилл! Через пять минут мы будем готовы. Только возьму полотенце для Тимоши и закрою здесь все.

Глава 17

Двинская тайга, 1965г.

Правильно говорят, что весной будто заново рождаешься. И жить хочется, и дышится с лихвой, за зиму-то все внутри скукожится, как забытая в углу половая тряпка. Но стоит первым почкам набухнуть, как повеет со всех сторон острым запахом жизни! Встрепенешься и правда начинаешь верить в то, что все будет сладко да гладко.

Прасковья ссыпала в холщовый мешок отобранные огуречные семена и улыбнулась. Сладко да гладко... Вот уже пару дней она возвращалась к этим словам, смаковала, проговаривала про себя, удивляясь, как же красиво они звучат. Представлялась ей большая ягода черники, что б с голову, не меньше! Вот бы найти такую и Лешку порадовать!

Вот хоть и видятся они каждый день в молельной, а ведь ни поговорить, ни за руку подержаться не получается. Стоишь и вместо того, чтобы башку свою долу опустить и слезно каяться, глазеешь на него исподлобья, пока зенки не заболят. А он нет, молодец, всю службу не шелохнется. Потом уж, когда все к отцу Дементию на поклон да руки целовать идут, подмигнет и глаза к носу скосит, чтобы ее рассмешить. А смеяться-то грех, особенно здесь. Вот и терпишь, держишь в себе, боишься радость расплескать.

Даже тетка Галина про нее подметила. Нет-нет да ущипнет, дернет за шкирку, чтоб, значит, себя блюла. Видать, на лице все написано и, как ни старайся, не скроешь. Да и что скрывать, коли душа поет? Оттого и ночами все чаще просыпаешься, грезишь о чем-то непонятном, а сердце вдруг заколотится и обмякнет мягкой каплей. И с крыши тоже — кап, кап, кап...

В одну из таких ночей проснулась Прасковья, сползла осторожно с полатей и выскочила из избы, накинув на плечи первое, что под руку попалось. Вроде как по нужде приспичило, а сама сторонкой за угол зашла и стоит, смотрит на мужицкую избу, где Лешка живет. И совсем ей не холодно, хоть морозец за коленки кусает.

Ежели подумать, то все к одному идет: как у телочки с бычком. Все одно: и у людей, и у зверей. Только у людей-то сердце по-другому чувствует. Разве ж можно без чувства ребеночка сделать? Как же его любить потом? И коза своего козленка любит... Врет Галина, когда говорит о матери, что та ее, Прасковью, нагуляла. Врет! От зависти и злобы. Ей-то не сподобилось в другом человеке красоту и благость увидеть. И сама она ни для кого спасением не стала. Вот и давится, зыркает по сторонам, рычит — что огнем плюется. И не жалко ее совсем, а по матушке сердце до сих пор болит... Иной раз вдохнешь, а выдохнуть не получается. Кажется, здесь она, рядом. Печется об ней, о доченьке своей, незримою рукой по голове гладит.

Ведь никто же моих мыслей прочесть не умеет, думает Прасковья. Даже отец Дементий. Но иногда он так на нее смотрит, что жилы цепенеют. Неужто видит, слышит в ней греховные раздумья?! Да нет... Если б знал, давно бы наказал.

Она поежилась, натянула поглубже пахнущий дымом и чужим потом полушубок. Про наказания она вовремя подумала, нельзя об этом забывать. Плетьми побьют —невелико горе, плохо, что на глазах у всех. И ни у кого жалость в глазах не промелькнет. Посему, как за дело. Живи по заповедям, и будет тебе даровано... Нет, другого хочется...

Скрипнула дверь дальней избы. Прасковья замерла, не убежала, осталась смотреть. Вдруг Лешка выйдет?

Из избы повалил

Мужчины пошептались и направились к дому Дементия. Теперь уж Прасковья особо не таилась, вытянула шею и смотрела им вслед из-за угла, пока различать могла.

Получается, Лешка к Дементию все ближе. Ну, так ведь правильно, наверное? Дементий для них — отец родной. Его воля — закон. Иначе не выжить.

Вот уж сколько годин Прасковья здесь живет, давно смириться должна. Но как смиришься с тем, что каждый день может стать последним? Тетка Галина говорит, что Дементий денно и нощно их грехи отмаливает. И живы они до сих пор не потому, что праведники, а потому как грешники великие, и мучения их еще не закончились. Мол, мать твоя, Софья, на пороге рая была, а теперь-то уж все... никто не скажет, где она. Молиться надобно за нее ежечасно.

И не спросишь, что за болезнь с ней приключилась. Почему видеться не давали. Почему даже проститься не пустили...

Очнулась Прасковья, а ноги-то заледенели совсем, тулуп к стене будто примерз. Заковыляла обратно в избу, потом к корове в стойло залезла, прижалась к теплому боку, да и уснула под шумное коровье дыханье.

Лешку она не видела с той ночи несколько дней. Переживала, мучилась от страшных догадок. Вроде все кругом то же, как всегда, а тянет внутри, болит и жжет. И двух других мужиков тоже не было. А уж когда совсем невмоготу стало, все и разрешилось. Вернулся. Откуда, только, непонятно. Она как раз в амбаре сено ворошила. Начинало припекать. С амбарной крыши сняли часть досок, чтобы просушить нутро, и теперь стояла там Прасковья вся в пыли и мелких травинках, глядела на бескрайний лес, избы, на высокий забор из острых кольев, на талый лед в речной низине, и на людей. Стучали молотки, вжикали пилы, блеяли соскучившиеся по солнышку овцы.

Ворота раскрылись, появился Лешка с мужиками. За спинами огромные котомки, в руках сумки. Прасковья ахнула, бросила грабли и, запнувшись, кубарем скатилась вниз. Ударилась коленкой, носом в сено уткнулась. Вроде больно, а ей смешно. Вернулся! Слава тебе, господи!

И ведь знала, что бежать навстречу нельзя, а ноги сами понесли. Да только стоило за порог вырваться, как ее тетка Галя перехватила.

— Куды несешься, дурища! — зажала ее крепкой рукой.

И откуда только в ней столько силы? Старая, костлявая, как баба-яга, а поди ж ты, не шелохнешься!

— Что за лихоманка! Шлея под хвост попала? Закончила там? — задрала тетка голову.

Прасковья кивнула.

— Пошли в избу, нечего шататься без дела! — потянула она ее к бабьей избе, втолкнула, да еще и подзатыльник дала.

Поплелась Прасковья в угол. Взялась пряжу мотать. Слезы душили, изнутри ажно раскочегарило, только дым из ушей не идет.

А скоро вдруг разговор услышала. Аккурат под маленьким окошком. Глянула, кто там тихарится. Светлана и Татьяна. Обе с серыми лицами под темными платками. А ведь Прасковья помнила их совсем другими. Появились они тут весен пять назад. У Светланы и волосы тогда были светлые, кудрявые. Сама неказистая, в очках, а громче всех молилась и поклоны била. Как увидит отца Дементия, вспыхнет, что сухая ветка, и смотрит на него дурными глазищами. Татьяна, не сказать, что красавица, а все на лицо милее. Не старуха, конечно, но уже и не молодица. Как-то Галина сказала, мол, было б Таньке годков на двадцать меньше, глядишь, и принял бы ее Дементий. А куда принял, если они и так тут живут?

— Не могу я больше, Света, — донеслось до Прасковьи. — Домой хочу. Хоть помереть в родных стенах...

— Сдурела? Какое домой? Нет у тебя теперь дома, окромя этого!

— Не могу больше... Сын у меня там, родители старые... Дура я, ой, дура!

— Ты что же, отца бросить хочешь? Семью?

— Какой он мне отец? Мы с ним одного возраста! И не семья вы мне, не семья!

— Тш-ш! Разговорилась... Еще скажи, не веришь ему!

Прасковья даже дышать перестала.

— Плохо мне... Ничего не хочу... Домой только...

— Это в тебе бесы сидят и вопят!

— Да пошла ты!

Прасковья привалилась плечом к стене, кожу на щеке лизнуло холодным воздухом из щели. Грудь стянуло нехорошим предчувствием...

После скудного обеда она пошла в хлев, чтобы убраться. Там же была и Татьяна. Вместе они сгребали вонючую солому, и Прасковья видела, что глаза у женщины покраснели и воспалились. Видать, плакала много, а может, хворь какую подцепила.

— Поди сюда, — вдруг поманила она Прасковью и, когда та подошла, положила руки ей на плечи. Помолчала. Из груди вырывалось лишь сиплое дыхание. А потом тихо сказала: — Милая, иди отсюда...

Прасковья похлопала глазами. Куда иди? Да еще и без спроса?

— Господи, как же тебе объяснить-то?.. — зашептала Татьяна. — Тебе ведь, поди, и идти-то некуда? Да?

Она выпрямилась и опустила руки, глядя куда-то сквозь Прасковью. А потом и вовсе сказала такое, что в голове не укладывалось:

— С собой тебя взять... нет, сгублю... Не хочу грех на душу брать... Прости, девочка...

Когда Татьяна вышла из хлева, Прасковья долго обдумывала ее слова. Если бы Лешка предложил ей уйти, она бы сразу... не задумываясь! Ах, если б она только знала, что произойдет следующим днем...

Глава 18

— Мы готовы, — Аглая свернула одно из оставленных для них Ирой полотенец и закрыла дверь флигеля.

— Вы там вчера что-то про усадьбу говорили, — скучающим тоном, не глядя на нее, спросил Кирилл.

— Я? — Аглая спрятала ключ в карман и коротко усмехнулась. — Не помню.

— Ну как же, — теперь молодой человек уставился на нее удивленно, — вам что-то показалось, и вы интересовались планом!

— Показалось, — вздохнула она, решив, что сейчас самое время щелкнуть его по носу. Не хотел слушать вовремя, вот и не надо. К тому же, если она ошиблась в своих умозаключениях, то, промолчав, не будет выглядеть дурочкой.

— Ясно.

В глазах Кирилла мелькнуло что-то вроде досады, и на секунду Аглая усомнилась в правильности своего решения. Но

«Вот и славно. Догадайся сам!» — пользуясь, что он не видит выражение ее лица, она показала его спине язык. Тимофей тоже не обратил на нее внимания, так что Аглая к своему удовольствию чувствовала себя немного хулиганкой. Когда-то ведь надо начинать?

Поглядывая на архитектора, Аглая несколько раз останавливалась, чтобы дождаться Тимофея. Мальчик постоянно терял то одну, то другую игрушку, возвращался, подбирал, пытаясь при этом разогнать трактор на склоне. Пару раз ему это удалось, и расстояние между ними заметно сокращалось. Но потом опять выпадало то ведро, то совок...

— Тимоша, дай мне, я понесу. А ты с трактором наперегонки беги, — предложила Аглая и зажала полотенце подмышкой. — Эх, надо было воды с собой взять, —запоздало сообразила она. — И что у меня в голове? Хлебушек? Да, блин... Точно! Я и хлебушек-то для птиц на скамейке забыла!

Она вздохнула и снова посмотрела на ритмично шагавшего впереди Кирилла. Окрикнуть, попросить, чтобы подождал? Так ведь не на свидании, чтобы за ручку ходить. И чего он вообще приперся, про вчерашнее спрашивает? Наверняка был здесь много раз.

— Мама, смотри! — Тимофей склонился над кустом и разглядывал что-то, позабыв даже про трактор.

Она подошла, встала рядом и тут же скривилась. По листу ползла толстая зеленая мохнатая гусеница.

— Какая!.. — с восторгом прошептал Тимофей и потянулся к ней пальцем.

— Не надо, пожалуйста! — содрогнулась Аглая. — Она испугается, свалится. Пусть ползет по своим делам, ладно? Ты же купаться хотел? Смотри, дядя Кирилл уже внизу, а мы с тобой плетемся еле-еле.

— Мы плетемся еле-еле, зато мы пирогов поели! — продекламировал мальчик, выдал ей ведро с совком и побежал вперед. Но уже через несколько шагов резко остановился: — Мама, а где моя кукла?

— Какая кукла? — размахивая ведром, уточнила Аглая.

— Ну, эта! — растопырил пальцы Тимофей.

— Ах, эта... — Она наморщила лоб, вспоминая, когда видела соломенную игрушку в последний раз. — Наверное, там и лежит, в спальне. Или... — Она помотала головой. Нет, на полу ее точно не было. — Ты же утром сам ее взял, — попеняла она сыну, — и положил куда-то.

— Я не брал! Ты что, ее выбросила?

— Ничего я не выбрасывала. И вообще, хотела вернуть ее туда... ну, где ты ее взял. Вернемся домой, так и сделаем.

Ах, как же у нее легко вырвалось это слово — домой... Однако не стоит обольщаться. Это их временный дом.

— Немного странный, но все-таки дом... — Аглая обернулась, пытаясь разглядеть стены усадьбы.

Сейчас, среди берез и сосен, утопающих в густой траве, ночные видения несколько померкли, но след их еще оставался в памяти, не давая забыть о них полностью.

Кирилл остановился, пнул попавший под ногу камешек и окликнул ее:

— На площади ярмарка мастеров, хотите посмотреть?

— Нет, лучше, как договаривались, на речку, — решительно возразила Аглая. Зачем идти туда, где столько всего интересного, без денег? Надо было взять хотя бы немного, чтобы купить Тимофею какую-нибудь ерунду. Ладно, потом уж, после дневного сна. Или, когда вернется Ирина. Ей-то уж наверняка захочется прогуляться.

— Тогда пойдем другой дорогой, так короче, — ответил Кирилл.

До них доносились звуки музыки, но Тимоша не обращал на них внимания, увлеченный очередной суковатой палкой, на которую повесил отобранное у Аглаи ведро, и теперь вышагивал как заправский рыбак. Аглая заметила, что на Воронова он почти не обращал внимания, впрочем, как и тот на него. В очередной раз она подумала, зачем тот хочет с ними подружиться. Нет, не так она выразилась. О дружбе и речи не шло. Скорее всего, это Ира попросила его за ними приглядеть.

— А почему вы с Ирой не поехали? — спросила она.

— На маникюр?

— А, ну да... конечно... Надолго вы приехали в Спасское?

— Как получится, — туманно ответил Кирилл.

— А как же ваша работа?

— Главное уметь контролировать процессы.

— Угу, — согласилась Аглая, вспомнив, что примерно так же рассуждал и ее муж. Поначалу она воспринимала контроль как заботу, но потом поняла, что от нее самой почти ничего не осталось. Ах, какой жалкой, потерянной и ненужной она себя чувствовала, день за днем отдавая Борису всю себя и ничего не требуя взамен. И как же горько было однажды очнуться и увидеть, во что превратилась ее жизнь.

Место у реки и правда выглядело почти как настоящий пляж: золотисто-коричневый речной песок, пара простеньких скамеек и прелестный вид на серебрящуюся воду. С криками плескались подростки, в сторонке лежали две женщины, прикрыв лица цветными панамками. Аглая выбрала пятачок и расстелила полотенце. Хотелось просто полежать под солнечными лучами, забыть обо всем и насладиться жарким днем.

Покосившись на Кирилла, закатала штанины джинсов и сняла обувь. Раздеваться она не планировала ни при нем, ни без него. Да, сарафан Ирины был бы как нельзя кстати, но...

— Тимофей, отойди от воды! — крикнула она и кинулась к сыну. — Погоди хоть немного! Разденься, погрейся, полежи! Вспомни, чему учил тренер в бассейне!

Мальчик недовольно побрел к полотенцу, сложил игрушки и, пыхтя, стал стаскивать сандалии.

— И сменную одежду забыла! — скрипнула зубами Аглая и снова посмотрела на стоявшего в паре метров от них Кирилла. Тот задумчиво глядел на воду, засунув руки в карманы и покачиваясь с пятки на носок.

Она взяла Тимофея за руку и подошла к кромке реки. Присела, опустила в воду ладонь. Теплая... Господи, лишь бы сын не простудился!

— Скоро опять народ набежит, — отвлек ее от раздумий голос Кирилла. — Пользуйтесь моментом.

Аглая посмотрела на него снизу вверх:

— А вы что же, купаться не будете?

— Ну почему, же. С огромным удовольствием окунусь.

Он быстро избавился от одежды, бросив джинсы и майку прямо на песок, туда же отправились и часы, и оказался в плотно облегающих плавках. Аглая покосилась на лежавших неподалеку женщин. Панамки на их лицах подозрительно сместились. Разбежавшись, Кирилл поплыл, широко загребая руками, а потом перевернулся на спину. Аглая вытерла попавшие на лицо брызги и закатила глаза.

— Выпендрежник.

— Что такое вы... пер... деж... — похлопал ее по ноге мокрой рукой Тимофей.

— Это... человек, который хорошо плавает. Хорошо, в смысле, всем нравится.

— Я тоже хочу быть пен... дер…

—

Плавал Кирилл недолго, от силы минут десять. А когда вышел на берег, словно рожденный морской пеной греческий бог, то некоторое время стоял, подставив тело под палящие лучи и взгляды отдыхающих.

Музыка на площади продолжала играть, но уже негромко, фоном, для настроения. Тимофей увлекся сбором камешков и бродил по песку, оставляя маленькие следы.

Кирилл натянул джинсы, сунул часы в карман и закинул майку на плечо.

— Вы извините, мне надо идти, у меня дела. Дорогу запомнили?

— Да, не потеряюсь.

— Тогда счастливо оставаться! Отдохните хорошенько. А если проголодаетесь, то на площади есть бесплатные угощения.

Аглая почувствовала, как краска стыда заливает ее лицо и шею. Она выдавила из себя спасибо и занялась сыном. Но когда Кирилл, насвистывая, ушел, не удержалась и посмотрела ему вслед. Слишком уж незабываемым было его появление и в усадьбе, и на пляже. Как только его загорелая спина перестала мелькать среди веток, она взяла Тимофея за руку.

Вместе они вошли в воду сначала по щиколотку, а потом чуть глубже. Мальчик выпятил грудь, на тонкой светлой коже выступили мурашки.

— Две минутки, а потом греться, ладно? — строго сказала она.

— Мама, я хочу как дядя!

— Как дядя у тебя пока не получится. — Аглая набрала в ладони воды и осторожно полила на его «куриные» плечики. — Не холодно?

— Нет!

Солнце припекало. Аглая потрогала горячий затылок и с тоской посмотрела на реку. Ну не в нижнем же белье купаться? Надо попросить у Иры хоть какой-нибудь старенький купальник. Она уселась в тень неподалеку от загоравших женщин. Тимофей рыл канавку и был абсолютно счастлив.

«Еще пятнадцать минут и надо уходить, — решила она. — Хорошего помаленьку.»

— ...я ее еще молодой женщиной помню, а ты говоришь! — донесся до нее женский голос. — Муж у нее был такой. Вроде видный, а как человек — редкостная сволочь. Я как-то девчонкой еще мимо их дома шла, а он ее по лицу бьет. Ой, и как она его терпела?

— Чего ж терпела-то?

— А кто нас, баб, знает, чего мы терпим? Любила, наверное.

Аглая обхватила колени руками и уткнулась в них подбородком.

— А самое-то ужасное то, что он точно не в себе был.

— Да ну? Это как?

— А так. Мне их соседка рассказывала, что он не просто так в усадьбу-то переехал. Все про какую-то Марьюшку говорил.

— Из местных, что ли?

— Да в том-то и дело, что, вроде, нет.

— Так вроде? Или нет?

— Да кабы кто, знали б, наверное. В селе-то разве что утаишь?

— А эта вон, с ребятенком, не знаешь, чья?

— Не, первый раз вижу.

Аглая поднялась и стряхнув песок, зашагала к сыну.

— Все, милый, нам пора обедать!

— Ну, ма-а-ам!

— Мы еще вернемся. Собирай игрушки.

По дороге в усадьбу она снова и снова прокручивала в голове услышанное на пляже. Что же это получается, Иван Петрович не врал? И в селе знают про призрачную Марьюшку? Вот хоть и жутковато, а все равно интересно.

— Призраков не существует. — пробормотала Аглая и упрямо сжала губы.

Глава 19

Они уже дошли до нужного поворота, когда их окликнули.

— Деда Ваня! — радостно завопил Тимофей.

Подумать только — полчаса мужского внимания, старая удочка и доброе слово — и вот тебя уже записали в «дедушки».

Аглая радости особо не разделяла, потому что чувствовала себя не очень хорошо. Скорее всего, в этом была виновата жара. Хотелось поскорее добраться до флигеля, ополоснуться прохладной водой и просто побыть в тишине. Кажется, она переоценила свои силы, просидев слишком долго на солнцепеке одетой.

— Здравствуйте, Иван Петрович, — поздоровалась она, в тайне надеясь, что старик не попрется с ними в горку. Самим бы доползти. В руках у него была изрядно потрепанная временем матерчатая сумка в серо-фиолетовую клетку, увесисто натянувшая лямки.

— Как хорошо, что я вас встретил! — зачастил Иван Петрович. — Ведь как раз к вам шел, а тут вы! Купаться ходили? Молодцы! Самое время для купания! Вода еще не зацвела, и солнышко ласковое!

Аглая потерла зудящее красное пятно повыше локтя.

— А я купался! — доложил Тимофей и стал махать руками, изображая кроль. — Как выпер... выпер... дежник!

— Ась?.. — опешил старик и удивленно глянул на Аглаю. — Не понял...

— Не обращайте внимания, Иван Петрович, — отмахнулась Аглая. Кажется, гостей не избежать, подумала она и посмотрела на тропу к усадьбе. — Пойдемте?

— Не-не, милая, уж прости, но в другой раз. У меня сейчас гость придет, мне домой надо. Я вот вам, как обещал, ухи малеха отлил в банку и щучьих котлеток пяток завернул, — засуетился он, раскрывая сумку и показывая ее содержимое.

— Да вы что, правда? Ой, даже не знаю... у нас ведь все есть! Так неудобно... — Аглая совершенно растерялась.

— Неудобно, знаешь что? — Иван Петрович кашлянул в кулак и подмигнул Тимофею. — На, мамкин помощник, неси! — протянул он гостинцы, но Аглая перехватила.

— Ему еще рано банки доверять.

— Да ведь как посмотреть! Я вот маленьким-то был, завсегда бате за пивом по выходным бегал. Трехлитровую банку тащил! — поднял он вверх указательный палец. — А тут-то что, ерунда! Литровочка!

— Ой, не доводите до греха, Иван Петрович! — рассмеялась Аглая. — Не дай бог, чтобы мой сын за пивом для меня бегал.

— И то верно, — вздохнул старик. — Ну, побежал я. Ко мне Родька, Родион Михалыч, участковый наш заглянуть должен. Ему, вишь, розетки надо в дому переставить. А чего ж хорошему человеку не помочь, так ли, Тимоша?

— Так! А когда мы на рыбалку пойдем?

Иван Петрович погладил его по волосам.

— Пойдем, даже не сомневайся! Ты котлетки-то сильно не грей, Аглая, они еще теплые. И к ухе я тебе петрушечки положил. Уху-то никакой другой травой портить не надо. Перчику черного разве что добавь. Поняла ли?

— Поняла, — она кивнула и прикусила губу.

— Ну, тады прощевайте! — махнув рукой, развернулся старик.

— Иван Петрович... Погодите!

— Чегой?

Она подошла ближе и, с трудом поборов смущение, попросила:

— Вы участковому только про нас ничего не говорите, ладно? Пожалуйста...

— Да что ты, милая, чего ж я зазря болтать-то буду?

Аглая хотела сказать ему еще о том, что слышала на пляже, но промолчала. Хватит уже обмусоливать всякие слухи. Важнее, чтобы этот участковый на них глаз не положил. Меньше знает, им спокойнее. Но все равно, надо как-то выпутываться, пока Борис во всесоюзный розыск не подал...

Пока шли в усадьбу, больше никого не встретили. Игрушки Аглая сложила в сумку, Тимофей зевал и тер глаза, тем самым давая надежду на то, что после обеда можно будет отдохнуть.

Пакет с хлебом так и лежал на скамейке. Аглая высыпала крошки у фонтана и с минуту стояла, глядя на аллею. Где-то здесь она видела призрачную фигуру, но сейчас ничто не напоминало об этом. Словно это и правда был всего лишь сон.

Но картинка до сих пор стояла у нее перед глазами, как бы Аглая ни пыталась стереть ее из памяти. У художников вообще зрительная память очень развита. Можно один раз увидеть что-то, а потом нарисовать, если, конечно, увиденное сумело разбудить вдохновение. Пожалуй, стоило сделать это, ведь теперь у них с Тимофеем в арсенале есть достаточно карандашей и красок.

Аглая улыбнулась собственным мыслям и ощущению тепла, которое разлилось по ее телу до самых кончиков пальцев.

Вылив уху в кастрюльку, она подогрела ее на небольшом огне и попробовала первой. Не была уверена в том, что сын захочет есть рыбный суп. Но тот, усевшись за стол, уже барабанил ложкой по столешнице, как будто только того и ждал.

— Дедушка Ваня сказал, что надо перца добавить! — нахмурил он светлые брови.

— Перец тебе еще рано.

— Почему?

— Потому что... — Аглая почесала кончик носа. — Я вообще не уверена, что тебе понравится.

— А я хочу!

— Хорошо. Дам тебе попробовать. — Она поставила перед ним деревянную перечницу.

Тимофей тут же окунул в нее палец и облизал. Через секунду, высунув язык, выпучил глаза.

— Бе-е-е!

— Прополощи рот, — Аглая подняла его над раковиной и полила в ладошки из чайника. В другой раз она бы, наверное, заметалась как ошпаренная, а сейчас... С улыбкой уточнила: — Очень жжет?

— Кусается! Зачем деда Ваня сказал, что его надо есть?

— Потому что сам любит.

— А ты любишь?

— Иногда. Ну что, пробуем рыбкин суп?

— Да!

Аглая разлила суп по тарелкам и села напротив. Глядя на то, как сын вылавливает кусочки рыбы в бледном бульоне, мысленно составляла эскиз рисунка. Ах, какая экспозиция вырисовывалась! И пусть это будет вид из окна. И обязательно с вороной!

Уложив Тимофея, она умылась и обтерлась холодной водой. Потом поставила коробку на стул и стала раскладывать рисовальные принадлежности на столе. Затем, открывая один альбом за другим, рассматривать детские рисунки, пока не наткнулась на вложенный внутрь лист.

У нее сразу возникло странное ощущение беспокойства. Аглая даже отвлеклась, прислушиваясь к окружавшим ее звукам. Вновь показалось, что кто-то смотрит прямо на нее, но непонятно, с какой стороны. Стояла она не у окна, спиной к стене, дверь во флигель закрыта.

Сглотнув, Аглая, положила рисунок на стол и разгладила его руками. Похоже, рисовал совсем маленький ребенок или человек, никогда до этого не державший в руках карандаш.

Она смотрела на черный круг, внутри которого находились кривенькие домики размером со спичечный коробок и штук двадцать человеческих фигурок.

— Ручки, ножки, огуречик... — пробормотала она, водя пальцем по одной из них. — Вот и вышел человечек...

Рисунок был нарисован преимущественно серым цветом, и только по правой стороне листа, за границей круга, Аглая насчитала три ярко-красных пятна, которые почему-то сразу определила как огонь. Из этих красных пятен выглядывали черные черточки. Наверное, это были ветки или поленья, решила она, но жуткая мысль вдруг мелькнула в ее голове, обдав неприятной ледяной волной.

— Кажется, я перегрелась, — потрогала она лоб.

Желание рисовать пропало, но Аглая не расстроилась. Стоило отдохнуть, как и планировала.

Она обвела взглядом кабинет в поисках соломенной игрушки. Но ее нигде не было. Однако стоило ей войти в спальню, как она увидела, как Тимофей спит, прижимая соломенную куклу к себе.

Двумя пальцами Аглая осторожно вытащила ее и положила на подоконник. Откуда он ее достал? Перед уходом она сама заправила кровать.

Стянув джинсы, Аглая легла рядом с сыном. Смутное чувство тревоги вновь шевельнулось внутри, но она заставила себя не думать об этом. Закрыв глаза, она медленно погружалась в спасительный сон, но скоро, стоило сознанию отключиться, перед внутренним взором вспыхнул алый костер, и чей-то тонкий голос надрывно закричал: «Мама!»

Глава 20

Двинская тайга, 1965г.

Всю ночь Прасковья лежала плашмя на спине и смотрела в темный прокопчённый бревенчатый потолок. Думала о том, что сказала ей Татьяна. Пугливо вздрагивало сердце, под ребрами тянуло тоскливой пустотой. Это Дементий приказал еду не принимать до следующего вечера. Нужно было поститься и молиться во имя божьего прощения.

Хоть и частенько такое случалось, но в этот раз Прасковья мучилась не только от голода, но и от тревожной напасти. Только глаза закроет, как пламя под веками вспыхивает: сухое, жаркое, неуемное... А в ушах треск стоит, будто горят сухие ветки. И кажется ей, что дым вокруг черный, едучий. Щиплет глаза, оседает в горле, пробирает до самых печенок...

Стало быть, не к добру.

Галина пришла поздно, месяц уж в окне не виднелся. Может, к кому ходила и заболталась. Ой, нет, когда это тетка попусту брехала? Да и с кем? Она среди женщин главная, все ее побаиваются и слушаются. А Прасковье она хоть и какая-никакая родня, а от нее больше всего и перепадало. Потому как, всегда она у Галины на виду, вот и тумаков получает чаще остальных. Будто успела нагрешить в своей жизни так, что лопатой не разгребешь. А в чем ее грех? В том, что родилась придорожной былинкой? Без роду, без племени, без отца? Что ж ее теперь за это ненавидеть надо?

Мать у нее хорошая была, теплая... Где бы того тепла найти? Разве что у коровы под боком. Лежишь, а она не шелохнется, чует, что дите рядышком. Голову подымет, глянет в темноте черным глазом и губами так: «Пр-р-р... пр-р-р...» Не бойся, мол, не обижу...

Скрутила Прасковья себе куколку из соломы и теперь спит с ней, а потом в кармане носит. Представляет, будто мать ее

Снова от этих дум потекли горячие слезы. Но Прасковья только зубы стиснула от злости и утерлась кулаком. Чего плакать зря? Все ведь понятно, чай, не глупая. Как там Татьяна-то сказала: «Уходить тебе надо!»

Права она! А куда... Куда ноги понесут! Вдвоем с Лешкой они со всякой бедой справятся. Одна бы она ни за что в лес не сунулась, а с ним хоть в болота, хоть в самую жуткую чащобу! И не убоится ни леших, ни шишимор болотных, ни дикого зверя, ни лихого человека!

Есть ведь у Лешки и ружье, и нож. И сам он сильный. С таким ничего не страшно! Надо только как-то объяснить ему, что не будет им здесь счастья. Сдохнут или от голода, или от болезни.

А ей хочется жить, любить! И ребеночка хочется... Чтобы тот на Лешку был похож. Она даже имя ему придумала: Тимоша...

Вот бы кукле украшение какое. Галина сказала, что как только у Прасковьи крови придут, даст ленты красные. Девиц ее возраста нет никого, так бы Прасковья подружку завела. Бабы-то и меж собой не особо разговаривают, а у кого мужик есть, тем и подавно не до того. Подумала и опять рот скривился. Ишь, чего вздумала немая! Только Лешка ее и понимает...

Хлопнула дверь, остро запахло морозным воздухом. Прасковья тихо сдвинулась к стене и покосилась на темную фигуру. Тетушка явилась, платок разматывает, дышит хрипло. Завозилась в углу, зачиркала спичкой. Взметнулся огонек, осветил икону в углу, пометался недолго, да и погас. От теткиного шепота ажно в боку закололо. Как есть, не к добру...

Под утро только глаза слиплись, а там уж вставать. Толкнула ее Галина, нависла над ней. Зрачки что черные ямы!

— Вставай, девонька, пора!

Девонька...

Прасковья глубоко вздохнула и сжала куклу. Ладонь влажная, холодная. Сползла с полатей, тела не чувствует, словно птичка с насеста спорхнула. Другие уж на коленках перед иконой. Тоже встала. А внутри все ровнехонько, ничего не шевельнется.

Нет страха-то, нет!

Неужели боженька ее мысли услышал? Услышал и согласие дал?

Улыбнулась Прасковья и молиться начала.

А после все в молельную избу пошли. Снег под ногами поскрипывает, глаза слепит. Прасковья привычно головой покрутила: все ли живы-здоровы. Увидела Светлану. Та на нее даже не глянула, юркнула в избу, платок чуть не на нос натянула.

Татьяны нет, вон что.

Прасковья в уголок встала и каждого обсмотрела. Точно, нет ее... Ужели сбежала?!

И сердце вдруг заколотилось, по щекам кровь ударила. Господи, пусть она до своего дома доберется! Сделай так, чтобы родителей и сына обняла!

— Ты чего это раньше времени зачастила-то? — хлопнула ее по руке тетка.

Прасковья голову опустила и задышала часто-часто, так в ней все переполошилось.

Что там отец Дементий на службе говорил, она бы и не вспомнила. Потому как не слушала, думала о своем. А еще на Лешку смотрела. Тот в первом ряду, аккурат перед Дементием стоял. Ох, и ладный, ох, и любый... Что молодой сокол!

Выждать надо, чтоб к нему подойти. Как служба закончится, пробраться поближе и за руку незаметно взять. Уж поди поймет, что есть у нее к нему дело.

Осторожно, пока тетка с Дементия глаз не сводит, Прасковья отступила и протиснулась между другими. Никто ее не одернул. Все губы она себе искусала, так ее трясло. И откуда в ней только силенки взялись. У всех кругом лица серые, будто не живые.

Ан нет, не у всех.

Голос у отца Дементия что труба. И сам он крепкий, жилистый. Глянет, и дыхание перехватывает. Не от радости, от ужаса. И в глазах то ли лед, то ли пламень, не разберешь. Уж лучше не смотреть.

А она и не смотрит. Нет у него больше власти над ней!

И пусть страшно, пусть боязно за греховные мысли. Раз решила, значит, сбудется!

Но что-то нынче все не так, как обычно. Вместе с другими Прасковья встала, чтобы милость принять, а после руку отцу Дементию поцеловать. А тот мимо них прошел, да так быстро, что передние на задних навалились. Следом за ним и потянулись. Заметалась Прасковья, выглядывая Лешку, а тут Галина — цап ее за косу.

— А я ее ищу, думаю, куда девалась! За мной иди!

Ох ты ж... На ватных ногах заколыхалась рядом с ней Прасковья. Вышли толпой за молельную избу. А там уж встали полукругом. Прасковья снова губу закусила, да с такой силой, что кровь потекла. Так и стояла, глотала, пока на Татьяну смотрела. А та посередь круга с опущенной головой, коленками на снегу, простоволосая...

И такая тоска на Прасковью напала, что никакими слезами не выплачешь.

Сейчас Дементий в руки плеть возьмет и первым ударит. Не сильно. А потом плеть другому передаст, тому, в ком веру крепче всех чувствует.

Зыркнула Прасковья на Светлану. Ишь, стоит... Глаз не поднимает. Что б тебя, змея подколодная, шишимора болотная утащила!

Взмахнул Дементий плетью, а после опустил. Обвел всех глазами. Татьяна сжалась, ногтями снег скребет.

«Ты перетерпи! — шепчет про себя Прасковья. — Перетерпи... Все пройдет...»

С собой надо Татьяну забрать, нельзя ей тут оставаться. Теперь ее никто не пожалеет, куска не поднесет. Объедки подбирать придется... пока отец Дементий во всеуслышание ее не простит. А когда он простит? Никто не знает...

«Вжих!»

Взметнулась плеть, вскрикнула Татьяна.

Отец Дементий прошелся вокруг, а потом направился к мужчинам. У Прасковьи пальцы в валенках поджались и губы застыли. Услышала скрип сапог и глаза подняла. А там...

«Нет... Нет! Нет, господи! Этого не может быть!»

Да как же не может. Гляди, пока глаза видят. Вот он, сокол твой ясный, сокол молодой: смотрит гордо, тулуп на груди расстегнут. И плеткой в руках играет...

Глава 21

Спасаясь от охватившего ее жара, Аглая откинула одеяло и потянулась. Сознание еще не вернулось полностью, оно по кусочкам исследовало окружавшее пространство: дыхание сына, шелест листвы, доносившийся через открытую форточку и...

«Чертовы часы!»

Аглая прислушалась. Точно, опять тикают!

Внутри булькнул нервный смех. Но уже в следующую секунду раздался какой-то то ли шум, то ли скрежет, а за ним...

«...мы помчимся на оленях утром ранним...»

— Твою ж... — Открыв глаза, Аглая замерла.

Снова затрещало, а затем наступила тишина.

Оглянувшись на спящего сына, Аглая вылезла из

На цыпочках Аглая вышла из спальни. Оказавшись в кабинете, посмотрела на часы со львом. Они стояли. Стрелки, как и в прошлый раз, показывали половину шестого. Но в ушах все еще отчетливо звучало не только тиканье, но и песня. Довольно популярная, она ее сразу узнала. Наверняка это с площади, успокоила себя Аглая и пошла на кухню, чтобы попить.

Однако стоило ей сделать большой глоток, как в кабинете снова раздался треск, а затем:

— ...называешь север крайним, ты увидишь, он бескрайний, я тебе... — нарушил тишину радостный мужской голос.

Она закашлялась, расплескивая воду, и быстро зажала рот. Отдышавшись, вытерла выступившие слезы и вернулась в кабинет. Песня определенно звучала здесь, а не с улицы. Удивительно, что сын не проснулся. Старенький транзистор стоял на книжной полке, там, где она его оставила, решив купить батарейки. Взяв транзистор, она покрутила колесико. Внутри щелкнуло. Она покрутила обратно, щелкнуло еще раз, но других звуков не последовало. Вытянув антенны, Аглая подняла транзистор над головой и поводила из стороны в сторону, как телефон в поисках интернета. Собственный поступок ее рассмешил.

— Технарь из меня никакой. А батарейки, наверное, еще рабочие.

Ей пришлось воспользоваться ножом, чтобы открыть слипшееся «гнездо». Батарейки оказались совершенно испорченными. В нос ударил кисловатый металлический запах. Аглая поморщилась, выковыряла их на газету и плотно завернула. Вспомнила, что выбрасывать использованные батарейки в мусор нельзя, но куда их теперь девать, она не представляла. Вряд ли в Спасском существует специальный бак для такого рода изделий.

Чтобы чем-то себя занять, она прошлась с влажной тряпкой по поверхностям, полистала сборник рассказов Чехова. Рисунок лежал на столе, и Аглая отводила глаза, чтобы вновь не наткнуться на красные пятна, а затем просто перевернула его.

Потом помыла несколько клубней картошки и свеклу и поставила вариться. Решила сделать салат с чесноком и обжарить дольки вареного картофеля. Тимофей любит и к щучьим котлетам в самый раз.

Сидя за кухонным столом, она то и дело поглядывала на вторую дверь и наконец решительно поднялась. Щелкнув задвижкой, раскрыла ее настежь, чтобы услышать, когда проснется Тимофей. Войдя в коридорчик, остановилась у первого окна и подцепила край пленки, прибитой маленькими гвоздями к рассохшейся раме. Если ее снять, то станет гораздо светлее.

— Нет света там, где свет не ищут... — прошептала она и в этот миг заметила за окном тень.

Тень двигалась, поэтому Аглая, не раздумывая, дернула пленку и в образовавшуюся щель увидела Павла. Мужчина остановился у входа во флигель, повернул голову, и она отступила. Заметил? Впрочем, какая разница, он у себя дома.

Отряхнув руки от пыли, она вернулась и потянулась к дверной ручке. Но никто не постучал. Тогда Аглая открыла, но никого не увидела.

— Что за ерунда... — она переступила через порог и огляделась. — Павел! — Он оказался в нескольких метрах от нее, у окна кухни. Стоял и смотрел внутрь, прижав ребра ладоней к стеклу. — Что вы там делаете?

— Аглая, простите, ради бога! Не хотел вас беспокоить. Утром принес коробку, но вы еще спали.

Вот тебе и мнимое одиночество. Следует закрывать шторы поплотнее.

— Большое спасибо за подарки, — вежливо улыбнулась она. — Мы и сейчас спим. То есть, я хотела сказать, Тимоша еще спит, а я... — Она сделала неопределенный жест рукой. — Заходите!

— Я буквально на минуту, сказать, что вечером будет баня. Если вам это интересно, конечно, — смутился он. — Ванны у нас в доме нет, только душ, так что...

— А Ира уже вернулась?

— Будет через час. Решила по магазинам прогуляться.

— Чаю хотите? Или кофе? Простите, странно угощать вас тем, что и так ваше.

— Ох, да я только рад, если могу вам чем-то помочь... Не знаю, что у вас произошло, но, если...

— Не будем об этом.

— Хорошо, как скажете... Не хочу вас беспокоить, пойду, пожалуй... Вы приходите часикам к шести.

— Знаете, Павел, я за временем совсем не слежу. У меня телефон разрядился. А часы, которые в кабинете, они...

— О да, они давно сломаны. Дед как-то даже возил их к мастеру, но таких деталей в наличие не было. А у меня никак руки не доходят заняться ими.

— Вы разбираетесь в часах?

— Нет, что вы. Просто сейчас гораздо больше возможностей воссоздать детали. Слышали про 3-Д принтер?

— Слышала. Но дело в том, что они... — Аглая осеклась. Как сказать, что часы на самом деле идут? Иногда, но все же... — Вы хотите сказать, что они точно не работают? — спросила она.

— Точнее некуда. Там стрелки на честном слове держатся.

— Но как же тогда... — пробормотала она и помотала головой.

С кухни потянула запахом вареных овощей.

— Ой, мне надо газ убавить, — дернулась она. — Пойдемте со мной, Павел, мне нужно кое-что у вас спросить.

Аглая потыкала картошку кончиком ножа и обернулась. Павел смотрел на нее своими карими, чуть навыкате, глазами так внимательно, что она решила, что у него плохое зрение.

— Сегодня я услышала одну вещь, — начала она, решив, что полуправда сейчас именно то, что нужно. Не хотелось впутывать Ивана Петровича, а две незнакомые женщины на пляже вполне годились для выяснения истории с Марьюшкой.

Павел сложил перед собой руки, и она заметила, что они были испачканы чем-то серым. Мужчина заметил ее интерес и потер ладони друг о друга. Смущенно пояснил:

— Это мы дымоход чистили. Я, знаете ли, люблю участвовать в процессе. Вот и вымазался. Сполоснул, а надо бы щеткой. Въелось. Ничего, отмоется. Так о чем вы хотели поговорить?

— Сегодня на пляже я услышала кое-что... — Аглая сделала весомую паузу. Ей хотелось преподнести эту историю правильно, но из песни, как говорится, слов не выкинешь. — О Марьюшке.

— Ах это... — К ее удивлению, Павел тихо рассмеялся. — Я так и знал, что рано или поздно вы об этом узнаете. Обязательно кто-нибудь доложит.

Аглая нахмурилась.

— Нет-нет, — поднял руку Павел,

— Ну... — Аглая снова схватилась за нож и потыкала в картофель. Ей стало стыдно, что она вообще завела этот разговор. Ну не сообщать же о том, что ей доложили о существовании призрака? Как теперь выпутываться? — Я слышала, что ваш дед...

— Мой дед был прямым потомком Уржумовых, правда, по женской линии, но суть дела это не меняет. Его желание увековечить память о своих предках, восстановить усадьбу и создать музей граничили с помешательством. К тому же... — Павел потер лоб. — У него были определенные свойства характера. И то, что вы услышали, ничто иное как результат его сомнительных, мягко говоря, идей.

— Вы хотите сказать, что никакой Марьюшки не существует? — воскликнула Аглая.

— Не совсем так. Судя по сохранившимся документам, одно время в усадьбе действительно жила Марья Коновалова. Но это было давно, еще в конце девятнадцатого века. Марья работала кормилицей и нянькой, а умерла от лихорадки, что в те годы не являлось чем-то необычным.

— Тогда получается, что...

— Я попробую объяснить. Когда я был подростком, то приезжал сюда на лето. Наша с Ирой бабушка, Анна Николаевна, очень нас с Ирой любила. А дед... Ну, это неважно... — Павел поерзал.

— Он верил в то, что дух этой Марьюшки живет в усадьбе? — догадалась Аглая.

— Дух? — вскинул брови Павел. — Помилуйте, Аглая, какой дух? Он все выдумал, чтобы у усадьбы была своя мистическая история. Говорю вам: он был не очень здоровым человеком. К тому же Марья Коновалова умерла в поселковой больнице, которая в ту пору существовала в Спасском. Туда свозили больных с окрестных деревень. Сейчас ее уже нет. А записи остались в церковной книге, куда записывали всех почивших.

— Да, я слышала об этом.

Павел развел руками:

— В какой-то степени наш дед добился того, чего хотел. Интерес к усадьбе Уржумовых теперь можно подпитывать рассказами о привидении десятилетиями. Кажется, так и поступают владельцы старых замков. Но кто этих призраков реально видел? Люди с неустойчивой психикой?

Аглая прикусила губу.

— А почему именно Марьюшка? — через минуту спросила она. — Наверняка же были и другие женщины?

— Насколько мне известно, она была очень красивой женщиной. И, кстати, дальней родственницей нашего батюшки Зосимы. Замечательный человек. Всю жизнь в нашем храме служит. С большим я к нему уважением отношусь. Собственно, это мало что вам объясняет. — Павел помолчал, а затем продолжил: — Я с дедом не особо любил общаться. Одно знаю, что никакого призрака Марьюшки не было и нет. На чужой роток, как говорится, не накинешь платок. Нравится людям об этом порассуждать, пусть рассуждают.

Она кивнула, соглашаясь.

— Тогда я пойду? Хочу успеть протопить печь до вашего прихода. Сейчас, кстати, — он вскинул запястье, — без четверти три. Послушайте, приходите, как надумаете. Я вам всегда рад. И что будет нужно, говорите, не стесняйтесь.

— Благодарю, Павел.

Она проводила его и еще несколько минут стояла, размышляя над его словами. Он не показался ей лгуном или хитрецом. Да и какой смысл ему ее обманывать?

Получается, что никакого призрака Марьюшки не существует... И верят в призраки только люди с неустойчивой психикой. Вот так. И никак иначе.

Аглая закрыла дверь, прижалась к ней спиной и перевела взгляд на газетный сверток с окислившимися батарейками. Вот интересно, а что бы сказал Павел, если бы, пока он сидел на кухне, заработали старинные часы и заиграла музыка из транзистора?

— Всему есть объяснение, — не очень уверенно произнесла она и пошла выключать газ под кастрюлей.

Иногда любовь — это единственное, что может нас спасти.

Глава 22

Да, прослыть городской сумасшедшей—раз плюнуть, думала Аглая, пока чистила свеклу. Но Павел, конечно, прав в одном: все эти истории про призраков добавляют усадьбе шарма. Теперь ей известны две версии появления Марьюшки: одна про мстительную невесту, в честь которой якобы выстроили фонтан, а другая — про кормилицу.

— И какой из них верить? Разумеется, только той, что имеет документальное подтверждение, — ответила она сама себе. — Правда в документах никогда не пишут, что почивший стал призраком.

Проснулся Тимофей, она слышала, как он слез с кровати и теперь что-то напевал, шлепая босыми ногами по полу. Точно, она опять забыла про носки. Да и вообще обо всем, отчего ее еще совсем недавно бросало в дрожь. Удивительно, как мысли об усадьбе и призраках вытеснили все, что было связано с Борисом и ее неудачным браком.

— Мама, мы когда пойдем купаться? — Сын залез на стул и положил на стол свое соломенное чучело.

— Немедленно убери, я же готовлю! — делано сурово возмутилась она.

— А что ты готовишь? — Тимофей убрал куклу и заглянул в миску со свекольными шкурками. — Фу-фу-фу!

— Сам ты фу-фу-фу! Будет салатик и жареная картошечка.

— Ура, картошечка! — Он ускакал обратно в «комнаты», как теперь Аглая называла кабинет и спальню.

— Скоро пойдем в баню! — крикнула она ему вслед.

— В баню? А в какую баню? Мама, а треска — потому что трещит? А липа липнет? Мам, а правда, что люди от обезьян произошли?

— Есть такая теория, что...

— Значит, и ты тоже? А у тебя фотка есть, где ты обезьяна?

— Нет у меня такой фотки! И вообще, от обезьян люди очень давно произошли. Тогда фотоаппаратов не было.

— Мам, а Бог и Дед Мороз не могут подраться? Они же оба волшебники! Я думаю, нет, потому что Дед Мороз приходит только в Новый год, а бог всегда, да?

— Сколько вопросов! — покачала головой Аглая и улыбнулась.

Это был очень хороший знак, потому что обычно, в той, прошлой, жизни, Тимофей или молчал, или говорил шепотом, особенно, когда отец находился дома. Но и когда того не было, пугливо озирался и вздрагивал от любого шума, как бы она ни старалась увлечь его игрой или сказкой.

Расправившись со свеклой, она стала искать терку, но не нашла. Зато обнаружила металлическое сито и протерла свеклу через него. Получилось жидковато. Слив сок, Аглая мелко порезала чеснок, кинула его в тарелку и добавила майонез.

Они с аппетитом пообедали.

Нет, определенно, им нужно разойтись. И как можно скорее.

Аглая вздохнула и взялась мыть посуду. Как-нибудь сложится.

— Пока поживем здесь, а там посмотрим, — решила она.

За окном щебетали птицы. Взъерошенный воробей уселся на дверцу форточки и теперь нахально посматривал на нее.

— Тим, надевай шорты и сандалии, скоро пойдем к тете Ире! Чего притих? —окликнула сына Аглая.

Убравшись и вытерев стол, она вошла в кабинет. Тимофей стоял у стола и рассматривал оставленный ею рисунок.

— Мама, это кто нарисовал? Почему рисунок такой грустный?

— Грустный? — растерялась Аглая и погладила мальчика по голове. — Да, действительно... Знаешь, а давай об этом спросим у дяди Павла? Он, кстати, заходил, пока ты спал.

— Давай. Это огонь? — ткнул он пальцем в красное пятно.

— Я не знаю, — Аглая взяла рисунок в руки. Потом свернула его трубочкой. — Одевайся.

Она все же решила прогуляться по площади и заодно узнать, кто сделал соломенную куклу.

Там их ждали несколько палаток, в которых продавалась одежда, постельное белье, посуда и разная мелочевка. Чуть в стороне находились продуктовые лавки с молочкой, мясом и фруктами. А из «мастеров» — всего пара столиков с чеканкой, картинами и плетеными корзинками.

— А вы из соломы плетете? — спросила Аглая у мужчины-продавца.

— Плетем, бывает!

— А это тоже вы сделали? — выставила она руку сына с зажатой куклой.

Мужчина рассмеялся:

— Не, такой ерундой не занимаемся. Что тут делать-то: перевязанный пучок соломы. Раньше такого-то добра в каждом доме с десяток было. Обереги.

— Ясно, — кивнула Аглая и успокоилась. Может, и правда Тимоша нашел, а не взял без спроса? Мало ли кто выкинул за ненадобностью?

Она купила синюю панамку и водрузила ее на голову сына. Фрукты оказались недешевыми, потому что не сезон, но продавец восточных кровей, поцокав языком и подмигнув Аглае, вручил Тимофею румяное яблоко, которое перед этим обтер о рукав собственной рубашки. Довольно несвежей, надо сказать. Аглая поблагодарила и кинула яблоко в пакет.

Побродив между палатками, они пошли дальше и, когда увидели через дорогу дом с вывеской «Библиотека», направились к нему.

Дверь была раскрыта, правда в проеме висела антимоскитная сетка, и Тимофей сразу же закрутился в нее.

— Ну что же ты делаешь, маленький хулиган? — стала вытаскивать его Аглая. Но мальчик смеялся, и ей самой стало смешно.

Наконец они оказались внутри и сразу же наткнулись на Ольгу Лаврентьевну. Сложив руки на груди, женщина сердито смотрела на них.

— И-извините, — пригладила растрепавшиеся волосы Аглая. — Здравствуйте!

— Здравствуйте.

— Мы бы хотели взять книжку. Желательно сказки с картинками. Да, Тимош?

Ольга Лаврентьевна хмыкнула:

— Сказки? Хорошо. Есть у меня для вас кое-что.

— Надо, наверное, формуляр? — покосилась на нее Аглая.

— Не надо, — отмахнулась Ольга Лаврентьевна. — Библиотека народная. Все приносят, что им не нужно. А потом берут, что еще не читали.

— Буккроссинг? — догадалась Аглая и огляделась. Для библиотеки тут и правда было слишком мало места. Да и вывеска над входом была скучная: буквы нарисованы синей краской на белом фоне.

— А вы что же, на все лето к нам? — порывшись на полке, обернулась Ольга Лаврентьевна. — Новиковы — ваша родня или как?

Все-таки вредная тетка, подумала Аглая, глядя на ее поджатые губы.

— Или как.

Женщина достала изрядно потрепанного «Буратино».

— Я тут два часа в день, с трех до пяти, — добавила она и положила книгу на шаткий столик.

Аглая провела пальцем по изодранному корешку.

— А где тут можно купить самоклеящуюся пленку? — спросила она.

Щеки Ольги Лаврентьевны порозовели.

— Я поищу, — Аглая положила книгу в пакет к рисунку и яблоку. — А не найду, простой бумагой подклею.

— Мне ведь не до того, — пробурчала женщина. — Дел много. Я ведь и в поселковом совете, и вообще... Хозяйство одна веду. В этом доме и живу, тут и библиотеку устроила. А что, пусть народ читает, к культуре приобщается! А то, понимаешь... — она махнула рукой. — Государство держится на культурных людях. И на работящих. Вот когда оно все вместе склеивается, то и страна процветает.

— Согласна, — кивнула Аглая. В политике она была не сильна. — Я слышала, у вас и музей есть?

— Да какой музей, так... Старая утварь, фотографии. Народ, когда уезжает отсюда, вещи выбрасывает, в основном. А я подбираю. Жалко.

— А где можно посмотреть?

— Да тут, вон, за дверью.

И действительно, за неприметной дверью расположился не музей, конечно, а скорее антикварная лавка. Чего тут только не было: и самовары, и топоры, и вышитые полотенца! Интересно, но пыльно.

— А можно еще вопрос? — обернулась Аглая. — Про усадьбу? Мне тут Иван Петрович сказал, что...

— Кто? Петрович? И что этот черт болтливый вам рассказал? — прищурилась Ольга Лаврентьевна. — Ну-ка, ну-ка?

— Про фонтан. Про Марьюшку. Про то, как один барчук влюбился, а потом...

Женщина положила руку на грудь и закатила глаза:

— Каждый раз одно и то же! У нас тут про эту усадьбу чего только не говорят! Не верьте вы в эту чушь! Все это чистой воды вранье.

— Да?

— Конечно! Это же Новиков, дед ихний всю эту хиромантию замутил. Ему, видите ли, ни быть, ни жить, надо было к себе внимание привлечь. Ну, то есть, к усадьбе. А я здесь всю жизнь прожила, мне мать моя рассказывала, что раньше в усадьбе сначала дом политпросвещения был, потом хотели пионерлагерь обустроить. Или интернат, не помню. Но что-то не срослось. Или денег не хватило, не знаю. И тут Новиков объявился! Барин, едрена кочерыжка!

— Не нравился он вам?

— Никому он не нравился. Жена у него хорошая была, тут ничего не скажу.

— Не хотите,

— Да пусть делают что хотят! Лишь бы по уму. Пашка-то вроде неплохой мужик, а сестрица у него та еще профурсетка.

— Она актриса, культурный человек, — возразила Аглая.

— Н-да? И в каком это кино я ее видела? Профурсетка!

Тимофей подергал Аглаю за пакет:

— Мам, а что такое фурсетка?

— Женщина такая. Красивая. Которая не всем нравится.

Щеки Ольги Лаврентьевны стали пунцовыми.

— Ладно, бог с ними. А вы поменьше всяких там слушайте. Это ж подумать только, привидения, духи... Тьфу! В церковь лучше сходите. Отец Зосима вам быстро мозги на место поставит.

— Мам, а у меня мозги на месте? — прошептал Тимофей и поднял на нее испуганный взгляд.

— На месте, не переживай.

В эту минуту от двери послышалось покашливание, а затем, сдвинув сетку, словно театральный занавес, возник букет нежно-розовых искусственных роз, а следом за ним Иван Петрович.

— Так сказать, за неимением свежих, прошу принять от меня...

Заметив Аглаю, старик стушевался и спрятал букет за спину.

— Здрасьте вам, Аглаюшка! Тимоша! Как живете-поживаете? А я тут мимо шел, на кладбище... прогуляться... а тут вы...

— Вот и шел бы ты, Иван Петрович, на кладбище! — рявкнула Ольга Лаврентьевна.

Пользуясь моментом и едва сдерживая рвущийся наружу смех, Аглая бочком обошла старика и, вытолкав сына, покинула библиотеку.

Глава 23

Двинская тайга, 1965г.

Ели-то молча, однако скребли деревянными ложками так, что только стук стоял. Ложки те дядька Мишаня стругал. Странный мужик: то петухом заорет, то как болванчик головой кивать начинает. И лыбится беззубым ртом. Душевная болезнь у него. Сам-то хоть и дурачок, а стругает ловко. Только шкурить не любит. И то верно, зачем? Бабы ведь без дела сидят. Не хотят язык занозить, пущай песочком затрут.

Каждый раз Прасковья думала, зачем так изгаляться? Ведь были же раньше другие ложки: гладенькие. И гнулись, если поднажать. Как их... а-лю-ми-невые. А потом их собрали и девали куда-то. Отец Дементий повелел к истокам возвращаться. Мало им того, что на соломе спят.

Сидит Прасковья за столом, одну картошку жует, а вторую незаметно в карман кладет. И лепешку туда же. Сама глазами туда-сюда шныркает, следит, как бы кто не заметил. Но никто на нее не смотрит, не до того. Всей радости — пузо наконец набить. На столе и грибы моченые, и капуста с клюквой, лук из подпола достали, начистили головок десять. Без лука да чеснока зимой никак.

Прасковья потянулась и взяла луковицу, что покрупнее. Вгрызлась в нее, по губам белый сок потек, а из глаз слезы. Вот и славно, вот и хорошо... Потому что держать слезы в себе мочи нету. В соль бы окунуть, да ведь ту соль Лешка принес, когда в общину вернулся. Ажно в горло она теперь не лезет! Получается, он дорогу знает до того места, где другие люди живут. Знает, но не скажет. И она ни о чем его больше не спросит. И в сторону его даже не глянет.

Изверг... Леший, а не Лешка!

Как же внутри все огнем горит! И мысли, мысли окаянные дыры в глазах прожигают. Знала бы тетка, о чем Прасковья думает, шваркнула бы по ее голове чугунной сковородкой. А и убила бы, все лучше.

Соли все-таки надо, и что, прямо в карман сыпануть? Грибов не кинешь, ткань намокнет. Яйцо бы еще вареное, но далеко лежит. Прямо рядом с теткой.

— Корову доила уже? — зыркнула на нее Галина. — Принеси молочка-то и всем налей понемногу. Чай не оскоромимся.

Женщины одобрительно закивали.

Светлана к ним теперь в избу перешла, видать, Галина позвала к себе поближе. А Прасковья в ее сторону и глядеть не хочет, но все равно ловит каждое движение, и оттого в ней ненависть еще сильнее разгорается.

Она кивнула и вылезла из-за стола. Взглядом зацепилась за кружку и с собой прихватила. Плеснула наперво в нее молока и оставила в хлеву, в темном месте, сверху дощечку положила, чтобы мышь не пробралась. Стащила с шеи платок, завернула в него картофелину, надкусанный лук и кусок лепешки, да там же схоронила в сене. Ведро в избу принесла и в кувшин налила.

Пока молоко за столом разливала, даже рука не дрогнула. Только когда рядом со Светланой оказалась, едва сдержалась, чтоб в ее кружку не плюнуть.

— Какие ж у тебя волосы красивые, Прасковья, — сказала та и рукой к ее косе потянулась. Облапила и дернула, будто веревку. Глаза раскосые, завидущие. — И сама ладненькая. Галь, сколько ей годков-то?

Тетка качнула головой и бровями повела:

— Скоро девка в сок войдет.

— Вот и хорошо. Люба-то на сносях, живот на нос лезет, а как оно сложится...

— Как сложится, так и будет. На все воля божья.

Прасковья вздрогнула. Жирная молочная капля упала на стол. Светлана тут же смахнула ее пальцем и палец тот облизала.

Ну и ну, размышляла Прасковья, пока кувшин в подпол ставила и тряпицей его накрывала, а она-то все гадала, куда это Любка подевалась. Ведь все перед глазами маячила, а потом как корова языком слизала. Она постарше Прасковьи была, та еще теленку в нос дышала, а у Любки уж грудь выросла. В общину они вместе с отцом и матерью пришли. Только те друг за другом по осени год назад померли. В их избу потом других поселили, а Любка, значит, к кому-то переехала. Или мужа ей отец Дементий назначил? Что ж, за всеми не уследишь, да и не хочется. Тяжко на душе. Как будто булыжником придавило. А хуже всего, что из-под того булыжника не кровь сочится, а чернота. Сначала боязно было, а потом ничего... горечь-то полезнее сладости...

Прасковья усмехнулась и полезла обратно из ледяного погреба. Окинула взглядом стол: а там уж ничего и не осталось, одна картофельная кожура и яичная скорлупа. Славно бабоньки постарались, чтоб им кусок поперек горла встал.

Как спать стали укладываться после молитвы, Прасковья замешкалась, а потом к двери пошла.

— Чегой-то? — Рука Галины замерла над свечой.

Прасковья за живот схватилась, лицо скривила.

— А, ну иди... Смотри там, не застудись. Тулуп накинь!

Заботливая какая. Прасковья завозилась с тулупом, а как Галина отвернулась, дверью хлопнула, а сама в нее не пошла, а в хлев юркнула. Там свои припасы достала и побрела в темноте к окошку. Оно маленькое, только изнутри

«Ну-ка спите!» — приказала Прасковья и в темноту пальцем погрозила. Затихло. Слушаются они ее.

Татьяна в бане второй день лежала. А баня холоднючая, топят ее раз в неделю, выстывает быстро на таких морозах. Еще три дня до помывки, а там, глядишь, и обратно в избу позовут. А может, и нет. Никто об ней за столом даже не вспомнил.

Прасковья щеколду сняла и внутрь вошла. Черно, хоть глаз выколи. Нащупала ногой скамейку, поставила кружку. Затем рукой поверху повозила, вот и спички, и свеча. Негнущимися пальцами зажгла огонь.

— Кто здесь? — Голос у Татьяны слабый, сонный. А что еще делать, только в беспамятстве лежать, ждать, когда или утро наступит, или околеешь.

Огонек разгорается, и от света его вроде даже теплее становится.

— Парашенька, ты?

Прасковья пока свечу на печке крепила, все пальцы горячим воском облила. Но ей эта боль и не боль вовсе.

— Миленькая, зачем же ты пришла? Прознают, ругаться будут!

Бледное лицо Татьяны отдает синевой. Смотришь на нее и понимаешь: не вытянет. Глаза нехорошо блестят. Прасковья ладонь к ее лбу приложила и сразу потек по ее руке жар, так что сердце в комок сжалось. А жалеть нельзя. На все воля божья...

Сунула Татьяне съестное, а та даже не посмотрела. Только молоко выпила с жадностью. Потом за руку Прасковью схватила, притянула к себе и губами в нее уткнулась. Зашептала, а зубы-то стучат!

— Девочка милая... Добрая ты... Позволь, скажу тебе кое-что... Не приходи ты ко мне, не надо. Если б ты только знала... Плохая я, очень плохая! Я ж беглая. Человека убила! Слышишь ли?

Прасковья руку выпростала и по голове ее гладить начала. Волосы что солома, жесткие, вся макушка в колтунах.

— Таких как я — клофелинщицами называют. Уголовницы мы со Светкой. Однажды к одному барыге домой пошли, а там... Отравила я его, понимаешь? Сердце у него отказало. А у меня сын маленький, родители старые, больные. Что принесу, продам или обменяю. На работе копейки, не проживешь. Как же мне в тюрьму-то? Это меня Светка подвела под монастырь. Говорила, все просто: мол, дашь ему выпить. Он заснет, а проспится, ничего не вспомнит. Только он повалился, захрипел... Светка барахлишко прихватила и деру. И я за ней. Видели нас, понимаешь? Повелась я за быстрыми деньгами... Дура! Уж лучше бы в тюрьму села... Своим сказала, что на заработки поехала, на стройку подалась, а сама сюда. Думала, отсижусь и обратно вернусь. Куда там...

Прасковья глаза закрыла. Вот бы ей, Таньке-то, бабку Гмырю послушать, про тюремную жизнь. Да нет Гмыри, пеплом по воздуху развеялась, только голос ее и смех скрипучий помнится.

— Я, знаешь, чего думаю, что кончено все со мной. Оно и ладно, может, господь простил, раз ты здесь? Слышала я, что есть люди-ангелы, такого встретишь и, считай, святой водой умылась. Вот ты молчишь, а мне от твоего молчания тепло и хорошо. Дементий этот — черт! Помяни мое слово! Поначалу-то в глаза смотрит, слова хорошие говорит. А на деле что же получается?.. Ты ведь тут давно, да? Ничего из той жизни не помнишь? А я тебе расскажу...

Потрескивает свеча, вокруг нее золотистый ореол мерцает. Голос Татьяны все тише и тише. А Прасковья каждое слово ловит, и перед глазами ее то дома каменные встают, то машины гудят... Мальчишки запускают бумажные кораблики и женщины с колясками по дорожкам шагают. А дорожки ровные, вокруг них цветы. И где ж такая красота? А еще песни из окон звучат...

— Когда весна придет, не знаю... пройдут дожди... сойдут снега... Но ты мне, улица родная, и в непогоду дорога... — сипло затянула Татьяна и всхлипнула.

Что-то совсем ей плохо, вздохнула Прасковья. Старая попона на ней тяжелая, вонючая, хорошо, хоть ее кинули. Как собаке. Да собаки у них лучше живут. По злости щенков отбирают и оставляют. Уж больно отец Дементий их любит.

— Всякую бабу он может к себе забрать... — донеслось до нее. Затем раздался булькающий кашель. — А ему молоденьких хочется. Мать-то у тебя как, красивая была?

У Прасковьи пальцы вдруг в кулак сжались, зажали Танькины волосы. А та и внимания не обратила. Говорит срывающимся свистящим шепотом, и запах такой страшный от нее...

— Здоровый мужик, такой любую изведет... Сколько их померло вместе с детишками... Ой, дуры... Ты беги отсюда... Глянь, там небо синее, что ли?

Татьяна попробовала приподняться, но тут же без сил упала обратно на скамейку.

Прасковья сглотнула соленый ком и кивнула. Татьяна улыбнулась.

— И правда... Небо! И Солнце! Ты глянь! Жарко ка к... Сейчас бы искупаться... Пойду сына позову, на речку сходим...

Убрала ладонь с ее головы Прасковья только тогда, когда поняла, что Татьяна больше не дышит. Свеча в тот же миг вдруг взвилась, заметалась и погасла.

Так и не узнала Прасковья, где ее родители и сын живут. А и узнала бы, что проку? Рассказать им обо всем она все равно не сможет.

Погладила Татьяну по голове в последний раз, забрала еду и кружку, да и пошла обратно. Завтра с утра придет Галина, сама все увидит. Когда-нибудь и она ответит за это. А Светка, может, и раньше...

Глава 24

— Мам, мы куда идем?

— Куда идем мы с Пятачком — большой, большой секрет! — Аглая щелкнула сына по носу и оглянулась.

Занавеска в дверях библиотеки колыхалась, из-за нее слышались голоса: мужской извиняющийся и немного визгливый женский.

«Ну и жук!» — улыбнулась Аглая, подумав об Иване Петровиче

Они с Тимофеем развернулись и пошли в обратную сторону, чтобы затем свернуть к дому Новиковых, когда позади раздался короткий предупреждающий гудок. Аглая остановилась, завела сына за спину. Мимо них на малой скорости проехал темно-синий уазик, на заднем сидении которого, высунув язык, сидела большая собака. Вроде сенбернара. Водитель — около тридцати, но уже с посеребренными висками, и гладко выбритым лицом — подался вперед и посмотрел на них через открытое пассажирское окно. Голубая рубашка резко контрастировала с загорелой кожей шеи и крепких рук. В салоне с надрывом звучал голос Шарля Азнавура.

Аглая замерла, проводила машину растерянным

Подул приятный ветерок, над селом заливисто зазвенели колокола. Солнце двигалось к горизонту, на синем небе появились вкрапления розового и сиреневого. Аглая покрутила головой, пытаясь понять, откуда идет звук, потому что еще плохо ориентировалась. Она вышла на дорогу и поняла, что та ведет к холму, мимо которого они ехали в Спасское. А значит, именно там и находится местный храм.

Хлопнула дверь библиотеки. На ходу накидывая на голову платок, Ольга Лаврентьевна защелкнула дужку замка. Иван Петрович топтался рядом, удрученно помахивая своим «свадебным букетом».

— И чтоб духу твоего здесь больше не было! — ругалась женщина. — Стыдобища! Что люди скажут?

— Да я ведь не со зла! Цветы хоть возьми! Для красоты!

— Для красоты? — взвыла Ольга Лаврентьевна, но заметив Аглаю, понизила голос: — Дома себе такую красоту устраивай! А мне не надо!

— А чего надо-то? — совсем приуныл дед.

— Ничего! Отойди, я на службу опаздываю! — отрезала женщина и зашагала вверх по дороге.

— М-да... — развел руками Иван Петрович. — Хотел порадовать, а оно, вишь, как получилось...

— Ничего, в другой раз получится! — решила поддержать его Аглая.

— Не будет другого раза! — вздернул бороду старик и глянул на часы. — Мы народ гордый. Ох, елки-палки, я ж опаздываю! Родька поди уже подъехал с проводами. Все, покеда, Аглаюшка! Вы тоже на службу шли?

— Ну, вообще-то мы... — Аглая кивнула. — Да, хотели зайти!

— Ага. Ну, чего ж не сходить? Вот, бери. Там есть куда оприходовать, — сунул ей букет Иван Петрович.

— А который час, не подскажете?

— Без четверти пять! Слышь, трезвонят? Скоро служба начнется! Как вам уха-то?

— Шикарная! И котлеты тоже!

— А я что говорил? Все, понесся!

Старик рысцой отправился восвояси, а Аглая, подумав с минуту, отправилась в церковь. Конечно, ее ждали в доме Новиковых, но... Что-то вдруг вспомнилось, как они ходили с бабушкой в храм. Так что, можно сказать, ноги сами понесли.

На холме она увидела поднимавшуюся Ольгу Лаврентьевну и еще несколько человек. Деревья вокруг церквушки были подстрижены, маленькие купола отливали золотом.

Подняться они не успели. Снова раздался автомобильный гудок и возле них остановился внедорожник.

— Эй, молодежь, а вы куда намылились? — помахала им солнцезащитными очками Ирина.

— Привет! Мы хотели до церкви дойти, — ответила Аглая.

— Тетя Ира, а я знаю, кто ты! — влез в разговор Тимофей.

— И кто же? — подмигнула Ирина.

— Тимоша, надо говорить «вы», — поправила сына Аглая.

— «Вы» говорят тетушкам, а я... — Ирина сдунула упавший на лоб белокурый локон.

— Фурсетка! — радостно закончил за нее мальчик.

— Тимоша! — выпучив глаза, шикнула на него Аглая.

— Кто? Прости, я не расслышала, — высунулась из окна Ирина.

— Красивая женщина! — показал большой палец мальчик.

— Ты подумай, какой, а? — ахнула та. — Дамский угодник! Ой, подружка, берегись, дождусь, когда подрастет, и замуж за него выйду!

— А как же Кирилл?

— Уж и пошутить нельзя! Ладно, буду Тимоше тетушкой! Короче, вы идите, погуляйте. А потом к нам. Я масочки купила, красоту наведем! Часа вам хватит?

— Хватит!

— Ну, тогда до встречи! Я пока за свежим молоком заеду.

Когда Ирина уехала, они с Тимофеем поднялись к церкви. Вид с холма открывался великолепный. И вроде невысоко, но глаз радуется утопающим в зелени домикам и голубой ленте реки. И усадьбу видно: белеют стены меж высоких сосен и берез.

В стороне от церкви — кладбище, тоже заросшее деревьями и кустами. Вокруг храма красивый витой заборчик, внутри — клумбы, скамеечки, а за ними — небольшой деревянный дом.

Аглая вспомнила, что платка у нее нет, да и в джинсах в церковь не принято ходить, поэтому встала в дверях, чтобы просто посмотреть на службу.

Народу было немного, человек тридцать. В основном, конечно, пожилые. Про Ольгу Лаврентьевну на их фоне такого и не скажешь — спина прямая, плечи расправлены. А вот и Катерина: в длинном светлом платье, кружевной платочек на голове, коса ниже талии.

Батюшка Зосима оказался невысоким, худощавым и на вид очень строгим. Седая борода, очки в тонкой оправе, простой наперсный крест поверх длинного одеяния. Голос густой, сочный, приятный. Заметил их с Тимофеем и вроде кивнул, но тут Катерина вдруг обернулась и в их сторону засеменила.

— Проходите, не стойте в дверях, — прошептала она.

— Да мы только посмотреть... У меня и платка нет.

— Я вам дам, проходите.

Тимофей ничего не понимал и молча озирался с открытым ртом. Разумеется, хватило его ненадолго.

— Мама, а что это за дядя? Что он говорит? А почему у него дым из сумочки идет? А кто эти картинки нарисовал? А можно мне тоже свечку зажечь?

На них стали оглядываться, и Аглая быстро вывела его из церкви. Катерина как раз подошла к ним с платком в руках.

— Спасибо, мы потом как-нибудь. Он у меня в первый раз. Извините, ради бога! До свидания! — торопливо попрощалась Аглая.

Девушка прикрыла за ними дверь, а она посмотрела на злосчастный искусственный букет, не зная, куда его сунуть. Не тащить же его к Новиковым, в самом деле. И на кладбище не пойдешь, Тимофею там точно делать нечего. Она положила цветы на скамейку и, взяв сына за руку, пошла обратно. Жаль, конечно, что не удалось послушать, как поет Катерина. Да и Павла на службе не было. А это значит... Ровным счетом ничего это не значит, Ирина и правда могла ошибаться касательно его и поповской племянницы. Посмеивается над братом, а лучше бы за своим женихом следила.

Аглая не могла объяснить, с чего опять взъелась на Воронова. Но было в нем что-то такое, что вызывало в ней неконтролируемый прилив желчи. Никогда бы она про себя такое не подумала... а тут... Ну не зависть же в ней проснулась к удачливой и красивой подруге?! Глупость какая!

Аглая остановилась, чтобы перевести дыхание.

— Мама, я устал, — заканючил Тимофей.

— Прости, дорогой. Столько впечатлений за один день, и о чем я только думаю?

— Я думаю, что... — Внезапно в ее мозгу промелькнула мысль, которая заставила Аглаю замереть. Мысль была настолько дикой, что она тут же прогнала ее прочь.

Вокруг стрекотали кузнечики и чирикали воробьи. Легкий ветер обдувал горячие щеки.

— Я думаю, что нам следует поторопиться. Нельзя заставлять себя ждать.

Баня у Новиковых стояла за участком, к ней вела тропинка от задней калитки. В нескольких метрах протекал довольно широкий ручей. С трех сторон ее окружали несколько старых вишневых и сливовых деревьев. Из трубы поднимался дымок, на скамье лежали приготовленные полотенца и халаты.

— Глашка, чего так долго? Я жду, жду! Слушай, а ты ребенка с собой, что ли, потащишь?

— Куда же я его дену? — пожала плечами Аглая.

— Оставь с Пашкой, он присмотрит. А мы с тобой попаримся хорошенько!

Так и порешили, тем более что Тимофей снова залез в гамак и ни в какую не хотел идти мыться. Уж лучше потом, когда баня прогреется, помыть его и отвести в постель.

— Сегодня у нас лазанья, — объявил Павел. — С фаршем и томатным соусом. Озаботился готовкой и даже службу пропустил, — покачал он головой.

— А вы каждый день ходите? — удивленно покосилась на него Аглая.

— Ну, нет, конечно... Тимоша, хочешь яблоко? Идите, Аглая. Я присмотрю за вашим сыном.

Она несколько замешкалась, желая тотчас же спросить у него о рисунке, но Ирина опять окликнула ее, и Аглая отложила эту тему. Но пока шла до бани, ее снова посетила та самая мысль, которая не давала покоя. И опять пришлось приказать себе не лезть в чужие дела.

В бане они с Ириной пробыли не меньше часа, обмазываясь медом и делая маски для волос и лица. Даже березовым веником друг друга похлестали. Потом пили травяной чай со сгущенкой, которую Ира обожала, хоть и редко себе позволяла, блюдя фигуру.

— Знаешь, я все-таки решила поручить проект Кириллу. Сегодня заехала в банк и...

— Ты перевела ему деньги? — почему-то насторожилась Аглая.

— Не все, только свою половину. У него очень много клиентов. А я хочу, чтобы он остался здесь. Ну, ты же понимаешь? — Ирина покусала губу. — У нас все идет к тому, что... — Выдохнув, она мечтательно закатила глаза. — Боже, он такой... Красивый, образованный, тактичный!

— Ир, а вы с ним уже...

— Да! И это было прекрасно!

— А Павел знает?

— Вообще-то я взрослая девочка!

— Нет, я про то, что ты ему деньги перевела?

— Когда Паша увидит, что Кирилл настоящий мастер своего дела, то осознает, что тянуть больше нельзя. Усадьба рассыпается на глазах. Если мы не поторопимся, она превратится в руины. Я знаю, о чем говорю, мне Кира все объяснил.

— А мне он этого не говорил. Мне кажется, ты преувеличиваешь...

— А почему он вообще должен тебе об этом говорить? — Глаза Ирины опасно сверкнули.

— Не должен, конечно... — пошла на попятный Аглая.

— То, что вы были сегодня с ним на пляже, ничего не значит, — припечатала подруга.

— О... прости, я забыла тебе сказать об этом... Он сам пришел, пригласил...

— Не виноватая я, он сам пришел, да, Глаш?

— Ир, ты только не подумай ничего такого, я...

— Вот еще! Я знаю Кирилла, он хотел как-то помочь, только и всего. А вот ты, дорогая, по-моему, положила на него глаз!

— Вовсе нет! С чего ты взяла?

— Я это чувствую! Только попробуй увести его у меня!

— Ира... ты с ума сошла?

— Я тебя предупредила. Ладно, пойдем. Пашка ждет. А мне еще надо волосы высушить и рилсы для подписчиков выложить.

— Хорошо. Можно, я вещи простирну? — Аглая чувствовала, что лицо у нее совершенно красное. И вовсе не от бани.

— В доме есть стиральная машина.

Они в махровых халатах, с тюрбанами на голове, пошли к дому. Потом Аглая вернулась с Тимофеем и хорошенько вымыла его. С собой у нее было сменное нижнее белье, а вот одежду пришлось надеть ту, в которой они пришли. Пока Тимофей обсыхал, она простирнула грязные вещи и развесила на веревке. Пока ужинают, все высохнет. А в машинке можно постирать джинсы. Когда-то все равно придется это сделать. Но таскаться каждый раз с трусами просто неприлично. И вообще, вся эта ситуация становится неприличной.

Как убедить Ирину в том, что Кирилл ей совершенно не интересен как мужчина?! Это же надо такое придумать! С другой стороны, а чего она ждала? Кто-то наболтал о том, что они были на пляже. Ну, были, и что? Она же даже слова сказать не дала о том, что архитектор быстро смылся! Дела у него, видите ли. Теперь, кажется, понятно, что это были за дела...

Павел включил музыку и зажег лампу. Лазанья, с коричневой сырной корочкой, пахла умопомрачительно. Тимофей попросил добавки, чем несказанно обрадовал хозяина. На участок снова пришел рыжий кот Генерал, самым наглым образом потребовал угощения, а потом, виляя хвостом, сыто разлегся под гамаком. Тимофей тут же переключился на него, а Аглая наконец решилась поговорить с Павлом.

— Я нашла один рисунок в той коробке, что вы принесли. Мне он показался немного странным.

— Рисунок? — вскинул брови Павел и улыбнулся. — Если это мой, то ничего загадочного в этом нет. Я далек от живописи. Вы и сами могли в этом убедиться. Да и Иринка не бог весь какой живописец.

— Ну, тогда вы мне просто скажете, что пытались там нарисовать, да?

— Наверное. И что там?

— Я лучше покажу. Сейчас принесу.

Аглая вылезла из-за стола и посмотрела на Ирину. Та записывала видео для подписчиков, красуясь перед камерой телефона и рассказывая о том, как упоительны в России вечера. Вздохнув, Аглая направилась к бане за пакетом. Проверив белье, пошла обратно. Ирина все еще снимала, поворачиваясь то одним боком, то другим. Она была чудо как хороша в белом сарафане на фоне цветущей сирени.

— Вот этот рисунок, — Аглая отдала его Павлу.

— Хм... Честно говоря, никогда его не видел... Но знаете что, моя бабушка, Анна Николаевна, еще давно увлекалась идеей психоанализа через рисунок. Сейчас это сплошь и рядом, а тогда... Возможно, это что-то из тех времен, не знаю. После ее смерти мы ее вещи не трогали. Все кажется,

— Тогда понятно. — Аглая поскребла ногтем по столу и подняла на него глаза. — Павел, я, наверное... Нет, я точно лезу не в свое дело, но... Это касается Ирины.

— Что случилось?

— Понимаете, мне кажется... — Аглая поерзала. — Вы только ей не говорите, пожалуйста!

— Раз вы просите, то...

— Мне кажется, что Кирилл Воронов — совсем не тот, за кого себя выдает...

Глава 25

Аглая ощущала себя так, словно изо всех сил пыталась усидеть на двух стульях, которые, к тому же, стояли в полуметре друг от друга. Она страшно переживала за Ирину и боялась, что сделает только хуже. Она уже успела пожалеть, что вообще начала этот разговор. Но удерживать в себе накопившиеся сомнения больше не могла. Поэтому, набравшись смелости и сцепив пальцы между собой, продолжила:

— Вы можете думать обо мне что угодно, я не обижусь. Просто я должна была поделиться с вами своими мыслями. Я очень люблю Иру и благодарна ей... вам... за все, что вы для меня делаете. Но ситуация складывается таким образом, что я не могу молчать. Тем более, что... — она беспомощно оглянулась на подругу.

Держась за руки, Ирина и Тимофей танцевали на лужайке то ли вальс, то ли менуэт. Выглядело это и забавно, и нежно: ее сын старательно отставлял ногу, как его учила Ирина, замысловато взмахивал руками, а рыжий Генерал наблюдал, не сводя с них больших зеленых глаз.

— Послушайте, Аглая, — улыбнулся Павел, — я думаю о вас только хорошее. Поверьте, в нашем доме никто никогда вас не обидит, что бы вы там себе не напридумывали. Моя сестра — прекрасный, но порой совершенно невыносимый человек. Она может ляпнуть что-то, но уже через минуту пожалеет об этом и будет извиняться. Если между вами существуют какие-то непонимания, то...

Аглая вздрогнула:

— Она рассказала вам?

— О чем?

— Да так... Это было давно, мы все выяснили...

— Значит, проблемы больше нет?

— Да, я очень надеюсь, что так и есть, — прерывисто выдохнула Аглая.

Павел потер переносицу, глядя на нее, а затем сказал:

— А насчет Кирилла... У них с Ирочкой возникла взаимная симпатия. Она — взрослый человек. Я не в праве вмешиваться в их отношения. Не скрою, что не испытываю к Воронову сильных чувств, да ведь и не должен. Слишком мало его знаю. Мне достаточно видеть ее счастливую улыбку.

— Вы меня не поняли, — Аглая наклонилась к нему, — я говорю о другом. Я поясню и опять же повторюсь, что могу ошибаться. Мои умозаключения основаны на неочевидных фактах, которые могут показаться вам полнейшей глупостью. Поэтому я и прошу вас ничего не говорить Ире. Если я ошиблась, то об этом будете знать только вы.

— Благодарю за доверие, — Павел качнул головой и тоже посмотрел на сестру. — Так что же такого вас напрягло в Воронове?

Аглая отпила глоток прохладного морса и, стараясь говорить тихо, но внятно, ответила:

— Мне кажется, Кирилл Воронов — самозванец.

— В смысле?..

— Древний архитектор Витрувий говорил, что главное качество архитектора — это ответственность. Строить дома, делать ремонт и придумывать интерьеры безумно интересно. Я и сама хотела этим заниматься. Поэтому изучала, читала, смотрела... Есть клятва Гиппократа, а есть правило архитектора, которое в современной интерпретации звучит как: ответственность, взаимодействие и инициатива. Ведь архитектура — это наука для людей, и она не может существовать без потребителя. Ну, то есть, вы понимаете, о чем я, да? Не о дворцах и памятниках древности, хотя в них ведь тоже люди работают, а иногда и живут... В общем... Наверное, запутала я вас совсем!.. Простите меня...

— Прекратите извиняться! Я все понимаю и согласен с вами.

— Как-то я издалека начала, но это важно! Дело в том, что Воронов же ведет себя так, словно совершенно не заинтересован в работе! Разве такой человек может руководить архитектурным бюро?

— Руководить может и идиот, Аглая. Правда, недолго, — усмехнулся Павел. — Потому что все развалится. Но если у него есть умные помощники, то...

— А его руки? — не отступала Аглая. — Да, сейчас многие пользуются компьютерными программами, но архитектор — это тот же художник! Сколько ему лет? За годы учения у него, как минимум, должна была вырасти мозоль на среднем пальце. Вот такая, видите? — Она показала средний палец правой руки. — И это я уже несколько лет не рисую! А у него совершенно ровные фаланги!

Павел удивленно глянул на собственные пальцы. Вероятно, он часто пользовался ручкой, потому что уплотнение у него тоже присутствовало.

— Знаете, вы мне сейчас напомнили жену Горбатого... — пробормотал он.

— Что? Чью жену?

— Из фильма «Место встречи изменить нельзя». Помните, как она говорит о Шарапове: ты на руки-то его погляди...

— Ах, это... да... — тут же сникла Аглая. Кажется, все ее домыслы действительно не имели под собой явных доказательств. — Честно, я думала, что мое мнение об усадьбе пусть и не станет для него важным, но хотя бы даст мне возможность что-то понять, научиться чему-то... Я почему-то уверена, что вы бы так не поступили, Павел.

Тот не ответил, задумчиво глядя перед собой.

— Собственно, Воронов прав, — кашлянула, сглатывая комок обиды, продолжила Аглая, — почему он должен вообще мне что-то рассказывать и тем более объяснять. Он же такой крутой, столичный профессионал, наверняка богатый... Такие, как он, ездят на фешенебельные курорты. Что он забыл здесь, в Спасском?

— Он сказал, что ищет вдохновение и...

— Хорошо. Тогда почему не рисует? Не делает пометки, не интересуется тем, что важно вам, его заказчикам?

— Ну, мы еще не заказчики. Это дорогое удовольствие...

— Потенциальным заказчикам. — Аглая помолчала. — И он рассчитывает на то, что вы отдадите ему заказ. Хотя мог бы найти другой, гораздо быстрее и перспективнее...

— Что ж, вероятно, моя сестра ему дороже, чем профессиональные успехи и достаток.

— Достаток, — прикусила губу Аглая. — Ну да, конечно... Тут не поспоришь... Взять, хотя бы, его часы...

— Кстати, да. Японские, шикарная модель. Кажется, Кирилл говорил, что они дайверские, — усмехнулся Павел. — Почти миллион на наши деньги.

— Очень может

— Вы разбираетесь в наручных часах?

— Не особо. Просто мой муж... — Она опустила голову, но потом посмотрела на Павла открыто: — Мой муж очень любит дорогие оригинальные вещи. И часы Сейко — одна из них. Когда-нибудь он их обязательно купит. Так вот, одна из отличительных черт данной модели в том, что у нее в темноте светятся стрелки. Чтобы их хозяин мог узнать, который час, в любое время суток и под толщей воды. Когда мы ужинали у вас в прошлый раз, и вы не сразу включили свет, а Кирилл отошел, я заметила, что его часы выглядят совершенно обычно. Потом мы пошли на площадь, и там я тоже обратила на это внимание. И еще... когда мы были на пляже, он снял их, чтобы поплавать. Но ведь дайверские часы для того и созданы, чтобы в них купаться. — Она умолкла и обхватила голову руками. И только через несколько секунд пробормотала: — Господи, как должно быть, все это глупо звучит!

Павел поморщился, а потом крикнул:

— Ира!

— Пожалуйста, не надо... — взмолилась Аглая.

— Что? — отозвалась Ирина.

— А почему ты не пригласила Кирилла сегодня?

Обмахиваясь ладонью, девушка подошла к ним.

— А у него какие-то переговоры, что ли. Рабочая встреча по зуму. Надо же держать своих работников в узде, — рассмеялась она, переводя взгляд с брата на Аглаю. — А что?

— Нет, ничего, — ответил Павел. — Просто спросил.

— Завтра придет, никуда не денется.

— Мы, наверное, пойдем, — засобиралась Аглая. — Тимоше пора спать. Спасибо вам огромное за ужин и за баню. И за танцы.

Ирина раскинула объятия, но когда Аглая обняла ее в ответ, спросила на ухо:

— Ты же не сказала Павлу про деньги?

— Нет, не сказала.

— Спокойной ночи, дорогая! Увидимся! — радостно пропела Ирина.

— Я только вещи заберу. Наверное, высохли уже, — смутилась Аглая. Если бы Ирина только знала, что она наговорила ее брату! Кошмар...

— Сейчас принесу фонарик, там шиповник у тропинки, колючий, зараза, — поднялся из-за стола Павел.

Они шли молча до самой бани. Пока Павел стоял у стены, подсвечивая пространство, Аглая собрала одежду.

— Значит, вы думаете, что Кирилл Воронов — мошенник, — негромко, словно размышляя, произнес Павел.

Она снова вздохнула. Именно так она и думала, но повторить это вслух было очень тяжело.

— Что ж, я дойду до участкового, поговорю с ним, — решительно заявил мужчина.

— Прямо сейчас?!

— Нет, конечно, завтра. Не хочу, чтобы Ирина увязалась за мной. Да и лишние вопросы ни к чему.

— Хорошо. До свидания, Павел. И простите меня...

— Каким бы ни был результат, вы абсолютно правы в своих действиях. Я люблю сестру, поэтому должен защищать ее. Мне казалось, что раз все происходит на моих глазах, она в безопасности. Но я могу ошибаться.

— И я могу ошибаться! — возразила она.

— Вы ее подруга, и я рад, что ее судьба вам не безразлична.

Глава 26

— А я вот так делал! Мама, смотри! — Тимофей закрутился на месте, исполнив замысловатое па, и Аглая, несмотря на удрученное состояние, выказала бурю восторга, чтобы его не обидеть.

— Ты у меня настоящий танцор! Может, отдать тебя в балет?

— Я не хочу в балет! Я хочу на корабле по морю плавать! Или пусть я буду капитаном! Нет, самолетчиком!

— Пилотом самолета? — уточнила она. — Хорошо, как скажешь, так и будет... — улыбнувшись, Аглая снова взяла его за теплую ладошку и потянула за собой.

Он поднимались по освещенной луной тропинке. Во дворе Новиковых еще играла музыка, и Аглая судорожно пыталась представить, что сейчас происходит между братом и сестрой. Все то, что она рассказала Павлу, теперь казалось не просто глупым, а скорее даже отвратительным. Если можно придумать что-то более ужасное, чтобы разойтись с единственной подругой, то именно это она и сделала. Отплатила Ирине злом на добро. Ведь если окажется, что Кирилл Воронов действительно архитектор и имеет к Ирине самые серьезные намерения, то кем окажется в этой ситуации она, Аглая? Правильно, мелкой завистливой гадиной...

— ...макароны?

Она очнулась от своих нерадостных мыслей и посмотрела на сына.

— Что? Какие макароны?

— Ты сделаешь такие макароны, как дядя Паша?

В лунном свете личико Тимофея выглядело словно фарфоровое блюдце.

— Я попробую, — ответила она. — Устал?

— Да, — кивнул мальчик. — Почитаешь мне книжку?

— Обязательно.

И зачем она вообще упомянула про Бориса?! Павел ведь хочет обратиться к участковому, а это значит... Аглая споткнулась о ветку и едва не расплакалась. Все, что она делает, глупо и опасно. Прежде всего для самой себя. Ведь участковый наверняка заинтересуется, что она делает в Спасском. Надо было предупредить Павла о том, чтобы тот не упоминал ее. Но тогда вся эта ситуация с Вороновым ляжет на его плечи. А ведь он ни сном, ни духом... Боже мой, думала Аглая, во что она втянула этого прекрасного человека и любящего брата! Нет, Ира никогда не простит ей вмешательство в личную жизнь! Для всех она станет придурошной приживалкой, не ценящей хорошего отношения...

Открыв дверь во флигель, Аглая задержалась на пороге и посмотрела на сереющий в вечерних сумерках фонтан. Тихо, спокойно, благостно вокруг. А у нее на душе будто кошки скребут!

Зачем, зачем она рассказала о Борисе?! Но ведь это была правда: ее муж обожал дорогие вещи. И про эти чертовы часы она узнала от него, когда он рассматривал фотографию из интернета. Алчно водил пальцем по экрану и мечтательно вздыхал. Он бы мог их себе позволить еще тогда, ведь у его матери было много украшений. Каждый раз, появляясь в их доме, она демонстрировала то новые серьги, то цепочки, то кольца с камнями. И у Бориса были украшения: взять, хотя бы, золотой крест на толстой цепочке. Аглая никогда не видела подобных. А что было у нее? Простенькое обручальное колечко, которое она оставила в шкатулке у кровати, как признание того, что больше не хочет быть его женой. Наверное, он уже нашел его и сделал выводы. Только ведь она знает, что просто так он это дело не оставит. Знает и все равно поступает глупо.

А за любую глупость, даже если она совершена

— Благими намерениями вымощена дорога в ад... — прошептала Аглая и закрыла за собой дверь.

Она плотно задернула шторы, раздела сына, дала ему напиться теплого молока, постояла рядом, пока он чистил зубы, а затем уложила в постель.

— Мама, а где кукла? — откинул одеяло Тимофей.

Спорить с ним она не хотела, принесла пакет, достала соломенную куклу и дала ему. Затем развесила бельишко на спинку кровати и раскрыла книгу.

Уже после первой главы сын уснул, прижимая игрушку к себе. И что ему в ней нравится? Аглая вздохнула, глядя на потемневшую от времени солому, и снова задумалась. Однако сколько не гоняй в голове мысли, сделанного не воротишь. Утро вечера мудренее? Ну да, ну да... Собственными руками разрушила воцарившийся между ней и Ирой мир, что теперь вздыхать и ругать себя...

Аглая выключила свет и легла. Шмыгнув носом, заставила себя крепко зажмуриться и не давать волю слезам. Слезами горю не поможешь и сделанное вспять не вернешь.

Она уже начала засыпать, когда вновь услышала тиканье часов. Повернувшись на другой бок, Аглая натянула на голову одеяло. Звук стал гораздо тише.

Все эти странности меркли перед тем, что произошло в доме Новиковых, а, может, у нее просто не осталось сил, чтобы как-то на них реагировать. В любом случае, Аглая решила, что сон — это лучшее, что она может себе позволить. Завтра ей потребуются силы и в каком-то смысле мужество, потому что Ира... Ирочка... не простит... и тогда...

Проснулась Аглая от собственного вскрика. Зажала рот и поджала колени. Все ее тело тряслось как в лихорадке. Ступни были ледяными, по спине стекал холодный пот. Она открыла глаза, все еще видя перед собой снежные сугробы и чувствуя морозный ветер, который забирался под ее платье.

Да, она была в длинном платье. Темном и грубоватом. В чужом платье, от которого пахло чем-то...

Аглая вдохнула и почувствовала запах сына. Она потерла нос, потому что продолжала ощущать и другие запахи: сухой травы, сырого дерева и... навоза?

Она села в кровати и приподняла влажные волосы над затылком. По коже пробежали мурашки, горло стало совершенно сухим. Дрожа, Аглая прошла на кухню, нащупала чайник и жадно напилась прямо из горлышка. Несколько минут она стояла в темноте, потом дошла до раковины и умылась прохладной водой.

Сердце все еще колотилось, футболка липла к телу. Аглая бросила взгляд в кухонное окно, за которым вновь клубился речной туман. Она подошла и решительно схватилась за штору. Внезапно мигнула лампа под потолком, отразившись в стекле яркой вспышкой.

Аглая отпрянула, как если бы это сверкнула молния, и зажала ладонью глаза.

«Что-то с проводкой», — промелькнуло в голове.

Она дошла до выключателя. Естественно, тот оказался выключен.

— Не хватало еще пожара, — произнесла Аглая и поискала глазами электрическую коробку. Та находилась под самым потолком, и лезть в нее, тем более сейчас, она не планировала. Гарью не пахло, лампочка была цела, но все же, возможно, перегорела. Проверять Аглая не стала. Все это лишило ее сна и прибавило тревожности.

Когда она обернулась к окну, вспомнив, что планировала зашторить его, сердце сделало в груди кульбит и на миг замерло где-то на подступах к горлу.

Переминаясь с ноги на ногу, чтобы не упасть, Аглая во все глаза смотрела на серую дымку за окном и могла бы поклясться, что та, словно живая, складывается в призрачную фигуру. И если поначалу она обрела очертания вытянутого вертикально столба, то затем...

Опять она?..

Движимая какой-то непонятной силой, Аглая сделала шаг, затем еще один. Фигура же отдалилась, перетекая поверх земли в сторону фонтана. Прозрачная рука поднялась и сделала жест, будто приглашая следовать за ней.

Да, это была женщина в длинном платье и перекинутой через плечо толстой косой. Аглая помотала головой и снова уставилась в белесые сумерки. У нее даже глаза заболели от напряжения. Крепко зажмурившись, она сосчитала до двух. Больше не смогла. В надежде, что ей все это мерещится, распахнула веки. Однако все осталось как прежде, только призрачная женская тень теперь виднелась в том самом месте, где она видела ее в первый раз — в начале одной из парковых аллей.

Внезапно в кабинете раздалось глухое шипение. Аглая вздрогнула и развернулась всем телом к двери.

«Белая ночь, милая ночь, светлою мглой здесь нас укрой и не спеши нам зажечь свет зари...Белая ночь, милая ночь...» — тихо пропел грудной женский голос.

«Транзистор...»

Из груди Аглаи вырвался нервный смешок. Она медленно обхватила запястье левой руки дрожащими пальцами, а затем, не отводя глаз от окна, нащупала и с силой сжала тонкую кожу. Боль оказалась вполне реальной. Возможно, утром даже будет синяк.

Утром... Но что делать сейчас?! Получается, все происходящее с ней — реальность?!

— Кто ты, черт бы тебя побрал! — едва шевеля губами, пробормотала Аглая. — Чего ты хочешь?

Она хотела и боялась услышать ответ, осознавая, что занимается самообманом. Вероятно, ее болезнь не прошла, а наоборот ухудшилась. Или это нервы истрепались настолько, что теперь она не в состоянии не только адекватно мыслить, но и вообще что-либо соображать. Это галлюцинации... И часы, и старенький транзистор, и эта созданная туманом фигура — плод ее больного воображения!

— Если Борис узнает, что я больна, он сразу же отберет Тимошу — всхлипнула она. — И любой суд будет на его стороне...

Глава 27

Двинская тайга, 1965г.

Горит огонь... Взлетают в морозном воздухе искорки, постреливают, а чудится Прасковье, что видит она лицо Татьяны. Что сквозь дым она на нее смотрит и улыбается! И глаза веселые, и лицо белое да румяное. Красивая!

— Да ты в своем ли уме?! — зашипела Галина и ткнула Прасковью в нос кулаком в колючей рукавице. — Стоит тут, лыбится. Голову-то опусти, сама не позорься и меня не позорь!

Прасковья так и сделала, а на сердце все равно теплее стало. Спаслась Татьяна, как есть спаслась! Улетела будто пташка. Весной вернется, станет петь, радоваться жизни. Это ей, Прасковье, еще жить и мучиться.

Но себя она жалеть не будет. Может, потом как-нибудь, когда время придет. А не придет, значит, так тому и быть. Чернота стала привычной, не отлипает. Утром ли встанешь, в ночь ли глаза закроешь, тут она, рядышком. Ластится, шепчет в ухо: погоди маленько, скоро, скоро придет расплата...

Ждет Прасковья. А пока ждет, все кукол своих

Горит огонь. Жарко так, что по спине пот ручьем льется. Стоят все по кругу, не шелохнутся. И Светка стоит, дрожит, что болотная осина.

Что же ты, подруженька, слова доброго не скажешь? Почему молчишь, глаза свои блудливые прячешь?

Да разве ж она что скажет? Прасковья вздохнула и в карман полезла. Достала соломенную куколку и, замахнувшись, кинула ее в пламя. Схватилась сухая солома, вспыхнула ярко и пропала в черном дыму. Тетка дернулась, зыркнула на нее тяжело и синюшные губы поджала.

«Лови, Танечка! — глянула в небо Прасковья. — Мой тебе прощальный подарок! Скоро... скоро увидишься с ней... Обо всем и поговорите. Если на то будет воля божья...»

Ветер вдруг сменился: заволокло ее сторону дымом. Но Прасковья не зажмурилась, подняла голову и сквозь него на Лешку посмотрела. Всего с десяток шагов их разделяет, а кажется целая жизнь. Прикрыл глаза ладонью, морщится. Светлые кудри из-под шапки на ветру шевелятся.

Хотела она и про него куклу сделать, да все никак сил в себе не найдет. И пальцы как ледышки становятся, неповоротливые, неживые. Словно в полынью их опустила и водит в воде, ищет что-то. А что, сама не ведает. Может, сердце?..

Тут щеку обожгло чьим-то взглядом, и сразу внутри обмерло, скукожилось, затихло. Отец Дементий по кругу идет, все ему кланяются и к руке прикладываются. Благодарят.

За что? Ясно за что: за спасение.

Как бы удержаться и зубами ему эту благодарность не выказать, не вцепиться до хруста в его руку? Так бы и сгрызла, обглодала бы ему пальцы, аки дикий зверь. Но ведь не выйдет. Только себе хуже сделает.

Не время еще... не время...

Остановился перед ними. Тетка Галина едва на колени не бухнулась, уткнулась в его холеную ладонь, заистерила:

— Батюшка родной... спаси и помилуй... Век бы на тебя смотрела, сокол ясный...

Тошно-то как, аж зубы сводит и в горле горечь разливается.

Но Прасковья шагнула, набрала побольше воздуха внутрь и голову склонила. Пахнет от отца Дементия не то гнилой картошкой, не то дохлой мышью, так что лучше и не дышать при нем вовсе. Тускло светится крест на широкой груди. А руки у него белые, мягкие, как у девушки. Впрочем, она и у себя-то таких рук не помнит. В детстве, разве. А как доить и граблями работать стала, куда вся красота делась.

Целовать мочи нет, а надо. Ткнулась холодным носом, а потом почувствовала, как он ей другую руку поверх платка положил и голову-то прижал покрепче. У нее ажно волосы на затылке зашевелились. Была б еда какая утром, сразу бы обратным ходом пошла.

Ничего, ничего... терпи...

Тянутся дни, и кажется, что все зря, но Прасковья чует: все случится ко времени. Чернота, что на груди у нее беличьим хвостом свернулась, точно знает, когда чему свершиться.

Ходит Прасковья меж общинных будто невидимка. А люди — и не люди вовсе, а тени. Вроде как солнца и тепла ждут, да только не понимают, что свет, как и темнота, рождаются внутри.

Вот так остановишься, прислушаешься и понимаешь, о чем каждый думает. И страшно становится, и странно. Раньше Прасковья бежать от всего этого хотела, спрятаться в спасительный закуток рядом с коровой и козами, а нынче нет: впитывает людскую злобу, словно речной песок, кормит свою черноту.

Вот и солнце припекать стало. Весной в воздухе запахло.

В один день птичка села на окно и клювом постучала. Прасковья встрепенулась, ладонь к мутному стеклу прижала.

«Это ты?» — поскребла ногтем, вглядываясь в черные бусинки глаз.

Птичка головкой поводила и крылышки расправила.

«Подожди! Сейчас я...»

Прасковья из избы выскочила, на ходу заматывая платок, и следом за птичкой. Потому что знала наперед, что будет знак.

Вот и дождалась!

Птичка на забор, а Прасковья сквозь бревна смотрит. Потом оглянулась: все чем-то заняты, никому до нее и дела нет. А вон Светлана с ведром чешет. И тут Прасковью в шею будто кольнуло. Проследила за ней немигающим взглядом, пока та за забор не вышла. И Прасковья за ней тихонько.

Остановилась с другой стороны и стала глядеть, как Светлана с горки спускается. И что-то вдруг вспомнилось, как они с Лешкой там, у реки, стояли. Тотчас жаром и лицо, и шею обожгло. Зажмурилась Прасковья, пальцы в кулаки сжала с такой силой, что ногти в кожу впились. А все не так больно, как сердце-то стискивает. Как сырой веревкой. Ажно воздуху не хватает!

«Ненавижу! Ненавижу!» — колотится в висках, и оранжевые круги перед глазами, что языки пламени.

Ох, как же плохо... Господи, где же ты? Помоги преодолеть...

Спаси и сохрани! Спаси и...

— Спасите! Спа... А-а-а!..

Распахнула глаза Прасковья и не сразу поняла, что голос-то чужой, не ее. А потом на речку глянула и обмерла...

Только ведро на льду осталось. А полынья в два раза больше стала. Вода темная, страшная... И птичка на снегу:

«Фьить!.. Фьить!..»

Голосок-то какой звонкий, радостный...

Глава 28

Аглая забралась с ногами на стул и обхватила колени, пытаясь согреться. Но спасения от внутренней дрожи не было, как не было уверенности ни в себе, ни в своих действиях, ни вообще в завтрашнем дне.

«Если я сейчас подниму глаза и снова увижу ее, то это будет значить только одно...»

Додумать она не успела, потому что услышала совершенно новый звук. Аглая клацнула зубами и выпрямилась. Прислушалась и поняла, что часы и транзистор и правда молчат. Но звук повторился. Будто кто-то провел когтями по полу.

Аглая застыла и перестала дышать. Все тело ее онемело, а губы заледенели. С трудом поборов оцепенение, она чуть повернула голову и обвела глазами пол под собой. Это не могут быть мыши, подумала она, ведь у мышей нет когтей! Или есть?! Да ведь у них же зубы!

Вздрогнув, она разлепила губы, но кричать не стала. Заорет, ребенка разбудит, нанесет ему психологическую травму. Достаточно того, что у него мать не в себе.

Когда

— Не может быть... — пробормотала Аглая и, не чуя под собой ног, сползла со стула.

На цыпочках подошла к двери и приложила к ней ухо.

— Эй... ты там? — едва слышно спросила она.

Ответом ей стало очередное «Мр-мяу!» и шуршание.

Несколько долгих секунд Аглая стискивала ручку влажной ладонью, все еще не решаясь сдвинуть защелку, но потом, мысленно перекрестившись, все же открыла.

Сначала в щель протиснулась толстая лапа. В потемках было сложно определить ее цвет, но Аглая как-то определила, что лапа была рыжей. Рыжий — не черный, облегченно выдохнула она и пропустила животное внутрь.

— Генерал! — узнала она кота и тут же защелкнула замок. — Милый, как ты здесь?.. — Она опустилась на корточки и притянула кота к себе. Длинные усы защекотали кожу. От кота пахло травой, густая шерсть на брюшке была мокрой. — Как же хорошо, что ты пришел! Хочешь молока?

Она отпустила кота, и тот потерся о ее ногу. Аглая достала бутылку и блюдце, затем подошла к окну, чтобы поставить молоко в микроволновку. Судорожно глянув на улицу, поняла, что уже вовсю светает. Туман все еще клубился по земле, но, главное, что на аллее никого не было.

Кот с удовольствием лакал угощение, а она продолжала стоять у окна, всматриваясь в видимое ей пространство.

«Иван Петрович ходит на рыбалку рано утром, — мелькнула в голове мысль. — Если бы он кого-то видел, то уж непременно сказал бы мне об этом...»

Так это было или не так, но она уже имела представление о характере мужчины. Нет, он бы точно сказал, хотя бы из желания попугать ее. А раз не сказал, то...

Вздохнув, Аглая задернула занавеску и пошла в спальню. Ненадолго остановилась в кабинете, привыкая к тишине. Забравшись в постель, обняла спящего сына. Через несколько минут к ним присоединился усатый Генерал. Повозившись в ее ногах, улегся, придавив их своим тяжеленьким телом. Потом громко замурлыкал. Аглая закрыла глаза и наконец уснула.

Просыпалась она тяжело. Слышала, как завозился сын, но открыть глаза не получалось. Однако стоило мальчику увидеть кота, как он подскочил, напугав и ее, и Генерала.

— А-а-а! Мама, смотри! Мама, это же Генерал! Откуда он здесь? Мама, он с нами теперь будет жить? Да? — Запрыгав на кровати, Тимофей рухнул на колени и повалился на бедное животное. Рыжий хвост взметнулся вверх, но сам кот достойно выдержал детские объятия.

— Не раздави его, — мотнула головой Аглая.

— Не раздавлю, я нежно! —Тимофей даже всхлипнул от избытка чувств, а потом смачно чмокнул кота между ушей.

Аглая хотела было предупредить насчет блох или возможных болячек, но лишь махнула рукой. Как говорится, поздно пить боржоми, когда почки отвалились. К тому же она уже наблюдала во дворе Новиковых, как Тимофей милуется с котом. Остается надеяться, что кот здоров. Да и по виду он самый настоящий генерал: шерстка шелковая, плотная, уши и глаза чистые.

— Но от глистов никто не застрахован, — резюмировала она. — Так что, если кому некомильфо, то прошу пардону. Лекарство все же придется купить и выпить.

Воспоминание об игрищах котов и детей во дворе Новиковых вновь вернуло ее к осознанию произошедшего накануне. Да и ночные бдения тоже сказались на ее настроении не лучшим образом. На плечи будто давила бетонная плита.

Аглая сварила кашу и разложила ее по тарелкам. Тимофей был решительно настроен есть вместе с котом прямо на полу, еле удалось уговорить его сохранять человеческое обличие. Зато мальчик съел кашу в два счета и попросил добавки. Одно это уже несказанно обрадовало, пусть и ненадолго. Внутри продолжало тянуть холодком предстоящего скандала...

Когда она услышала за дверью шаги, то едва не уронила в раковину тарелку, которую нервно намывала уже какое-то время.

— Мама, там кто-то пришел! — крикнул Тимофей, но с пола, где лежал вместе с котом, не поднялся.

— Да-да, я сейчас открою, — пробормотала она, наскоро вытирая руки.

Если бы не сын, она бы, наверное, спряталась под кровать, так ей было страшно. Но голос Тимофея, звонкий, как колокольчик, сто процентов услышал и их визитер. Кто это мог быть? Определить по стуку невозможно.

Аглая открыла, готовая увидеть кого-угодно и с порога принять на себя все обвинения, которые вполне заслуживала.

— Аглая, доброе утро! — Лицо Павла выглядело напряженным, знакомая добрая улыбка отсутствовала.

— Доброе утро, Павел, — тихо ответила она, вспомнив, что эту фразу в каком-то журнале почему-то назвали «привычным враньем». Тогда она не поняла, что имели в виду социологи, но сейчас вдруг осознала, как много прячется за этой вполне безобидной приятной фразой.

— Вы простите, что я явился столь рано, но ситуация складывается таким образом, что без вашего участия мне не обойтись.

— Я... — Она проглотила сухой комок в горле и обернулась к сыну. Мальчик полз по-пластунски в сторону кабинета, а на его спине восседал рыжий красавец-кот. — Я... да... конечно...

На самом деле она не понимала, чего от нее ждет Павел, он выглядел и растерянным, и собранным одновременно.

— Что я должна сделать? — наконец спросила она.

— Вы должны пойти со мной к участковому и рассказать ему обо всем.

— Погодите, а... — Аглая все еще думала, как увильнуть, но шансов на это у нее не осталось. Заварила кашу, теперь расхлебывай. — Получается, я все испортила, да?.. — подняла она на Павла покрасневшие глаза.

— Нет, все совсем не так... — покачал он головой. — Поверьте... Я и сам еще толком ничего не понял, вернее, это трудно вот так сразу принять, но... Пойдемте, не будем терять время. Кажется, мы попали в очень неприятную ситуацию. И все бы ладно, но Ирочка... она... — Павел как-то совершенно бесхитростно, даже по-женски то ли вздохнул, то ли простонал.

— С Ирой все в порядке?! — воскликнула, прижимая к груди руки, Аглая.

— Ну, как сказать... — развел он руками. — Лучше я ничего не буду сейчас говорить, ладно? Вы сами узнаете.

— Ох ты ж... — заметалась Аглая. — Тимофей, быстро собирайся! Где твои сандалии?

— А Генерал с

— Нет!

— Тогда пусть он нас здесь подождет!

— А если он писать захочет? Кстати, сходи-ка в туалет, ты там еще не был.

— Ну, мам! А давай ему тут песочек насыпем?

— Не надо никакого песочка. У Генерала есть хозяин, он его, наверное, потерял. Собирайся давай!

Павел присел на лавку возле флигеля и теперь похлопывал ладонью по колену.

«Нервничает!» — безошибочно определила Аглая. Теперь ей стало совсем не по себе.

Глава 29

— Надо было машину взять, я что-то не подумал. Привык пешком ходить, а вам, наверное, с мальчиком было бы лучше...

— Павел, здесь ведь все рядом, — дождавшись, когда Тимофей с котом наконец выйдут из флигеля,  и заперев дверь, ответила Аглая.

Она старалась не смотреть на Новикова, чтобы не выдать своего смятения. В ушах немного шумело, а яркое солнце резало глаза. Она не выспалась, но от волнения вряд ли смогла бы снова уснуть, даже если бы у нее появилась такая возможность.

— Да, рядом... Звучит несколько двусмысленно в свете последних событий.

— Да расскажите уже, что произошло! — воскликнула она и прибавила шагу, чтобы догнать сына.

Впереди их процессии бежал кот, вернее даже не бежал, а петлял от куста к кусту, следом за ним, словно «неуловимый Джо», несся Тимофей, который постоянно то спотыкался, то лез за Генералом в крапиву. Полноватый Павел вытирал лоб платком, лицо его покраснело, рубашка на спине взмокла.

— Я вчера весь вечер думал над вашими словами. У меня нет причин не верить вам... но и Воронова я тоже не мог вот так, огульно, обвинить во лжи... Вы же понимаете, дело щепетильное...

— Я понимаю, Павел! — Аглая даже притормозила. — Тогда зачем вы меня к участковому позвали? Для чего?

— Ох... да... В общем, сегодня утром я напомнил Ире пригласить Кирилла к нам на обед... Пообещал приготовить котлеты-гриль, ему они понравились. Я, знаете ли, смешиваю говядину со свининой и добавляю чуточку моркови для сочности...

Аглая вскинула брови и выпучила глаза. Их разговор был похож на общение больного с психиатром. Вот только у кого была какая роль, она еще не определила.

— Мне хотелось как-то завуалировать... — продолжил Новиков. — Ну, чтобы она не заподозрила, что я имею какие-то претензии к Воронову, — Павел покраснел еще больше. — То есть я решил поговорить с ним напрямик, когда он придет, выяснить у него, как он относится к Ирочке. Вы же понимаете, как для меня это важно...

— Павел, а можно покороче? — перебила его Аглая, глянув в сторону мелькнувшего в кустах рыжего хвоста. А затем гаркнула: — Тима, а ну подойди ко мне и иди рядом, пожалуйста! — От всей этой нервотрепки в ее голосе зазвенели стальные нотки.

Павел вздрогнул и заговорил быстрее:

— Да-да-да... Ирочка стала ему звонить, но он не брал трубку. Нет, даже не так... Его телефон, он... как это... не работал... Вне зоны... абонент не абонент... Она много раз звонила по громкой связи! Я все слышал. А потом она ушла, и я сразу понял, что к нему. Но не стал ее останавливать. Подумал, что это неправильно: вот так сразу вываливать на нее наш с вами разговор. Ведь если бы они пришли к нам вдвоем, то я бы поговорил с ним. А тут... мало ли, телефон разрядился, да?

Аглая покачала головой. Догадка крутилась у нее на языке, но она не стала ее озвучивать, а просто спросила:

— И где Ира сейчас?

— Она дома. Закрылась в своей комнате. Я стучался, просил ее выйти, но она послала меня...

— Ко мне?

— Нет, послала в том смысле, что... — он сделал неопределенный жест рукой и снова вздохнул. — И тогда я понял, что произошло что-то очень неприятное... Поэтому и пошел к вам. Вдруг можно как-то, не знаю... исправить?

— Павел, скажите, — Аглая замялась, — а сколько Ирина могла или... хотела потратить на услуги Воронова?

— Мы говорили об этом, я отказался. Не могу же я вот так сразу отдать кучу денег первому попавшемуся архитектору?

— Кучу? — ахнула Аглая. — Но Ира ведь могла отдать свою половину, так?

Павел приоткрыл рот, потом закрыл и прижал платок к правому виску.

— А почему вы спрашиваете? Вы что же, считаете, что...

Аглая подняла сына и зажала его подмышкой. Мальчик желал свободы, поэтому стал извиваться и хохотать.

— Вы думаете, она могла это сделать? — заглянул в ее лицо Павел. — Это же глупо! У нас совместный счет, созданный специально для восстановления усадьбы, но... — Теперь он прижал платок к подбородку. — Вы хотите сказать, что она... О... Вы что-то знаете?!

— А что вы хотели выяснить с помощью участкового? — оттягивая признание, задала Аглая встречный вопрос.

— Хотел попросить его пробить этого Воронова по своим каналам, но теперь, кажется, мне все стало ясно... Господи, бедная Ирочка!..

— Определенно, вы оба стали беднее на энную сумму, — Аглая поставила Тимофея на ноги. — Полагаю, надо писать заявление о мошенничестве.

— Надо... — упавшим голосом подтвердил Павел. — Ну, Ирка... Вот что, я вас провожу к участковому, вы ему расскажете обо всем, а я вернусь домой и приведу ее.

— Даже не знаю, — с сомнением посмотрела на него Аглая. Идти к участковому ей очень не хотелось, но ее догадка, по всей видимости, переросла в разряд уголовного дела, поэтому деваться было некуда. Она — свидетель, нравится ей это или нет.

Над дверью одноэтажного кирпичного дома висела табличка «Участковый пункт полиции». Павел открыл дверь, пропуская Аглаю и Тимофея, и сказал напоследок:

— Вы тут пока ему все расскажите. А я скоро вернусь.

Теперь Павел выглядел куда более решительным, чем полчаса назад.

— А как его зовут?

— Родион Михайлович.

— Ладно, я попробую...

С минуту она стояла перед дверью, а затем толкнула ее:

— Можно?

— Да, входите! Я вас в окно видел.

— Мама, а мы куда пришли? Пошли купаться! — потащил ее обратно к выходу Тимофей.

— Обязательно пойдем, только попозже, ладно? Мы пришли в полицию.

— В полицию? — округлил глаза мальчик. — А зачем?

— Потом расскажу! — шикнула она и втолкнула его вперед себя. — Здравствуйте, а...

Покрутив

Мужчина обернулся, перевел взгляд на мальчика, а затем снова посмотрел на нее. Губы у него чуть дрогнули в улыбке, но глаза оставались внимательными и немного суровыми. Возможно, из-за глубокой вертикальной морщинки между густыми бровями.

— Дядя, а ты правда полицейский? — Тимофей прижался щекой к бедру Аглаи, обхватив ее ногу обеими руками.

— Да. — Улыбка стала шире. — Меня зовут Родионом Михайловичем. А тебя как?

— Тимофей. А мы сегодня с Генералом спали!

— Вы извините, тут такое дело... — Аглая вспыхнула и попыталась сделать шаг, но сын накрепко припечатался к ее ноге и не отпускал.

— Присаживайтесь. — Мужчина кивнул на стул. — Сейчас чай заварится. Пряники будете?

— Я буду! — выставил ладошку Тимофей. — А у тебя есть пистолет?

— Тимоша, я тебя чему учила? — одернула его Аглая.

Мальчик поднял на нее ясные глаза и задумался. Пользуясь моментом, она подхватила его на руки, а затем усадила на стул. Сама села на другой.

— Вы любите покрепче? — спросил участковый.

— Что? А... любой!

Он разлил чай в стаканы в подстаканниках и понес их к столу. Аглая сразу заметила, что мужчина заметно хромает на левую ногу, что волосы на его затылке немного топорщатся, и что рубашка на нем чистая и выглаженная. Даже стрелки на рукавах и брюках отутюжены. Она не понимала, зачем ей вся эта информация, но каждая деталь почему-то была для нее важна.

— А почему Павел не зашел? — придвинул к ней стакан участковый.

— Он придет. Скоро.

Мужчина принес тарелку с пряниками. Тимофей тут же заграбастал две штуки и теперь с аппетитом уминал за обе щеки.

— Я не совсем понял, что он от меня хотел.

— Да, тут такая ситуация... Павел, конечно, растерян, — кивнула Аглая.

— А вы?

— Я? — она отвела глаза и повторила фразу Новикова: — Очень щепетильное дело.

— С щепетильными делами тоже нужно разбираться, не так ли?

— Так! — заявил Тимофей и потянулся за следующим пряником.

Глава 30

Наступила короткая пауза, нарушаемая лишь тихими, едва различимыми голосами по радио. Аглая поискала глазами радиоточку просто для того, чтобы убедиться, что ей опять не мерещится. И действительно, радио присутствовало: висело на стене, как раз над «чайным» столиком. Такое же древнее, как и обои в кабинете. Она немного расслабилась, но когда наткнулась на изучающий взгляд участкового, снова ощутила, как внутри растет напряжение. Все-таки зря Павел ушел, лучше бы побыл рядом, пока она будет пытаться не выглядеть идиоткой.

— А что вам сказал Павел? — спросила она, чтобы понять, с чего начать.

— Сказал, что дело касается их знакомого, и вы имеете к нему определенного рода претензии.

— Ну... лично я не имею к нему претензий. — Аглая шумно выдохнула, пытаясь взять себя в руки. — Он показался мне странным, только и всего...

— Но раз вы здесь, значит, ваши подозрения имеют под собой почву?

— Послушайте, Родион... э...

— Михайлович. А вы — Аглая?..

— Можно просто Аглая. Родион Михайлович, поймите меня правильно... Ирина, сестра Павла, моя подруга. Так уж получилось, что сейчас они участвуют в моей жизни, и я им бесконечно благодарна за это. Мне бы не хотелось, чтобы из-за меня у них были неприятности.

— Что вы имеете в виду? — Мужчина сложил руки под подбородком и оперся локтями на стол. В его глазах она увидела неподдельный интерес.

— Ну как же? — придвинула она стул. — Если все совсем не так, как я думаю, и вы будете проверять... Надо ведь писать заявление. А я слышала, что за дачу ложных показаний полагается штраф. Вдруг получится, что я не только оговорю человека, но и подставлю своих друзей?

— Вы всегда так дальновидны? — спросил участковый.

— Я? — Аглая не удержалась от смешка. Тот вышел коротким и совсем не веселым. И глаза вдруг защипало. Аглая зажмурилась, рефлекторно поднесла руку и зажала их пальцами в уголках у переносицы.

— Давайте по порядку, и без заявления пока, — предложил участковый, сдвигая в сторону стопку бумаги.

Она кивнула и посмотрела на сына. Тот был весь в крошках, подбородок вымазан пряничным джемом. Аглая взяла стакан, проверила губами температуру чая, а затем дала мальчику запить. Тимофей болтал ногами, прихлебывая чай, и косился то на мужчину, то на стоящий на его столе небольшой ноутбук.

— Хочешь порисовать? — предложил участковый и придвинул к нему ручку и лист бумаги. Затем достал из ящика стола линейку-трансформер с кружками, треугольниками и другими геометрическими фигурами.

Высунув кончик языка, Тимофей тут же с азартом занялся делом, и Аглае не оставалось ничего иного, как начать свой рассказ.

Она тщательно подбирала слова и говорила в полголоса. Участковый не перебивал и не задавал наводящих вопросов, лишь смотрел на нее. Она видела, как его взгляд скользит по ее лицу и оттого сбивалась и облизывала сухие губы, тем самым, вероятно, привлекая к себе еще больше. Было ли это мужским вниманием, думать не хотелось, как не хотелось самой глазеть на сидящего напротив мужчину. И все же это приходилось делать, чтобы понимать, как ее слова отзываются в нем. И тогда ее мысли немного путались и скакали друг через друга. Сумбурно вывалив на него поток информации, теперь она пыталась подвести черту, когда дверь распахнулась и вбежала Ирина.

Через секунду порыв воздуха, наполненный запахами летней улицы и терпких женских духов, сжался в грозовое облако.

— Ты? — заметив Аглаю, притормозила Ирина. — Что ты здесь делаешь?

— Я... — Аглая привстала.

На Ирине не было лица. То есть лицо, разумеется, было, но совсем иное, чем она привыкла его видеть. Веки припухли, тушь размазалась, под глазами образовались сиреневые тени, белокурые волосы стали похожи на блеклую мочалку. Ирина мотнула головой, словно пытаясь осознать, где находится и зачем вообще сюда пришла.

Следом за ней в кабинет вошел мрачный Павел и сразу направился к чайнику. Не спрашивая разрешения, он наполнил стакан водой и выпил залпом.

— Вы должны, — придя в себя, хрипло заявила Ирина и указала пальцем на хозяина кабинета, — вы должны его найти! С ним

— Присаживайтесь. — Участковый встал, вытащил стул и поставил его перед Ириной.

— Родион, она ничего не хочет слышать! — подал голос Павел и снова наполнил стакан. — Я пытался ей объяснить, но она твердит о своем. Аглая, вы все рассказали?

Аглая испуганно сжалась. Ее сын, отложив занятие, теперь молча взирал на всех, не понимая, что происходит.

— О чем? — Ирина развернулась и обожгла Аглаю совершенно безумным взглядом. — Что ты знаешь?! Где он?!

— Я не знаю, Ирочка! Я не знаю, правда! — воскликнула Аглая.

— О чем ты должна была рассказать? — Ирина сделала шаг в ее направлении, и теперь Аглая вскочила, обхватила Тимофея за плечи и попятилась.

Участковый взирал на всю эту сцену со стороны, и было не понятно, что он об этом думает.

— Аглая сразу поняла, что твой Воронов — обманщик! — не щадя чувств сестры, крикнул Павел. — А ты — святая простота, доверилась проходимцу!

— Что-о?! — голос Ирины сорвался на высокой ноте. — Ах, вон оно что... Вон оно что! Значит, это ты?.. Ты... — Она задохнулась, привстала на цыпочки и растопырила руки. — Решила испортить мне жизнь, да?! Ах, ты дрянь! Ах, ты...

— Ира! — страшным голосом заорал Павел и, подскочив к ней с несвойственной ему прытью, влепил ей звонкую пощечину. — Не смей! Слышишь?! У тебя кукушка слетела на этом Воронове?

Ирина метнулась в сторону, заломила руки, а затем стала оседать на пол.

— Ирочка, Ирочка! — Павел подхватил ее, пытаясь удержать на весу. — Ира! Господи...

Аглая подбежала, стала помогать. По ее лицу катились слезы, шея взмокла от ужаса. Вторя ей, за спиной заплакал Тимофей.

— Отставить истерику! — вдруг гаркнул участковый. — Ребенка напугали!

Прихрамывая, он дошел до столика, взял стакан, набрал в рот воды, а потом склонился над Ириной и прыснул ей на лицо. Та открыла глаза, задергалась, отрывая от себя руки брата и Аглаи. Уже сидя на полу, закрыла лицо ладонями и теперь качалась из стороны в сторону и подвывала на одной ноте.

— Никогда тебе не прощу... — прошипела Ирина.

К кому относились эти слова, неизвестно, но, кажется, каждый принял их на свой счет. Аглая всхлипнула и отвернулась. Побагровевший от стыда и натуги Павел забрал стакан у участкового и допил. Затем посмотрел на сестру и, слив в него оставшуюся воду из чайника, сунул стакан под нос Ирине. Та оттолкнула его руку и подняла на участкового больной взгляд:

— Я не верю! Ни одному ее слову не верю! Кирилл любит меня!

— Хорошо, как скажете, — все так же спокойно ответил тот. — Это ведь легко проверить. У вас есть его фотография?

— Фотография?.. — Ирина потянулась к брату, чтобы тот помог ей подняться. Не глядя на Аглаю, она полезла в маленькую, висевшую на шее сумочку. Пальцы ее дрожали, так что Павлу пришлось самому достать телефон, иначе она бы его уронила. — В галерее...

Он стал листать, но, судя по всему, фотографий было так много, что вскоре он подслеповато заморгал.

— Не вижу его... Так, это вчера... Это в городе... Ира, где?

— Там должно быть! Дай сюда! — она вырвала у него телефон. Тонкий указательный палец со свежим маникюром замелькал над экраном.

Прошло не меньше минуты.

— Где? Где? Где?! — истерично взвизгнула Ирина.

— У вас пароль или тачди? — спросил участковый.

— Пароль... — пробормотала Ирина и вдруг застыла. Проявившееся розовое пятно от пощечины прочертила серая капля.

— Ясно, — кивнул участковый.

— Что вам ясно? — встрепенулся Павел.

— Можем съездить по адресу, где живет ваш Воронов, — предложил тот, обращаясь к Ирине.

— Я там уже была, — глухо ответила она. Ее побелевшие губы сложились в обиженную некрасивую скобку.

— Вы знаете, кто сдал ему дом?

Ирина отрицательно помотала головой.

— Ладно, это я выясню. Плохо, что нет его фотографии.

— Я могу его нарисовать... — подняла руку, как перед учителем, Аглая.

— Нарисовать? — удивился участковый.

— Аглая у нас художница, — пояснил Павел.

— Что ж... — участковый коротко улыбнулся. — Тогда оставайтесь здесь. Вот бумага, карандаш. Цветных нет, к сожалению, но для ориентировки подойдет и черно-белый рисунок. Ирина, вы поедете с нами? — обратился он к Новиковой.

Ирина шмыгнула распухшим носом.

— Разумеется, она поедет с нами, — подтвердил Павел. — Простите, Аглая! И меня, и Ирочку. Все это так ужасно, так стыдно...

Ирина сжала челюсти и, развернувшись, зашагала к выходу. Участковый и Павел переглянулись.

— Значит, договорились. Аглая, захотите еще чаю, раковина за дверью. Павел, телефон вашей сестры пусть будет пока у вас. Так, и еще... — участковый накинул на плечо кожаный планшет, — мне потребуются данные о переводе средств. Вы уже спрашивали ее об этом?

— Конечно. — Павел тяжело вздохнул и посмотрел на свою ладонь как на ядовитую змею, вероятно, только сейчас осознав, что сделал. — Дело ведь не в деньгах, хотя... Но Ирина так страдает...

— Она страдала так, что все страдали тоже... — кивнул участковый, и Аглая снова заметила промелькнувшую на его губах улыбку.

Когда мужчины ушли, она тяжело осела на стул.

— Мам, а куда у тети Иры кукушка улетела? — вытирая глаза ладошкой, прижался к ней Тимофей.

— Ты что говоришь? — ахнула она, но акцентировать не стала. Просто поцеловала его. — Такое случается, да...

— А она вернется?

— Кто?

— Кукушка?

Аглая прижала сына к себе и уткнулась в его пахнущую солнцем макушку.

— Я очень на это надеюсь...

Глава 31

Двинская тайга, 1965г.

Вот тянется время, что медовая струя, а то будто лесной заяц с кочки на кочку прыг — и вон уж, не разглядишь, только трава качнулась. Закружили пчелы, застрекотали кузнечики, сладко запахло медовицей, хохлатками и ландышами. Несколько крепких кустиков с белоснежными бутонами у той самой бани выросли... Никто в нее теперь не ходит, боятся. И правильно боятся. Снесла Прасковья украдкой туда куклу, да припрятала под притолокой. Теперь каждый, кто туда заходит, чует дикий страх.

Прасковья присела

Сама не заметила, как сжала бутон и сорвала. К носу поднесла, и терпкий запах вдруг стал противен до крайности. Затоптать бы цветы, но они ни в чем не виноваты.

«Ты здесь, Танечка?» — Прасковья подняла глаза и посмотрела на маленькое темное окошко.

И тут, глядь, птичка на дымницу присела, крылышками затрепыхала, зачирикала.

Прасковья вздохнула и покачала головой.

«Боязно мне что-то. Мамка совсем сниться перестала...»

Птичка с трубы слетела и на венец присела. Головкой крутит, смотрит на нее, словно понимает. А может, и понимает...

Как снег стаял, начались полевые работы. Копали, боронили, сажали нежные ростки, что перед тем по первому теплу в ящиках прямо в избах держали. Землю еще с осени хранили, в нее и семена потом толкали. Нравилось Прасковье это дело. С каждым семечком поговоришь, водичкой польешь... Что дети малые, они на ласковый шепоток тянутся. Да выживают не все...

Люба как родила, — об этом Прасковья несколько дён назад подслушала, — болела долго. И ребятенок болел. Сплела она тогда другую куколку. Долго не решалась, а в один раз как шарахнуло: у самой голова горяченная стала, каждую косточку заломило, живот надулся. И слезы горячие полились... Недолго поплакала, пока в хлеву работала, а потом без сил в угол забилась, уткнулась носом в источенные жучком доски, и так ясно вдруг стало, будто светом изнутри опалило. Потянулась к куче соломы, повыдергала, не глядя, что попало, и понеслось... Мала кукла, навозом пахнет, а в ладони от нее щекотно и тепло сделалось.

Вызвалась Прасковья вместе с теткой Любу проведать, на ребятеночка посмотреть. А тетка возьми да согласись.

— А и то верно, пора бы тебе обучаться, — пробормотала она, поглаживая вздувшиеся вены на ногах. Синие ноги-то у ней стали, и коленки не гнутся. Как со Светкой страшное случилось, Галина аж несколько ночей не спала, бродила по избе. А то на улицу выйдет и стоит.

Прасковья вслед ей усмехнется и дальше лежит, слушает. Чует тетушка, что творится что-то неладное, а понять всего не может. И не поймет, не докумекает никак, что это она, Прасковья, изо дня в день, из ночи в ночь, плетет вокруг нее черную паутину.

Люба на пригорке жила, на подворье у Дементия. Ни разу Прасковья там не была, только издали видала. Собаки вокруг злые, цепные. Дом высокий, из окон всю общину видно.

С теткой они другим входом зашли, не главным. Прасковья голову опустила, а сама глазами туда-сюда водит, подмечает. Руки заняты: в одной ведро с молоком, в другой: узелок с картофельными лепехами, напекли с утра специально для такого дела. То ли в гости идут, то ли на поклон, не разберешь.

— У двери постой, проверю. — Тетка согнулась коромыслом, дышит с трудом, за стеночку ухватилась. По лицу пот градом, губы совсем синие.

Прасковья ведро поставила, и сама встала рядышком, теткину боль на кулак наматывает, что нить. Да так, чтобы покрепче, посильнее ниточка натянулась.

— Ох... — тетка скривилась, задергалась, за поясницу схватилась. — Господи...

«Не время еще, тетушка, не время...»

Скрипнула дверь. Шаркая, тетка вошла внутрь. Затем обернулась:

— Что встала? Иди уже! Руку дай, толку от тебя никакого...

Прасковья так и сделала: кулек подмышкой зажала, ведро подхватила, а другую руку калачиком тетке подставила.

Люба лежала ни жива ни мертва, и младенчик при ней. Личико махонькое, бледнючее. Прасковья ведро под лавку убрала и пошла к кровати.

— Куда рыпнулась! — зашипела тетка, а потом опять заохала, скривилась, на ту же лавку поползла.

Люба глаза открыла и на Прасковью уставилась. Губы сжала тонкой ниткой, а заплакать то ли не может, то ли боится.

Тускло в избе, свет из оконец еле-еле сочится. Даже странно, снаружи-то уж почти лето. А тут и зябко, и сыростью несет. Ну а как иначе-то? Ребеночек-то еще мал, ссыт, не просится...

Прасковья еще ближе подошла, склонилась над ними, носом поводила, принюхиваясь. А у Любы в глазах такая темень, что...

«Нет, милая... Не пришло еще твое время...»

Ребятеночек что пушинка! Прасковья его осторожно подняла и к себе прижала.

— Доченька... — прошептала Люба, и губа у нее в тот миг лопнула и кровью пошла.

«Доченька...» — По телу Прасковьи ажно мураши побежали и сердце застучало как оглашенное.

Она ребенка чуток повыше подняла, а сама ему в висок носом уткнулась. И тут вдруг все поняла!..

Глянула на Любу и улыбнулась. Ай да молодец девка... Не зря она куклу-то для нее сделала, ой, не зря!

Пока тетка с лавки руководила, Прасковья убралась, ребенка худо-бедно перепеленала. Печь разожгла, молоко погрела до коричневой пенки. Любу с боку на бок поваляла, чтобы кости размять, потом подняла ее, обтерла сырой тряпкой и на ведро сводила. А между делом куколку свою подложила под тюфяк.

Кто отцом Любкиного ребенка был, она не знала и не хотела знать. Видать, Любка присмотрела кого. И ведь не убоялась. Может, это был кто-то из тех, кто Дементию прислуживал, какая разница. Даже если погибнуть через свой поступок хотела, ее дело. Главное, что отцом для девочки не этот изверг стал. Значит, и ей надо не бояться, а уходить, пока самый ужас не наступил. Нет у нее никого, к кому бы прислониться, и в лапы к Дементию попасть не хочется. С души с него воротит. А ведь Любка ему нынче противна, оно и понятно: видом не красавица, течет еще вон из нее. И дите слабое, болезненное.

— Покормлю ее, — протянула Люба руки, а Прасковья кивнула, мол, давай, а сама в стороночку отошла, глядит.

Святый боже, сосет... Сосет, телушка!

Прасковья зубы стиснула, чтобы не расплакаться. Глупая, нет ведь слез-то уже, нет! А вон опять разбередило...

Той ночью матушка ей наконец приснилась. Обняла, зашептала:

— Доченька моя... прости...

Глава 32

Услышав за окном звук мотора, Аглая посмотрела в окно. Автомобиль Новиковых сверкнул полированным боком и скрылся за густым палисадником.

— Ну что, милый, давай порисуем? — сказала она и посадила

«Если бы она только знала, как я жалею о том, что выбрала Бориса!» — в отчаянии подумала Аглая и тут же признала, что выбора тогда у нее не было. Она влюбилась с той горячностью, что свойственна первым чувствам, и толком даже не разобралась, что он за человек. Природа диктует свои правила. И, если бы она тогда не подчинилась ее зову, пусть и безрассудно, то у нее не родился бы Тимоша. Она и представить не могла свою жизнь без него — своего белокурого, кареглазого и нежного мальчика. Нет, это совершенно невозможно!

Теперь ей ничего другого не оставалось, как выполнить обещанное участковому. Он единственный, кто в этой ситуации выглядел достойно. Даже Павел не удержал себя в руках. Подумать только, он ударил собственную сестру! И опять же, из-за нее, Аглаи! Ох, как ни крути, а во всем-то она виновата...

— Мам, ты что, тоже будешь рисовать? — пролез под ее локоть Тимофей.

— Конечно! — вздрогнула она и заставила себя улыбнуться.

— А что ты будешь рисовать?

— Ну... — Она прикусила губу и нахмурилась. Скрыть не получится, сын сразу поймет, кого она рисует. Однако, выход нашелся. — Я нарисую нас всех.

— И меня? — Глаза Тимоши засияли.

— Разумеется! Как же без тебя? Где ты хочешь, чтобы я тебя изобразила?

— М-м-м... — Мальчик почесал кончиком ручки за ухом. — На речке!

— Отлично! — Аглая окинула взглядом рабочий стол участкового и вытащила остро заточенный простой карандаш из приспособленного под карандашницу стакана из темно-зеленого стекла.

Прихватив несколько листков из стопки, она расположила их перед собой и уселась поудобнее.

— Только чур, ты тоже рисуешь, ладно?

— Да! И не подсматриваем? — хитро улыбнулся мальчик.

— И не подсматриваем! — подмигнула она в ответ.

Обычно, поглощенная творчеством, Аглая никого не видела и не слышала, но сейчас реагировала на любой звук. Вот где-то прокукарекал петух, и тут же подумалось, что хорошо было бы показать Тимоше всякую деревенскую живность. А вот по радио зазвучали «Валенки», и в груди вновь образовалась тягучая болезненная волна.

«Суди люди, суди бог, как же я любила! По морозу босиком к милому ходила!»

М-да, интересно, а Ира тоже побежала бы за своим Кириллом босиком по снегу?

Аглая потерла ребром ладони слишком жирную линию горизонта и старательно прорисовала улыбку сына. Затем перешла к лежавшим на берегу женщинам. Жаль, что нет цветных карандашей, тогда их можно было бы узнать по панамам. Эта картина — ни что иное, как их с Тимошей поход на речку. Ей бы ни за что не пришла мысль увековечить эту странную встречу с Вороновым, если бы не обстоятельства.

Вот и он сам. Красивое рельефное тело, длинные ноги, плавки... Карандаш замер в воздухе над местом, где следовало бы прорисовать выпуклость для полноты образа, но Аглая, сердито фыркнув, оставила Воронова ни с чем и накрыла рисунок чистым листом.

Схематично раскидав по периметру кусты сирени, она углубилась в прорисовку их совместного ужина на веранде. Вот Павел со шляпой и с шампуром, а это Ирочка в сарафане, с красиво уложенными волосами и телефоном. Ну и, конечно же, высокомерный Воронов, вальяжно расположившийся в плетеном кресле и глядящий прямо «в кадр».

Скоро она настолько увлеклась, что пропустила появление участкового и опомнилась лишь тогда, когда Тимофей соскочил со стула и крикнул:

— А мы с мамой рисуем!

— О, это замечательно! — отозвался тот. — Смотри, я принес тебе карандаши. Купил по дороге.

— А у меня дома есть, много! — рассмеялся мальчик, но коробку взял.

— Ну, может, пригодятся?

Аглая часто заморгала, глядя на участкового, и сбивчиво спросила:

— Ну, как?! Вы... вы нашли его?

Мужчина склонился над ее плечом, рассматривая рисунок, и она почувствовала запах его одеколона. Не сильный, свежий, с заметной горчинкой. Скосив глаза, Аглая заметила родинку под левой бровью и уже почти заживший маленький порез на подбородке. Наверное, торопился, когда брился. Бреется опасной бритвой?

— Вот это да... — пробормотал мужчина и сдвинул верхний лист в сторону, чтобы хорошенько рассмотреть лежащий под ним. Ногти у него были миндалевидной формы, подстриженные и чистые. Хотя сами руки явно привыкли к труду, судя по потертостям на фалангах пальцев. — Аглая, да вы настоящий художник! Всегда завидовал людям творческих профессий.

Она растерялась и не знала, что сказать. Слишком давно не слышала похвалы в свой адрес. Но важнее было другое, то, о чем участковый пока молчал. А ей жизненно необходимо было услышать правду.

— Так вы нашли его? — снова задала она вопрос и нетерпеливо поерзала.

— Нет, его мы не нашли. — Участковый распрямился. — Но обязательно найдем. Павел написал заявление, Ирина его подписала. В квартире, которую снял Воронов, его не оказалось. Более того, там все прибрано и вымыто. Даже постельное белье выстирано, так и лежало в стиральной машине. Хозяева живут в своем доме неподалеку, а квартиру сдают. С соседями он не контактировал. Сейчас все на огородах, так что... Уехал ночью. Они слышали шум во дворе. Номер приблизительно помнят. Пробьем по камерам. Должны были мне сообщить о новом жильце, но...

— Накажете?

— По всей строгости, — кивнул он, но Аглая опять заметила, как у него дернулись уголки губ.

Получается, Новиковы тоже должны были ему сообщить о том, что они с Тимофеем живут в их усадьбе?

— А его данные, паспорт? Как он снял квартиру? — спросила она.

— Снял, чего ж не снять. Заплатил наличными за месяц, там сумма невелика. Правда деньги уже потрачены.

— И что теперь?..

— Будем разбираться. Я передал информацию в областное УВД, в отдел по борьбе с мошенничеством.

— Ого... А деньги, которые перевела Ирина, их вернут? Она отправила их на его личный счет? Можно ведь отследить по номеру карты и...

— Тут все немного сложнее. Вероятно, счет был создан специально для разовой махинации. Как и телефонный номер. Теперь главное, поймать его, пока он не затерялся. С ориентировкой вы нам очень помогли. Яркий типаж... — Участковый покачал головой, рассматривая рисунок. —

— Да, конечно! Вот здесь можно увеличить, — торопливо пояснила Аглая, ткнув пальцем в Воронова. — Вы простите, что я отдельно его портрет не нарисовала, — понизив голос, добавила она. — Но я могу! Просто... — Она оглянулась на сына, который обводил кружок с помощью линейки.

— Если потребуется, я вам скажу. Но, мне кажется, этого достаточно.

— И еще. — Аглая отвела глаза и, подумав несколько секунд, все же произнесла: — Если что, я выступлю свидетелем.

Тимофей залез к ней на колени и похлопал мужчину по руке, привлекая к себе внимание:

— Дядя Михайлович, а ты мне пистолет покажешь? — Он выставил перед собой шариковую ручку и прищурил оба глаза, смешно наморщив нос. — Пф! Пф!

— Нет, и даже не проси, — погрозил тот пальцем. — Оружие — не игрушка.

Аглая была с ним согласна. Мальчишки любят играть в войну, но лучше бы они ничего не знали о ней...

— Тогда мы, наверное, пойдем? — вздохнула она. — Вам нужно работать.

Мужчина хотел что-то сказать, но у него зазвонил телефон, и он ответил своему собеседнику. Аглая решила не мешать, спустила сына с колен и поднялась сама.

— Простите, что не могу вас проводить, — прикрыв трубку ладонью, извинился участковый.

— Нет-нет, мы тут отлично ориентируемся! — она взмахнула рукой и внезапно осознала, что уходить ей совершенно не хочется. Его глаза, руки, голос притягивали и не отпускали ее. Просто наваждение какое-то!

Аглая взяла сына за руку и пошла к дверям. Нажав на ручку, обернулась. Прижимая телефон к уху, мужчина смотрел прямо на нее. И взгляд его был таким пронзительным, что она ощутила, как пол уходит из-под ног.

— До свидания, — срывающимся голосом прошептала она, шагнула за порог и плотно закрыла за собой дверь.

Глава 33

— Мам, я писать хочу! — заявил Тимофей, когда они уже отошли от опорного пункта на добрую сотню метров.

За время пути Аглая несколько раз оборачивалась, рассматривая дом и подмечая малейшие детали. Из чего сделала вывод, что скорее всего участковый живет там же, где работает, потому что других вывесок не было, во дворе под навесом стояла его машина, а на одном из окон — похожий на гигантского зеленого осьминога куст алоэ.

«Может, и жена имеется...» — думала она, пока ее не отвлек сын.

— Пойдем в кустики, что ли? Польем крапиву? — предложила Аглая.

— Нет! — округлил глаза Тимофей. — Вдруг крапива укусит? Давай лучше польем одуванчики?

— Ты же совсем недавно за Генералом по всем кустам носился и крапивы не боялся, — улыбнулась она.

— Потому что я охотился! А охотники не обращают внимания на... на... ой, я сейчас описаюсь!

— На что же, интересно, охотники не обращают внимание? — пробормотала Аглая, стаскивая с него шортики и разворачивая к пыльным лопухам.

— Я сам! Подержи мои вещи! — Тимофей сунул ей коробку карандашей и свои рисунки.

Она отвернулась, загородив мальчика и посмотрела на коробку. «Я вообще сказала ему спасибо? Не помню...»

— Ну как, все хорошо? — выждав, когда затихнет журчание за спиной, спросила Аглая. — Надо бы руки помыть. — Она огляделась в поисках колонки. Ведь обратила на нее внимание, когда проезжали с Павлом мимо, но то ли они с сыном ее уже прошли, то ли еще не дошли.

И тут она увидела Катерину, которая шла в их сторону, таща за собой пузатую дорожную сумку на колесиках. Девушка тоже их заметила и кивнула, как старым знакомым.

— Здравствуйте! — крикнула Аглая. — Не подскажете, где колонка? Руки помыть!

— Здравствуйте! — Девушка остановилась, поправила косынку и махнула рукой вперед: — Там!

— Спасибо!

Аглая подтянула шорты на мальчике, и они пошли следом за Катериной. Под скрип маленьких колес Аглая вновь с интересом рассматривала ее, особенно длинную толстую косу. В какой-то момент она чуть ли не окликнула ее снова. Странно, но одна и та же мысль, что до этого посетила ее в церкви, возникла и сейчас... Хотя чего только в голову не взбредет! А взбрело самое что ни на есть примечательное: уж больно поповская племянница напоминала ей призрака. Длинное платье, коса... В тумане она вполне могла показаться бестелесной. Сейчас-то, конечно, не отмахнешься — тут тебе и тонкая талия, и округлые бедра, и даже едва заметная влажная полоска на платье вдоль позвоночника... Живой человек, красивый той естественной красотой, которую нынче встречаешь все реже. И волосы русые переливаются, будто в них солнечный лучик запутался.

— Пользоваться умеете?

Аглая вздрогнула. Катерина остановилась и теперь смотрела на них. Колонка находилась в метре от нее. Обычная железная колонка, выкрашенная голубой краской.

— Конечно, — пожала плечами Аглая. Чего там уметь, знай на рычаг жми.

— Сама страсть как пить хочу! — Катерина склонилась и стала пить прямо из струи.

У Аглаи язык чесался, как хотелось спросить у девушки о своей догадке. Но ведь отец Зосима, судя по рассказам местных, человек строгий, и вряд ли разрешает племяннице шататься по селу без пригляда. Но если она, Аглая, окажется права, то тогда все ее переживания о проблемах с головой можно будет забыть. А это, как ни крути, для нее очень важно.

— Да, очень жарко, — согласилась она и помахала изрисованными Тимофеем листами перед лицом. — А вы куда-то уезжаете? — кивнула она на сумку.

— В сельпо за мукой ходила, — вытирая рот, ответила девушка. Голос у нее был чистый, и говорила она немного нараспев.

— Любите печь? — удивилась Аглая. Похоже, в сумке не меньше десятка двухкилограммовых упаковок. Если не больше.

— Люблю, — кивнула девушка и снова нажала на рычаг. — Давайте я подержу, а вы пейте! Вода вкуснющая! У нас здесь подземные реликтовые источники. К нам многие за водой приезжают. Бочками берут. В пяти километрах завод хотят строить. Минералку выпускать.

— Да, от качества воды многое зависит... — Аглая попила и умылась. — И правда, вкусная!

— Мама, откуда тут вода? Там труба? — Тимофей попытался пропихнуть палец внутрь крана. Брызги полетели во все стороны, но Аглая успела оттащить сына подальше.

—

— Теперь да. Я совсем маленькая была, когда мои родители в аварию попали. Вот батюшка Зосима к себе и забрал.

— Примите мои соболезнования.

Склонив голову к плечу, Катерина ласково поглядела на мальчика.

— А вы к нам надолго? — наконец спросила она и тут же спохватилась: — Простите, ради бога! Заболталась я. Простите!

— Я очень рада нашему знакомству! И нам с Тимошей здесь очень нравится, — поспешила уверить ее Аглая.

— Вы ведь... — Катерина замялась.

— Что?

— У Новиковых живете? Ой, опять я болтаю... Извините. Пойду я. — Она отряхнула руки и взялась за ручку сумки. — Храни вас бог! До свидания!

— Подождите! — остановила ее Аглая. — Я ведь тоже спросить у вас хотела... Только и вы ничего дурного не подумайте, ладно?

— Господь с вами, с чего бы мне о вас дурное думать? — всплеснула руками девушка. — Спрашивайте о чем хотите!

Тимофей уже отвлекся на сидящую в траве стрекозу и не обращал на них внимания. И тогда, набравшись смелости, Аглая спросила:

— Это вы ночью гуляете в усадебном парке?

— Я... что? — озадаченно нахмурилась девушка.

Тут она должна была бы добавить, что Аглая сошла с ума, но этого не случилось. Катерина продолжала смотреть на нее выжидающе. Несколько долгих секунд они пялились друг на друга, будто играя в «гляделки». Первой сдалась Аглая. Во взгляде Катерины она видела лишь изумление и все же не смогла отказать себе в том, чтобы сделать еще одну попытку добраться до истины:

— Послушайте, я ничего не имею против того, что вы гуляете по ночам. Это ваше личное дело, — передернула она плечами, с досадой ощущая, как растет внутри неуверенность.

— Я не гуляю по ночам, — медленно ответила Катерина и огляделась, словно представляя себя идущей в ночи. И, вероятно, убедившись, что подобного с ней никогда не могло произойти, воскликнула: — С чего вы взяли?

— Наверное, я ошиблась, — пошла на попятный Аглая. — Просто видела из окна кое-что... Неважно. Тимоша! Нам пора!

— Из окна усадьбы?

— Из окна флигеля, да. — Аглая поморщилась, подняла руку и коснулась левого виска, стараясь унять внезапно возникшую боль. Что же она болтает-то о себе направо и налево? Хотела, чтобы ее местопребывание осталось тайной, но сама же себя и рассекретила.

В глазах Катерины отразилось недоумение.

— Да, я думала, что видела вас! — неожиданно довольно резко подтвердила свои слова Аглая.

Если девчонка пытается ее обмануть, то так тому и быть. Спорить и доказывать она ничего не станет. Аглая подошла к сидящему на корточках сыну и, дождавшись, когда стрекоза взлетит, потянулась к его руке.

— Вам обязательно нужно зайти к батюшке, — через короткое время услышала она и обернулась.

— Это еще зачем?

— Вам надо с ним поговорить. У вас ведь видения, правильно я поняла?

— Что у меня? — Аглая распрямилась и почувствовала, как к лицу прилила кровь, а в ушах зашумело.

— Вы приходите к нам в любое время! — меж тем продолжила Катерина, берясь за ручку сумки. — Я батюшку предупрежу. Но лучше прямо сегодня, пока... — Она перекрестилась и покачала головой.

— Пока что? — опешила Аглая.

— Ну, всякое может быть... А у вас ребенок.

— Господи, да о чем вы?

— Приходите, — повторила Катерина, глядя на нее ясными глазами.

Глава 34

Катерина попрощалась, развернулась и пошла вперед, оставив Аглаю с открытым ртом и полнейшим сумбуром в голове. Как будто все, что было только что сказано, касалось какой-то ерунды. Нет, разумеется, это было не так, и, вероятно, поповская племянница просто решила дать Аглае возможность все обдумать и принять решение. Что ж, весьма похвально с ее стороны, учитывая обстоятельства. И именно поэтому, недолго думая, Аглая припустила следом и, поравнявшись с ней, спросила:

— А сейчас-то можно?

— Можно, конечно!

— Строгий он, да? — Аглая едва поспевала за девушкой. Вот ведь силища! Сумку тащит, а спина прямая, и взгляд такой, будто не тяжести, а букет цветов несет!

— Кто? Батюшка? — удивленно глянула на нее Катерина. — Добрее его никого нет. А что до строгости, так ведь ответственность какая. Каждому нужно помочь, слово правильное сказать.

— Понимаю... — Аглая повернулась к сыну: — Тимоша, ты не устал? — Забег по пересеченной местности они с сыном не планировали.

Девушка притормозила.

— Я не устал! Мам, можно, я сам пойду? — Тимофей выдернул ладошку из ее руки и вприпрыжку поскакал вперед.

— Какой он у вас хороший! — заметила Катерина. — Дети — это счастье!

— А вы хотите детей?

— Конечно. Даст бог... — девушка вздохнула. Взгляд ее затуманился, на лице застыло немного грустное выражение.

Аглая привычно подмечала детали и неосознанно потирала подушечками пальцев друг о друга, так ей хотелось нарисовать Катерину. Стоило снова начать, как словно узел внутри развязался! К тому же вокруг такая красота, и, главное, люди-то все какие интересные!

— А в смысле замуж — вам как... можно?

Катерина тихонько рассмеялась.

— Простите! Я ведь не разбираюсь в таких делах. Ну, как это бывает в семьях, где... — поспешила оправдаться Аглая.

— Думаете, батюшка меня в ежовых рукавицах держит? Ничего мне не разрешает? А я, между прочим, на учителя русского языка буду учиться. Заочно. Хочется нам с батюшкой воскресную школу открыть, но сейчас пока сложно. И нормам соответствовать нужно, — пояснила она. — Санэпидемстанция, пожарный контроль, финансирование, техническое обеспечение и много еще чего... — Катерина остановилась, перешла на другую сторону от сумки, чтобы поменять руку. — Храм у нас небольшой, но народ приезжает со всей округи. Покрестить, обвенчать, панихиду справить. С батюшкой поговорить, исповедоваться. И детишек бы привозили на занятия, вот я к чему. Можно ведь и музыку преподавать, и живопись. О добре и зле рассказывать, о любви... Вы крещеная?

Аглая кивнула:

— Бабушка крестила.

— А сынок ваш?

— Еще нет... — Она умолкла, вспомнив о том, что так и не смогла договориться об этом с Борисом. Категорически против была свекровь, а Борис, хоть и носил крест, а слушался ее. И сама

— Недалеко осталось! — Катерина глянула на дорогу, ведущую к вершине холма, и смахнула со щеки прилипшую паутинку. — Вот вы про готовку спрашивали, так я вам скажу: пироги мне заказывают, а я пеку. И приходу польза, и мне практика.

— А как же санэпидемстанция?

— И они, бывает, заказывают. Разрешение у нас есть, не бойтесь! — снова тихо рассмеялась она. — Учителей не хватает, это да. Я девять классов здесь окончила, а потом перешла в Борисовскую среднюю школу, это в восьми километрах от нас.

— Только не говорите, что вы пешком туда каждый день ходили! — ужаснулась Аглая.

— И ходила бы, если б не Павел... — девушка осеклась, но уже через секунду продолжила: — Павел Александрович. И Родион Михайлович иногда помогал, возил нас с ребятами. А батюшку вы не бойтесь, говорите все как на духу. Исповедь душу очищает.

— Я совсем ничего в этом не понимаю, — призналась Аглая. — Ну что я ему скажу? Что мне привиделось не пойми что? Был туман, мне показалось... Ну, звуки еще... разные.

Катерина покачала головой:

— Вот об этом и расскажите! Представьте, что перед вами врач, — в ее глазах мелькнула веселая искорка.

Аглая хотела возразить, но не стала. К чему ненужные споры? К тому же они уже подошли к церковным воротам.

— Подождите здесь, хорошо? Я посмотрю, где сейчас отец Зосима.

Катерина оставила сумку и так же легко побежала в храм. А Аглая рухнула на скамью и шумно выдохнула. Жара копилась в воздухе, ни ветерка. Но глянув в сторону горизонта, который с холма виделся гораздо четче, Аглая заметила сгустившуюся темноту. Если тучи дойдут до Спасского, то ночью, вполне вероятно, пройдет дождь.

«В дождь и спится лучше», — подумала она.

Тимофей носился вокруг клумб, его энергии оставалось только позавидовать. Аглая вытянула ноги, вспоминая разговор с Катериной. Получается, с Павлом и Родионом девушка хорошо знакома. Но этого и следовало ожидать, живут рядом, все друг друга знают. Спросить бы у нее насчет участкового, но...

Аглая обернулась к храму и увидела Катерину. Та призывно махнула ей рукой. Почти как тот призрак...

— Господи, зациклилась я на нем! Скоро на меня саму будут пальцем показывать. Тимоша, пойдем!

Стоило им войти внутрь, как мальчик с громким воплем «Вау!» ринулся вперед, Аглая едва успела прихватить его за шкирку.

Отец Зосима шел к ним быстрым шагом, попутно общаясь с Катериной:

— Погуляй с мальчиком пока, морсу ему дай, в туалет своди!

Ага, а он прям пойдет, усмехнулась Аглая, однако ее сын послушно взял Катерину за руку и даже не спросил, куда и зачем его ведут. Мать-то не против, значит, можно.

— Здравствуйте, — кивнул ей мужчина.

— Здравствуйте. Мне Катя сказала, что с вами можно обсудить кое-что... — пробормотала она.

— Я в курсе. Давайте вот сюда, к свету подойдем, — указал он на зарешеченное окно.

Аглая подошла. В метре от нее находилась стойка, вся уставленная свечами, на стене висела большая икона, название которой она из-за волнения не могла вспомнить. Да она даже перекреститься забыла и теперь не знала как себя вести. И вообще, что ему племянница успела про нее наговорить?!

— У невропатолога или психиатра наблюдаетесь? — огорошил ее батюшка.

— Что? У психиатра? Нет, слава богу... То есть... — Аглая похлопала глазами, а потом решила, что он спросил об этом, когда увидел синяк под ее глазом. Она уже про него и думать забыла, но это не значит, что его там нет.

— За моим пальцем следим, — Отец Зосима поднял указательный палец, поводил им из стороны в сторону, а затем и вовсе едва не ткнул в ее переносицу. — Головные боли, бессонница, тошнота беспокоят?

— Простите, пожалуйста, я ни на что не жалуюсь... В смысле здоровья у меня, кажется, все было нормально. До того, как я сюда приехала, — уточнила она. — А вы... вот это все... — Аглая сделала короткий пасс руками.

— Я пятнадцать лет травматологом в областной больнице отработал, — улыбнулся отец Зосима. — Всякого повидал.

— Ах вон оно что... А сюда как же?

— По зову души и по истинному предназначению. Так вы говорите, вас видения мучают?

— Не то чтобы мучают, — пожала плечами Аглая и совершенно успокоилась. — Просто я никогда до этого ничего подобного не видела и... Трудно объяснить. То, знаете ли, радио заработает, хотя оно старое и даже без батареек. А то часы вдруг пойдут. Далеко правда не уходят, одно и то же время показывают. С туманом я еще могу понять, чего только не померещится, а вот это...

Отец Зосима нахмурил седые брови и с минуту задумчиво смотрел на нее. Аглае даже стало неловко.

— А потрясения у вас какие-то случались в последнее время?

— Ну, я от мужа ушла... — тихо ответила она.

— Брак венчаный?

Она покачала головой.

— А сын-то хоть крещеный?

Аглая вздохнула.

— Это он сделал? — участливо указал на ее лицо батюшка.

— Он. — Аглая отвела глаза, которые наполнились слезами. — Я не думала, что все вот так будет...

— Катя сказала, что вы ее видели?

— Ой... — Аглая шмыгнула носом и вытерла влагу под глазами. — Я, наверное, очень ее обидела этим. Но понимаете, платье, коса эта... Может, это у меня как-то отложилось в памяти? Я ведь видела ее у дома Новиковых, вот и...

Отец Зосима кашлянул и огладил бородку.

— Ничем вы ее не обидели. А вот то, что вы мне рассказали, я уже слышал однажды. Человека этого давно нет среди нас. А я продолжаю молиться за его душу, потому как при жизни ею овладели бесы.

— Бесы?! — оторопела Аглая.

— Не пугайтесь. С вами все в порядке.

— Точно?

— Да. — Он осенил ее крестным знамением. — Но вот то, что вы видели... А где именно?

— Так в усадьбе. Мы с Тимошей во флигеле живем. Вот я в окно и видела.

Отец Зосима снова задумался, а потом сказал:

— Я вам икону дам. Носите при себе. Это поможет. А там посмотрим.

— Скажите, а кто был тот человек? Который видел призрака?

— Сам он того призрака

Глава 35

Аглая вышла на улицу, остановилась и прислушалась к себе. Странное состояние: вроде и легче, и понятнее на душе, а проблем меньше не стало. И все же разговор с отцом Зосимой принес ей уверенность в том, что с ней все в порядке, да и человек она не пропащий. Честно сказать, она ожидала и боялась нравоучений с его стороны: мол, разрушила брак, не смогла сохранить семью. Или это одно и то же?

За то недолгое время, что она была в храме, погода изменилась. Солнце скрылось за грядой стремительно бегущих облаков, и хоть жара еще не спала, легкий ветерок принес ощутимый запах озона. Кажется, действительно будет дождь...

Тимофей появился из-за небольшого домика с маленькими окошками-бойницами. Это была церковная лавка, о чем гласила скромная вывеска над входом. Мальчик тащил длинную метлу и, пыхтя, старался обуздать ее, чтобы использовать по назначению.

— Тимоша, я сама всю уберу! — выскочила следом за ним Катерина.

— Я сам! — ответил тот и попытался поднять метлу.

— Неугомонный! — рассмеялась девушка и помахала Аглае. — Идемте! Там щи горячие!

Аглая улыбнулась и пошла к ним. Отказаться от обеда значило бы обидеть хозяйку. Да и проголодались они изрядно.

Кухня в доме отца Зосимы была небольшая и очень уютная. Чувствовалась женская рука. А в целом, все как у людей: деревянные шкафчики, плита, духовка, полотенчики-салфеточки и множество цветущих гераней на окне под кружевными занавесками.

— Сколько вам лет, Катя? — спросила Аглая, вытирая раскрасневшееся лицо сына и его руки.

— Девятнадцать в декабре.

Ели кислые щи с грибами и молодой зеленью, потом рыбу с овощами, а к чаю Катерина подала свойский мед и сухофрукты.

— У нас огородик и пасека, — пояснила она. — Батюшка на досуге любит сам в земле покопаться.

Тимофей не привередничал и даже рыбу съел, хотя Аглая знала: стоит попасться маленькой косточке, и все, больше ни кусочка в рот не возьмет. Однако блюдо было приготовлено так, что она удивилась, когда доела свою порцию. Проще не придумаешь, чем потушить рыбу с овощами, но уж точно следует потратить время на то, чтобы удалить все кости.

— Вы ведь всех в Спасском знаете? — спросила Аглая, помешивая в чашке облепиховый чай.

— Местных-то? Конечно.

— А ваш участковый, что он за человек?

— Хороший. Добрый. Серьезный. — Катерина поставила на стол корзинку с пирогами и ватрушками.

Теперь Тимофей слизывал темно-коричневый мед с ложки в прикуску с яблочным пирогом.

— И не женатый, кстати, — добавила Катерина.

Аглая уткнулась в чашку, надеясь, что девушка сказала это без задней мысли.

— А что у него с ногой? — уже через секунду поинтересовалась она.

— Так ведь он в горячих точках служил. Там его и ранили. В госпитале долго лежал, хорошо, ногу не отняли. А потом сюда приехал работать. Жена у него вроде даже была, но бросила его, не захотела с инвалидом возиться. А он, представляете, и на ноги встал, и нормативы сдает. Работы у него много. Особенно летом. Туристы, родственники, просто отдыхающие. В общем, даже не представляю, как бы мы без Родиона Михайловича Белозерова обходились!

Аглая могла бы слушать Катерину сколько угодно, но следовало и честь знать.

— Спасибо вам огромное за угощение и за помощь, — накрыла она ее руку ладонью.

— Значит, помог вам батюшка? — спросила Катерина.

— Икону охранную дал. — Аглая перевела взгляд на жующего сына. — А еще историю рассказал про то, что не только мне тот призрак являлся.

— Ах, вон оно что... — вздохнула девушка. — Я ведь сразу про это подумала, но что зазря болтать? Я тогда ребенком была, но уже постарше Тимоши. И помню, как батюшка с Анной Николаевной об этом говорили. Вот прямо здесь, на кухне.

Аглая потянулась к чайнику, желание уходить сразу же улетучилось. Катерина ее опередила и подлила ей чаю сама.

— Они с Анной Николаевной одно время работали вместе в больнице, там и познакомились. Она ведь фельдшером много лет с юности, где только не побывала. Потом в областной работала, а как на пенсию вышла, здесь они с мужем осели. А батюшка после семинарии сначала в епархии служил, пока назначение сюда не получил. Так они и дружили до самой ее смерти. Он же ее и соборовал. Она болела, но крест свой несла с достоинством.

— Это ведь ее муж придумал эту историю с призраком и сам в него поверил? — на всякий случай уточнила Аглая.

— Да. Батюшка очень переживал. Он вообще всякую ложь не приемлет.

— Я слышала, что Новиков был непростым человеком.

— Батюшка жалел Анну Николаевну. Муж ее был жестоким человеком, пьющим. А через эту пагубность и душу свою в итоге потерял. Вы же, наверное, знаете обо всем?

— В общих чертах, — кивнула Аглая. — Про Марьюшку мне в первый же день доложили. Неужели правда, что он все выдумал?

— Истинно так. До него никаких призраков в Спасском отродясь не было. Оттого батюшка и кипятился, что он не только себя, но и близких изводит. Думаете, только жена его страдала? Нет. И ее бил, и детей своих, и внуков. — Катерина склонилась совсем близко к уху Аглаи, обдавая ее щеку горячим дыханием. — Страшно, когда человек бесами одержим. Я два раза видела, как батюшка таких молитвами отчитывал. У нас комната есть при храме, где они жили, пока он их отмаливал. А Новиков никого слушать не хотел, батюшку за порог выгнал! Вот так-то. А когда в усадьбу жить ушел, то вообще рассудком повредился. Идет, бормочет... Ох...

— Я не понимаю одного, почему это происходит со мной? Что все это значит?

Катерина взглянула на икону и перекрестилась, а Аглая вдруг нахмурилась:

— Или отец Зосима думает, что я вру?

— А зачем вам врать? — Катерина придвинула к ней розетку с вареньем. — Каждый

— Возможно...

— Вы сильная.

— Я справлюсь, да?

— Да.

— Спасибо, Катя. Пора нам.

— Так ведь я ж вас не гоню!

— Я понимаю. И за это тоже благодарю. Хочется до дождя вернуться в село. И подумать.

— Кажется, гроза будет, — подтвердила ее догадку Катерина.

— Увидимся! — попрощалась Аглая.

— Пирогов возьмите, я сейчас опять тесто поставлю.

— Мне пять! — выставил ладошку с растопыренными пальцами Тимофей.

— А ты не лопнешь, деточка? — ахнула Аглая.

— Желудок у котенка меньше наперстка, а сил для игр и роста ему нужно много! — поглаживая себя по животу, возразил мальчик. — Сила в пирогах, так тетя Катя сказала!

Катерина покраснела от смущения.

— Реклама — двигатель торговли, — развела руками Аглая. — Давайте ваши пироги, Катюша!

Аглая сложила рисунки и карандаши в пакет, который дала Катерина, и вместе с сыном направилась обратно в село. Спускаясь с холма, увидела машину Новиковых. Но расстояние до дороги было не близким, так что она лишь махнула рукой, не особо надеясь, что ее заметили. Пока спускалась, размышляла обо всем. Ей хотелось верить в то, что все, что с ней произошло в усадьбе, всего лишь фантазия. Но осознание того, что все это слишком прочно засело у нее в голове, не покидало. Предчувствие опасности — как предчувствие грозы — теснило грудь и заставляло крепче сжимать ладошку сына.

Они несколько раз останавливались. Сначала Тимофей заметил юркнувшую в норку мышь, и они какое-то время ждали, когда она вылезет обратно за куском пирога. Потом мальчик решил нарвать букет, и нужно было выбрать самые красивые ромашки, клевер и васильки. Аглая поднесла синий пушистый цветок к носу, но запаха не ощутила. «Другой...» — вспомнила она подарок-сухоцвет из флигеля.

Когда они вышли на дорогу, ведущую к дому Новиковых, то увидели Павла.

— Дядя Паша! — крикнул Тимофей и помахал букетом.

— Привет, дружок! Здравствуйте, Аглая! Я видел вас на холме. Простите, что не остановился. Ирочка заснула на заднем сидении, только уговорил ее принять душ и лечь.

— Как она?

— Ой, там такое... — Он передернул плечами. — Воронова ищут. Да, собственно... он и не Воронов вовсе... Валерий Кобылихин, представляете? М-да... Фигура известная в определенных кругах. И кличка у него — «Краш».

Лицо Павла скривилось, на глазах выступили слезы. Аглая уже решила было, что сейчас он заплачет, но через секунду из груди мужчины вырвался нервный смех.

— Мы еще легко отделались! Господи! Когда Ире показали его досье, она сначала просто оцепенела. А потом посмотрела на следователя и как... матом... ужас! Что у нее там внутри творится...

— Внутри? Больно у нее внутри... — вздохнула Аглая.

— Да, пожалуй. Ну ничего, справимся. Идемте к нам.

— Даже не знаю, Павел... — отвела глаза Аглая.

— Поговорите с ней, она очень этого хочет.

— Правда? — Аглая не ожидала, что его слова отзовутся в ней радостью. Но уже в следующее мгновение она вновь сникла. Что, если Ира снова начнет обвинять ее во всех своих злоключениях?

— Она сама просила, чтобы я вас позвал. Телефона-то у вас нет.

— Нет.

— А на улицу она в таком виде не выйдет, сами понимаете. Тут одной маской не обойдешься, надо будет лицо в ледяной воде час держать.

— Ничего, следы от слез проходят куда быстрее, чем синяки, поверьте.

— Я вам верю, Аглая. А вы, что же, в церкви были?

— Да. С отцом Зосимой познакомились. И с Катериной. Она нам пирогов с собой собрала.

— О, Катенька прекрасно готовит... — Павел грустно улыбнулся.

— А ведь она вам очень нравится! — сказала быстрее, чем подумала, Аглая.

Павел шумно выдохнул и пробурчал:

— С чего вы взяли?

— Да у вас все на лице написано.

— Скажете тоже... И вообще, староват я для нее... — Он забрал у нее пакет и пошел вперед.

Аглая с улыбкой посмотрела ему вслед и наклонилась к сыну:

— Ты ведь не будешь против, если мы подарим наш букет тете Ире?

— Конечно, мама! Я тебе потом другой сорву!

— Договорились!

— Мам, а почему только тетя Ира фурсетка? Ты же у меня тоже красивая!

Глава 36

Павел закрыл за ними калитку и пригласил в дом.

— Сейчас что-нибудь приготовлю по-быстрому, — сказал он, поднимая брошенные у входа туфли сестры.

— Ничего не надо! Нас ведь Катя накормила, — напомнила ему Аглая.

— Тогда, может, чай или кофе? Чувствую себя так, будто по мне грузовик проехал.

— Понимаю, Павел. Ужасно неприятная ситуация и вообще... Давайте выпьем чаю? Ира, наверное, тоже совершенно без сил.

Они вошли, и первое, что увидели, оказалась стоявшая на кухонном столе бутылка коньяка. Павел сразу напрягся, но бутылка оказалась закупорена. В раковине лежал использованный стакан, воздух одуряюще пах валерьянкой, а на стуле лежал довольный Генерал.

— Др-р-ружище! — кинулся к нему Тимофей, растеряв по дороге половину букета.

Кот перевернулся, подставив пушистое брюхо, а Аглая стала собирать упавшие цветы. Павел включил чайник, потом увидел, что воды в нем практически нет, набрал и, поставив его на платформу, забыл нажать кнопку. Грузно опустился на свободный стул. Аглая достала чашки, убрала наливку в шкаф и включила чайник.

— Вы пока здесь побудьте, я к Ире зайду. Тимоша, слушайся дядю Павла, хорошо?

Мальчик кивнул и показал пальцем на букет:

— Только ты цветы в воду поставь, а то они засохнут! Дядя Паша, а давай играть?

— Давай. Во что?

— В прятки!

Павел коротко улыбнулся.

— Идите, Аглая. Мы справимся. Комната Ириши справа по коридору.

Аглая с минуту стояла у двери, не решаясь войти внутрь. За дверью было тихо и оттого подумалось, что Ирина уснула. Может, не стоило ее тревожить, ведь сон — лучшее лекарство для нервной системы. И все же она решила убедиться, что с подругой все хорошо, поэтому осторожно повернула ручку.

Ирина лежала на кровати, с головой укутанная в махровый плед. Из-под него торчала лишь голая розовая пятка. Аглая хотела уже уйти, как пятка скрылась под

— Паш, иди к черту! Хватит за мной следить!

— Ир, это я, — негромко ответила Аглая и, оказавшись пропахшей духами комнате, закрыла за собой дверь.

Ответом стал тяжелый вздох, скорее похожий на всхлип.

Аглая села на кровать и дотронулась до спрятанного под тканью плеча.

— Как ты? Чаю хочешь? Или воды?

— Сдохнуть хочу...

— Скажешь тоже! Сдохнуть... Было бы из-за кого! — фыркнула Аглая. Наверное, следовало как-то иначе выразить свое отношение к ситуации и к страданиям подруги, но получилось так как получилось. В конце концов, если смотреть на все с логической точки зрения, то горевать действительно было не о ком. — Тимоша тебе букет собрал, глянь, какой красивый! — Она встала и засунула цветы в стоявшую на трюмо вазу с поникшей сиренью.

— Господи, какая же я дура... — сжалась в комок Ирина. Голос ее звучал так глухо, что Аглае захотелось сдернуть с нее толстый плед. Так и задохнуться недолго, учитывая, что от продолжительных рыданий у Ирины даже нос заложило.

— Я форточку открою, ладно? — предложила она. — Душно у тебя здесь.

Открыв окно, Аглая развернулась и облокотилась спиной на подоконник. Теперь она видела спутанный белокурый локон и свисающую с кровати тонкую руку с голубыми венками.

— Ириш, если скажешь, я уйду. Тебе нужно отдохнуть, выспаться. Все наладится, вот увидишь.

— Что наладится? Что? — Откинув с головы плед, Ирина уставилась на нее через щелочки опухших глаз. Выглядела она неважно, но все равно лучше, чем когда бросалась на нее в кабинете участкового. — Знаешь, кто я? Я — пустое место!

— Какое же ты пустое место, — Аглая подошла и погладила ее по голове. — Ты — сестра Павла, ты — моя подруга. Единственный человек, к которому я могла обратиться. Ты помогла нам с Тимошей.

— Я — дрянь! — прошипела она и снова накрылась с головой.

Аглая потянула за край пледа.

— Не смотри на меня! Я страшная! — взбрыкнула Ирина.

— Ты красивая. Тебе это любой скажет. — Аглая прикусила губу. Но, как говорится, слово не воробей.

— Любой, ага! — Ирина вскочила, села, но из своего кокона так и не вылезла. — Особенно этот... Кобылицин или... как его там... О-о-о... — Она стала раскачиваться из стороны в сторону, оглашая комнату завываниями.

— Ир, аферисты тоже люди. Мне кажется, он в тебя влюбился по-настоящему. Вот только жениться он бы не смог, потому что выдавал себя за другого. — Аглая втянула голову в плечи, ожидая новой вспышки гнева.

Но Ирина затихла и шмыгнула носом.

— Это ты меня так успокаиваешь, что ли, Дроздовская? — прогундосила она.

— Чем богаты, — Аглая развела руками. Отступать было некуда. Поэтому она с жаром продолжила: — Ну, прости ты меня! Я ведь хотела как лучше! Откуда я могла знать, что так получится?

— Да уж... — Ирина чуть приспустила плед и вытянула ноги. — Ладно, ты тоже прости меня...

— Я уже все забыла!

— А я нет... — Всхлипнув пару раз, Ирина вдруг разрыдалась. — Какая же я га-а-адина!

— Да что ж ты... Ира! — Аглая залезла на кровать и, обхватив ее руками, прижала к себе. — Миленькая моя, родненькая, ну перестань! Ты ни в чем не виновата! А этот козел свое получит!

— Ну почему-у-у, почему-у-у у меня ничего не получа-а-ается?

— Все у тебя получится, точно тебе говорю! Ну, посмотри, я же думала, у меня ничегошеньки нет! А ведь есть! Тимошка есть, ты! И мама есть! Ну, она, конечно, своей жизнью живет, но ведь есть же!

— Борька твой — козлина!

— Еще какой!

— Ты прости меня, Глаша! Мне тебе сразу надо было сказать, а я...

— Что сказать? Чтобы я за него замуж не выходила? Так бы я тебя тогда и послушала, ага! Нет, моя хорошая, — покачала головой Аглая, — не послушала бы!

— А если бы ты узнала, что я с ним... — еле слышно прошептала Ирина.

Аглая даже дышать перестала.

— Что молчишь? — спросила Ирина. — Давай, скажи, что я дрянь!

— Ир, ты это сейчас придумала, да? Впрочем... Это уже неважно. Даже если это правда.

— Я не придумала, Глаш. После того знакомства мы с ним встречались несколько раз. Он твои картины у меня увидел и спросил твой номер телефона, чтобы купить. Для матери, кажется. Я ведь про тебя ему рассказала, что ты одна живешь и с кваса на хлеб перебиваешься. Думала, лишние деньги тебе не помешают. А он... А потом ты...

— Значит, ты его отпустила? Ко мне?

Ирина кивнула.

— Прости меня, Глашка...

— Ирка, надо что-то с этим делать...

— С чем? — Ирина испуганно захлопала слипшимися ресницами.

— С тем, что нам с тобой одни козлы попадаются. Может, и правда, к бабке сходить? Козлиный венец с себя снять?

Ирина мотнула головой, икнула, а затем расхохоталась.

— К-козлиный венец?! Ха-ха!

— Ага, он самый! — подхватила ее смех Аглая. — Помнишь, ты про бабку говорила? Которая в лесу живет?

— Да это я слышала, а сама не видела, — вытирая глаза, ответила Ирина.

— Справимся, Ир! Обязательно справимся! Без всяких бабок! Пойдем, я тебя умою. И станешь ты у нас опять звездой.

Аглая помогла подруге вымыть и высушить волосы. Потом принесла в комнату свежезаваренный чай и сидела с ней, пока Ирина не начала зевать. Уложив ее, она закрыла окно и укрыла ее одеялом. Поцеловав на прощание в щеку, обещала прийти утром и пожелала спокойной ночи, хотя до ночи оставалось еще несколько часов.

Закрыв за собой дверь, она с легким сердцем вернулась на кухню, чтобы помыть посуду. С улицы раздавался смех. Павел вел себя как ребенок.

Аглая вновь воскресила в памяти недавнее признание Ирины. Дело прошлое, обе они пострадали от рук нечистоплотных мужчин, но это ведь не значит, что жизнь кончилась. Когда-нибудь и на их улице будет праздник...

Она вышла на улицу и села в беседке, наблюдая за тем, как взрослый мужчина и маленький мальчик ловят на палки пластиковое кольцо.

— Представляете, нашел в шкафу! — запыхавшись, крикнул ей Павел. — Игра называется «серсо»! Как Иришка?

— Уснула!

— Хорошо! Очень хорошо, Аглая! Спасибо вам! Ох, я пропустил подачу! — Павел дернулся

Тимофей изобразил танец победы, который больше был похож на пляски туземцев.

— Оставайтесь у нас, — предложил Павел. — В большой комнате есть раскладной диван.

Она задумалась.

Где-то вдалеке загрохотал гром.

Столько всего произошло за эти дни, что, кажется, время растянулось, вместив в себя такое огромное количество событий. Никогда прежде она не чувствовала столько противоречивых эмоций. Все в ней смешалось: и страх, и обиды, и жалость, и восторг. И все благодаря... призраку! Именно его появление будто разбудило ее от многолетнего мучительного сна.

— Спасибо, Павел, но мы пойдем к себе. То есть... — Аглая смутилась.

— Как скажете. А я хочу сегодня бабушкины дневники и бумаги разобрать. Не дает мне покоя тот рисунок, что вы принесли.

Аглая снова задумалась. Очень хотелось обнаружить эту связь между ней, ее снами, происходящим в усадьбе и призрачной девушкой, которая так напоминала ей Катерину. Вот только была ли она, эта связь? Не рождены ли ее мысли и видения тем напряжением, что скопилось внутри? Рассказами, что она услышала от местных? Или от ее собственных фантазий, что требовали выхода в творчестве?

Она спустилась с веранды и решила прогуляться до бани. А затем вернуться и пойти с Тимофеем в усадьбу. Воздух был теплым и немного липким, совсем не таким как на холме. Весь дневной жар стек в низину и за ночь должен был превратиться в густой туман. Но если будет гроза, все вокруг очистится и задышит полной грудью.

Сев на лавочку возле бани, Аглая положила руки на колени и закрыла глаза. Гудел шмель, пахло травой и речной водой. Постепенно гудение переросло в шум листвы, послышался стук дятла и голосок кукушки... Аглая вдруг оказалась посреди цветущего луга, вокруг которого вырос непроходимый лес...

Она вздрогнула и открыла глаза. Приложив руку к груди, огляделась. Нет, не видать отсюда леса, но его звуки все еще звучат как наяву...

Пока шла обратно, Аглая размышляла о том, что нужно рассказать Павлу о своих видениях. Просто поделиться тем, что не дает ей покоя. Вот только поймет ли он ее?

— Сегодня я разговаривала с отцом Зосимой о призраках, — сказала она, когда он, уставший от игр, уселся в плетеное кресло и вытирал вспотевший лоб. Тимофей «охотился» на Генерала, стараясь подкрасться к коту по-пластунски. Кот игру принял и делал вид, что не замечает охотника.

— О призраках? — Павел покачал головой. — В нашей семье эта не самая приятная тема.

— Да, я знаю. Ваш дед так хотел создать историю для усадьбы, что... — она запнулась.

— Что у него поехала крыша. Так и есть, Аглая.

— А вы сами никогда ничего такого не видели? Ну, там, в усадьбе?

— Нет, — покачал головой Павел. — Знаете, я сейчас кощунственную вещь скажу, но когда дед умер, мы вздохнули с облегчением. Бабушка была человеком старой формации, считала развод неприемлемым. Воспитание такое... Дед умел зарабатывать даже в те времена, собственно, его наследство позволило нам заниматься тем, чем хочется. Но нрав у него был и правда буйным. Говорят, противоположности сходятся. Наверное, так и есть в большинстве случаев. Наша бабуля была самым нежным и добрым человеком. А сколько историй интересных рассказывала! — Глаза Павла просияли. — Вот, например, помню... Она тогда еще молодым специалистом была, ездила в геолого-разведывательные экспедиции врачом. Представляете, однажды им по рации сообщили, что в поселке женщина рожает. Добираться долго, дороги размыло. Погода ужасная. Ну, а что делать? Пошли они с провожатым. А когда в поселок пришли, оказалось, что женщина двойню родила.

— Зря, получается, шли?

— Ну что вы, как же зря! Принять роды — одно, а там еще проверить, обработать, зашить, за детьми понаблюдать. Но я не про то. Рассказали ей, что женщина-то при смерти уже почти была. А тут к ним в поселок девчонка пришла, совсем молоденькая! И прямиком к тому дому, где роженица криком исходила. В дверь без стука, никому слова на сказала, и прямиком к ней. Постояла у постели, руку на живот бабе положила и... — Павел сделал паузу. — Ни как звать, ни откуда она, никто не знал. Так после этого и разродилась та женщина.

— А девушка куда делась?

— Как испарилась! Слушайте дальше. Через пару дней их в другое селение позвали. Там у ребенка температура за сорок и кашель страшный начался. А когда они туда добрались, опять та девушка вперед них побывала. Удивительно, правда? Как она умудрилась через тайгу так быстро там оказаться? Расстояния-то не маленькие. Их самих в поселок на лошадях везли. Но самое интересное случилось потом! Встретила она ту девушку! Прямо в тайге!

— Ого!.. Это как?

— А вот так! Они лагерем стояли, образцы породы собирали. Бабушка как раз рисовала. Я вам говорил, что она интересовалась живописью и психологией. Делала зарисовки тех мест, где бывала, людей. И их просила что-нибудь нарисовать в своих блокнотах и альбомах. А еще фотографировала. Был у нее старенький «Кодак». Так вот, сидела она на пенечке и вдруг глядь, а на опушке она стоит. Молча стоит и смотрит... Бабушка ее позвала, предложила еды и погреться. Понятно, что девушка местная, не городская. Одета странно, но в таежных заимках и поселках не до красоты. Стала расспрашивать ее: кто, откуда. Но девчонка все молчком. И на еду не накинулась, только конфету съела. «Школьную». Вы, наверное, не помните таких, а я еще застал. А потом бабушку геолог окликнул. В тайге зверья много, опасно. Она вещи оставила и к нему пошла, чтобы объяснить все, а когда вернулась, девушки уже не было.

— А вещи?

— Вроде все на месте осталось. А она исчезла...

— Как интересно... — прошептала Аглая.

— Много чего есть на свете удивительного, — согласился Павел. — И рассказы бабули — тому прямое доказательство.

— Я бы не смогла жить в тайге.

— Я тоже. Но есть любители даже сейчас. Тянет их туда неведомая сила. Потом бабушка деда встретила, они поженились. Больше она в экспедиции уже не ездила, работала сначала в больнице, потом здесь фельдшером. Все ее помнят и любят. Разбередил я себе душу воспоминаниями, давно пора было ее записи перебрать. Есть у меня мысль книгу о ней написать.

— О, это потрясающая идея, Павел! По-моему, нет ничего лучше для того, чтобы прославить Спасское и усадьбу, чем написать

— Спасибо, Аглая! Ваша поддержка бесценна.

— Да что я... Это я вас с Ирой должна благодарить. Кстати, она сказала, что где-то у вас здесь тоже бабка-ведунья живет?

— Поговаривают, что да. Появилась лет десять назад, кажется. Но насчет того, ведунья она или просто сумасшедшая, не могу сказать. Сам с ней не встречался. А кто-то, наверное, и видел в лесу то ли бабку, то ли молодую девушку. Люди горазды придумывать на ровном месте.

— Да, наверное... Пора нам. — Аглая посмотрела на небо. — К грозе дело идет...

— Может, все-таки останетесь?

— Нет. Не сегодня. Мне нужно кое-что проверить...

— Что именно? — удивился Павел.

— Да так, не обращайте внимания...

Аглая подошла к сыну и потрепала его по взъерошенной макушке.

— А у кого это коленки зеленые? Пойдем, малыш!

Внезапно она услышала шорох и, повернувшись, посмотрела на заросли сирени. Ветки еще шевелились. Наверное, птица, решила она и взяла Тимофея за руку.

— Я вас провожу, Аглая! — крикнул Павел. — И не спорьте! Мне Родион написал, нам с ним поговорить нужно. Он подойдет сейчас.

— Буду очень рада, Павел! — предательски вспыхнула она, услышав имя участкового.

— Пять минут, только Ирочку проведаю!

Глава 37

Двинская тайга, 1965г.

Как уйти? Как скрыться и забыть обо всем, что с тобой происходило? Здесь все, что ты знаешь, к чему привыкла. Здесь матушка...

Вокруг забор, над головой синее небо, а ты — словно муха, попавшая в прозрачную банку. Есть такая у Галины, маленькая, пузатая, с полустертой бумажкой на боку. В ней хранились огуречные семена. Раньше Прасковья на нее внимания не обращала, а теперь ей до всего дело есть, все подмечает. Потому как думать надо о том, как убраться отсюда.

— Стек-ло, май-о-нез, — посмеиваясь, постучала заскорузлым ногтем по бумажке тетка. — Чего зенки-то выпучила? Тебе это ни к чему.

И правда, к чему ей это? И что такое май-о-нез?

— Бабье дело — детей рожать и кормить. — Галина закрутила крышку и убрала пустую банку на место. По осени в нее сухие семена ссыплют до поры до времени.

— Тянет живот-то?

Прасковья кивнула. А что поделать, не скроешь, если постоянно по женской нужде бегаешь. Кончились золотые денечки. Тетка выдала тряпицу и велела отрывать и стирать, когда нужно. А еще ленты красные повязала, как обещала...

— Ничего, ничего... — Кряхтя, тетка поволоклась в другой конец избы, а Прасковья на банку еще раз поглядела и задумалась. Стек-ло... куда стекло, зачем? Глянула, а Галина на лавку села и замерла, уронив голову на грудь. Дышит хрипло, со свистом.

Прасковья банку хвать и в карман. Потом бочком в хлев. Скотину напоить надо, а значит, на реку сходить. Светку-то течением унесло, так и не нашли. Так говорят. Но как знать, может она теперь у водяного прислуживает?

Идет Прасковья с ведром, под ноги глядит. Трава зеленая, сочная.

Ежели бежать, то по теплу. Дикий зверь уже отъелся после зимы, видела она, как медведь рыбу с реки на другом берегу тащил. И волки теперь реже воют. Зайцев, сусликов и птицы разной в тайге прорва. Что ж, конечно, и она может чьей-то добычей стать. Да лучше так, чем к отцу Дементию в дом попасть.

Вода в реке серебристая, прохладная. Прасковья ведро поставила, а сама в сторонку, в овражек отошла, банку из кармана достала и на корточки присела. Банка — что ведро, только маленькое. Но ведь в воду поставишь, а ее не видно! Чудо, не иначе. И не протекает!

Она обтерла банку подолом и с замиранием сердца смотрела, как солнечные лучи через стенки пытаются внутрь пробраться. Переливаются, играют, аж глаза слепит!

Вылила воду и снова банку в реку окунула, только теперь вверх донышком. Подержала, а потом приподняла...

— Прасковья!

Сердце колотнулось и замерло. Ненадолго, по привычке, а голова-то все равно кругом пошла.

— Чего ты там сидишь?

«Уйди! Глаза бы мои тебя не видели!»

— А я смотрю, ведро стоит, а тебя нет. Испугался. Мало ли...

«Не дождешься, ирод окаянный...»

Пришлось встать, банку в карман засунуть, теперь обмочилась вся. Повернулась к нему, рукой махнула, мол, все хорошо. А губы, что деревянные, никак в улыбку не сложатся.

— Давай я сам воды наберу и к избе снесу, — предложил Лешка.

Ох, пресвятые угодники, до чего ж он хорош... И рост, и плечи, и кудри светлые, буйные! И бородка на лице. Короткая, да густая... Воистину, никогда не узнаешь, что у человека внутри. Лицом хоть свеж и мил, а глянет, и черно становится перед глазами.

— Отец про тебя спрашивал! — сказал, пока вниз спускался.

Сапоги скинул, штанины подвернул и с ведром туда, где поглубже, пошел. А сам оглядывается, улыбается. Будто весть хорошую принес. А то и хорошая, что все знают про нее, про Прасковью. Быть ей избранной. Невестой.

Следят за ней, она и сама это чувствует. Но стоит кому прямо в глаза глянуть, застывает человек, что дерево. Подумала бы, что понимают ее мысли, так нет же, куда им! О гадком размышляют, тьфу, прости господи! И Лешка знает, что у Дементия ей испытать придется. Знает, а лыбится.

Вот и она улыбнулась через силу, а ему того и надобно. Воды набрал, опять сапожищи вздел и к избе пошаркал. А она за ним. Не рядышком, а в нескольких шагах, чтоб никто ничего лишнего не заподозрил. У них с этим строго.

Идет Прасковья, прикидывает. Тетку надобно поберечь... Нужна она ей, без нее уйти не удастся. Плоха Галина совсем стала, значит, следует нити-то поослабить.

Вот это правильно, так тому и быть! Мало времени у нее осталось, ой, мало! Что же придумать, как тетушку разлюбезную заставить с ней в лес пойти?

— Вчерась капканы проверял и знаешь, что увидел? — через плечо крикнул Лешка. — Подберезовик! Крепкий, ажно слюни потекли!

Прасковья даже вскинулась! Вот же спасибо тебе, окаянный, вот угодил! Она лицо к солнцу подняла, вздохнула. Хорошо...

Тетку тем же вечером приголубила, ноги ей маслицем растерла, куцую косицу переплела, в морщинистую щеку поцеловала.

— Ох, ручки-то у тебя маленькие, а сильные, — заквохтала Галина. — Надо же, уж и не болит почти!

И спала тетка крепко, с боку на бок не ворочалась.

А через два дня,

— Завтра по грибы пойдем, Параскевушка. Прям чую дух грибной! Утреннюю службу отстояла, нигде ничего не екнуло. Кажись, выздоравливаю.

А Прасковье что, сказали, то и сделает. По грибы так по грибы.

По утру, едва солнце поднялось, они уж прилично потопали. В чащу нельзя, а вот по округе самое то. Настучали грибов с полклети. Но было еще хорошее место, каждый год боровиков там видимо-невидимо. Только прямо за тем местом болота начинались. Зато зверь не шастал. Зверь-то иной раз куда смышленее человека будет...

Тетка туда, вроде как, и не собиралась, толклась среди елок и все в сторону селения посматривала. Отвыкла, видать. И хочется ей подальше отойти, а вдруг ноги откажут?

Прасковья руку вытянула, показывает, мол, погоди здесь, а я сбегаю.

— Нет уж, вместе пойдем, — решилась Галина и, перехватив корзину, почапала вперед.

У тетки корзинка небольшая, не любит она тяжелое носить. Не по возрасту и не рангу, говорит. А я бы тебе рангом-то этим промеж ребер-то дала хорошенько, злится Прасковья. Ну ладно, ей клеть за плечами не давит. Заново подвязала платок, косы тяжелые, выпадают, не слушаются. Сплюнула. Комары прям в рот лезут, спасу от них нет!

Жарко, влажно... Опять про маменьку подумалось, а после обо всем разом: как добирались сюда, как жили... как разлучили их добрые люди... Тошно!

— Что замерла? Взмылилась? На следующей седьмице в дом к отцу Дементию пойдешь. Свезло тебе, девка! — Голос у Галины скрипучий, а тут словно медом течет.

Как удержаться-то?! Из груди то ли стон, то ли рев сам собой вырвался. Прасковья вытянула руку, башкой закрутила, а тетка знай свое:

— А тебя спросить забыли! И нечего на меня зыркать-то! Бабе — бабья доля, и нечего тут!

Ох и тошно... И кукушка вдруг занялась. «Ку-ку... ку-ку...»

Кому сколько боженька отмерил?

Тетка побрела обратно, палкой ворошит под кустами, а Прасковья только раз коротко вздохнула и бочком, бочком к болоту. Земля под ногами мягонькая, почавкивает, словно сожрать хочет. С кочки на кочку осторожно переступать надо, и клеть не сбросишь, услышит тетушка. В самой Прасковье весу немного, новорожденный теленок тяжелее весит. А за спиной грибы еще...

Ничего, выдюжит. А нет... так и пусть! Все одно пропадать!

Порыскала в кармане, банку достала. «Май-о-нез...» — и в лужицу-то ее кверху дном и сунула.

А то не лужица, а врата в саму преисподнюю...

Коленкам сыро, пришлось на карачки встать, чтобы дотянуться. И чуешь, нет ничего под тобой, лишь болотная жижа. Затянет, не отвертишься. Ори не ори! Спина мокрая, капля на носу висит, в ушах звон стоит то ли от комариного пенья, то ли душа вопит.

Встать мочи нет. Так на брюхе и пришлось до гнилого осинового пня ползти. А там лечь ничком и молиться, чтобы тетка не заметила.

Прасковья руками изумрудную траву обняла, ногтями заскребла и... заплакала.

Глава 38

Аглая и Тимофей ждали Павла за калиткой и когда увидели участкового, то оба застыли, потому что вместе с ним шел огромный мохнатый пес. Тот самый, которого Аглая заметила в машине, а вот ее сын нет. И теперь в мальчике явно боролись два желания: остаться и убежать. Он схватил Аглаю за руку так крепко, что она пораженно глянула на него: подумать только, в этом тщедушном тельце, оказывается, пряталась самая настоящая сила! Еще не богатырская, конечно, но уже вполне ощутимая.

Размеры пса действительно впечатляли, и даже тот факт, что участковый вел его на ремне-поводке, успокаивал мало. Словно прочитав ее мысли, мужчина махнул свободной рукой, улыбнулся и громко сказал:

— Не бойтесь! Костя — воспитанный пес.

— Костя? — переспросила Аглая. — В смысле — Константин?

Пес коротко и будто бы недовольно рыкнул.

— Лучше зовите его Костя. Константином я его обычно называю перед тем, как отругать.

— А есть за что? — с опаской глянула на мощные собачьи лапы Аглая.

— Бывает. Например, Костя очень не любит пьяных, поэтому громко лает на них. Часто даже нецензурно. По мне так достаточно одного осуждающего замечания, но у Кости на этот счет свое мнение. Поэтому приходится его одергивать.

— Знаете, я тоже не люблю пьяных, — поддержала собаку Аглая.

— И я! — выступил Тимофей и подергал ее за руку: — Мама, а помнишь, как папа когда-то пришел и меня за ухо тянул? Было очень больно, я плакал! Ты кричала, что папа пьяный, а он тебя толкал. Помнишь? Скажи!

Но Аглаю в этот миг насквозь прошило горьким болезненным воспоминанием и волной горячего стыда. И даже не оттого, что мальчик сказал об этом вслух, а потому что такие случаи были в их жизни неоднократно. Она стиснула зубы и бросила затравленный взгляд на участкового. Вот сейчас он все поймет и о том, откуда у нее синяк под глазом, и что у них с Тимошей имеется законный муж и отец.

— А что это за порода? Ньюфаундленд? — взяв себя в руки, как можно беззаботнее спросила она, когда пес уселся в метре от них. — О... Он, что, здоровается? — воскликнула, глядя на его поднятую переднюю лапу.

— Это бернский зенненхунд, пастушья собака. И да, он с вами здоровается. Хочешь пожать Косте лапу? — Родион присел на корточки перед мальчиком.

Тимофей прижал обе ладошки к груди, посмотрел на мать, пытаясь считать ее реакцию, а затем одним пальцем дотронулся до темной шерсти. Высунув язык, пес шумно дышал и, кажется, улыбался.

— Родион Михалыч, приветствую! — послышался голос Павла. Заперев калитку на щеколду, Новиков засеменил к ним: — Ты прости, ради бога, я ведь Аглаю обещал проводить, думал успею. Пока Иришку проведал, пока ей какао в термос заварил. Проснется, меня нет, а какао есть. Я сейчас расскажу, что там и как у нас с ней...

— Вот что, я Аглаю сам провожу, а потом к вам зайду. Вы ведь не против? — Родион поднял голову, а Аглая растерянно обернулась к Павлу.

— Я... — смущенно пробормотала она, не зная, как поступить.

Но тут влез Тимофей:

— Дядя, а почему чужая собака с тобой живет?

— Чужая? — Родион вопросительно вскинул брови, поднялся и задумчиво глянул на пса.

— Милый, это не чужой пес, а дяди участкового, — пояснила сыну Аглая.

— Но он же сам сказал, что собака пастушья! Значит,

— Пастушья — это про породу, дружок. — Мужчина вытащил травинку из застежки детской сандалии. — Такому псу можно доверить целое стадо, он ни одну овечку не потеряет.

— Значит, Костя сторожит овечек? — удивился мальчик.

— Нет, Костя никого не сторожит, разве что меня. Мы ведь вдвоем живем, значит, должны заботиться друг о друге.

— Он что, твой друг?

— Да, именно так.

— А у меня только мама друг... Ой, нет! Еще... еще дядя Паша, и дедушка Ваня! — Тимофей стал зажимать пальцы, — и тетя Ира тоже. А у деда Вани есть кот, его зовут Генерал! Он рыжий! А когда к нам домой пришел, то в кровать залез! — мальчик звонко рассмеялся. — Я проснулся, а он на меня смотрит!

— Пора нам. Боюсь, разыграется, не уложить будет, — Аглая погладила сына по голове. — Столько эмоций за один день.

Но мальчик без страха подошел к собаке и, приподняв висящее ухо, заглянул внутрь.

— Тогда идемте! — кивнул участковый и подхватил Тимофея. — Павел, я скоро!

Аглая ожидала чего угодно, но только не того, что мужчина усадит ребенка верхом на собаку. Мальчик вцепился в густую шерсть на загривке и испуганно сжал коленки.

— Не бойся, Костя не уронит, — усмехнулся Родион.

— Все-таки собака — не лошадь, — воспротивилась Аглая. — А Тимоша может идти сам.

— Мама... Я еду... — с восторгом прошептал мальчик.

— Мы чуть-чуть, пару метров, — ответил мужчина, придерживая его за плечи.

Однако таким образом они дошли почти до начала тропинки к усадьбе. Там Родион поднял Тимофея и теперь нес его на руках.

— Вам же неудобно, — подскочила к нему Аглая. — Тимоша тяжелый, а у вас нога...

— У меня две ноги, слава богу. И две руки, — рассмеялся участковый. — Голова, правда, одна. Непорядок, да?

Тимофей опять залился звонким смехом:

— И у меня тоже одна голова! Непорядок! Хочу быть как Змей-Горыныч! У него целых три!

— Заметь, это только целых — три, а сколько их еще было!

— Сколько? — ахнул Тимофей.

— Разве ты не знаешь, что у Змея-Горыныча вместо одной отрубленной головы вырастали две?

— Нет...

— Смотри, как там в сказке говорится? У Змея-Горыныча было три головы и три хвоста. Если отрубить один хвост, то вырастут два новых. Если отрубить одну голову, то вырастет две головы. И только если отрубить все разом, ничего не вырастет. Змей погибает только в том случае, если у него не остаётся ни одной головы и ни одного хвоста. Как тебе такое уравнение?

— Дядя, а ты откуда знаешь? Ты его видел, что ли?

— Кого?

— Змея?

— Ну, можно и так сказать.

Родион прижал мальчика к себе покрепче. Аглая это заметила и взволнованно обхватила себя руками. Рядом с этим мужчиной она совсем терялась, даже дыхание сбивалось.

— Ты его победил? — Тимофей держался рукой за крепкую загорелую мужскую шею и заглядывал Родину в глаза.

— Победил. Значит, вы живете в усадьбе? — Мужчина развернулся к Аглае. — А почему не у Новиковых?

— Вы не подумайте, они нас звали, — сбивчиво, но горячо сказала Аглая. — Но нам с Тимошей нравится в усадьбе. К тому же, об этом месте ходит столько легенд... — Она бросила на него быстрый пытливый взгляд.

— Легенд? Вы что-то путаете, — с простодушной улыбкой ответил Родион. — Я ничего подобного не слыхал. Если, конечно, не принимать в расчет того случая с... Ну, Павел же вам, наверное, рассказывал о своем деде?

— Рассказывал, — вздохнула Аглая.

— Так что сверхъестественного здесь ничего нет. Кроме, пожалуй, того, что молодая женщина с ребенком почему-то решила жить вдали от людей.

— Вы правильно заметили: она сама так решила.

Родион опустил мальчика на землю, когда тот задрыгал ногами, желая идти вместе с собакой, и теперь шел рядом с Аглаей.

— Я понимаю, вы художник, у вас немного иное восприятие мира, — заметил он. — Вернее, вы видите мир более ярким, что ли. Иначе, чем другие. Я вам по-хорошему завидую.

Аглая сбавила шаг, заметив, что он стал припадать на ногу чуть сильнее. Ей были приятны его слова, и идти с ним рядом тоже было как-то по-особенному приятно.

— Вы правы, уединение для творческого человека — это возможность разбудить вдохновение... — Сказав это, она прикусила губу и покачала головой. Зачем она вообще заговорила об одиночестве? У нее есть сын, а это значит, что...

— И давно вы рисуете?

Аглая вздрогнула, пораженная его заинтересованностью. Но с чем был связан этот интерес? С тем, чтобы выяснить, что она забыла в Спасском, не иначе...

— С раннего детства. Бабушка очень хотела, чтобы я стала художницей, говорила, что у меня талант. Хорошо, что не отдала в балет, я бы ее разочаровала.

— А ваши родители, они...

— Мы уже почти пришли. — Аглая посмотрела на видневшиеся среди березовых стволов стены усадьбы. — Спасибо вам, Родион Михайлович. Дальше мы сами.

Мужчина остановился. Пес сразу же потрусил к нему.

— Позвольте, я все же провожу вас до двери. — Голос участкового был твердым и спокойным.

— Хорошо, — легко согласилась она, но подумала, а не захочет ли он войти, чтобы посмотреть, как они живут.

Но Родион напрашиваться не стал. Подождал, когда они войдут и, свистнув собаке, не спеша пошел обратно. Она заперла дверь, но еще какое-то время прислушивалась к стуку собственного сердца, которое никак не хотело успокаиваться.

Тимофей зевал и тер глаза. Аглая решила, что им стоит лечь пораньше. Подспудно она ждала этой ночи, но не торопила ни собственные ожидания, ни спрятавшийся до поры страх. Что приготовила ей эта ночь? Появится ли призрак? Или теперь, когда она на удивление оказалась готова к их встрече, он вдруг решил больше ее не беспокоить?

— Если хочешь, приходи... — пробормотала она, задергивая занавеску. — Мы не желаем тебе зла. Только и ты, пожалуйста, не обижай нас...

Уложив сына, Аглая выключила свет и легла рядом. Раздеваться не стала, решив, что сделает это попозже. Встанет, вскипятит чайник и даже, возможно,

Сколько прошло времени: час или больше? В голове шумело, за темным окном грохотал гром, молнии озаряли спальню, по крыше били тяжелые капли дождя. Аглая открыла глаза и уставилась на яркие всполохи. Однако уже через мгновение поняла, что к череде привычных звуков летнего дождя примкнул еще один. Она повернула голову и прислушалась. Кто-то дергал дверную ручку и, кажется, бился о дверь плечом, стараясь открыть ее.

Аглая поднялась, не решаясь ни подойти, ни крикнуть. Горло стиснуло от жуткого предчувствия. Наконец она заставила себя двинуться с места, но каждый шаг давался ей с огромным трудом.

Она хочет войти?!

О, только не это, подумала она потрясенно, когда встала напротив входной двери...

Глава 39

Следующее, о чем она успела подумать за короткий миг, едва не заставило ее тут же открыть дверь. Ей показалось верным предположение, что кто-то попал под ливень и теперь хотел укрыться внутри флигеля. И этот кто-то знал, что усадьба не пустует, что они с сыном живут здесь. Эта мысль немного успокоила ее, ведь в Спасском теперь наверняка многие слышали про них. И все же перед тем, как повернуть ключ, Аглая тихо спросила, как делала всегда:

— Кто там?

— Давай открывай! Или ты там не одна? Еще какого-то мужика притащила? Видел я, как ты их тут обхаживаешь!

Вслед за этими фразами последовали такие эпитеты, что у нее моментально пересохло в горле и волосы поднялись дыбом.

— Б-Боря?.. — заикаясь, прошептала она и шарахнулась в сторону. У нее затряслись ноги, а ладони стали совершенно мокрыми. Откуда он взялся?!

Разумеется, спрашивать его об этом она не стала. Зачем, если все и так ясно. Он здесь, явился, чтобы...

Аглая в ужасе обернулась. Борис заберет Тимошу! Она ему не нужна. И даже если закричать, позвать на помощь, никто не услышит!

— Мне долго ждать?! — рявкнул ее муж, и Аглая снова подскочила на месте. Следом раздался такой мощный удар о дверное полотно, что петли жалобно заскрипели.

«Дверь не выдержит, он ее вышибет...» — осознала она с отчаянием.

Нужно было что-то делать, найти выход, но ее ноги будто приросли к полу. Дыхание стало поверхностным и слабым, словно грудь придавило бетонной стеной. Казалось, еще пару минут и сердце остановится.

— Открывай, дрянь! Я приехал за сыном!

Аглая наконец заставила себя сделать шаг назад и, убедившись, что ноги ее еще держат, рванула в спальню. У нее не было времени... чтобы придумать что-то конкретное, но сына отдавать она не собиралась. Бросив взгляд в окно, Аглая поняла, что вылезти с ребенком у нее не получится. Она попросту не успеет, Борис сразу их увидит.

— Тимоша, милый... — сдавленно пробормотала она, поднимая мальчика с постели и укутывая его в тонкое покрывало.

Ребенок смотрел на нее сонными глазами, с трудом приоткрыв отяжелевшие веки, и ничего не понимал.

— Нам надо идти, милый... Я тебя на руки возьму, хорошо? Только ты молчи, пожалуйста! Молчи, ладно?

Сверкнула молния.

— Мама, я боюсь... — Тимофей обхватил ее за шею горячими ручками и уткнулся ей под подбородок.

— Ключи... где же ключи? — путаясь в покрывале, Аглая стала судорожно лазить по карманам. — Нашла! Господи, господи...

«Откуда он узнал, что мы здесь?! Неужели...»

Подумав про Ирину, она испугалась собственных подозрений. Ира не могла, повторяла она, пока пыталась завернуть сына поплотнее. Ира бы ей сказала! Обязательно сказала!

Новая вспышка молнии осветила комнату. От грохота, последовавшего за ней, Тимофей вздрогнул и заплакал. А в кабинете послышался звук разбитого стекла.

Аглая бросилась вон, не глядя по сторонам и, оказавшись в кухне, остановилась перед дверью в усадьбу. Трясущейся рукой дотянулась до защелки и тут поняла, что зря искала ключи, тем самым теряя драгоценное время. И все же сдаваться она не собиралась.

Дернув дверь, понеслась по коридору, стараясь не думать ни о чем другом, кроме как о том, чтобы не упасть самой и не уронить сына. Под ногами что-то хрустело, пленка на окнах надувалась словно паруса. Как только Борис увидит, что их нет во флигеле, он тут же поймет, что они скрылись в усадьбе, и тогда...

Оказавшись в холле, Аглая стала осторожно, но быстро подниматься по лестнице. Стараясь действовать как можно тише, она все равно осознавала, что укрыться так, чтобы ее не нашли, не получится. Обследовав усадьбу несколько дней назад, ни о каких убежищах она даже не помышляла. Меньше всего она тогда думала, что ей придется прятаться здесь от Бориса. И как же неосмотрительно она поступила, отказавшись от приглашения Павла! У Новиковых хотя бы был телефон, они могли бы забаррикадироваться и вызвать полицию. А перед этим сообщить обо всем Родиону Михайловичу. Вот кто бы сумел усмирить ее мужа!

При мысли об участковом у нее заслезились глаза. Надо было все рассказать ему! Не жалеть себя и не стыдиться собственной жизни. Потому что от этого зависело не только ее будущее, но и будущее Тимоши. Борис сделает все, чтобы стереть ее из памяти сына, обвинит во всех смертных грехах, и никто не сможет ей помочь. Потому что он отец, у него деньги и нужные связи.

— Хватит! — приказала она себе, но вдруг споткнулась о выщербленную ступеньку и едва не покатилась вниз, вовремя ухватившись за ветхие перила.

Тимофей висел на ее шее, больно прихватив цепкими пальчиками кожу. Он молчал, вероятно, до смерти напуганный ее действиями и рваными фразами, которыми она пыталась подбодрить саму себя. К горлу подкатывала тошнота, лицо горело от выступившей испарины.

Аглая прислушалась и тут уловила мелодию, которая едва угадывалась сквозь шум дождя и раскаты грома. Она нервно и коротко рассмеялась. О, только этого сейчас и не хватало...

Оказавшись на втором этаже, Аглая судорожно заметалась, но уже через секунду едва не заорала, когда заметила чье-то движение сбоку. Опомнившись, поняла, что это ее собственное отражение, повторявшееся в старых зеркалах.

Плед сполз и упал ей под ноги, Тимоша обхватил ее за талию голыми ногами и прижался еще сильнее. У нее даже футболка взмокла на животе и под грудью.

— Сейчас, милый... сейчас... — срывающимся голосом пробормотала она, подняла плед и направилась в самую дальнюю комнату анфилады.

Было безумно, просто до одури страшно шагать по ветхим полам. Не ровен час, провалишься в дыру из сгнивших досок.

Сейчас Аглая уже не

Она забилась в темный угол, прижала сына к себе и замерла.

— Аглая? Ты что же думаешь, я не смогу тебя найти? — эхом разнеслось длинному коридору...

Глава 40

Аглая прижалась виском к стене, едва сдерживая рвущийся наружу крик. Ее маленький мальчик, которого она притянула к груди, замер под ее руками, словно напуганный крупным зверем котенок. Собственно, так оно и было, Борис, который когда-то виделся ей в образе Ильи-Муромца, теперь больше напоминал Змея-Горыныча. Она никогда не сможет победить его, даже если бы у нее, как в сказке, был меч-кладинец. Нет никаких сказок, есть ужасная история, в которой она с самого начала являлась жертвой. Просто поняла это слишком поздно...

Мелькнула мысль встать и пойти к нему. Наброситься, словно тигрица, защищающая свое потомство. Но тигрица имеет когти, а у нее нет даже ножа. Аглая судорожно всхлипнула и в ужасе зажмурилась. Убить Бориса?! Нет, она не убийца...

Ветер совсем разбушевался. На одном из окон сорвало пленку, и теперь она трепыхалась из стороны в сторону с мерзким звуком, будто огромная летучая мышь, зацепившись за гвоздь, никак не могла пролезть в комнату.

— Тимоша! — крикнул Борис, и мальчик дернулся всем своим щуплым тельцем. — Иди сюда, сынок! Я тебе подарок привез. Он в машине. Пойдем со мной!

Голос Бориса стал приторно-ласковым, но Аглая знала, что это ненадолго. Ее муж вообще не любил переговоров, ему надо было, чтобы все делали то, что он хочет, прямо здесь и сейчас. То, что она принимала за мужской характер, на поверку оказалось психологическим давлением и манипуляциями. Она искренне поверила, что без него она — пустое место. Бродяжка без кола и двора.

Получается, он видел ее с Павлом и Родионом, следил за ней. Нашел еще один козырь, чтобы обвинить ее в том, что она плохая мать, гулящая баба, и сейчас растравляет свою злость, чтобы в случае чего у него было оправдание. Для него она расходный материал, грязь под ногами. Он пойдет на все, чтобы забрать сына!

— Тимофей! Я кому сказал! Быстро сюда! — грозно рявкнул Борис.

Аглая представила злую гримасу на его красивом лице, растрепанные волосы и выпачканную одежду. Он наверняка промок под дождем и вымазался, когда лез в окно. Возможно, даже поранился, открывая его изнутри. В той, другой, жизни она была первой, на ком он отыгрывался за все свои неудачи, просчеты или просто из-за плохого настроения. Поэтому сейчас в ее груди сконцентрировалось только одно чувство, насколько жуткое и темное, что она боялась посмотреть в глаза собственному сыну. Он не должен был видеть ни ее страха, ни ее боли, ни ее ненависти.

Тимоша тихонько заскулил и заелозил ладошками по ее груди.

— Ненавижу... — одними губами прошептала она, отвернувшись к окну, за которым выло, грохотало и гремело.

Глаза застилало слезами, которые потоком лились по ее щекам, поэтому Аглая не сразу увидела темный силуэт на фоне окна. Поначалу она даже не поняла, что это такое, но в следующий момент все в ней заледенело, сковало мысли, вытеснив все чувства и эмоции. Она не ощущала ни рук, ни ног. И тяжесть лежавшего в ее объятиях ребенка словно испарилась куда-то, оставив лишь мутную, но в то же время живую тень перед широко распахнутыми глазами.

Тень переместилась на несколько шагов. Беззвучно, мягко, будто перетекая по воздуху.

В момент короткой вспышки молнии Аглая судорожно вобрала в себя воздух, но выдохнуть не смогла, пораженная увиденным.

Девушка с длинными косами, невысокая, тоненькая... И это была не Катерина!

От ужаса Аглая задрожала всем телом, даже голова затряслась как у столетней старухи. Раскат грома оглушил, в ушах зазвенело от стука собственных зубов.

Тень приближалась, утратив очертания человеческой фигуры и превратившись в серую массу, но ее образ и так уже отпечатался в мозгу Аглаи.

Внезапно черное пятно стало увеличиваться и почти слилось с темнотой комнаты. Но уже через секунду границы его очертил голубоватый свет.

— Знаешь, Аглая, ты всегда была дурой! — с издевкой громко сказал Борис. — Другая бы на твоем месте кипятком писала от счастья, но ты все норовила характер показать. Надо было сразу, когда Тимоха родился, тебя выставить. Правильно мать говорила, что ты подзаборная, толку от тебя ноль. Ни рожи, ни кожи!

Аглая слышала его слова, но они пролетали мимо ее сознания, как осенние листья ночью. Все ее внимание было приковано к тому, что творилось прямо перед ней. Открыв рот, она завороженно наблюдала за голубоватыми язычками, которые, словно мотыльки, то слетались, то разлетались в разные стороны. Тимоша, спрятавшись у нее на груди, этого не видел, и Аглая натянула покрывало на его макушку, чтобы хоть как-то защитить его. То, что приближалось к ним, могло быть еще хуже, чем Борис...

Все происходило очень быстро, но время внутри нее замедлилось, как замедлило свой ход ее измученное сердце.

Когда язычки голубоватого пламени в очередной раз соединились, произошло совершенно невообразимое: голубая вспышка ослепила, а затем... Ее психика оказалась не готова к этому. В голове будто что-то щелкнуло и выключило сознание. Аглая уронила голову на грудь, уткнувшись подбородком в пульсирующий висок Тимоши. Прозрение, подобно взрыву, предстало перед ней столь ярко, что даже впадая в беспамятство, она продолжала видеть вместо одной фигуры — две.

Молодой женщины и ребенка.

Себя и Тимошу...

Наверное, она предпочла бы никогда не очнуться, если бы рядом с ней не было сына. Продираясь сквозь спутанное сознание и дикую головную боль, Аглая думала лишь о нем, дышала вместе с ним. Она очнулась, когда мальчик позвал ее.

— Тш-ш-ш! — прижавшись губами к его лбу, она увидела, что женщина с ребенком идут к выходу.

— А, вот ты и ты! — крикнул Борис. — Отпусти его! Тимофей, подойди ко мне!

Аглая ничего не понимала. С кем он говорит? С той, что теперь являлась ею?!

Тело затекло, любое движение отдавалось тянущей болью. Она тяжело заворочалась, но ноги не слушались, а руки покалывало острыми иглами. В комнате они остались совершенно одни. Влажный воздух пах гнилым деревом и сырой

— Куда ты пошла? Стой, я сказал!

Шаги... сначала легкие, едва слышимые, за ними громкий топот Бориса. Шаги удалялись. Затем что-то заскрипело, потом хлопнуло.

Аглая оперлась рукой о стену в попытке подняться и не уронить сына. С первой попытки ей это не удалось. Она не хотела отпускать его ни на миг. Ребенок в одних трусиках и футболке, он был таким уязвимым! Его не поставишь в темноте босиком на пол, потому что он может пораниться о стекло или занозить нежную кожу. Кое-как обмотав ножки мальчика пледом, Аглая поставила его и тут же, рывком, поднялась. Ее мотнуло в сторону. Ударившись плечом, она сдержала стон и сразу же подхватила сына.

Ливень припустил с новой силой. Зарницы озаряли всполохами все вокруг, а ее глаза продолжали лихорадочно метаться по комнате в поисках... женщины с ребенком.

Возможно ли это? Что это было? Куда делся Борис?!

Она не могла ответить ни на один вопрос. С трудом перебирая ногами, Аглая побрела вдоль стены к дверному проему. Остановившись за пару шагов, снова прислушалась. Ей показалось, что сквозь шум грозы она различает чей-то смех. Женский смех, который был похож на карканье вороны.

Ее вновь охватил ужас, сопротивляться которому не было сил.

— Мама, мне больно! — заплакал Тимофей, и она, стиснув зубы, с трудом расслабила пальцы, которыми впивалась в детскую кожу.

Она должна была заставить себя убраться отсюда, близко Борис или нет. Все, что происходило с ней, было чем-то необъяснимым, страшным, невозможным! Жива ли она вообще?!

Ее снова качнул о и ударило о стену. Плечо и бедро пронзила боль. Если болит, значит, жива, промелькнуло в голове. Горячая удушливая волна стянула горло и грудь, когда смех повторился. Он раздавался откуда-то сверху. Пот градом потек по ее вискам и спине.

Превозмогая дикий ужас, Аглая выглянула в коридор и, не давая себе времени на раздумья, бросилась по коридору в бальный зал, чтобы потом попасть на лестницу.

Старые зеркала светились изнутри тем же голубоватым светом. Она видела в них бледную растрепанную фигуру с ребенком на руках и не узнавала себя. Что, если это не она, а та, другая?

На подгибающихся ногах Аглая кое-как спустилась, миновала узкий коридор и оказалась во флигеле. В разбитое окно хлестали струи дождя. Она открыла входную дверь и вышла наружу. Натянула поглубже на голову ребенка покрывало и зашагала к тропе. Ее одежда моментально промокла, вода стекала с волос непрерывным потоком, ступни скользили по разбухшей от дождя земле.

Это не было спасением, это было что-то совершенно иное. Ею овладело неподвластное разуму ощущение потустороннего вмешательства. Она бежала прочь от того ужаса, который заполонил собой все вокруг. Казалось, сама природа решила сгубить их с Тимошей, изливая на них тонны воды.

В подступающей вязкой темноте Аглая умудрилась добраться до тропы, но сил оставалось так мало, что даже дышать получалось через раз. Вся она стала одним оголенным нервом, животным, самкой, желающей только одного: забиться в глубокую нору, где можно было затаиться и выдохнуть, чтобы успокоить своего ребенка, закрыть своим телом и согреть.

Кривая молния пронзила небо над ее головой, и Аглая закричала. Раскат грома оказался таким сильным, что она вжала голову в плечи, ожидая удара. Тимоша зарыдал в голос. Она инстинктивно обернулась...

И застыла...

Взгляд ее приковался к смотровой башенке, рядом с которой она увидела Бориса. Она сразу поняла, что это он. В сумасшедшем зареве непрекращающихся всполохов его фигура то появлялась, то исчезала. Но это был точно он. Ее муж махал руками и пытался кого-то поймать. Все это напоминало сюрреалистический сон, от которого хочется поскорее проснуться и забыть.

Не обращая внимания на заливавшие глаза струи дождя, она стояла и смотрела на крышу усадьбы.

Две фигуры: женская и детская на мгновение явились ей в голубоватом сиянии, а затем...

Молния сверкнула и вонзилась в козырек смотровой башни. Сноп искр был похож на праздничный фейерверк. Аглая зажмурилась, ослепленная его блеском, и вдруг услышала:

— Аглая! Господи, Аглая!

Она обернулась и увидела фигуру в длинном, похожем на монашескую рясу одеянии и накинутом на голову капюшоне.

— Аглая, что происходит?! Что вы... Черт!

Глаза ее расширились, но голос... голос она узнала, он принадлежал участковому!

И тут пространство огласил крик. Полный такой ярости и боли, что у нее подкосились ноги.

Участковый успел подхватить ее, но она выгнулась на этот жуткий вопль и хрипло прошептала:

— Там... там...

— Господи боже! Не смотри! Не смотри! — мужчина обхватил их с Тимошей и прижал к себе.

Крик продлился лишь пару секунд, а затем резко умолк.

Под сомкнутыми веками горело огнем. Огонь был везде: вокруг, внутри, тек по ее венам и выжигал клеймо на ее коже.

— Что тут, черт возьми, происходит?! Кто был на крыше?! — В уши проник голос участкового.

— М-мой м-муж...

— Какого хрена он туда полез?!

Аглая беззвучно заплакала. Ее слезы, смешиваясь с дождем, потекли по ткани мужской плащ-палатки. Она не знала, что сказать, как объяснить все, что сейчас произошло. Она не была уверена, что вообще сможет сказать еще хоть слово. Стояла, намертво сцепив свои руки вокруг сына, и плакала.

А тропический ливень, который, казалось, должен был затопить все вокруг, стал затихать. Словно кто-то махнул волшебной палочкой и тихо рассмеялся, наблюдая за людьми, один из которых ничком лежал на каменных ступенях, широко раскинув руки и вперив в ночное небо остекленевшие выпученные глаза...

Глава 41

Родион расстегнул плащ-палатку и накинул ее на Аглаю. Потом попробовал взять спеленатого в покрывало Тимофея, но она вцепилась в сына так крепко, что мужчина потормошил ее за плечо:

— Эй! Вы вообще в состоянии идти?

Аглая подняла на него измученный, ничего не соображающий взгляд.

— Я хочу помочь, — добавил он и снова попытался забрать ребенка.

Аглая замычала, прижимая мальчика к себе, и участковый, вытерев мокрое лицо, отступился.

— Пойдемте, Аглая. Если устанете, просто кивните, хорошо?

Но всю дорогу до его дома она тащила Тимошу сама. Собственно, дорогу она даже не заметила, погруженная в состояние какого-то транса. Последнее, что она все-таки успела мельком увидеть, было тело ее мужа. Она не разглядела ни его лица,

Не-бы-ло...

Или?..

Участковый открыл дверь дома и буквально втащил их внутрь. По пути он не сказал ни слова, но придерживал ее под руку. Страховал на случай, если она упадет. Но она устояла, и только войдя в дом, буквально сползла по стенке на пол рядом с обувницей.

— Так, раздеваемся, — забормотал Родион, стягивая с нее плащ-палатку, с которой на пол моментально натекла целая лужа воды. — Тимоша, иди ко мне.

Мальчик выпростал руки, и Родион подхватил его, когда Аглая наконец ослабила хватку. Но тут же из ее горла вырвался надсадный стон. Суставы болели так, что зарябило в глазах. Кое-как поднявшись, она сцепила в кулаки замерзшие пальцы.

— Аглая, вы меня слышите? Понимаете меня? — нагнулся и заглянул в ее глаза Родион.

— Мама! — крикнул Тимофей, и она наконец опомнилась.

— Милый, я здесь! Все хорошо! Сейчас мы... — Аглая потерла лоб, мучительно соображая, что должна сделать.

— Сейчас вы помоетесь, отогреетесь и ляжете спать. Я вам молока горячего с медом дам. У меня мед свойский, он мертвого на ноги... тьфу... — Родион засуетился, бросил грязное мокрое покрывало и понес Тимофея в соседнюю комнату, судя по всему, ванную или душевую.

Вскоре полилась вода, из-за двери стали слышны короткие фразы: «Так нормально? Не горячо? А тут мы мыльцем помоем... Вот так, молодец! Дай-ка я полотенце возьму...»

По крыше все еще барабанил дождь, но уже куда спокойнее и даже умиротворяюще. В такую погоду так хорошо спится в мягкой кровати...

— Аглая, поможете? — выглянул из ванной комнаты Родион. — Посидите с сыном, а я вам кровать застелю. У меня диван раскладной, вам места хватит.

Она оттянула на груди прилипшую ткань футболки.

— Сейчас чистую рубашку принесу и спортивные штаны, — махнул ей Родион. — Вы в них, конечно, утонете, но спать-то какая разница, правда? Воды в бойлере хватит. Я всегда держу про запас, а то в непогоду бывает, что отключают...

— А где Костя? — спросила Аглая осипшим голосом.

— Он у себя. В смысле, в своей комнате. В такой ливень добрый хозяин собаку на улицу не выгонит.

Аглая попробовала улыбнуться, но ее лицо перекосила болезненная гримаса. Странно, что участковый ни о чем ее не спрашивает. Но это к лучшему, потому что она совершенно не знает, что ему сказать. Хотелось спросить его, что он делал ночью под проливным дождем рядом с усадьбой, но так ли это важно сейчас?

Она присела перед сыном и стала растирать его махровым полотенцем. Тимоша выглядел испуганным, смотрел на нее своими глазенками, в которых застыл немой вопрос.

— Все хорошо, — повторяла она, целуя его плечики и ладошки, — все хорошо...

Она закутала его в полотенце и вышла из душевой. Увидела через открытую дверь Родиона, который спешно запихивал подушку в наволочку.

— Все готово! — улыбнулся он, откидывая одеяло. — Вот футболка, она тоже чистая. — Он протянул сложенные вещи.

Аглая одела сына, укутала его одеялом и поцеловала в щеку.

— Я скоро приду. Закрывай глазки.

Мальчик послушно зажмурился.

— А молоко? — тихо напомнил Родион.

— Да... было бы здорово...

— Идите в душ, у вас губы синие. Я сам его напою.

Аглая кивнула и вышла из спальни. У нее кружилась голова, гудели руки и ноги. В душевой она взглянула на себя в зеркало и ужаснулась. Действительно, и губы синие, и лицо похоже на восковую маску. Немудрено, что Тимоша так на нее смотрел, одного ее вида можно испугаться.

А ведь придется как-то объяснить ему то, что случилось с его отцом... Господи, как все это пережить?..

Она с трудом разделась. Тело не слушалось, одежда прилипла. На плече и бедре кожа припухла, обещая к утру новые синяки. Но все это было такой мелочью по сравнению с тем, что произошло. Немного согревшись, она кое-как вытерлась и надела вещи Родиона. Подтянув штаны, вышла и направилась в спальню. За противоположной от спальни дверью услышала короткое «гав!» и поскуливание.

Родиона в спальне не оказалось, зато рядом с кроватью, на табурете стоял ополовиненный стакан с теплым молоком. Тимоша спал, укрытый до самого подбородка теплым одеялом, а поверх него шерстяным клетчатым пледом.

Аглая села на край кровати и прислушалась.

— Да, машину я встречу. Сейчас выхожу. Нет, ничего еще не проверял. Хорошо, тогда вместе с дежурным следователем все заполним.

Мужчина старался говорить тихо, но она все равно слышала каждое слово. Что, если он сейчас войдет и начнет расспрашивать ее обо всем?

Аглая обняла себя за плечи, ощутив бегущий по коже озноб. Затем раздались шаги, дверь тихо скрипнула. Она вздрогнула.

— Аглая, я должен уйти. Вы ложитесь, отдыхайте. Честно говоря, мне придется вас разбудить через какое-то время, чтобы оформить протокол... — Родион поморщился. — Но пара часов у вас точно есть. Пока то да се. Сейчас из города опергруппа приедет. Прям не Спасское, а Гарлем какой-то.

Два часа... у нее есть два часа...

Аглая залезла под одеяло, прижалась к сыну и закрыла глаза. Над было что-то ответить, но даже на простое спасибо не осталось сил.

Родион выключил накрытую газетой настольную лампу и закрыл дверь. В коридоре послышался шум и какая-то возня, а затем участковый скомандовал строгим голосом:

— Охранять!

После того, как входная дверь захлопнулась, Аглая глубоко вздохнула. Нет, как бы она ни пыталась, уснуть ей вряд ли удастся. Окружающая ее темнота больше не казалась спасительной. И серый туман за окном, которого она, лежа в чужой кровати, не видела, все равно существовал.

И где-то там, внутри него, бродит девушка с длинными косами. Ее взгляд подобен звездному свету...

А смех полон такой горечи, что слезы наворачиваются сами собой...

Глава 42

— Да пустите же меня! Я ее лучшая подруга! Единственная, между прочим!

В коридоре послышался стук каблуков.

Вздрогнув, Аглая с трудом разлепила глаза. Ирина не умела говорить тихо и сейчас ее голос звенел от напряжения. Проверив спящего Тимошу, Аглая помотала гудящей головой и села на кровати. То ли спала, то ли просто провалилась в бездонную яму и летела вниз, попутно пытаясь найти разгадку своим видениям. Параллельно слышала шумное собачье дыхание за

Она мельком осмотрелась. Спартанская обстановка, впрочем, не лишенная уюта: огромный цветок алоэ на подоконнике, полки с книгами, встроенный во всю стену шкаф с отделкой из деревянных брусков и запах чистоты. За окном стало светать. Часы показывали половину шестого, а это значило, что времени прошло куда больше, чем пара часов. И все же, появление Ирины в столь ранний час было поистине невероятным.

— Мне Белозеров разрешил!

Аглая прижала палец к губам, когда Ирина появилась в дверях и уже была готова продолжить свою речь. Вскинув руки, та замерла, а затем, сжав пальцы в кулаки, потрясла ими в воздухе. Видимо, это означало крайнюю степень ее желания высказаться. Махнув ей рукой, Аглая поправила одеяло, подоткнув его под бок Тимофея, и на цыпочках подошла к ней.

— Глашка! Ужас какой! Я сразу сюда побежала! Видишь, вымазалась вся? — Ирина выставила ногу, действительно обляпанную грязью вплоть до щиколотки. — А этот меня пускать не хотел, представляешь? Будто я чужой человек! — фыркнула она в сторону незнакомого мужчины, стоявшего в коридоре.

Тот, поджав губы, скрылся в кухне. Аглая проводила его недоуменным взглядом, но потом сообразила... что он — полицейский.

— Ты как узнала? — прикрыв дверь, приобняла ее Аглая.

— Родион Михайлович сказал, — задышала ей в ухо Ирина. — Пашка не спал, в бабушкиных бумагах рылся. Увидел в окно его машину. Потом, как они обратно ехали. Ну, с этими, оперативниками. Решил, что это опять по нашу душу. Вышел и увидел, что вся процессия к усадьбе направляется. Ты не представляешь, как он испугался! Побежал, заорал. Я услышала, проснулась. Сначала ничего не поняла, думала, с ним что-то произошло... — Ирина приложила руку к груди. — Господи, даже сердце зашлось! Понеслась на улицу. Мало ли, вдруг ему плохо стало?! А я дура такая... ну, ты знаешь... — она то ли нервно рассмеялась, то ли всхлипнула. — Извожу его почем зря. А он ведь мой самый любименький, добренький, Пашка-то. Братик!.. А я... — Ирина шмыгнула носом и вытерла глаза рукавом пижамы.

Поверх этой самой пижамы в розовый цветочек был накинут модный летний плащик, полы которого были сплошь усеяны грязными пятнами и разводами. И обувь у Иры была самая что ни на есть неподходящая — домашние тапочки на каблучках и с пушистыми мокрыми от сырой травы помпонами. Вместо прически Ирину голову украшало «птичье гнездо», на лице все еще царили следы вчерашней истерики в виде распухшего носа и покрасневших век.

— Глашка, ты как вообще? — схватила она Аглаю за плечи. — Откуда здесь взялся Борис?!

— Я не знаю, — покачала головой Аглая и отвела глаза. Подруга говорила так горячо и искренно, что спрашивать ее саму о своих подозрениях она не могла.

— Он что, ударил тебя? — наконец понизила голос Ирина.

— Нет, он ничего мне не сделал... не успел...

— Слава богу... Главное, что он вам ничего не сделал. А почему он... — Ирина подняла указательный палец вверх, пытаясь закончить свою мысль.

Аглая судорожно перевела дыхание и в этот момент услышала многочисленные шаги за входной дверью. Вошли несколько мужчин. Она стиснула ворот рубашки. Вид у них с Новиковой был довольно странный и даже комический, но ни она, ни Ирина в этот момент совершенно не придавали этому значение. Как и Родион, который, увидев Аглаю, встревоженно подался вперед.

— Как вы? — спросил он.

— А как вы думаете?! — ответила за нее Ирина. — У нее муж погиб! Он, конечно, та еще сволочь, но...

— Ириш, ты посиди где-нибудь, — погладила ее по плечу Аглая. — Мне нужно все рассказать.

— А что тут рассказывать? Ты же ни в чем не виновата! — всплеснула руками Новикова.

— Не виновата, — подтвердил Родион и сделал приглашающий жест в сторону кухни.

— Я описал момент падения, но вам еще нужно объяснить, как так получилось, что он полез на крышу усадьбы.

На кухне было накурено, Родион открыл окно, а когда Аглая поежилась, принес свой пиджак и накинул ей на плечи.

— Я не знаю, что говорить... — прошептала Аглая, разглядывая лежавшие на столе протоколы.

— Расскажите о ваших отношениях с мужем, — спросил один из них с колючим пристальным взглядом на усталом лице.

— У нас были плохие отношения. Очень плохие... Последний год мы уже не жили как муж и жена, потому что... — Она закрыла лицо руками, но потом посмотрела на окружавших ее мужчин. Говорить о своей жизни в таком ключе было невыносимо стыдно.

— Зачем он приехал?

— За Тимошей. Это наш сын, — едва слышно ответила Аглая. — Он грозился забрать его у меня. Говорил, что я могу катиться на все четыре стороны. Но вы должны меня понять, сын — все для меня. Я не представляю свою жизнь без него.

— Вы хотели развестись?

— Да, — она кивнула. — Но мне нужно было время прийти в себя, обдумать, как жить дальше, с чем идти в суд...

— Он вас бил?

Аглая потерла висок.

— Это нужно обсуждать?

— Так что же произошло?

— Он стал ломиться в дверь и ругаться. Я очень испугалась. Позвонить никому не могла, потому что телефон разряжен и выключен. Не знала, что делать... Потом взяла сына и пошла в усадьбу. Там вторая дверь, она ведет в...

— Да, мы видели. Окно вы разбили?

— Нет.

— Там следы крови, взяли на анализ, — сказал один из мужчин.

Аглая облизала сухие губы. Родион тут же налил в стакан кипяченой воды из чайника. Благодарно улыбнувшись ему, она сделала пару глотков, но вода буквально встала колом в горле. Кое-как проглотив ее, Аглая продолжила:

— Мы поднялись на второй этаж и спрятались в одной из комнат. Я могу показать... Сидели там, пока...

Она сбилась и уставилась в окно, за которым стало еще светлее и обозначились ветки куста в палисаднике. Все выжидающе молчали.

— Я услышала его шаги... Он кричал, звал Тимошу... ругался... А потом...

— Погодите... Значит, все это время вы находились в той самой комнате, да? — следователь что-то

— А? Да... мы сидели на полу... — Аглая медленно выдохнула.

— Он вас искал и поэтому направился на крышу? Решил, что вы там? Почему?

Аглая обхватила себя руками и перекрутила под стулом ноги, чтобы унять начавшуюся дрожь.

— Возможно, услышал какой-то шум, — резковато заметил Родион. — В смотровой башне горы птичьего помета. Вероятно, шумели птицы, а он решил, что это Аглая. Залез, ну а там... Как я уже говорил, в момент обхода вверенной мне территории я заметил свет в усадьбе. Фонарь или телефон, в любом случае мне это показалось странным. Поэтому я направился проверить. Мало ли, подростки любят устраивать пожары.

— Конечно, Родион Михалыч, к тебе у меня претензий нет.

— А ко мне есть? — выпрямилась Аглая.

— Что же вы так реагируете-то все? — покачал головой следователь. — Наше дело разобраться, ваше — спокойно отвечать по существу.

— Он упал с крыши на моих глазах, — твердо сказал Родион. — Потому что ударила молния. Это по существу.

— Ой, там так ударило, что... епрст... крест у него на груди расплавился! — влез в разговор еще один оперативник, самый молодой. — Никогда такого не видел! Ясно, что потерял опору и полетел вниз, яки подстреленный голубь!

— Голуби, птицы... — складывая в папку листы, пробормотал следователь. — Странное дело, конечно. Родион, а ты давно знаешь гражданку Потапову? —совершенно невежливо кивнул он в ее сторону.

— Да только пару дней как. Это ж именно она в деле Новиковых помогла.

— Ну и ну, — вскинул брови следователь. — Однако... Значит, воспользовавшись тем, что ваш муж, Борис Потапов, полез на крышу, вы вышли из комнаты и покинули усадьбу, так?

Аглая опустила голову и кивнула... соглашаясь с его выводами. Можно сказать, так оно и было.

— Ну что ж, мне все ясно. Несчастный случай. — Следователь захлопнул папку. — С вами мы еще увидимся по делу Новиковых, гражданка Потапова. Справку о смерти получите после экспертизы. Ну а там уж вам Родион Михайлович подскажет, что и куда. — Он встал.

Мужчины направились к выходу, а Аглая вскочила и бросилась к окну. Ее мутило, в голове шумело. Глотнув свежего воздуха, она оперлась на подоконник и застыла, вглядываясь во влажный утренний туман. Хлопнула дверь. Через пару минут зашумел автомобильный мотор.

— Аглая, не стойте у окна. Простудитесь, — услышала она голос участкового и обернулась.

Глава 43

Аглая закрыла окно, хотя вовсе не хотела этого делать. Она бы так и стояла неизвестно сколько времени, вдыхая предутренний воздух, такой упоительно свежий после дождя. Пожалуй, это было единственное, что в какой-то степени свежий после дождя. Пожалуй, это было единственное, что в какой-то степени удерживало ее от того, чтобы снова погрузиться в пучину переживаний. Потому что любая смерть, особенно, такая, внезапная, оставляла отпечаток. А если начинать думать о том, что ей предшествовало, то получалось уж совсем нехорошо. Проще было вот так стоять и дышать, отринув любые мысли.

Но когда за ее спиной раздался голос участкового, Аглая ощутила, как странно отяжелели плечи и руки. Все из-за того, что правда, которая прозвучала здесь несколько минут назад, была не совсем правдой. А человек, мужчина, что поддержал ее не только словом, но и, прежде всего, делом, даже представить себе не может, что стоит за ее признанием.

— Спасибо вам, Родион Михайлович, — тихо сказала она, обернувшись. — Не знаю, что бы я делала без вас.

— А давайте выпьем чаю? — предложил он и взялся за чайник. Налил в него воды и зажег газ. Выдержав паузу, спросил: — Или, может быть, кофе? У меня есть. Могу сварить. У вас ведь что-то осталось во флигеле. Я попозже схожу и принесу.

Аглая озадаченно огляделась.

— Вы же не хотите вернуться туда? — пристально посмотрел на нее мужчина.

— Нет. — Она помотала головой. — Надо спросить у Иры, могу ли я остаться у них на некоторое время, пока...

Она понятия не имела, как поступить. Но вдруг подумала, какой шок испытает ее свекровь, когда узнает о смерти сына, и слезы потекли из ее глаз. Аглая закрыла лицо ладонями и разрыдалась.

— Господи, Аглая... — Родион обхватил ее за плечи и притянул к себе. Осторожно погладил по спине. — Вам бы чего-нибудь успокоительного надо. У меня, к сожалению, ничего нет, даже валерьянки.

— Когда его мать узнает, она сойдет с ума! — всхлипнула Аглая. — Боже мой, как же ужасно!

Родион приподнял ее лицо за подбородок.

— Она — хороший человек? — спросил он.

— Она?.. — Аглая отвела глаза. — Для любой матери потеря ребенка — самое страшное горе. Как я ей скажу?

— Ей сообщат. Послушайте, у вас тоже ребенок, и вы нужны ему здоровой и крепкой. Вашей вины в том, что произошло, нет. Вы уехали от мужа без денег, без имущества. Приняли на себя ответственность за ребенка, так?

— Так. Я хотела найти работу, снять какое-нибудь жилье. Мне, правда, нужно было уехать, я больше не могла жить так, как жила рядом с ним. Но я не хотела, чтобы он умер!

— Есть в мире вещи, которые неподвластны нашим желаниям, — сказал он задумчиво. — Очень странные, надо сказать, вещи...

Аглая вытерла мокрые щеки и, смутившись, выбралась из кольца его рук. Это стоило сделать сразу же. Для него она — несчастная молодая мать, а он для нее... Немыслимо, но рядом с ним она испытывала совсем не те эмоции, которые должна была. Значило ли это, что в ней еще не умерли вполне естественные желания, неважно. Важно сохранять дистанцию, как и подобает воспитанным людям.

— Там Ира ждет, надо позвать ее к чаю, — извинилась она и быстро вышла.

Но Иры в коридоре не оказалось. Наверное, ушла, не стала дожидаться. Аглая приоткрыла дверь в спальню и тут увидела, что Новикова, обняв Тимошу, дрыхнет, как ни в чем не бывало. Впрочем, это было самое правильное, что можно было сделать. Ирина тоже измаялась, напереживалась и за себя, и за нее.

Аглая улыбнулась и закрыла дверь. Место рядом с сыном оказалось занято, значит, оставалось одно: вернуться на кухню.

Родион накрывал на стол. Она видела, как он придирчиво разглядывает каждую чашку и ложку, выкладывает в тарелку печенье и сухари. Борис ей

— Аглая?

Родион смотрел на нее, и от его взгляда ей вновь захотелось плакать. Ведь есть же такие мужчины, которым ничего не стоит приготовить завтрак, постирать свои носки, помыть ребенка. Как такого можно бросить? Уйти от него в самый сложный момент, когда его здоровье, а то и жизнь в опасности? Он ведь даже хромой себя не жалеет. Собаку жалеет, кого-угодно, только не себя!

— Все нормально, Ира спит с Тимошей.

— Садитесь, сейчас бутерброды сделаю. Кажется, масло еще оставалось...

Родион полез в холодильник, и в это время в дверь постучали.

— Я открою, — спохватилась Аглая.

Пришел Павел. В руках у него была кастрюля, замотанная полотенцем. Тени под глазами и легкая щетина выдавали бессонную ночь.

— Аглая, как вы? Держитесь? — с порога зачастил он. — А где Иришка?

— Спит, — указала на спальню Аглая. — Рано ведь еще.

— Рано, да! Я как узнал, чуть с ума не сошел. Подумать только, что вам пришлось пережить. Знаете, я, наверное, домой пойду. Не буду вам мешать. Вы приходите, как сможете. Вместе с Ирочкой и приходите, ладно?

— Ладно.

— Ага... Тогда я пошел! Ох, ты ж, забыл совсем! — Он сунул ей в руки кастрюлю. —Тимоша проснется, пусть каши поест. И вы тоже поешьте. Пшенная, с тыквой. Тыква мороженая, свежей-то еще нет... Но все равно вкусно.

— Приветствую, Павел! — вышел Родион. — Проходите!

— Да нет, что вы, Родион Михалыч, я домой. Подремлю немного. С документами работал, а там столько всего интересного. Глаза теперь почти не видят... — Он снял очки, подышал на них и протер носовым платком. Потом надел и постучал по крышке кастрюли: — Чтобы все съели!

Павел ушел. Лежащий в углу на половике пес поднял голову и вздохнул.

— Спи, Костя, спи. Мы тихонечко посидим, — сказал Родион, забирая у Аглаи кастрюльку.

В этот момент их руки соприкоснулись, и это было похоже на удар током. Все сошлось в одной точке, словно важнее этого мимолетного касания ничего не существовало. Понимал ли он, что она чувствует, Аглая даже представить себе боялась.

— Что это нам тут Павел принес? — Родион приоткрыл крышку. — А запах-то какой! Как в детстве! Я ужасно проголодался, а вы?

Аглая задержала взгляд на его губах. И как только ему удается вот так легко располагать к себе одной лишь улыбкой?

— Павел очень хорошо готовит, — ответила она. — Попрошу у него несколько уроков, надеюсь, он не откажет. Скажите, Родион, а почему вы назвали своего пса Костей? Это от слова косточка?

Говоря об обыденных вещах, Аглая не переставала думать о призраке. Печальный и зловещий образ девушки врезался в память так глубоко, что забыть его вряд ли теперь получится. Оставалось лишь отвлекаться, занимать свой мозг чем-то простым, доступным и... приятным. Да, общение с Родионом было самым лучшим выходом из этой тупиковой ситуации. Даже Ира, с ее «казарменным» юморком и эмоциональностью, не могла дать ей того, что хотелось.

— Нет, — покачал головой Родион. — Но вы подали мне интересную идею. Если вдруг кто-нибудь спросит о том же, я так ему и отвечу.

Аглая села за стол и теперь смотрела, как Родион раскладывает по тарелкам кашу с оранжевыми кусочками тыквы. Почему он прямо не ответил на ее вопрос?

— Расскажите о вашем ранении, Родион, — не отступала она.

Ложка замерла в его руке.

— Вам правда интересно? — глухо уточнил он.

Аглая могла бы возразить, что интересно — это неправильное слово, и вообще, любопытством она не страдала. Просто хотела знать о Родионе Белозерове как можно больше. В конце концов, если он решит не посвящать ее в свою жизнь, это его право. Но он, немного подумав, продолжил:

— Когда я сказал, что в жизни бывают странные, необъяснимые ситуации, это не было игрой слов. Пять лет назад я служил в одной из горных республик, где действовала банда, которая нападала на мирных жителей и туристов. Грабила, убивала. Эти сволочи не боялись никого и ничего... — Родион поморщился. — Знаете, я ведь выбрал профессию еще в детстве. Был поздним ребенком и довольно болезненным. Родители страшно за меня переживали, но все же поддержали мой выбор. Сейчас, когда их уже нет в живых, я с теплотой вспоминанию наши душевные разговоры и корю себя за то, что из-за службы не мог бывать с ними чаще. Но выбор — это характер и ответственность. Из-за инвалидности я оказался здесь, но это все равно лучше, чем пенсия. Конечно, иногда накатывает тоска, но я гоню ее прочь. Все же я на своем месте и буду выполнять свои обязанности в полной мере, чего бы мне это ни стоило. Я люблю свою работу, мне нравятся эти места, люди...

Родион сделал глоток горячего чая и кивнул на ее тарелку:

— Ешьте, Аглая!

Она послушно отправила ложку с кашей в рот.

— Был у меня друг в учебке. Веселый, начитанный, спортсмен. Эх и гонял он меня на турниках и по полю! У меня и мускулов-то никаких не было, а через пару месяцев откуда что взялось. В общем... — Родион вздохнул и поковырял в тарелке. — Здорово он меня тогда натаскал. Вот уж кто был прирожденным воином. Звали его Костя. Костя Бастрыкин.

Он снова замолчал, Аглая его не торопила.

— А ранение... Мы долго искали лежбище банды, но столкнулись с ними буквально нос к носу совершенно неожиданно. Но они нас уже ждали. И вот, в какой-то момент, когда мы с ребятами отстреливались, ожидая подмоги, один из бандитов бросил гранату.

Аглая смотрела на Родиона во все глаза и почти не дышала, пытаясь представить эту картину. Что-то подобное она видела однажды в старом, еще советском, кино: горы, слепящее солнце, бородатые люди с горящими злобой глазами.

Родион задумчиво глядел перед собой.

— Я этого не видел, разговаривал по рации и отстреливался из-за камня. И вдруг... — Родион закашлялся, приложил кулак к губам и сипло продолжил: — Вдруг услышал, крик Кости: «Родный, беги! Левее!» Я сразу рванул в сторону, упал в углубление между камней. Услышал взрыв

— А Костя? — прошептала Аглая.

Лицо Родиона побледнело, черты заострились.

— Понимаете, Аглая... Дело в том, что Кости с нами не было. Он умер за десять лет до этого, там же, в учебке. Разрыв аневризмы. Никогда не жаловался на головные боли и вообще, был сильным и выносливым. Упал замертво во время кросса. Вот так-то... А своего пса я нашел в больничном парке. Кто-то подбросил больного щенка, а я забрал, вылечил.

Родион зажал пальцами уголки глаз возле переносицы.

— По сей день не могу понять, как так получилось? И голос Кости до сих пор не могу забыть. И не хочу забывать. Поверьте, я не ошибаюсь. Это был точно Костя. Только он называл меня Родный, переиначил мое имя сразу, как мы познакомились. Но вот как это все возможно, я не понимаю... — развел он руками.

Аглая привалилась плечом к стене, не в силах побороть возникшую слабость.

— Мне кажется, есть что-то такое, что объяснить невозможно, — прошептала она. — Но это не значит, что этого не существует. Я тоже должна рассказать вам кое-что, Родион. Вы можете мне не верить, я не обижусь. Вы видели все своими глазами! Но я видела кое-что еще. И тоже не могу этого объяснить.

— Рассказывайте, Аглая. — Он протянул руку, обхватил ее ладонь и ободряюще сжал.

Глава 44

Ее рассказ получился скомканным, сумбурным, но иначе и быть не могло. Аглая вздрагивала от собственных слов и смотрела на Родиона таким взглядом, словно сама не верила в то, что только что произнесла. Он не перебивал, внимательно слушал, и только его левая бровь время от времени вздрагивала, выдавая тщательно скрываемое удивление. Можно было лишь позавидовать его выдержке, потому что случись Аглае оказаться на его месте, она бы приняла подобные откровения за бред воспаленного мозга.

То, что произошло с ним самим, произвело на нее сильное впечатление, но этому можно было найти объяснение. В ситуации, когда вокруг гремят выстрелы и пули свистят над головой, когда ты не знаешь, выберешься живым или нет, вполне вероятно, что чей-то голос может показаться тебе знакомым. И даже твое имя, произнесенное в спешке, тоже может прозвучать иначе. Нет, она ни в коей мере не отрицала его слов, более того, они стали спусковым крючком для ее откровений. Но, положа руку на сердце, ее рассказ выглядел совершенно безумным, начиная с часов и транзистора и заканчивая тем, что она увидела в комнате и на крыше.

Уж лучше бы он заставил меня замолчать, думала Аглая, чем вот так смотреть.

От его пронзительного взгляда у нее горело лицо и слова застревали в горле. Будто то, что она говорит, откровенное вранье, но она не врала! Да, возможно, ее мозг и сыграл с ней злую шутку, но как тогда объяснить поведение Бориса? Он обращался к призраку, называя его ее именем! Ей и ее мужу привиделось одно и тоже!

Когда Аглая подошла к описанию того, что произошло в комнате усадьбы, голос почти сел. Даже чай не помогал. Сказался перенесенный жуткий стресс, ночной ливень, отсутствие полноценного сна, и теперь ей приходилось шептать. Родион склонился, стараясь не пропустить ни единого слова, а она была готова провалиться сквозь землю от дикого напряжения.

— Это была девушка с двумя длинными косами. В таком платье, — Аглая провела ладонями по груди, — простом, длинном. В современной моде я не особо разбираюсь, но сейчас такое вряд ли кто наденет. Есть, конечно, любительницы старины... — Она прерывисто перевела дыхание и покачала головой. — Понимаете, Родион, я не успела разглядеть ее одежду во всех подробностях, все произошло слишком быстро. Буквально — вспышка, и... И вдруг она исчезает, а на ее месте появляемся мы с Тимошей...

Глянув на него испуганным взглядом, Аглая дотронулась до своих губ кончиками пальцев, будто пытаясь убедиться, что это она сейчас сидит перед ним, а не та, другая.

— Жуткое зрелище, — через минуту добавила она. — Я в том смысле, что когда ты видишь своего двойника, к тому же с твоим ребенком, внутри возникает странное чувство, я бы даже сказала, ледяной холод. Словно ты очень близка к смерти... Разумеется, я совершенно потеряла голову. На меня напала такая оторопь, что, кажется, я даже забыла, как дышать. Потом решила, что у меня галлюцинации. Но дело в том, что Борис крикнул ей. Ей, а не мне! Я его даже не видела! И когда он ушел за той женщиной, я выбралась наружу. — Аглая жадно отпила из чашки уже остывший чай.

— Тогда я вас и нашел...— пробормотал Родион и, сцепив пальцы в замок перед собой, сдвинул густые брови.

— Да, там вы нас и нашли, — кивнула Аглая. — Но перед тем, как это случилось, я увидела на крыше Бориса. Он хватал воздух руками, пытался кого-то поймать. И когда сверкнула молния, там вновь... появилась она... Борис думал, что это мы с Тимофеем, понимаете? Он видел то же, что и я... А вы?.. Вы не видели кого-то там, на крыше, когда он...

Она шмыгнула носом.

— Давайте я вам горяченького подолью, — тут же встал Родион. — Вон, уже хлюпаете, не разболелись бы.

— Это нервное, — сама себе поставила диагноз Аглая и кривовато, невесело улыбнулась.

— Я не видел никого, кроме него, — ответил Родион и повернулся к ней.

— Ясно...

— Но это вовсе не значит, что я вам не верю. Знаете, в следовательской практике нет-нет да появляются такие эпизоды, что объяснить никто не может. Разумеется, в документах и экспертизах вы этого не прочтете, но... Рассказывать я вам об этом не буду, потому как ничего приятного в этих историях нет, как вы понимаете. Возможно, случай с вашим мужем — один из этих эпизодов. Принято считать, что удар молнии — это мгновенная смерть, но это не так. В девяноста процентов случаев человек выживает, если ему вовремя оказать помощь. Ожоги, глухота — с этим можно справиться. Но ваш муж упал с высоты на каменные ступени. Результаты экспертизы могут показать, что он умер именно от удара. Дежурная скорая ничем уже не могла ему помочь, он скончался моментально.

Родион поставил перед Аглаей кружку

— Я слышала, что от удара молнии у него расплавился крест? Борис очень им дорожил... Как и перстнем-печаткой.

— Перстнем? — переспросил Родион. — На нем его не было. Это свадебное кольцо?

— Мне он сказал, что да. Но на самом деле, это семейная реликвия, насколько я знаю. Как и крест. Он никогда с ними не расставался. У меня было простое колечко, я оставила его, когда уходила.

Родион пожевал губами, о чем-то подумал, а потом спросил:

— А вы уверены, что он был на нем?

— Как я могу быть в этом уверена, если не видела его ночью? То есть, близко не видела.

— А нарисовать сможете?

— Нарисовать? Зачем?

— Ну, мало ли... Может, оно слетело с его пальца, не знаю. Если найдем, то будет понятно, что оно принадлежало ему.

— Хорошо, я нарисую!

— И вот еще что... Нарисуйте, пожалуйста, ту девушку, что вы видели.

Аглая растерялась. Увидев ее распахнутые в немом вопросе глаза, Родион кивнул:

— Это не для следствия, во-первых. Во-вторых, вам будет легче справиться с потрясением, переложив часть его на бумагу. А в-третьих... — На его лице возникла немного смущенная улыбка. — Мне бы хотелось увидеть, как вы это делаете. Рисуете. В такие моменты чувствую себя ребенком, который увидел чудо.

— Правда? — покраснела она.

— Да. Сам я лишен каких-либо талантов. Совершенно обычный, ничем не примечательный человек.

— Это не так! — горячо возразила она. — Вы... вы...

Закончить Аглая не успела, потому что на кухню зашла Ирина.

— Доброе утро! — Она заспанно поморгала и, взяв кружку Аглаи, жадно напилась. — Голова трещит.

— Обезболивающее дать? — Родион открыл дверцу шкафа и достал картонную коробку.

— Премного благодарна, — Ирина рухнула на свободный стул и посмотрела на Аглаю. — Ты как?

— Нормально. Кашу будешь?

— Буду. Пашка принес?

— Ага. Ты уже спала, когда он приходил.

— Святой человек.

Аглая не удержалась от смешка.

— А святые люди должны держаться вместе, — добавила она, вручая подруге чистую ложку.

— Ты это о чем?

— Да так...

— И что теперь? — обернулась Ирина к Родиону.

— Вы о деньгах? — положил на стол блистер с таблетками Родион.

Ирина тяжело вздохнула, а затем выразительно сверкнула глазами:

— Про деньги я думаю в последнюю очередь!

Родион многозначительно приподнял бровь.

— Ну, то есть, вы же все равно сделаете все, чтобы их вернуть, — пожала плечами Ирина. — Но сейчас меня волнует только моя подруга. Ее точно ни в чем не обвинят?

— Ее не в чем обвинять. Это был несчастный случай.

— Вот и хорошо! — Ирина пододвинула к себе кастрюльку с кашей и сунула в нее ложку. Но потом спросила: — Ты ребенку отложила каши? Нет? Так я и думала! Где тут у вас тарелки?

Родион выдал ей требуемое и налил в чайник свежей воды.

— Надо Паше позвонить, пусть приготовит для вас с Тимошей комнату. И баню затопит. Нам, Глашка, надо хорошенько отмыться от всей этой жуткой истории. Сейчас поем, и пойдем к нам!

— Сейчас? — Родион бросил на Аглаю странный взгляд.

— Ириш, ты иди, а мы потом, ладно? Мне еще нужно кое-что с Родионом Михайловичем обсудить. Да и Тимоша еще не встал.

— А, поняла. Ладно. Как будешь готова, сразу к нам. И вы тоже приходите, Родион... Михайлович, — с интересом покосилась она на мужчину и закрутила на палец локон.

— Всенепременно, — усмехнулся он.

Глава 45

— Интересная у вас подруга, — заметил Родион, складывая грязную посуду в раковину.

— Я помою, — остановила его Аглая, включила воду и усмехнулась его словам.

Интересная, да. Она вспомнила их недавнюю размолвку с Ирой и, прислушавшись к себе, поняла, что в отношении Новиковой ничего не изменилось. Она будто заранее прощала ей любую грубость. Наверное, это было неправильно, но ничего поделать Аглая с собой не могла. Было в Ирине что-то настоящее, живое, непосредственное и... трогательное, несмотря на бойкий характер. Как художник, Аглая видела ее взбалмошной девочкой с капризным ртом, которая притащила домой больную дворняжку с заявлением, что та будет жить в ее комнате и спать в ее постели. Женщина — праздник с глубоко запрятанными болезненными комплексами, вот кем была ее подруга. — Я Иру знаю с юности, она, конечно, своеобразный человек, но добрый...

— Где-то в глубине души, да? — Родион стоял напротив, облокотившись на подоконник, и смотрел на нее.

Аглая сполоснула тарелку и положила ее на разложенное полотенце. От нее не укрылось, с какой интонацией он задал вопрос.

— Вы ее не знаете так, как знаю я, — напряглась она. Проще было бы думать, что за этим стоял мужской интерес, ведь даже в пижаме и с «гнездом» на голове Ирина могла произвести впечатление. Однако здесь было что-то иное.

— Вы простите, Аглая, что я так реагирую, — моментально считал ее состояние Родион. — Просто возникла мысль, которая не дает мне покоя. Если вы не сообщали вашему мужу о том, где находитесь, а ваш телефон отключен, то как он узнал, что вы с сыном живете в Спасском?

— Я не знаю... — Аглая отвела глаза и закрутила кран. Стоило признать, что других вариантов она и сама не видела. Павел с Борисом не знаком, а больше никому и дела нет до ее семейных неурядиц. И все же Ирина не так глупа, чтобы мстить ей подобным образом. Все равно правда вылезет наружу. Особенно, если заглянуть в телефон к Борису. Если, правда, он не удалил переписку или историю звонков.

Нет, как бы там ни было, она не станет ни проверять, ни спрашивать об этом подругу. Потому что тогда их дружбе настанет конец. Не то чтобы она не сможет простить ее, сама Ирина никогда больше не посмотрит на нее так, как смотрела совсем недавно, узнав о трагедии, которая произошла в их усадьбе.

— Ирина знала вашего мужа? — не отступал Родион.

— Мне кажется, не стоит вообще говорить об этом... — пробормотала Аглая. — Пожалуйста!

— Она его знала, — хмыкнул Родион и сложил руки на груди. — А вы боитесь потерять подругу.

— Да. Боюсь. — Аглая вздернула подбородок.

—

— То, что она актриса, это известный факт, — упрямо заявила Аглая. — Но повторюсь, что предпочту незнание предательству. И все равно я не верю в то, что она это сделала. Чувствую, Ира не виновата! — Приложив руку к груди, она вздохнула.

Родион не стал ее убеждать и спорить, за это она была ему благодарна. И хоть червячок сомнений все еще шевелился в ее сердце, Аглая постаралась не обращать на него внимания. Попросила бумагу и карандаш, решив, что не стоит откладывать задуманное на потом. Когда проснется Тимоша, будет уже не до того. А ей хотелось продлить это время с Родионом. Быть с ним рядом и вспыхивать колкими мурашками, когда он вот так смотрит на нее, пронзительно и понимающе...

Карандаш заскользил по бумаге, и вскоре Аглая полностью отдалась процессу. Удивительно, как рождается созданный памятью рисунок. Она удивлялась самой себе и тому, с какой точностью запомнились ей детали, о которых она даже не упоминала: вплетенная в косу ленточка, изгиб тоненькой брови, упрямые складочки возле уголков бледных губ. Девушка-призрак в длинном платье со взглядом умудренной жизнью женщины... На вид ей могло быть лет пятнадцать, может, двадцать, но ее глаза говорили об обратном. Аглая решила, что страх изменил ее восприятие, однако менять ничего не стала.

С перстнем вышло тоже не просто. Форму и размер она изобразила сразу, а вот вензель со сложной монограммой из непонятных знаков, выгравированных на черном камне, лишь схематично. Борис никогда не снимал кольца, чтобы она могла разглядеть его в подробностях, а потом, когда родился их сын, стало вообще не до того.

О том, что Тимофей проснулся, объявил пес. Он просунул голову в дверную щель, деликатно гавкнул и, цокая когтями по полу, опять скрылся в коридоре. И уж только потом из спальни раздался громкий крик:

— Мама!

— Иду! — Аглая подняла голову и увидела глаза Родиона. Все это время он просидел за столом, внимательно наблюдая за ее действиями. И теперь смотрел на нее, не скрывая восхищения. — Вот, как-то так... — развернула она листки.

— Идите, я посмотрю! — сказал он, осторожно приподняв первый рисунок за кончики.

В дверях Аглая обернулась, все еще до конца не веря в то, с каким поистине детским восторгом этот мужчина реагировал на нее работу. Так недолго и звездной болезнью заболеть, решила она.

— Мама, мы где? — Тимофей стоял посреди кровати и оглядывался по сторонам.

— У дяди Родиона, ты забыл?

— А... а почему мы у дяди Родиона? — мягко обнял он ее за шею теплыми руками.

— Потому что... — Аглая потерла лоб и поцеловала сына в пухлую щеку. — Я тебе потом расскажу, ладно? Сначала надо позавтракать, умыться...

— Мама, надо сначала умыться, а потом завтракать! Ты мою куклу опять потеряла?

— Угу, — кивнула Аглая и взяла Тимофея на руки.

— Но ты же ее найдешь? — развернул он ее лицо к себе.

— Конечно, найду. Не переживай.

— Мы сегодня куда пойдем?

— В гости к дяде Паше и тете Ире.

Скрипнула дверь. Мальчик выглянул из-за ее плеча и помахал ладошкой:

— Костя, привет! Пойдешь с нами в гости? Я тебя с Генералом познакомлю! Он красивый и у него рыжий хвост!

Пес издал глухое бормотание, в котором ясно прозвучало, что всякие рыжие Генералы его не интересуют. У него и обязанностей куда больше, чем у всяких там, которым лишь бы поваляться и повыпрашивать со стола что-нибудь вкусненькое.

— Вот что, Аглая, — встретил их на кухне Родион. — Вы сейчас пойдете и ляжете спать. А я Тимошу накормлю. А потом мы пойдем гулять. Тимош, хочешь выгулять Костю?

— Да! Только можно, я сам его на веревочке поведу?

— Конечно, — Родион подмигнул Аглае и шепотом добавил: — Там еще кто кого на веревочке поведет.

Аглая сомневалась, но в итоге согласилась. Ей и правда нужно было добрать хотя бы пару часов сна. Она чувствовала себя растерянной, потому что отвыкла, чтобы о ней заботились. Но удивительное дело, стыдно за это не было. Наоборот, когда она увидела, как Родион и Тимофей переключились друг на друга, нашли общие темы для разговора, не стала мешать им, а тут же ушла в спальню. Заправила кровать и легла поверх покрывала. Коротко вздохнув, она закрыла глаза и провалилась в спасительный сон.

А проснулась, когда уже вовсю светило солнце, а птицы устроили самый настоящий концерт перед окном. Потянувшись, она перевернулась на спину и еще несколько минут с блаженством слушала птичьи трели. В кои-то веки ей ничего не снилось, голова не болела, а мышцы наконец-то расслабились.

Она поднялась, умылась прохладной водой и, глядя на себя в зеркало, признала, что отдых пошел ей на пользу. Да и синяк уже не так сильно бросался в глаза. Но мысль о призраке промелькнула на ее порозовевшем лице смутной тенью, напоминая о том, что он существует, никуда не делся и в любой момент может дать знать о себе.

Родион с Тимофеем были на улице, она нашла их за домом, на небольшом огороде. Скинув рубашку, мужчина окапывал грядку, мощно всаживая лопату в землю. Под загорелой кожей перекатывались мускулы, под лопатками и вдоль позвоночника виднелись следы от ранений.

Тимофей бегал вокруг с палкой, пытаясь попасть то ли по комару, то ли по мухе, и сыпал вопросами, на которые Родион отвечал спокойно и с улыбкой. Костя лежал неподалеку, щурясь от солнечных лучей. Спокойствие его было обманчиво, стоило Аглае показаться, как он тут же поднял крупную морду. Охранял территорию, поняла она. Какое-то время Аглая просто стояла в тени, не решаясь нарушить мужскую идиллию, но Родион обернулся и, вытерев лоб, окликнул ее:

— Вам лучше, Аглая?

— Мама! — кинулся к ней Тимофей.

— Все хорошо! Кажется, я выспалась на пару дней вперед, — рассмеялась она, обнимая чумазого сына.

— Тогда я быстро в душ и пойдем к Новиковым. Павел звонил. У него там пирог готов.

— Пи-рог... — пробормотала Аглая и покачала головой. Что бы ни происходило, Павел нашел свой способ бороться со стрессом.

Ароматы жареного мяса и пирогов встретили их еще на подходе к дому Новиковых. Играла негромкая музыка. Родион открыл калитку и пропустил всех вперед. Костя

— Ну наконец-то! — крикнула с балкона Ирина. — Я уж думала, вы вообще не придете!

На ней было платье небесно-голубого цвета с соблазнительным декольте, волосы уложены в красивые локоны. «Настоящая куколка!» — признала Аглая и оглядела свою поношенную футболку.

— Давайте быстро за стол! — скомандовал красный от исходящего жаром мангала Павел. — Родион Михалыч, достань там в холодильнике холодненького запить.

— Если что, я на службе, — ответил тот. — Но если ты про компот, то уже лечу пулей.

— А как же без компота? Все у меня готово, только вас не хватало!

Легкой бабочкой Ирина выпорхнула из дома, держа в руках телефон.

— Дорогие мои подписчики, я снова с вами! Прошу простить за то, что не выходила на связь, знаю, что все вы ждете моих трансляций. Дело в том, что я едва не стала жертвой жуткого преступления, и только благодаря действиям полиции, которая сумела обезвредить преступника, я осталась жива и невредима!

Ирина эффектно изогнулась и послала воздушный поцелуй в камеру.

— Прям раба любви, — склонившись к уху Аглаи, прошептал Родион.

Она прикрыла рот ладонью и тихо рассмеялась.

Во время обеда Ирина еще пару раз снимала видео, рассказывая о ценности жизни и маленьких мелочах, из которых она состоит. В эти моменты Родион смотрел на нее со странным выражением, которое Аглая никак не могла расшифровать. Конечно, ее подруга выглядела потрясающе, особенно после того, как явилась в его дом зареванная и в пижаме. Но никто не мог бы произвести большего впечатления, чем она.

— Ирина, а можно вопрос? — вдруг обратился к ней Родион.

— Конечно! Вам можно все! — взмахнула она длинными ресницами.

— У вас много подписчиков?

Новикова поиграла бровями, ее просто распирало от гордости:

— Сегодня прибавилось почти двести человек! И это еще не предел! А так, — она потыкала пальчиком на экране, — уже больше десяти тысяч.

— Ого, — уважительно крякнул Родион. — И что же, вы каждый день ведете трансляции?

— Конечно. Вот вы, наверное, думаете, что я ничего не делаю, а у меня, между прочим, заказы на рекламу. И вообще, я же рассказываю об искусстве, о театре, кино и жизни в деревне. А наша усадьба? Это же... — она осеклась и посмотрела на Аглаю. — Ой, пока я о ней ничего не говорила...

— А можно посмотреть? — протянул руку Родион.

— Конечно! Давайте, я покажу, куда нажимать, — Ирина подошла и склонилась над его плечом, едва не касаясь его щеки.

Аглая отвела глаза и, коротко вздохнув, вытерла испачканный сметаной рот сына. Павел демонстративно кашлянул и вперил в сестру суровый взгляд. Ирина поджала пухлые губки и, явно нехотя, но отступила на шаг.

— Это ведь снято недавно? — не обращая внимания на происходящее за столом, Родион поднял телефон, показывая что-то Ирине.

Из телефона звучала музыка и детский смех. Аглая моментально узнала голос Тимофея. Потом Ирина что-то рассказывала, но в этот миг стало ясно, зачем Родион задал свой вопрос. Не удержавшись, Аглая выпалила:

— Он видел репортаж!

— Кто? Какой репортаж? — отложив вилку, переспросил Павел.

— Видео, которое сняла Ирина. Муж Аглаи увидел его. Аглаи на нем нет, а вот Тимоша — да. Вместе с котом, — подтвердил ее догадку Родион.

— Я не хотела... Я не думала!.. — воскликнула Ирина. Глаза ее наполнились слезами.

Аглая вскочила, обошла стол и обняла ее.

— Я знаю, Ириш! Ты не специально.

— Вы, наверное, еще и локацию указали? — сдвинув брови, осведомился Родион.

Грудь Новиковой вздымалась, на щеках алели красные пятна.

— Господи, какой ужас!.. Какая я дура! Неисправимая дура!

— Да не корите вы себя так, — оборвал поток ее причитаний Родион. — Многие так делают. Но впредь будьте осторожны. Вас ведь не только поклонники смотрят, но и мошенники.

— Ох, Ирка, чудо ты в перьях! — ударил по столу кулаком Павел.

— А давайте сменим тему? — предложила Аглая. — Ей-богу, так хочется чего-то светлого...

— Светлое в холодильнике вместе с темным, если желаете. Но что же нам теперь с усадьбой делать? — задумался Павел. — После того, что там произошло, даже не представляю, получится ли заманить сюда людей, если мы откроем отель.

— А вы не переживайте, люди любят страшные истории. Особенно, когда они связаны с призраками и несчастными случаями, — Родион положил на тарелку еще один кусок грибного пирога.

— Вы так считаете? — моргнул Павел.

— Я уверен.

— Скажите, Аглая, вы как-то упомянули о том, что хотели посмотреть план усадьбы. Что-то показалось вам странным, — развернулся к ней Павел.

— Да, кое-что мне показалось странным... — Аглая бросила взгляд на Родиона.

— Вот и обсудим. А я тут покопался в документах бабушки и нашел кое-что. Думаю, вам будет интересно. Помните, вы спрашивали про рисунок, который нашли в коробке? Есть и другие. Но что особенно удивительно, так это то, что лежало вместе с ними.

Глава 46

— И что же там такого удивительного? — заинтересованно спросила Ирина. — Ну, не золото же и бриллианты? Бабуля подарила мне свои украшения еще при жизни. Я даже иногда надеваю ее сережки или цепочку с янтарем. Дорогих вещиц у нее никогда не было. Обручальное кольцо тоже простенькое.

— Да, бабушка Аня себя не украшала, как новогоднюю елку, — усмехнулся Павел.

Ирина демонстративно надула губки:

— А все люди разные, Паша! Особенно, женщины! И в этом наша прелесть, правда, Глаша?

Аглая кивнула. В ее жизни украшения тоже не играли особой роли.

— А вот у деда было кольцо так кольцо! Массивное такое, грамм тридцать, не меньше. Помнишь, Паш?

— Конечно, помню. До сих пор не понимаю, куда оно делось.

— Украли, чего тут понимать, — передернула плечами Ирина. — Стащили с пальца, когда он лежал там ночью в парке, мертвый! Ничего святого нет у того, кто слямзил его перстень!

— Так у него пропало кольцо? — вступил в разговор Родион. — А в полицию заявляли?

— Заявляли, а что толку? Нигде так и не всплыло. Поди расплавили в какой-нибудь подпольной мастерской. Одного понять не могу,

— Я понял, — Родион бросил внимательный взгляд на Аглаю. — Интересная история с этими кольцами получается...

— Какая история? — оживился Павел.

— У моего мужа тоже перстень пропал, — ответила она. — Золотая печатка.

— Ах, вон оно что... Ну, ребят, даже не знаю, что сказать. В Спасском на воровство никто никогда не жаловался. Двери не запирают, если в магазин идут. И за хозяйством друг у друга присматривают. Может, я и ошибаюсь, но не хотелось бы теперь смотреть на всех с подозрением, — подытожил свою речь Павел.

— Ваш муж мог снять перстень и оставить его в машине. Машину, кстати, нашли неподалеку, за холмом. Надо будет дойти и посмотреть. И вообще, как-то решить вопрос. Не дело, что она стоит там бесхозная.

Аглая покосилась на играющего сына. Родион был прав. Ей придется и осмотреть машину, и позвонить свекрови, и принять какие-то решения, о которых сейчас даже думать не хотелось.

— Так что вы обнаружили, Павел? — обратилась она к Новикову, желая сменить тему.

— А я все сюда принесу, хорошо? — предложил тот. — Родион Михалыч, ты как, посидишь еще с нами, или тебе уже пора? Уж больно погода хорошая после ливня. Летняя гроза ведь как очищение, если рассуждать поэтически. Природа оживает и... Э... — Он хлопнул себя по лбу: — Простите, Аглая... Плету сам не знаю, что! Это у нас семейное.

— Да что вы такое говорите, Павел! — возразила она. — Так и есть...

— Я еще побуду у вас, если вы не против, — смутился Родион.

— Вот и отлично! Нам с вами как-то спокойнее, Родион Михалыч. Сейчас принесу. Вы, Аглая, творческий человек, художник, вам будет интересно. Наша бабуля, конечно, не профессионал, но все же, на мой взгляд, она была необычайно одаренным человеком.

Павел ушел в дом, но скоро вернулся, держа в руках большую старинную шляпную коробку с поблекшим цветочным рисунком.

— Вот оно — самое настоящее богатство! — сказал он, осторожно ставя ее на стол. — Дневники, воспоминания, газетные вырезки. Кладезь информации для книги, которую я теперь просто обязан написать. Подумать только, сколько всего интересного было в ее жизни!

— Пока она замуж не вышла, — фыркнула Ирина. — Дед ей всю жизнь испортил!

— Если бы она за него не вышла, то не было бы наших родителей, а потом и нас, —укоризненно погрозил пальцем ее брат. — Знаете, я все чаще думаю о том, что все эти танцы с бубнами имеют смысл только ради детей. И потом, дед ведь не всегда был таким. За что-то же она его полюбила. И несмотря ни на что, его не оставила.

— В послевоенное время к браку относились серьезнее, чем сейчас, — согласился с ним Родион.

— А вы к браку относитесь серьезно? Вы ведь тоже были женаты? — встряла Ирина. — И тоже, наверное, по любви? Чего ж тогда не вышло?

— Заставить любить невозможно, — развел руками Родион. — Главное, понимать, что жизнь не заканчивается, когда заканчиваются отношения. Иногда лучше просто отпустить.

Аглая задумалась. Если бы Борис не упирался в своем решении забрать Тимофея, то все могло бы сложиться иначе. Он бы остался жив. А она могла бы даже простить ему его поведение, разрешила бы видеться с сыном, если бы он стал другим. Но другим Борис становиться не желал...

— Вот эти рисунки я имел в виду, — положил перед ней два пожелтевших от времени листка Павел. — Мне кажется, их рисовал один и тот же человек.

Аглая придвинула их к себе и вновь ощутила странный холодок под ребрами. Как и тогда, когда смотрела на тот, первый рисунок.

Совершенно детская манера: палки, кружочки, кривоватые домики и елки с неуверенными косыми линиями поверх коротких черных отрезков. И снова ярко-красные всполохи, которые первыми бросались в глаза. Единственное, что отличало один из рисунков, это черный крест посередине.

— Понятно, что ничего непонятно, — резюмировала Ирина, разглядывая художества. — Карта, что ли?

— Похоже... — согласилась Аглая. — А вы уверены, что это не вы сами рисовали в детстве? Ириш?

— Не, ты что! Это точно не мое.

— И не мое, — забрал листки Павел. Придерживая очки, он еще раз посмотрел на рисунок. — Ладно, это мы убираем. Помните, Аглая, мы с вами говорили о девушке, которую бабуля встретила в тайге? Оказывается, она описала эту встречу в дневнике. Собственно, каких-то особых подробностей, о которых она умолчала, там нет. Я правда бегло просмотрел. — Он достал блокнот с картонной обложкой, на которой был изображен Медный всадник. — Но есть масса иллюстраций! Это один из ее блокнотов, третий, видите? Они пронумерованы. В первом она написала о своем военном детстве, об отце, который погиб незадолго до победы, и о матери. Второй об учебе в медицинском. А вот тут как раз о геологических походах, в которых она участвовала.

Аглая вытерла руки полотенцем, прежде чем взять в руки семейную реликвию. Эти разговоры отвлекали от тяжелых раздумий, вносили в ее нынешнее состояние если не спокойствие, то уж точно ощущение дружеского участия и поддержки. Ирина сидела рядом, приобняв ее за талию, от нее приятно пахло нежными духами. А от близости Родиона Аглаю кидало то в жар, то в холод, а сердце сладко замирало от того, что он не сводит с нее глаз.

Перелистывая страницы, Аглая вскоре углубилась в чтение. За ровным округлым почерком разворачивалась невероятная история молодой женщины-врача, которая рассказывала о тайге, о геологах, о растениях и зверях, которых они встречали на своем пути. Она не слышала, как Павел принес и раскочегарил самовар, о чем они говорили с Родионом и Ириной, все ее внимание было отдано небольшим зарисовкам, написанным простым и понятным языком, а главное, карандашным эскизам в конце страниц. Анна Николаевна Новикова обладала несомненным талантом говорить о вещах просто, а вот в изобразительном искусстве могла бы достичь реальных высот.

Когда очередная страница была перевернута, и ей на колени упал засушенный василек, Аглая

«17 августа, 1967 года, Двинская тайга, устье реки Мизень

...она появилась внезапно, или я, задумавшись, пропустила ее появление. Странно, за время похода я научилась реагировать на каждый хруст и покачивание ветки. Тайга не терпит равнодушия и может за это жестоко отомстить. Поэтому, увидев девушку, я растерялась. А кто бы не растерялся? На десятки, а то и сотни километров вокруг никого, кроме диких зверей и птиц, и вдруг девушка... Я окликнула ее, решив, что где-то здесь есть поселение, о котором мы не знаем.

Она выглядела необычно, но меня это не удивило. В деревнях до сих пор донашивают то, что осталось с незапамятных времен. Что-то, конечно, перелицовывают, но встречаются и вот такие платья, длинные, холщовые. (А я все мечтаю, что скину сапоги и наконец переоденусь в босоножки! Страшно соскучилась по нарядам. Есть у меня ситец в синий горох, надо будет сшить из него сарафан! И купить наконец «Злато скифов», не пожалеть денег. Мне флакона надолго хватит. Я же все время в белом халате буду на работе...) Пишу, а самой стыдно за свои мечты. Потому что эта девушка произвела на меня какое-то невероятное впечатление. Длинные косы цвета спелой пшеницы, синие, словно васильки, глаза, а ресницы! И безо всякой туши! И такая нежная кожа, что кажется, будто она соткана из тумана...

Я позвала ее, и она подошла. Села прямо на траву, скрестив ноги, а сама смотрит на меня так пронзительно, словно в самую душу. Мне захотелось расспросить ее о том, кто она и откуда. Но она не ответила ни на один мой вопрос, только кивала и улыбалась. (Возможно, немая?). Руки у нее чистые, одежда тоже. Я в своих сапожищах рядом с ней похожа на медведицу. Она маленькая, тоненькая, хрупкая. Рассказала ей, что я врач, что работаю в геолого-разведывательной экспедиции. Она слушала внимательно, но не как ребенок, а... Не могу объяснить. Подумаю и допишу.

Должно быть, где-то все-таки есть деревня или село, надо посмотреть в картах или спросить у Яглыча, тот лучше всех знает местность.

Пахло от девушки сосной и ромашками.

Живут же люди и без духов как-то... Мещанство отвратительно! Но духи — это ведь так по-женски... И что же, получается, что я...(зачеркнуто)

Сейчас, грешным делом, подумала, что это та самая девушка, о которой мы слышали от поселковых. Мол, лечит то ли наложением рук, то ли взглядом. В такие моменты мне становится не по себе. Живем в двадцатом веке, а люди продолжают верить в чудеса. Всему есть объяснение, вот что я скажу. Как врач и советский человек, я не могу поддерживать разные суеверия… правда, Яглыч тут порассказывал всякого... (зачеркнуто)

В общем, интересная ситуация приключилась. Сидим мы и смотрим друг на друга. Мне бы угостить ее, а у меня только горстка конфет (спасибо Женьке, сунул мне перед переправой, для повышения сахара в крови.) Я вообще не сладкоежка, тут воздух такой, что никаких сластей не надо! Конфету она взяла.

Меня окликнул дежурный. Каюсь, когда есть возможность, люблю посидеть в одиночестве и порисовать. В группе одни мужчины, все ко мне хорошо относятся, но считают своим долгом развлекать. А у меня развлечения свои. Когда выйду замуж, обязательно попрошу мужа иногда оставлять меня одну. Надеюсь, это не обидит его?

Когда вернулась, девушки уже не было. Ушла моя «лесная царевна». А ведь я хотела сделать пару фотографий, так она мне понравилась! Но после себя она оставила рисунки. И когда только успела! Странные рисунки, непонятные.

Показала Яглычу и всем нашим. Почесали бороды, ничего не поняли...»

Аглая откинулась на спинку стула в полнейшем изумлении не столько от прочитанного, сколько от рисунка, который увидела на сером блокнотном листе.

Девушка выглядела как живая! Нет, карандаш кое-где, конечно, подстерся, но эти глаза, эти волосы...

— Не может быть... — прошептала она.

— Аглая? — позвал ее Родион.

Она мотнула головой, приглашая его отойти в сторонку. В это время Ирина учила Тимофея играть в бадминтон, а Павел мудрил с заваркой, смешивая ее из разных бумажных пакетиков.

— Павел, у вас, говорят, баня чудесная? — спросил Родион.

— Баня, конечно, старая, но шикарная! — подтвердил Новиков. — Аглая не даст соврать.

— А можно взглянуть? Тоже задумался о постройке бани.

— Конечно! И попариться можно! К вечеру будет готова!

— Я провожу, — торопливо выбралась из-за стола Аглая, прижимая к себе дневник.

Они вышли за заднюю калитку, и она раскрыла его перед ним.

— Это невероятно! Только взгляните, это же она!

— Очень похожа, — с некоторым замешательством признал Родион.

— Это точно она... Но ведь это было так давно. Не понимаю, что теперь с этим делать.

— Честно, я тоже не знаю. — Родион дотронулся до ее руки и хрипловато добавил: — А вы что решили, Аглая?

— Я? О чем вы?

— Что вы решили? Уедете?

Она опустила глаза, не в силах выдержать его взгляд.

— Еще не думала.

— Я хотел вам сказать, что...

— Родион Михалыч! — донесся до них голос Павла. — Аглая! Идите пить чай!

— Зовут... — прошептала она.

— Зовут. Пойдемте?

После второй чашки ароматного чая, Аглая спросила:

— Павел, вы позволите дочитать этот дневник?

— Да, конечно, если вам интересно. Изучайте все, что в коробке! Вы же останетесь у нас?

— Пока да. Но мне не хочется вас обременять своим присутствием.

— Не говори глупостей! — возмутилась Ирина. — Будем с тобой наряжаться и гулять по селу!

Аглая испуганно вздрогнула.

— Паш, в коробке точно нет никакого клада? — прильнула к плечу брата Ирина. — Ну, может, хоть какой-нибудь ма-а-аленький кладик?

— А чем я тебе не клад, а? — усмехнулся брат.

— Клад, конечно! — Ирина заглянула в коробку, а потом выудила из нее двумя пальцами соломенную куколку. — Ого! Вы это видели?

— Ура! Моя кукла нашлась! — крикнул Тимофей и, отбросив ракетку, подбежал к столу.

— Это не наша... — попыталась остановить его Аглая, но спорить оказалось бессмысленно. Мальчик уже выхватил соломенное чудо из рук Ирины.

— Я могу отдать вам свою спальню, а себе поставить диван в кабинете, — быстро произнес Родион, склонившись к Аглае.

— Однако! — вскинул брови Павел и почесал кончик носа, пряча хитрую улыбку.

Глава 47

— Я в том смысле, что места у меня достаточно. Есть еще пристройка, летняя кухня. Сам я постоянно в разъездах, — торопливо пояснил Родион.

— Да я так и понял! Нам с Ирочкой тоже не хочется отпускать Аглаю. И потом, ну как она поедет? — Павел со стуком поставил чашку на блюдце. — В ее состоянии, после всего пережитого? Еще вчера я бы сказал, что Спасское — лучшее место для поправки здоровья и нервной системы, а сейчас остается только развести руками... И все же, дорогая Аглая, все мы готовы предоставить вам не только крышу над головой, но и любую помощь!

— А Глашка у нас теперь богатая вдова, — хмыкнула Ирина. — Лакомый кусочек для всяких проходимцев.

— А вот тут, Ирочка, ты не права, — с видимым облегчением ответила Аглая. — Почти все имущество моего мужа записано на его мать.

— Но ведь Тимоха его сын, разве ему не положено наследство?

— Наверное, положено. Но, честно, мне и раньше от него ничего не надо было, а теперь уж и подавно...

— Тебе не надо, а ребенку пригодится, — уверенно заявила подруга. — Родион Михайлович, извините, конечно, но ваше предложение нам не подходит. Неправильно, если молодая женщина с ребенком будет жить у мужчины вот так, с бухты-барахты. Слухи пойдут, а оно нам надо?

Аглая заметила, как у Белозерова покраснели скулы. То ли от чая, то ли от духоты, которая вновь завладела воздухом, то ли, и правда, от осознания пикантности ситуации. Село — не город, тут все как на ладони. После гибели мужа вот так переехать в дом участкового означало показать себя в глазах местных не с самой лучшей стороны и вызвать всякие сплетни не только о характере их отношений, но и о том, что случилось ночью в усадьбе.

— В общем, мы договорились: Аглая с Тимошей остаются у нас, я уже и комнату приготовил. Там только полы и окна помыть осталось.

— Ой, это мы сделаем! — захлопала в ладоши Ирина. — Да, Глаш?

— Да!

— Ну, тогда я пойду. — Родион неохотно выбрался из-за стола. — Спасибо вам огромное, все очень вкусно.

— Я провожу! — Аглая поднялась вслед за ним.

Когда они оказались на улице, мужчина огляделся по сторонам, а затем спросил:

— Я ведь не поставил вас в неудобное положение перед вашими друзьями? Вы простите меня, Аглая, просто... Пока вы были у меня дома, все будто изменилось. Не знаю, как сказать. Ну, ладно... Главное, что вы здесь, рядом. Еще эта история с призраком... Чувствую себя подростком: тайны, привидения... Очень хочется разгадать.

— Мне тоже! — с чувством ответила Аглая. Найти человека, который бы разделял с тобой не только горести и радости, но и желание докопаться до истины, это какое-то невероятное везение и огромная удача! Она и сама ощущала себя подростком.

— Что ж, может, тогда через какое-то время сходим к холму, к машине? Заодно поговорим обо всем?

— Отлично! Приходите, как сможете! Я буду вас ждать!

Он ушел, но по дороге несколько раз обернулся, чтобы помахать.

Аглая вернулась. Вместе с Ириной они занялись уборкой в ее будущей комнате. Раньше там была спальня Анны Николаевны, которая все это время стояла закрытой. Ирина рассказывала о бабушке, о своем детстве, бережно касаясь ее вещей, и столько в ее словах было нежности и любви, что Аглая в очередной раз признала, что та бравада, с которой Новикова выходила в мир, скрывала ее настоящую сущность.

— Тебе нравится Белозеров? — спросила она, окуная тряпку в ведро. Одетая в простую рубашку и джинсовые шорты, Ирина не переставала быть настоящей красоткой.

— А тебе? — вздрогнула Аглая. Ситуация напомнила ей ту, что произошла когда-то между ними из-за Бориса.

— Классный мужик, — неумело отжимая тряпку, ответила Ирина. — Я перед ним и так, и эдак, а он только на тебя смотрит. И как это у тебя получается, не понимаю?

— И ничего он не смотрит, — покраснела Аглая.

— Смотрит, смотрит! Еще как! Аж руки трясутся! — хохотнула подруга. — Ты не подумай, я только за.

— Да что ты такое выдумала?.. Не надо мне сейчас ничего!

— И очень зря. Клин клином вышибают. Слушай, у меня тут такое дело... — понизила голос Ирина и оглянулась на закрытую дверь. — Я Пашке еще не говорила. Сегодня мне один чел написал... Он известный актер.

— Ира! — выпучила глаза Аглая.

— Не-не, я про другое! Он антрепризу предлагает. Увидел меня и пригласил попробоваться на одну из ролей.

— А ты уверена, что это именно актер, а не... — Аглая наморщила нос. Что, если это опять какой-нибудь мошенник?

Ирина шлепнула тряпку на подоконник и закатила глаза:

— Глашка, я теперь любого через лупу буду проверять! И никогда больше не влюблюсь!

— Любовь не спрашивает, когда ей случиться. Уж ты-то об этом прекрасно знаешь.

— Знаю, но тут другое. Он попросил прислать видеовизитку с монологом. Без косметики и украшений. Я подумала, а почему бы и нет? Тем более, что написал с официального, подтвержденного аккаунта. А зовут его Виталий Бобров.

— Да ты что? Тот самый Бобров? — всплеснула руками Аглая. — Это который в «Таежном романе» лесника играл, да?

— Ага.

— Так ему же уже... — Аглая поморгала, подсчитывая в уме. — Он еще моей бабушке еще нравился.

— А я о чем? — расхохоталась Ирина. — Как говорится, приступая к работе, проверьте наличие средств безопасности! А что безопаснее старческого возраста?

— Да ну тебя, Ирка! Сейчас вон тенденция по принципу: седина в бороду, бес в ребро. И столетние женятся.

— Ну, пусть предлагает, а я рассмотрю! — Ирина повозила тряпкой и вдруг заметила что-то снаружи: — Ты глянь! Катерина... Чего это она к нам пришла?

Аглая вытянула шею и действительно увидела поповскую племянницу у калитки. В руках у девушки была накрытая белой тряпицей корзинка.

«И щеки у нее румяные, словно наливные яблочки, и грудь на зависть... Как я ее вообще могла с призраком перепутать?» — опять поразилась Аглая.

И тут появился Павел. Они с Катериной обменялись парой фраз, корзинка перекочевала из ее рук в его.

— Пашка-то мой хвост распушил! — удивилась Ирина.

Павел что-то говорил, а Катерина,

— Нравится она ему, — шепнула Аглая. — А он ей.

— Мой Пашка? Ей?! — Ирина ахнула, дернулась вперед и ударилась лбом о стекло. — Вот те раз!

— Вот те два, — рассмеялась Аглая. — Ну, скажи, красивая же пара?

— Он вообще-то ее старше, — засомневалась Ирина. — Она ж совсем еще девчонка!

— Не скажи, она поумнее многих будет, — возразила Аглая и тут же добавила: — В смысле, хозяйственная!

— Да ладно, чай и я не глупая, все понимаю.

Как оказалось, Катерина принесла свежий хлеб и пироги, о чем им сообщил Павел, когда они вышли на улицу. Выглядел он возбужденно-радостным, хватался то за одно, то за другое: то бежал топить баню, то снова ставил самовар.

— Все в селе знают о том, что произошло, — сказал он, выкладывая пироги на блюдо. — А это, так сказать, утешительное угощение.

— Вкусненько, — откусила кусок Ирина. — Но у тебя, Паша, лучше.

Павел бросил на сестру недовольный взгляд, потом махнул рукой и снова ушел к бане.

— Жалко брата отдавать, да? — прищурилась Аглая.

Тимофей уминал уже второй пирог, кот терся возле его ног, наслаждаясь тем, что пса Костю забрал хозяин.

— Немного, — шмыгнула носом Ирина. — Но если он будет счастлив, то пусть катится к своей Катерине! Слушай, а что там с усадьбой-то? План надо посмотреть? Я принесу!

— Погоди, Ира, — остановила ее Аглая. — Посиди со мной. Я хотела еще в коробке покопаться, почитать воспоминания Анны Николаевны.

Любое упоминание усадьбы отзывалось внутри холодком.

— Конечно, посижу, если ты просишь. — Ирина придвинула к себе шляпную коробку и заглянула внутрь. — Но ты же сделаешь то, что обещала, да, Глаш?

Аглая ответила не сразу. Сперва открыла дневник, прижала сухой стебелек василька пальцем к бумаге, и только потом взглянула на подругу:

— Ты про что?

— Про усадьбу, — подняла на нее удивленные глаза Ирина. — Понимаю, что теперь тебе, наверное, страшно вообще туда идти... Но послушай, — Ирина протянула руку и коснулась ее руки, — все рано или поздно забывается. А Борис сам виноват. Ты подумай, пожалуйста. И не отказывайся, ладно? А план мы вечером вместе с Пашей посмотрим.

— Да, лучше вечером...

— Хочешь, вместе почитаем? Что-то я уже устала от этих домашних дел.

Они расчистили стол и поставили коробку посередине. Аглая положила блокнот перед собой, а Ирина, сунув в зубы новый пирог, выгребла несколько газетных листков.

— Как там у Булгакова: и, боже вас сохрани, не читайте до обеда советских газет, — жуя процитировала она. — А мы уже после обеда, нам можно.

Попивая остывший чай, Аглая вновь окунулась в геологические будни и истории из врачебной практики Анны Николаевны. После Двинской тайги она ездила в Нижнеамурскую геологоразведочную экспедицию, затем на Среднюю Волгу. Упоминаний о «лесной царевне» больше не было. И лишь когда блокнот практически подошел к концу, она увидела запись:

«21 апреля, 1971 года.

Частенько я думала о той девушке, которую встретила в тайге, рядом с рекой Мизень. И когда стало известно о том, что в тех краях обосновалась секта, первое, что пришло мне на ум, что она была одной из них. Странно и нелепо некоторые распоряжаются своей жизнью. Сегодня День Рождения Владимира Ильича Ленина! Человека, который дал каждому из нас возможность жить и строить коммунизм! Чего не хватает этим людям, которые верят уголовникам?

Разволновалась, а мне нельзя, скоро рожать. Саша много работает, у него ответственная должность. Отсюда вспышки недовольства, бессонница. Он очень умный и начитанный, но я все чаще думаю, что... (зачеркнуто несколько раз) Я люблю его. Родится ребенок, и все станет хорошо...»

Аглая потерла глаза и хотела предложить Ирине сделать перерыв, как вдруг подруга воскликнула:

— Охренеть! Ну и ну... Глашка, ты только посмотри! Я чуть было не решила, что это он! Да ведь газете-то до хренища лет!

— Ира, ты чего при ребенке выражаешься? — окликнул ее брат.

— Паша, если бы ты это увидел, тоже бы выразился!

— Да что там такое, Ириш? — склонилась к ней Аглая.

— А то! Посмотри сама! Ну ведь одно лицо!

Ирина развернула газетный лист, и Аглая, мазнув взглядом по названию статьи «Опиум для народа», уставилась на размещенные под ней фотографии.

— Это...

У нее закружилась голова, а к горлу подступила тошнота.

— Глаша, ты чего бледная такая? Паша! Паша!

Глава 48

— Ни на минуту вас нельзя оставить, девочки! — сокрушался Павел, заглядывая в глаза Аглаи и сжимая ее запястье, нащупывая пульс. — Ирка, опять твои проделки? Любого доведешь!

— Да что сразу я? — пыхтела сестра, махая на Аглаю газетой. — Это жара и нервы!

— Все хорошо, не стоит беспокоиться, — пыталась отбиться от заботы Новиковых Аглая. — Правда, я в порядке!

— Идите лучше в дом, там попрохладнее, — посоветовал Павел и коснулся ее лба внешней стороной ладони. — Температуры вроде нет.

— Иди уже, Паша, мы сами разберемся! Может, это у нее по-женски.

— А-а-а... — смутился тот и, извинившись, ушел.

— Ира, у тебя язык без костей! — возмутилась Аглая.

— А у тебя с костями? — приподняла бровь подруга. — Вот то-то же. А я ведь права, да? Тоже, когда увидела фотку, обомлела. А сейчас смотрю и понимаю, что не особо и похож.

Сказано это было, как всегда, с полной уверенностью, и все же Аглая понимала, что Ирина пытается успокоить ее, хотя сама до сих пор выглядела обескураженной. И было из-за чего. Как-будто ее нервам было недостаточно впечатлений!

— Мама, ты заболела? — прижался к ней Тимофей. — Почему дядя Паша ругался?

— Дядя Паша привык обо всех заботиться, вот и нервничает по любому поводу и без, — потрепала его по голове Ирина. — Иди поиграй!

— Я пить хочу!

— Вот тебе компот, пей и иди играть! — безапелляционно заявила Ирина, передавая ему стакан. Нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу, она дождалась, когда мальчик напьется, а потом с жаром прошептала: — Глашка, тебе срочно нужно развеяться! Что ты уперлась в эти дневники? Пойдем найдем тебе красивое платье, сделаем прическу, губы накрасим и...

— Ир, я, пожалуй, пройдусь, если

— А я что говорю? — уперла руки в бока подруга.

— Одна пройдусь.

— Э... Одна?

— Да. А ты за Тимошей присмотри, пожалуйста. Продышусь, до магазина дойду. Надо что-нибудь купить?

Ирина обиженно передернула плечами:

— Не знаю. Хозяйством у нас Паша занимается.

— Я ненадолго, ладно? Следи, чтобы Тимоша не перегрелся.

— Хорошо. Тим, — окликнула мальчика Ирина, — ты в карты умеешь играть?

— Нет!

— А хочешь, научу?

Аглая закатила глаза, но спорить не стала. Прихватила газету и, сложив ее вчетверо, направилась к калитке.

— Посидишь с тетей Ирой? — успела она перехватить бегущего сына. — Я скоро приду.

— Ладно! — Ребенок понесся дальше с криком: — А мама говорила, что в карты играют только бандиты!

— Глаш, серьезно? — выпучила глаза подруга.

— Серьезнее некуда, — отмахнулась она.

— А в «дурака»-то хоть можно?

— Можно!

Аглая переходила с шага на бег, чтобы поскорее добраться до дома участкового. Она не знала, на месте ли он, но ей было необходимо увидеть его и поговорить о том, что она только что увидела. Никаких четких мыслей у нее насчет этого не было, но ощущение того, что заметка в старой газете несет под собой что-то важное, не покидало ее.

Запыхавшись, она остановилась, дабы перевести дыхание, и увидела Ольгу Лаврентьевну. Женщина шла навстречу и, заметив ее, помахала.

— Здравствуйте! — крикнула она. — Ужас-то какой! Это правда, что ваш муж с крыши упал?

Аглая поморщилась. Вокруг были дома, где на огородах работали хозяева. Громкоголосую Ольгу Лаврентьевну было слышно на всю улицу. С другой стороны, все и так уже знают о трагическом случае, и теперь наверняка интересуются тем, какого черта ее муж полез на ту злополучную крышу. Так и вышло. Следующее, о чем спросила женщина, касалось именно этого.

— Я не знаю, зачем он туда залез, — ответила Аглая, желая как можно быстрее уйти.

— Странно, очень странно! — заявила Ольга Лаврентьевна, смерив ее подозрительным взглядом. — Я вот в одной книге читала, так там герой таким образом хотел впечатление произвести.

— Произвел?

— Так он психический был, вроде.

— Ну вот, считайте, что и здесь такая же история, — выдохнула Аглая.

— И чего людям не хватает? — пробормотала женщина. — И все-таки как же странно все это... Новиков вон тоже с ума сошел, пока в усадьбе жил. Нехорошее место... А вы сами-то как? — запоздало спросила она. — Уедете теперь?

— Я еще не решила.

— А... Я ведь сразу поняла, что у вас с мужем все плохо. А сынок-то у вас как?

— Да ничего... держимся.

— Вы это, у психиатра проверьтесь.

— В смысле?..

— Ну, если у него отец не в себе был, оно ведь, поди, передается?

— Вы извините, Ольга Лаврентьевна, мне идти надо.

— Ну да, ну да, идите с богом...

Аглая припустила вперед, спиной чувствуя ее взгляд. Но скоро ей стало все равно, потому что впереди показался дом Белозерова. Машина стояла возле него. Без стука она вошла через главную дверь с вывеской и только потом постучалась в его кабинет.

— Родион Михайлович, можно?

Мужчина сидел на стуле, она застала его в тот момент, когда он переобувался. Судя по всему, это давалось ему с трудом. Чтобы протолкнуть больную ногу в высокий болотный сапог, Родион изогнулся, на покрасневшей лбу выступили вены.

— Аглая? — смутившись, воскликнул он. — Заходите! А мне в соседнюю деревню надо, там плотину прорвало. Вот собираюсь, надо осмотреть все. Мало ли, кто специально нашкодил. Ущерб описать... А тут вы...

— Зайти попозже? — хрипловато спросила она. — Хотя... А можно я с вами поеду? Мне нужно кое-что рассказать.

— Конечно! Я буду только рад. Сейчас...

— Я помогу!

— Да нет, я сам! — остановил он ее. — Вы пока рассказывайте!

— В общем, мы с Ирой разбирали бумаги Анны Николаевны. В дневнике она написала о том, что девушка могла быть из секты, — Аглая смотрела на то, как Родион натягивает сапог, и выдохнула с ним в унисон, когда ему это удалось. — В этой газете есть статья, и в ней... Вот, посмотрите! — Она развернула газету, и в этот момент дверь открылась.

— Всем здравствуйте! — Иван Петрович с интересом оглядел их и, крякнув, продолжил: — Прошу прощения, если помешал интимному, так сказать, разговору. Родион Михалыч, я ведь к тебе по делу. Третий день, понимаешь, кота своего найти не могу. Уж не украл ли кто? Слухи по селу ходят, мошенники какие-то объявились. Опять же... кхм... несчастный случай в усадьбе. Народ волнуется.

Аглая обомлела. Так вот что значит жить в тихом месте, вроде Спасского. Воистину, у Христа за пазухой!

— Кот ваш у Новиковых обретается, — выпалила она. — Полчаса назад его видела. И во флигель он к нам приходил.

— Вот ведь свободолюбивая скотина! А я ему рыбки наловил, понимаешь! — делано всплеснул руками старик. — А чего ж случилось-то ночью в усадьбе? Никто толком не знает, но все интересуются.

— Несчастный случай, как вы сами и сказали, — ответил Родион. — Как раз обсуждаем этот вопрос с гражданкой Потаповой. У вас все, Иван Петрович?

— Да-да, я ж так, мимо проходил. У меня и дел по горло!

Когда старик ушел, Аглая вновь развернула газету.

— Не понимаю, как это возможно. Вот, — она ткнула пальцем в первый кадр. На нем был изображен мужчина с пронзительным взглядом и кривоватой усмешкой.

— Дмитрий Линчук... Лидер секты огня... Уголовник. После очередного срока в целях обогащения организовал секту из доверчивых советских граждан в районе притока северной Двины, — прочел вслух Родион. — Да, я слышал об этом. Линчук убеждал сектантов, что им нужно отдать ему все свои деньги и имущество, чтобы очиститься. Секта просуществовала чуть больше десяти лет, пока их обнаружили. Когда следователи и оперативники прибыли на место, там все полыхало. Самого Линчука нашли через три дня, мертвого. Его и трех приверженцев застрелили. Ценностей при нем не нашли. Эту фотографию взяли из уголовного дела, здесь он только начинал свою деятельность в качестве лидера секты. Называл себя отцом Дементием. И, кстати, вокруг поселения эксперты обнаружили следы пожарищ. А там... черепа и кости. Что-то, конечно, звери растащили.

— Этот крест, —

— Вы уверены? — Родион приблизил газету к глазам.

— Очень похож. А еще... Вот этот человек, посмотрите. Сначала сходство увидела Ира, а потом я. Наверное, это чистая случайность, и я зря переживаю, но...

— Да, тут оставшиеся в живых сектанты... А ведь и правда похож на вашего мужа... Вот что, я отправлю запрос в МВД. Грифа секретности на нем нет, так что узнаем, кто этот человек. Сейчас сделаю и поедем.

Через полчаса они уже сидели в машине и ехали по пыльной дороге в соседнюю деревню. Аглая смотрела на золотистые поля и зеленые рощи, на голубое, без единого облачка небо и не переставала думать о том, что на фотографии в старой газете изображен двойник ее мужа, Бориса. Тот же взгляд, рот, нос... Если закрыть ладонью удлиненные волосы, то получится один в один!

В деревеньке, что примостилась в излучине реки, Родион сразу же взялся за дело. Аглая наблюдала за тем, как он полез в воду и побрел к кирпичному подтопленному зданию. Из воды торчали бревна, мужики курили и матерились, сетуя на сгнившие опоры.

Через полтора часа после того, как Родион оформил бумаги и опросил местных, они отправились обратно в Спасское. Аглая переживала за сына, но стеснялась попросить его позвонить Новиковым. Благо, добираться было недолго. И за разговором время пронеслось незаметно. А говорили они, в основном, о ней. Родион спрашивал ее о Тимофее, о ее студенческих годах, о любимых фильмах и книгах.

На обратном пути, глядя в окно, Аглая заметила на холме золотящиеся в солнечных лучах стены усадьбы. Изумрудная зелень скрыла их уже через мгновение, и она ощутила непреодолимое желание вернуться туда.

— Я приду, как только получу ответ из архива, — сказал Родион, остановив машину возле дома Новиковых.

— Я буду ждать, — ответила она, глядя в его глаза.

Ирина записывала на террасе видео:

— Мы расстаемся навеки; однако ты можешь быть уверен, что я никогда не буду любить другого: моя душа истощила на тебя все свои сокровища, свои слезы и надежды. Любившая раз тебя не может смотреть без некоторого презрения на прочих мужчин, не потому, чтоб ты был лучше их, о нет!

Аглая замерла и несколько минут стояла, пораженная ее лицом и голосом.

— Ой, Глашка, наконец-то! — подскочила подруга.

— Что ты читала?

— А, это Лермонтов, монолог Веры. Ужасно, правда?

— Это прекрасно, Ира.

— Да ну тебя, Глашка, ты надо мной смеешься. Тимоша спит. Он у тебя сообразительный, обыграл меня в «дурака». Где ты была? Дай-ка угадаю, у Белозерова?

Глава 49

— Ну почему сразу у Белозерова? — покраснев, пробормотала Аглая. И ведь понимала, что обмануть подругу не удастся, а вот вылетели слова, будто сами собой.

— Покровское можно за полчаса обойти, а тебя сколько не было? И не спорь, я сразу поняла, что он тебе нравится!

— Даже если так, это совсем не значит, что... — Аглая внимательно посмотрела на Ирину, а затем признала: — Да, я была у него, но вовсе не за тем, о чем ты подумала.

— Да ладно тебе, я же говорю, что ничего не имею против! Наоборот, если вы...

— Я отнесла ему газету из вашей коробки.

— Газету? Зачем?

— Я узнала крест. То есть, конечно, я могу ошибаться, но... — Аглая помотала головой. — И тот молодой человек, на второй фотографии, он так похож на Бориса!

— Ну, Глашка, — усмехнулась Ирина, — знаешь, чем заинтересовать мужика! Это я про Белозерова, если что. Но при чем тут твой бывший муж, к тому же, прости, мертвый? Сходи в церковь, поставь за него свечку и забудь, как страшный сон!

— Забыть? Ира, он отец моего сына.

— Понимаю! А еще знаю, что после внезапного ухода близкого человека постоянно мерещится то его голос, то присутствие. Мне вот тоже иногда казалось, что бабушка где-то рядом. То вдруг почудится, что запахло сырниками с кухни, то спицы застучат. Память никак не хотела смиряться с ее уходом.

— А твой дед?

— А что мой дед... — Ирина поджала губы и отвела глаза, задумчиво глядя вдаль. — Если ты про то, вспоминаю ли я о нем, то да, вспоминаю. И, как правило, не в самые лучшие моменты. Знаешь, как он ко мне относился? Смеялся и говорил, что я тупенькая. Что ничего путного из меня никогда не выйдет. И что нос у меня длинный, а уши...

— Уши? — обомлела Аглая. — Да ты же... С тебя картины нужно писать! Ты — красавица! И умница, каких поискать! Ты когда читала монолог, у меня мурашки по коже бежали! Вот, смотри! — она протянула руку, — даже сейчас маршируют всем стадом!

— Стадом? — хихикнула Ирина. В уголках ее глаз блеснули слезы.

— Толпой! Ты ведь... Ира, ну как же так? Близкий человек на то и близкий, чтобы любить. Поддерживать!

— Родители меня любят, и Пашка тоже... И бабушка очень любила. Отведет в сторонку, когда я носом хлюпать начну от его издевательств, и строго так скажет: — Ирочка, иди-ка почитай. Красота тебе с рождения дана, а ум воспитывать надо. Я где-нибудь в уголке пристроюсь с книжкой, а внутри прям огнем жжет. Она за меня перед ним всегда вступалась, а он на нее кричал. Дурой обзывал. Я как-то раз попробовала ее защитить, так он меня ударил. И Пашке доставалось. Дед его жирдяем называл. Мы ведь сюда почему приезжали, чтобы с бабулей побыть. Она терпеливая у нас была. Другая бы ушла давно, а она нет. Все пыталась в нем что-то хорошее найти. А было ли оно вообще? — Ирина обхватила себя за плечи руками, словно ей вдруг стало зябко. — Наши с Пашкой родители работали много и сюда особо не стремились. А мы все каникулы в Спасском проводили. Знаешь, Глаш, я вот думаю, может, дед был прав?

— В смысле?

— Ну, насчет ума? Может, я и правда тупенькая? Ведь у меня ничего не получается! Даже с мужчинами...

— И что же это у тебя не получается, скажи на милость? — Аглая схватила ее за плечи и прижала к себе. — Скоро ты на театральные подмостки выйдешь и как дашь всем жару! Станешь самой известной и популярной! А

— Это ты верно сказала, Глашка, не в уме дело. В везении, наверное. Пусть нам с тобой повезет!

— Обязательно повезет, моя хорошая!

Они еще какое-то время посидели обнявшись, а потом разошлись по комнатам, чтобы немного отдохнуть от жары и накопившегося напряжения. В дверях Ирина обернулась:

— Ты, наверное, дневники сейчас станешь читать?

— А ты против? Только скажи, я...

— Нет-нет, лучше сначала ты. Но если там будет что-то такое... неприятное... про нашу семью... — Ирина с трудом подбирала слова.

— Ириш, меня интересуют другие вещи. Твоя бабушка была прекрасным человеком. А то, как она описывает всякие интересные походы и экспедиции, заслуживает отдельного внимания.

— Хорошо, — улыбнулась подруга. — Приму душ и немного подремлю.

Аглая закрыла дверь и посмотрела на спящего Тимофея. Раскинув руки, мальчик утопал в мягких подушках, а соломенная кукла лежала у него под боком. Для себя Аглая решила ничего не говорить Ирине о призраке. За много лет ни она, ни ее брат ни разу его не встретили. Да, кто-то видел в лесу то ли девушку, то ли бабку, но поди теперь разберись, что здесь правда, а что ложь.

Она легла с краю и открыла последний дневник Анны Николаевны Новиковой.

«Жизнь в Спасском, конечно, совсем другая. Я скучаю по городу и по коллективу больницы. Но, с другой стороны, здесь прекрасная природа. И с продуктами, на удивление, лучше. Местные продают мясо и молоко, овощи и фрукты по каким-то смешным ценам. Иной раз и вовсе отдают просто так. Благодарят за советы и за то, что я в любое время могу принять и дать назначение. Фельдшерство я воспринимаю не как понижение, а, наоборот, возможность быть ближе к людям. Саша остается в городе, иногда не появляется неделями. Знать о том, что происходит в его жизни, я не хочу. Пусть делает что хочет. Мои дети со мной, дом требует внимания. Посадила яблони и вишни. Саженцы мне дали соседи. Замечательные, добрые, немного наивные и в то же время, сильные и мудрые. Земля здесь хорошая, плодородная. Времени на рисование не хватает, вот что удручает. Но я много читаю, особенно по ночам.

Усадьба. Дивное место! Когда Саша сказал мне о том, что он потомок Уржумовых, я была поражена. Он совершенно горд этим, а ведь еще какое-то время назад люди скрывали свое происхождение. До сих пор не знаю, как на это реагировать. Сама-то я из простых, о чем он мне всегда напоминает. Странно, мне не обидно, но как-то очень болезненно. Будто он провел черту между нами, через которую я не имею права переступить. Да и не хочу уже... Живу ради детей, к которым он, к слову, относится не лучшим образом. Объясняет это тем, что раньше так и воспитывали. Пыталась возражать, ведь сейчас не те времена! Все люди равны! А он мне: есть ровнее.

...в местной школе детей немного. Восьмилетка. Саша-маленький быстро обвыкся, у него появились друзья. Но отец отругал его, называя мальчишек оборванцами. Не могу даже писать об этом, задыхаюсь от осознания его грубости. Как я вообще могла... (зачеркнуто)

Маруся его боится, жмется ко мне, когда приезжает отец. Она у меня хорошенькая, глаз не оторвать. Вот бы у нее родилась доченька! Очень этого хочу! А от Сашеньки жду когда-нибудь сыночка. Впрочем, мечтаю только об одном: чтобы мои дети были счастливы. Чтобы им достались спокойные, умные, рассудительные избранники. Главное, любящие... Сама я уже и не знаю, что чувствую...»

Потом были большие перерывы в записях: от нескольких месяцев до лет. И во всем, о чем писала Анна Николаевна, сквозила какая-то неизбывная тоска. Аглая утирала слезы, сравнивая свою жизнь с ее, и находила множество похожих моментов. Что ж, родителям Павла и Ирины повезло, они создали семьи рано, вероятно, желая поскорее дистанцироваться. Об этом Новикова писала без прикрас. Ее муж устраивал скандалы, требовал от детей повиновения и запрещал отношения. Но те сделали по-своему, и Анна Николаевна старалась поддерживать молодые семьи, выкраивая деньги из своей небольшой зарплаты. Ее муж требовал полного отчета по расходам и устраивал ежевечерние разборки.

У него появился автомобиль, и теперь он приезжал в любое время. Иногда с нужными людьми, с которыми подолгу парился в бане и устраивал пьяные посиделки. В трудные девяностые его жизнь практически не изменилась, в доме всегда были продукты и спиртное. Но без его ведома Анна Николаевна не могла распоряжаться содержимым кладовок. Вот и получалось, что даже родным детям она отправляла то, что ей приносили сельчане.

Когда Новиков вышел на пенсию, то занялся обустройством усадьбы. Ему помогли оформить ее на себя. Тогда не было никаких аукционов, многое отдавали за бесценок.

«...однажды я увидела во сне ту девушку, которую встретила много лет назад. Удивительно! Сейчас так много пишут о разных мистических вещах. И не только о них. Страна изменилась, люди стали другими. В журналы и газеты стыдно заглянуть. Не понимаю, что происходит... Очень переживаю за детей. Пашенька родился слабеньким, у него косит левый глазик. Ходит с повязкой. Смеется, говорит: я пират! Они живут бедно, но Шура, сынок, берется за любую работу. Образование теперь не значит ничего, а ведь он очень талантливый мальчик! Хочет организовать швейный цех, его жена Тая — мастерица, золотые руки. Но я очень за них боюсь. На улицах стреляют, откуда-то взялись бандиты. Куда мы идем?!

...Марусечка беременна! Девочка моя очень похудела. Мне принесли двух кур. У годовалого малыша развился стеноз гортани из-за ангины. Пришлось делать трахеостомию. Скорая приехала только через четыре часа, забрали в город. Слава богу, все обошлось! А кур я Маруське передала через родителей ребенка. Так они ей еще и банки отвезли с огурцами и капустой. Муж у Маруськи еще студент, подрабатывает по ночам в ларьке. Сам он из Воронежа, из многодетной семьи. Не высыпается, бледный, тоже худой, но любит ее сильно. Живут у моей подруги, у нее после смерти матери осталась квартира. Продавать глупо, деньги разлетятся моментально. А ребята у меня хозяйственные, обои новые поклеили, на рынке купили. На все стены не хватило, закрыли шкафом. Зато светло и чисто.

Так вот о той девушке... пишу, а она как живая перед глазами! Потом она мне еще несколько раз снилась. И я уже стала понимать (не знаю, как объяснить), что является она ко мне тогда,

И потом еще было всякое... К Марусе я уехала после такого же сна. До родов еще две недели было. Стучу, не открывает. Знаю, что дома, куда выходить? На улице гололед. Я к соседям, вскрыли дверь, а моя девочка корчится возле дивана. Телефонов-то тогда не было. Муж на учебе. В общем, поймали машину, увезли ее в роддом. Слава богу и хорошим людям! Родилась наша Ирочка!

А дома меня уж ждали. Как он орал... ударил по лицу... Что же это, господи? Сумасшествие?

...по селу идут разговоры. Люди смотрят на меня, шепчутся. Все из-за него. На чужой роток, как известно, не накинешь платок, но дело в том, что я сама не знаю, зачем он выдумал эту Марьюшку. Единственное, что приходит на ум, так это то, что он болен...

...в ту ночь она опять явилась ко мне во сне. А накануне я нашла в своей комнате соломенную куклу. Откуда она там взялась? Внуки уехали за день до этого. Ирочка опять плакала, у Пашеньки появился нервный тик. Приезжают из-за меня, знают, как я их люблю. Маруся и Сашенька говорят, чтобы я уходила. А я не могу, обещала ведь и в горе, и в радости... Хотела уговорить его показаться психиатру, но не успела...»

Тимофей заворочался, а затем провел пальчиком по спине Аглаи:

— Рельсы, рельсы, шпалы, шпалы...

— Проснулся, мой хороший! — обняла она сына.

— Мама, я тебя люблю! Давай здесь останемся жить?

— У тети Иры?

— Ну, вообще, здесь! Я не хочу обратно. И к папе не хочу...

Глава 50

— Милый мой, любимый мальчик, — Аглая сжала сына так крепко, что он недовольно пискнул. Она ослабила руки. — Мы не вернемся, потому что... понимаешь, папы больше нет... Он...

От напряжения у нее закружилась голова. Но сказать Тимофею о том, что произошло, надо, раз уж начала.

— Твой папа умер, сынок...

Мальчик замер, а потом поднял на нее удивленные глаза:

— Почему?

— Несчастный случай. Он упал и сильно ушибся.

Про молнию она решила ничего не говорить.

— Откуда упал?

— С крыши.

Тимофей нахмурил брови, ожидая продолжения.

— Был сильный ливень, папа поскользнулся, — Аглая откашлялась. — Но я хочу, чтобы ты знал, что я буду очень тебя любить и заботиться всю жизнь!

— Только ты на крышу не ходи, ладно? — тихо попросил Тимофей.

— Конечно! И еще... — Она все еще сомневалась в том, что хотела ему сказать. Но это было нужно ради его будущего. — Иногда так бывает, что люди не умеют проявлять свою любовь. Где-то в глубине души твой папа...

Открылась дверь.

— Проснулись? Вот и славно! — промурлыкала Ирина. — А кто это у нас такой хорошенький? — протянула она руки. — Такой румяный, такой сладкий? Так бы и съела!

Она стала щекотать Тимофея, а Аглая смогла наконец выдохнуть, наблюдая за их возней. Разумеется, мальчик еще не раз спросит ее обо всем, но сейчас с помощью Ирины, которая появилась и вовремя, и не вовремя, накал ситуации немного спал, оставив внутри лишь толику мутного страха перед неизбежным.

— Пойдёмте в сад, я чай заварила, — взяла Ирина мальчика на руки. — Заодно поговорим насчет плана.

— Дай мне пять минут, пожалуйста, — улыбнулась Аглая.

— Хорошо. Пошли, Тимоха!

— Тетя Ира, пусти, мне шорты надо!

— И то верно, в труселях-то не комильфо.

— Нет у меня в трусах никакого комильфа! Пусти!

— Давай помогу!

— Я сам!

Пыхтя, Тимофей оделся и первым рванул к выходу.

— У тебя все нормально? — обернулась в дверях Ирина.

— Да, не переживай!

Когда Аглая осталась одна, то сразу вернулась к дневнику. Оставалось всего несколько страниц, и хоть содержимое их наверняка касалось смерти мужа Анны Николаевны, сама она искала подтверждение своим мыслям. Призрак девушки являлся Новиковой не случайно, и соломенная кукла была доказательством этому... Незримо их жизненные пути с бабушкой Ирины пересеклись в одной точке, в Спасском, но думать об этом как о спасении, было жутко. И все же...

«Он умер под утро, один, возле усадьбы. Никогда я теперь уже не узнаю, что произошло, но хочу ли я об этом знать? Его жизнь все последние годы оставалась для меня загадкой. Я видела и не узнавала того человека, за которого когда-то вышла замуж. Возможно, я сама придумала себе этот образ, а он никогда и не был тем, кого я полюбила, от кого родила детей. Значит, и моя вина во всем случившемся тоже есть.

Вскрытие делал мой знакомый патологоанатом. Мы поговорили с ним потом. Конечно, образ жизни Александра не предполагал крепкого здоровья, однако на поверку мой муж был куда здоровее меня. Господи, что могло его напугать так сильно, что не выдержало сердце? Его глаза были открыты, в них замерло жуткое выражение, от которого меня до сих пор бросает в дрожь...

Похоронили его на городском кладбище, рядом с матерью. Она умерла рано, я ее не застала. Думаю, может, именно поэтому он был таким? Недополучил любви? Впрочем, люди сами выбирают свой жизненный путь.

Народу было немного, из его Друзей всего пара человек. Живым — живое. Очень помог Саша-маленький. Не маленький уже, конечно, а взрослый мужчина! Оплатил похороны и поминки, даже меня не спросил. Маруська не отходила от меня. Глаза красные, сухие, воспаленные. Все говорила, мол, мамочка, все будет хорошо. А я на нее, дурочку, шикаю: поплачь! Что люди скажут? А сама ни слезинки проронить не могу. Ужасно ощущать в себе это, но я... (неразборчиво)

После поминок неделю жила у нее. Помогала Ирочке с этюдами и вообще, по хозяйству. Чудесная девочка, умненькая, хорошенькая, как картинка, но немного ветреная. Впрочем, в ней много света и доброты. Ее мастер считает Иришу талантливой. Надо много работать над собой, а она все у зеркала крутится. Ищет в себе изъяны.

В один из дней ходила в церковь, помолилась за всех. И за него тоже... Не чувствую его рядом, а ведь столько лет вместе! Ушел и

Но стоило вернуться в Спасское, как она опять мне приснилась! Будто бы стоит на холме, возле усадьбы. В руках букет из васильков, косы по плечам... Деревья вокруг шумят, раскачиваются, небо грозное, а у нее ни один волосок не шелохнется! И смотрит на меня, в самую душу!

Проснулась в слезах, сердце колотится, вся мокрая. Побежала туда, будто кто зовет.

Во флигеле бутылки, какая-то еда, закуски. Все, конечно же, испортилось. Стала бездумно убираться, лишь бы что делать. И вдруг услышала музыку из транзистора.

Разбрелись возле тихой реки, Васильки, васильки, васильки...

Словно песня без слов, Говорят с нами вновь Голубые огни васильков...

В юности так любила эту песню! Пела ее под гитару возле костра... Как же было чудесно!

Проплакала несколько часов кряду. А потом легче стало. Будто всю тяжесть с души слезами смыло.

У фонтана нашла несколько васильков, сорвала и засушила. Если есть что-то в этом мире необыкновенное, то оно со мной приключилось. Никогда бы не подумала, что буду в церковь ходить, а теперь хожу. Раньше на отца Зосиму с оглядкой смотрела: как же, врач, а, поди ж ты... Поповское мне всегда было чуждо. Но он поистине добрый человек, племянницу к себе забрал.

Все у меня и правда хорошо. Дети, внуки, дом. Все живы и здоровы. Думать о лесной царевне я не перестану, вросла она в мою жизнь самым невероятным образом. Никому об ней не рассказывала, здесь только и писала.

Будем жить и радоваться каждому дню! Все вокруг взаимосвязано. И все не зря...»

Аглая закрыла блокнот и еще несколько минут сидела, оцепенев от прочитанного. Затем встала, обулась и вышла в сад.

— А вот и мама! Аглая, будешь чай или кофе? — взялась за чашку Ирина.

Павел сидел за столом, перед ним лежал лист с планом усадьбы и участка. Кое-где на сгибах лист уже протерся и пожелтел от времени.

— Дед сам срисовал план со старого, — пояснил Павел. — Он сохранился, я его в файлик сложил, чтобы не рассыпался. Надо, конечно, все еще раз проверить, пригласить инженера, составить проект. Посчитать. Расходы будут большие.

Ирина густо покраснела.

— Ириш, плесни мне чайку, пожалуйста, — подсела за стол Аглая. — И можно покрепче, голова немного кружится.

— Варенье будешь?

— Малиновое! — облизал ложку Тимофей.

— Как он? — понизив голос и кивнув в его сторону, спросила Аглая.

— Да ничего, отвлекаем. То вареньем, то печеньем. Хорошо бы Генерал пришел, запропастился куда-то.

— Вот, Аглая, смотрите, — Павел развернул к ней план. — Собственно: несущие стены, площадь, размеры потолков, все указано.

Она привстала, сравнивая чертежи, а потом ткнула пальцем:

— Вот здесь, видите?

Павел прижал к переносице очки и тоже привстал.

— Когда я впервые увидела этот коридор, то почему-то подумала, что он слишком узкий. Окна большие, а стена будто давит. И сейчас вижу, что на плане его ширина составляет почти два с половиной метра! А на деле там от силы полтора. Где еще метр?

— Где? — растерялся Павел.

Она развела руками.

— Вот что, пока светло, нам надо туда сходить, — заявил Павел и допил свой кофе. — Я ж теперь спокойно сидеть не смогу!

— Погоди-ка, ты думаешь, там есть тайная комната? — ахнула Ирина.

— Не могу сказать точно, так ли это, но я несколько раз проходила этим коридором между флигелем и усадьбой, и каждый раз меня будто покалывало изнутри именно это несоответствие. С другой стороны, там может быть просто перекрытие.

— Вот что значит, художник! — пробормотал Павел. — Экспозиция, ракурс... Девочки, допивайте и пошли!

— Паша, а как же... ну, там же... — покосилась на Аглаю Ирина.

— Ах да, конечно, можно и потом, — понял брат. — Простите, Аглая, не подумал...

Она прислушалась к себе. Того, что произошло, не изменишь. А Новиковым еще предстояло восстановление усадьбы, так что нужно им помочь, как и они помогли ей. Единственное, что ее останавливало, это Тимофей. Как знать, вдруг он что-то вспомнит о ночном ужасе и это нанесет его психике непоправимый удар?

— Если бы можно было оставить Тимошу, — посмотрела она на Ирину.

— Ой... я бы тоже хотела пойти туда... — заныла подруга.

— Я сейчас позвоню и спрошу! — достал телефон Павел. Через несколько гудков, во время которых он то краснел, то бледнел, ему ответили. — Катя? Катенька... это П-павел... Катя, тут такое дело, вы не могли бы прийти к нам? Если, конечно, вам удобно. И если отец Зосима не... Да? О, это замечательно! Ждем!

— Ну надо же, — вскинула брови Ирина. — Ушам своим не верю! Катенька?

— Генерал! — завопил Тимофей и бросил ложку.

Рыжий кот вылез из кустов и приветственно чихнул.

Катерина пришла минут через двадцать. Она явно спешила и даже не стала дожидаться, когда ее встретят. Сама вошла через калитку и спустила косынку, поправляя волосы.

— Катя, здравствуйте! Вы можете посидеть с Тимошей, пока мы отлучимся ненадолго? — бросился к ней Павел. Он не сводил глаз с девушки.

— Конечно, с удовольствием! — воскликнула та.

— Пойдем пешком, — решительно заявила Ирина. — Кстати, Глаш, я тебе зарядку для телефона нашла. Взять?

— Возьми, поставлю на зарядку, пока буду вещи собирать.

Втроем они зашагали по дороге к усадьбе. Шли молча. Ирина крепко держала Аглаю за руку. Возле библиотеки увидели Ивана Петровича, тот как раз выходил, что-то бубня себе под нос.

— Приветствую честную компанию! — заметив их, расшаркался он.

— Доброго дня, Иван Петрович, — кивнул ему Павел, а потом остановился. — Слушайте, вы же в строительстве разбираетесь?

— А то ж, — выпятил куриную грудь старик.

— Вот вы-то нам и нужны. Пойдемте, если никуда не торопитесь.

— Никуда не тороплюсь, до вечера абсолютно свободен! А вечером у нас с Ольгой Лаврентьевной симпозиум по поводу обустройства пляжа. Скамеек надо побольше и раздевалочку бы не мешало.

— Она и вас припахала?

— Да я ж только за! Будет как в Сочи! Не, лучше! Вон Аглая нам там все в красках разрисует для красоты зрения. Так ли, Аглаюшка?

— Угу, — промычала она, уворачиваясь от его заинтересованного взгляда.

— Ты, девонька, не переживай, — засеменил рядом с ней старик. — Мы теперича тебя в обиду никому

— И откуда вы только все знаете? — закипятилась Ирина.

— Ну так, земля слухами полнится, — глубокомысленно ответил тот.

— Поди Ольга Лаврентьевна растрепала, — хмыкнула Ирина.

— Она ответственный человек, заслуженный! Не растрепала, а...

— Заслуженное трепло и вы, и она! — припечатала Ирина, передернув плечами.

— Нашли место пререкаться, — недовольно заметил Павел. — Вы еще посреди площади встаньте!

Дальше снова шли молча. К усадьбе поднимались гуськом. Аглая смотрела под ноги, на влажную еще землю, и вздрагивала от нахлынувших воспоминаний. Когда до усадьбы оставалось всего ничего, Ирина остановила ее и сказала, что Павел сначала посмотрит, что там и как. Было понятно, что брат с сестрой хотят уберечь ее, поэтому Аглая послушно замерла посреди тропы. Зато Иван Петрович ринулся вперед, рассуждая о превратностях судьбы, человеческом скудоумии и шаровых молниях.

Через несколько минут все они толпились в дверном проеме флигеля.

— Вот, взгляните, — Аглая провела ладонью по обшарпанной стене, с которой сыпалась отсыревшая известка. — И рисунок на потолке не совпадает, а ведь барельефы здесь везде.

— Ну-ка, дочка, отойди, — Иван Петрович деловито присмотрелся и постучал по стене. — Кирпич. Не новодел, ежели что. Звук другой. Надо изнутри посмотреть.

Все ринулись обратно во флигель. Там старик огладил обои, ковырнул ногтем в шве и отодрал кусок. Ирина округлила глаза, но промолчала. За этими обоями обнаружились другие. Потом третьи. Тут уже и Павел подключился, принес с кухни нож.

Самым первым слоем оказались практически истлевшая тканевая обивка, которая расползалась прямо на глазах.

— Глиной замазали, — Иван Петрович знающе поцокал языком. — Ну чего, Пал Саныч? Вдарим молотком по империализму?

Павел озабоченно глянул на потолок:

— А не рухнет?

— Так ить раньше строили на века, не то что сейчас!

— Может, все-таки бригаду пригласить? — сомневался Павел.

— Да я лучше любой бригады, начальника! — хихикнул дед. — Погодь, сейчас до дому сгоняю, инструмент принесу. Ничего без меня не трогайте! — погрозил он пальцем.

— Да куда мы без вас, — закатила глаза Ирина. — Все, пустили козла в огород, он теперь всему селу разболтает!

— Так может, и болтать-то не о чем, — пожал плечами Павел. — А вы как думаете, Аглая?

— Я думаю, надо Родиону Михайловичу позвонить, — предложила она, подключая зарядку к телефону.

— Точно! Звоню! А то мало ли что...

Глава 51

Павел ушел ждать участкового на улицу.

— Знаешь, Глашка, а ведь ты — ясновидящая! — с жаром прошептала Ирина.

— Угу, победитель «Битвы экстрасенсов», — Аглая следила за мигающей батареей на телефоне и нервно ждала, когда на экране появятся сообщения о звонках. Тут не надо было быть ясновидящей, чтобы понять, Борис искал ее и сына. И точно, стоило телефону немного зарядиться, как одно за другим посыпались уведомления. Последнее оказалось от ее свекрови и было датировано сегодняшним утром.

— Но вот как ты это все разглядела?! — не унималась подруга. — И про часы, и про пальцы этого придурка с лошадиной фамилией, и про потолки? Я просто поражена твоими дедуктивными методами! Отныне буду называть тебя миссис Холмс! Как думаешь, что там может быть? — Ирина прикусила губу, разглядывая многослойное пятно на стене.

— У меня ни единой мысли нет, если честно, — Аглая тяжело вздохнула, прочитав несколько сообщений мужа.

В них он обещал спустить с нее шкуру, посадить в тюрьму и лишить родительских прав. Даже жаль, что теперь он не узнает о том, что она сказала Тимоше, вернее, чего никогда не скажет. Ужасно расти и жить с мыслью, что твой отец никого не любил, кроме себя. У нее вот отца вообще не было, что тоже не особо приятно, но лучше уж так, чем как с Борисом...

— Ты чего опять плачешь?

Аглая вздрогнула, не заметив, что слезы текут по ее щекам. Вытерев их ладонью, она покачала головой:

— Я в порядке.

— Да что там у тебя? — заглянула в ее телефон Ирина.

Аглая нажала за голосовое свекрови и тут же на нее обрушился полный ненависти поток ругани вперемешку с громогласными рыданиями. Свекровь обзывала ее грязными словами, говорила, что Аглая погубила ее прекрасного сына. Что она ничего не получит и останется голодранкой. А что еще поганее, обвиняла в том, что Аглая нагуляла ребенка и использовала Бориса, обманом женив на себе.

Она не слышала, как открылась дверь, и когда подняла глаза, то увидела не только Ирину с отвисшей челюстью, но и застывших на пороге флигеля мужчин. Зрачки Родиона потемнели от гнева, скулы заострились, а пальцы непроизвольно сжались в кулаки. Все это Аглая считала за одно мгновение и была в ужасе от того, что он услышал.

— Глашка, бедная моя девочка! Как ты вообще жила с этими упырями?! — взвыла Ирина. — Да я бы их! Я бы... — она размахивала руками и задыхалась от возмущения. — Ты только не переживай! Я с тобой! То, что тебе положено по закону, обязательно...

— Все кончено! — Аглая положила телефон на стол. — Я не хочу и не могу больше ни говорить, ни думать об этом. Кончено! — повторила она твердым голосом.

— А вот это правильно, — обжог ее взглядом Родион. — Не стоит тратить свои нервы на тех, кто этого не достоин. Кстати, пришли данные судебно-медицинской экспертизы. У гражданина Потапова остановилось сердце в результате удара молнии. Если бы он не полез на крышу, то ничего бы не случилось.

— А зачем он вообще туда полез? — спросил Павел.

— Вероятно, решил, что Аглая с мальчиком спрятались в смотровой башне, — ответил Родион. — Вы же сами слышали, как он к ней относился. Ну, давайте рассказывайте, что тут у вас?

— Мы с тобой потом все обсудим, — быстро проговорила Ирина, сжимая ладонь Аглаи.

— А у нас тут, Родион Михайлович, интересная история вырисовывается, — указал на стену Павел. — Наша Аглая обратила внимание на некоторые несостыковки в плане усадьбы. Иван Петрович сейчас принесет инструменты, чтобы вскрыть стену.

Родион выглядел озадаченным. Но как только их взгляды с Аглаей пересеклись, в его глазах мелькнуло восхищенное выражение.

— Вдруг там что-то... незаконное? — Павел почесал затылок. — С вами как-то спокойнее.

— Родион Михайлович,

— Ирочка, успокойся, пожалуйста, — шикнул на нее брат.

— Паша, разве я не права?

— Если клад имеет историческую или культурную ценность, то он принадлежит государству. Вы обязаны передать его в отделение полиции, но тогда взамен получите пятьдесят процентов от стоимости вещей, — извиняющимся тоном произнес Родион.

— Пятьдесят? — ахнула Ирина. — Да это же натуральный грабеж!

— Простите, но это закон.

— Мы могли бы вообще никогда не узнать о тайнике, если бы не Аглая, — добавил Павел.

— Ладно, — обреченно махнула рукой Ирина, — пятьдесят так пятьдесят. Глашка, ты в доле!

— Рано ты начала делить шкуру неубитого медведя, Ириш. И ни на что я не претендую, — Аглая села на стул и сложила руки на коленях. Ее все еще мутило, слова свекрови эхом отдавались в мозгу.

Вскоре явился Иван Петрович, взмокший от быстрой ходьбы и тяжелой сумки, внутри которой лежали молотки, стамески и кувалда.

— Разойдись, честной народ! — поплевав на крепкие мозолистые ладони, заявил старик.

— Нет уж, лучше я сам, — пододвинул его в сторону Родион.

— Да я ведь не хухры-мухры, умею кой-чего! — заартачился обиженный Иван Петрович.

— Руководить кто-то должен? — снимая рубашку, спросил Родион. Оставшись в майке, он взвесил в руках кувалду.

— Руководить? А то как же! — моментально расцвел старик. — Значится так, стукни вот сюда, но только осторожно. Как глина осыплется, глянем, что там и как. Погодь, я пробки только вырублю!

Сцепив пальцы в замок, Аглая напряженно следила за происходящим, поддавшись общему возбуждению. Конечно, в основном, настроение задавала Ирина. Она бегала вокруг, не обращая внимания на поднявшуюся пыль, мешала ненужными советами и лезла под руку, за что Павел пообещал выставить ее из флигеля. Вскоре плечи и волосы Родиона покрыла известковая и глиняная труха, и ей очень хотелось взять влажное полотенце и вытереть ее, чтобы хотя бы случайно коснуться его кожи.

Дни и ночи, проведенные во флигеле, вновь и вновь вставали перед ней. Возможно ли, что тайная комната имеет ко всему этому какое-то отношение? Или же все это череда не связанных между собой событий? Вопросы роились в ее голове, и только силой воли Аглая заставляла себя тихонько сидеть в стороне.

Под слоем глины оказались доски. Иван Петрович и Родион взялись за стамески и гвоздодеры. Под их ногами теперь лежали груды обоев и мусора. Ира совершенно обессилела от переживаний и рухнула на соседний стул:

— Что же так долго-то?

Наконец послышался треск, доски одна за другой легли на пол. В стене образовался прямоугольник, заложенный старым кирпичом.

— Нэ-Нэ-Тэ, — прочел Иван Петрович надпись на клейме. — О, да это, братцы, ярославский кирпич! Был такой предводитель дворянства, Николай Тучков, владел кирпичным заводом в Угличе. Кажись, это его изделие! Давай-ка, Родион Михалыч, осторожненько каждый обстучим и достанем. Не расколотить бы реликвию!

— У меня уже глаз дергается, — простонала Ирина.

— Пойдем на воздух? — предложила Аглая.

— Нет, я отсюда никуда не уйду! Потерплю!

Терпеть им пришлось больше часа, пока рядом с мужчинами не выросла горка красно-коричневых кирпичей. В кухне флигеля запахло сыростью и затхлостью. Аглая сглотнула и посмотрела на Ирину. А та на нее.

— Управимся за сегодня? — спросил Павел, пытаясь разглядеть хоть что-то в появившемся темном зазоре стены.

— Каждый вот такой кирпичик своих денег стоит, — со знанием дела напомнил ему Иван Петрович. — Ты потом, Пал Саныч, из него печку сооруди, в отеле-то своем. Или камин! Я тебе после покажу, как.

— А вы в этом разбираетесь?

— Еще бы! Кабы не военная служба, быть бы мне плотником или строителем. Вишь как судьба распорядилась, на пенсии без дела не сижу. До сих пор науку познаю! Оттого и мозг не ссыхается, как у некоторых. Ты, ежели что, обращайся. Я своим завсегда помогу.

— Своим? — грустно усмехнулся Павел.

— Так вы ж свои. Анны Николаевны внуки. Ее кровь. — Иван Петрович вынул следующий кирпич и осторожно, словно ребенка, отложил его в сторонку. А затем любовно смахнул с него крошку.

Наконец, когда в стене образовалась узкая щель, Родион намочил полотенце и несколько раз помахал в воздухе, собирая пыль и плотную серую паутину в проеме. Затем достал телефон и посветил внутрь.

— Что там?! — воскликнула Ирина и подбежала к нему.

Павел вытянул шею, старик подлез сбоку, заглядывая через локоть Родиона. Аглая привстала, едва сдерживаясь, чтобы не присоединиться к ним.

— Не пойму, — пробормотал Родион. — Какая-то мебель, что ли. Закрывает обзор. Аглая, посмотрите, нет ли спичек?

— А зачем вам спички? — спросила Ирина.

Аглая огляделась, нашла коробок и отдала ему.

— Отойдите подальше, — велел он и, когда все отступили на несколько шагов и встали вокруг, зажег спичку. Поднес к дыре. Пламя заметалось, а затем склонилось к нему.

— Тяга есть, — кивнул Иван Петрович.

— Что это значит? — прошептал Павел.

— Похоже, это не комната, а проход. Тянет воздухом, — ответил старик. — Ну что, Родион Михалыч, копаем дальше?

Чтобы расширить пространство, им понадобился еще час. Зато, когда все получилось, они увидели, что прямо за стеной и правда громоздилась старинная мебель: пара кресел с витыми подлокотниками, на которых лежали тряпочные узлы, карточный столик, украшенный мозаикой из слоновой кости и серебряным позументом, посуду и белеющие тонкими фарфоровыми боками китайские вазы.

— Клад! Я же говорила! — захлопала в ладоши Ирина.

Родион пролез внутрь и стал передавать найденные вещи. Все они складывались на полу кухни и кабинета. Обнаружилось несколько картин, столовое серебро, скукоженные от времени и сырости, облезлые меха, а еще перевязанные холщовыми бечевками стопки книг.

— Господи, да это и правда, клад! — ахнул Павел и громко чихнул.

— Наверное, хозяева спрятали, когда началась революция. — Аглая провела пальцем по кожаному переплету лежавшей сверху книги. — Думали, что вернутся, но не сложилось...

— Может, там и шкатулка с драгоценностями есть? — с надеждой спросила Ирина.

— Драгоценности — это единственное, что они могли с собой забрать, — шмыгнул носом Родион. Глаза его слезились от пыли и грязи. — И деньги еще. Картины с

— И что же теперь со всем этим делать? — оглядел находки Павел.

— Сфотографируем, назначим экспертизу. Если эксперты не признают историко-культурную ценность, то вы вольны распоряжаться своим кладом. Думаю, эксперты заинтересуются прежде всего картинами.

— Смотрите, — Аглая присела возле той, где была изображена статная дама в вуали. — Здесь подпись: Уржумов... Получается, кто-то из ваших предков был художником. Я не слышала о нем. Может, вы имеете право оставить себе картины вашего предка?

— Это было бы здорово... — взволнованно произнес Павел. — Продавать их я не намерен. Они бы прекрасно вписались в антураж нашего будущего отеля!

— Ой, а тут наряды, — развязала один из узлов Ирина. — Как же мне хочется их примерить!

— А чесотку не боитесь подхватить? — хихикнул Иван Петрович.

— А вам бы только поиздеваться надо мной, — фыркнула Ирина.

— Ну что вы, это я так, по-стариковски вредничаю! — смутился старик.

— Интересно, а куда ведет этот ход? — встала рядом с Родионом Аглая.

— Мне тоже интересно... — Он коснулся ее ладони, а потом осторожно прихватил за мизинец.

— Возьмете меня? — не глядя на него, едва слышно спросила она.

— Даже не сомневайтесь!

Глава 52

Спасское, три недели спустя.

«Оглядываясь назад, я все время думаю о том, что было бы, не случись в моей жизни Бориса. Разумеется, прежде всего, я думаю о Тимоше, он должен был родиться, прийти в этот мир, в мой мир, чтобы сделать его лучше. С ним и я сама стала другой. Не просто матерью, а женщиной, которая смотрит вперед и не боится трудностей. В нем мое настоящее и будущее. Настанет момент, когда у него тоже появятся дети, и я мечтаю, чтобы его спутница любила его и поддерживала, как...»

С улицы послышался грохот. Отложив дневник, Аглая высунулась в окно усадьбы. Рабочие раскладывали доски, которые привезли несколько дней назад. Заложив за ухо карандаш, Иван Петрович деловито вышагивал и командовал:

— Аккуратнее! Вам по этим лесам еще ходить! Смотрите, чтобы трещин не было, а то сверзнитесь, отвечай за вас! Раз-два, левой-правой!

— А что, правду говорят, что в этой усадьбе призрак живет? — спросил молодой парень в оранжевой строительной каске.

Иван Петрович вытащил карандаш и почесал им затылок.

— Вам лишь бы разговоры разговаривать, как я посмотрю! Но вообще, место это удивительное и со своими тайнами. И призраков здесь достаточно. Лично я наблюдал такое, что вам и не снилось!

— Ого! А расскажете?

— Чего ж не рассказать, расскажу. Когда работу сделаете.

Рабочие согласно загудели.

— Но я каждый гвоздик проверю! У меня как в армии, не забалуешь!

— В стройбате, что ли? — заржал парень.

— Эх ты, стройбат! Давай, покажи, что умеешь руками, а не языком! — сурово нахмурил седые брови старик.

Скоро раздался звук молотков.

Аглая еще пару минут понаблюдала за происходящим, а затем вновь открыла записную книжку.

«...поддерживала, как Родион, которым стал для меня именно таким человеком...»

В зале едва слышно пахло растворителем, окна освободили от пленки, чтобы снять размеры для новых рам, и свежий летний воздух принес в помещение живительную радость с примесью березового аромата. У стены возвышались металлические козлы, на которых она работала, очищая потолочные барельефы. Через час затекали шея и руки, поэтому Аглая делала перерывы, во время которых записывала свои мысли и воспоминания. Вот и сейчас, стянув латексные перчатки, она стояла у арочного окна и практически поминутно восстанавливала все, что произошло с того момента, как они обнаружили потайной ход.

Родион позвонил в службы МЧС, где ему дали номера специалистов-спелеологов. Ход был вырыт давно и вряд ли соответствовал нормам безопасности. Хотя, если бы он решил тотчас исследовать его, она, не задумываясь, последовала бы за ним. За что потом ругала себя, ведь у нее ребенок, и о нем нужно было думать в первую очередь. И все же этот внутренний порыв стал для нее доказательством ярких и глубоких чувств, возникших в сердце в первую же минуту, когда она увидела Белозерова. Тонкая ниточка, связывающая их удивительным и необъяснимым образом, на поверку оказалась прочнее каната. Его отношение к ней и Тимоше, его доброта и мужское самообладание восхищали ее. С Борисом все было иначе... Теперь-то она понимала, что из-за нехватки жизненного опыта и желания во что бы то ни стало обрести настоящую семью, сделала огромную ошибку. Но было во всем этом и хорошее. Родился Тимофей, который никогда не станет похож на своего отца. Ее главная задача теперь — дать сыну новую, полную любви и уважения жизнь.

«Когда Родион принес мне документы, в которых говорилось о человеке с фотографии, я потеряла дар речи! Им оказался Алексей Потапов, отец Бориса! Я никогда его не видела, он умер еще до того, как я познакомилась с будущим мужем.

Потапов был старше своей жены на тридцать лет, и Борис родился, когда ему было уже за пятьдесят, а его матери лишь двадцать. Неисповедимы пути господни: выяснилось, что крест, который был на Борисе, принадлежал тому самому уголовнику, отцу Дементию, о котором я читала в старой газете. И украшения, которыми так хвасталась моя свекровь, проходили по этому делу. Те, кто спаслись после пожара в тайге, рассказали о том, что творилось в общине. Я даже представить себе не могла, что подобное могло случиться в Советском Союзе. Бабушка считала, что это было лучшее время. Потапов исчез на долгое время, его искали, а потом попросту забыли о нем, потому что наступили девяностые. Как говорится, времена всегда одинаковые, люди разные.

За давностью лет дело, конечно, уже закрыто. Моей свекрови в этом смысле ничто не угрожает, но... думаю, она никогда не была по-настоящему счастлива и уже не будет. Слышала, ее уволили с должности за грубость и взятки. Кто-то нажаловался, началось разбирательство. Это, к слову, о том, что бумеранг рано или поздно все равно прилетает. Она одинока и никому не доверяет. Зато есть деньги на адвокатов. Все, не буду больше о ней.

Так вот, неделю назад после того, как проход проверили, мы с Родионом прошли тем же путем. Не скрою, мне было очень страшно спускаться под землю. Вокруг царила мертвая тишина, и даже собственное дыхание казалось чем-то инородным. Подземный ход ведет в лес за селом. А там все плотно заросло кустами, поэтому

...Каждый день я прихожу сюда и жду, что призрак каким-то образом даст о себе знать. Подолгу прислушиваюсь в надежде, что заиграет музыка или медные часы со львом своим тиканьем вдруг нарушат царящее здесь безмолвие. Но ничего не происходит. Может быть, моя призрачная девушка покинула эти своды, когда увидела, что усадьбу начали восстанавливать?

Областное руководство выделило Павлу средства, что-то вроде гранта за сохранение культурного наследия. А также несколько фондов и предпринимателей предложили помощь в восстановлении усадьбы. Дело хлопотное, долгое, но мы настроены решительно. Пишу и радуюсь, что нашла возможность не только отблагодарить Новиковых, но и состояться профессионально. Начала с малого, с того, что умею. Руки соскучились по настоящей, а главное, интересной работе!

Ирочка уехала, звонит каждый день и рассказывает обо всем. В сентябре приглашает на спектакль в Вологодский Драматический театр. Пока ездит по городам и весям. Вроде недавно только уехала, а я уже очень скучаю...»

Внезапно в коридоре послышались быстрые легкие шаги. Аглая подняла голову и замерла. В солнечном круге хаотично мелькали мелкие пылинки, отчего сам воздух казался живым. Сердце ее дрогнуло, когда она увидела женскую фигуру. Прищурившись, Аглая подалась вперед и протянула руку, окунув ее в этот мерцающий сгусток света.

— А я вам пироги принесла! И овощей с огорода! Все помытое, вкуснющее! А еще молока. Только вы молоко сразу пейте, чтоб не прокисло на жаре, ладно?

— Катя? — воскликнула Аглая, ощутив что-то похожее на разочарование. — Спасибо огромное! Не стоило идти в такую даль!

— Да что вы, какая даль? — рассмеялась девушка. — Мы с Павлом Александровичем вместе приехали. Он внизу с инженером разговаривает.

Катерина прошла сквозь солнечный круг, сразу обретя знакомые черты, и поставила корзинку на табурет. Развязала косынку, вытащила шпильки и, замотав косу повыше, снова закрепила в пучок.

— Вы до скольких сегодня работать будете?

— Пока есть дневной свет. Кстати, надо будет еще ватных дисков прикупить. — Аглая придирчиво посмотрела на очищенные от грязи барельефы. В некоторых местах придется восстанавливать отколотые части и делать это так, чтобы никто не заметил разницы между мрамором и гипсом.

— Скажу, он купит, — кивнула Катерина. — Заказали специальный строительный пылесос и эту... как ее... шлифовальную машину!

— О, это замечательно! — улыбнулась Аглая. — Столько всего необходимо, чтобы привести все в порядок.

— Ничего, справимся! Ладно, пойду я. Вы как к нам с батюшкой пойдете, корзинку занесите. А если забудете, ничего страшного, я сама заберу. Побежала, дел много!

Аглая помахала ей вслед и обхватила себя за плечи. Как же она теперь понимала Анну Николаевну! Забыть «лесную царевну» не получалось и у нее.

В доме Новиковых они с Тимошей чувствовали себя замечательно. По вечерам обсуждали с Павлом план реставрации и считали расходы, изучали строительный рынок и подыскивали специалистов. Ничего нельзя было пускать на самотек.

В один из дней Павел вернулся со службы и сказал, что попросил руки Катерины у отца Зосимы. А тот дал ему время все хорошенько обдумать. Катерина, хоть и продолжала по привычке называть своего жениха по имени-отчеству, расцвела так, что не заметить этого было невозможно.

Снова забравшись под потолок, Аглая окунула тряпку в подвешенное ведро, хорошенько ее отжала и стала смывать вековую пыль с пожелтевших завитков.

Тимофей уже неделю гостил у Ольги Лаврентьевны. Она сама вызвалась приглядывать за ним, и теперь они вместе носились по селу, когда возникали какие-то «государственные» дела, или сидели в библиотеке, где она учила его читать и писать.

Когда солнце сместилось и по стенам поползли тени, Аглая устало покрутила головой. А потом услышала свое имя. Обернувшись, увидела Родиона.

— Привет! — сказал он, глядя на нее снизу вверх. — Высоко забралась.

— Привет! А ты как здесь? Я думала, только к вечеру из города вернешься.

— Очень хотел тебя увидеть. А еще пригласить на пикник.

— На пикник? — растерялась она.

— Ага. Заберем Тимошу и поедем. Помнишь ту поляну, под холмом, куда ход ведет? Ручей там еще...

— Конечно, помню! — Она стала спускаться, и Родион тут же подошел и протянул руки. — Не нравится мне, что ты так высоко сидишь, — вздохнул он.

— А мне не страшно. Высоко сижу, далеко гляжу. Катерина принесла пирожки и молоко, а я совсем забыла про них. Возьмем с собой?

— Так у меня в машине ящик с едой! В магазин заехал, шоколадных яиц с сюрпризами Тимошке купил. Ему ведь можно?

— Можно, только осторожно.

— Тогда поехали? Может, еще искупаться успеем!

Близко они друг к другу! Так близко, что даже не верится! И скрывать не получается. Да и стоит ли скрывать, все уже и так обо всем догадываются. Как в песне: от людей на деревне не спрячешься. А они и не прячутся.

Во флигеле Аглая вымыла руки и умылась. Прошлась по комнатам, а потом остановилась у окна. Июль... как же быстро летит время! Нельзя его упускать, нужно быть счастливым прямо сейчас!

— Кто же ты?.. — прошептала она, обращаясь к призрачной девушке. — Дай знак, что ты мне не привиделась! Я буду знать, что ты где-то рядом!

Никто ей не ответил, лишь маленькая синичка вдруг села на ветку и затрепетала крылышками...

— Я машину внизу оставил. Сначала за Тимошей зайдем, а потом сразу поедем, хорошо? Это тебе, — протянул ей букет васильков Родион.

— Спасибо! — Покраснев, Аглая коснулась синих махровых соцветий губами.

Так они и шли до библиотеки рядом, раскланиваясь с местными, которые провожали их долгими понимающими взглядами и улыбками.

— Погоди здесь, я Тимошу заберу, — попросила Аглая.

Легкая занавеска, закрывавшая дверной проход библиотеки, колыхалась от ветра.

— Тетя Оля, а кто главнее: леший или шишимора?

Аглая улыбнулась, услышав звонкий голосок сына.

— Так ведь лешего потому и зовут лесным царем, что он главный!

— А почему тогда он шишимору боится? Все боятся шишимору! Мне деда Ваня сказал!

— А ты больше деда Ваню слушай, он тебе

— Да? Круто! Тетя Оля, а ты, получается, какая шишимора? Сельская?

— Чего?! Это что еще за глупости?

— Деда Ваня сказал... Тебя же тоже все боятся!

— Ах, он такой-рассякой! Ну я ему...

— А рассякой это какой?

Давясь от смеха, Аглая нырнула за занавеску и с несвойственной ей писклявостью протараторила:

— Ольга Лаврентьевна, доброго вам денечка! А я за Тимошей. Спасибо вам огромное за помощь! Вы только скажите, если он вам мешает, я тогда его с собой на работу буду брать!

— Чегой-то он мне мешает? — хмыкнув, передернула плечами женщина. — И не мешает вовсе. Иди, Тимоша! А деду Ване скажи... Скажи, что он лешак облезлый!

— Bay! — от восторга мальчик даже подскочил на месте, а Аглая прыснула в ладонь.

— Всего доброго, Ольга Лаврентьевна, до завтра! — подтолкнув сына на улицу, она выскочила за ним.

— Чего это вы такие смешливые? — удивился Родион.

— Ой, я тебе потом расскажу! — замахала на него Аглая.

— Дядя Родя, а ты знаешь, кто такой лешак облезлый? А я знаю! — хитро прищурился Тимофей.

— Да, кажись, и я догадываюсь, — вскинув брови, кивнул Родион.

Эпилог

— Дядя Родя, а ты мне дашь порулить? — Тимофей обхватил Белозерова со спины за шею, встав на заднее сидение.

— А ну-ка сядь! — шикнула на него Аглая.

— Тимоша, сядь! — поддержал ее Родион.

Ехали они медленно, но дорога была узкая, да еще и с высокой колеей посередине.

— Надо детское кресло установить. В город поедем или еще куда, без него никак.

— Я уже большой! — наморщил нос мальчик.

— Есть правила, и если я их нарушу, меня накажут, — строго ответил Родион.

Тимофей моргнул длинными ресницам, но тут же расцепил руки. Сел к окошку и закрепил ремень. Аглая бросила на Родиона быстрый взгляд: вот умеет он доносить свои мысли без уговоров и ругани, и Тимоша его слушается. Спокойный, уверенный, добрый...

— Все хорошо? — почувствовав ее взгляд, улыбнулся Родион.

— Да. — Она приложила ладонь к стеклу. Окна не открывали, чтобы не надышаться пыли. — День сегодня какой-то особенный, тебе не кажется?

— Для меня теперь любой день особенный, — прозвучало в ответ. — Я для бани место расчистил, осталось сруб поставить. Зайдешь посмотреть?

— Зайду. И когда только успел?

— Короткими перебежками. Хочу до осени доделать.

— Почему до осени?

Машину немного занесло вправо, и Родион обхватил ее руку горячей ладонью.

— Потом скажу.

— Когда?

— Скоро!

Аглая прикусила щуку изнутри, но улыбка все равно становилась все шире и шире.

Они объехали холм и остановили машину под раскидистой рябиной.

— Тимоша, отстегивайся! — скомандовал Родион. — Поможешь вещи донести. Аглаюшка, выбирай место, какое тебе нравится!

Она вышла и пошла к поляне, сплошь заросшей ромашками и васильками.

— Родя, смотри! — вскинула руку, указывая на зависшее над ней облачко. — Никогда не видела такого!

— Наверное, утренний туман еще не рассеялся! Тут низина.

— Наверное... — Аглая еще пару минут наблюдала, как облачко парит легким перышком всего в нескольких метрах от земли.

— Мама, хочешь, я тебе букет соберу?

— Хочу! — Аглая забрала у сына пакет с конфетами и печеньем, и Тимофей ринулся вперед, нырнув в высокую траву.

— Отличное местечко, — одобрил Родион. — Здесь и расположимся!

Я еще помню свое имя. Не знаю, зачем, ведь там, куда я стремлюсь, его у меня не спросят.

Я не знаю, какой сегодня день, но чувствую, что он последний... Самый светлый, самый лучший день, когда я наконец смогу стать свободной.

Я так долго выбиралась из темноты, что потеряла счет времени. В тот миг, когда она поглотила меня, захлестнула черной болотной жижей, я осознала, что все это жуткий сон, от которого я вряд ли проснусь. Но мне был нужен свет! Ведь я стала тем, что называют оголенной, блуждающей душой...

Мрак, который окружал меня, стал моим домом, но я продолжала искать выход. Долго, очень долго. Но что значит время для души, которая знает, что ей необходимо?

Бабка Гмыря как-то сказала, что не боится божьего суда. Главное, чтобы о тебе помнили хорошее. Тогда я не понимала этого, а сейчас, когда вокруг так светло, я наконец чувствую то, что когда-то чувствовала в той, своей прежней жизни, когда была рядом с матерью.

Каждый шаг в моем новом воплощении давался мне нелегко. Я видела проблески и бежала туда в надежде, что сейчас все получится, но натыкалась лишь на вечную темную ночь... И все же, однажды у меня получилось. Я ощутила зов боли, которую могла исцелить. Забрать себе, ведь я сама была болью и не боялась ее. Как тогда, с Любой и ее ребеночком...

Могла ли я представить то, что произошло потом? Те люди видели меня! Меня! Их страх и переживания, словно солнечный луч, разорвали завесу тьмы и вселили в меня веру. Это повторилось еще несколько раз, я становилась сильнее, забирая их боль и ужас.

Однажды я встретила на своем пути женщину. Она была воплощением света и радости. Мне захотелось коснуться ее изнутри, почувствовать тепло, которое она излучала. Стать ее глазами, ее голосом, ее руками, рассказать ей о том, что я пережила... ощутить сладкий вкус конфеты на губах...

Она видела меня, не осознавая, что я — это она. Ее пальцы держали карандаш и выводили на листке линии... Да, это все, что я могу, потому что не умею лучше.

Быть тем, кто я есть, странно... Я — воздух, вода, шум ветра, трава и дождь... Я могу быть чем угодно, но хочу только одного: обрести свет в своей душе.

Она помнила меня, та женщина... И я нашла ее. Нашла и ужаснулась той боли, что поселилась у нее внутри. Я хотела знать, за что он так поступает с ней. Приходила к нему ночами, сжимала в руках его черное сердце. И однажды оно не выдержало.

Все это время я была рядом, мне некуда было уйти. Здесь меня помнили и называли царевной...

А потом появилась другая... у нее был маленький мальчик... Кажется, когда-то я тоже этого хотела... В нем я вдруг увидела знакомые черты, но не могла вспомнить, откуда это во мне.

Пока не появился его отец.

Его черное сердце остановилось, но разве это моя вина?

Сегодня тот самый день. Я чувствую это. Слышу детский смех и тянусь к нему, как когда-то тянулась на зов матери.

Я жажду прощения и прошу только о том, чтобы меня помнили...

Иди ко мне, мой мальчик...

Все плохое и хорошее, что было и есть во мне, все это любовь...

Ты видишь меня?..

Как же хорошо, что ты есть...

Аглая приставила ладонь ко лбу и посмотрела на сына. Мальчик стоял к ним спиной, и она не могла понять, чем он занят.

— Тимоша!

— Я за ним смотрю, не переживай! — Родион поставил корзинку и коробку на траву.

— Ты и покрывало взял?

— Какой пикник без покрывала?

Они взялись за концы и расстелили клетчатый плед.

— Трава высокая, сядешь и ничего не видно, — с беспокойством заметила Аглая. — А лес рядом.

— Сразу видно, городская, леса боишься! — хмыкнул Родион, но тут же добавил: — Слежу я за ним, глаз не спускаю!

— Следи, пожалуйста! А я пока накрою. М-м-м, сколько вкуснятины! Огурчики, укропчик, редисочка! Ой, ты и ножик взял? Я тогда сейчас по-быстрому салатик настругаю. Что он делает?

— Стоит.

— А чего стоит-то? — Аглая поднялась с коленей и опять посмотрела на сына. —Тимоша!

Мальчик обернулся.

— Все хорошо?

Он улыбнулся, кивнул и показал на что-то пальчиком за своим плечом.

— Что ты там такое интересное увидел? Родь, пойду гляну. — Она отдала ему нож. — Ты уж тут сам похозяйничай, ладно?

— Иди, беспокойная мать! Все сделаю в лучшем виде! Тебе хлеб солью посыпать?

— Посыпь!

— А на помидорку сырок положить?

— Положи!

— А Тимошке?

— А Тимошке сыр на сыр и сыром сверху припечатать!

— Будет сделано!

Касаясь ладонями шелковистой травы, Аглая шла к сыну и жмурилась от солнечных поцелуев. У нее в груди щекотало от ощущения огромного счастья, которое спешило выплеснуться из нее, как вода из дождевой бочки во время ливня. Она склонилась над вихрастой макушкой и прошептала в маленькое ушко:

— Я люблю тебя!

— Мама, смотри! — схватил он ее за руку. — Ты видишь?

— Что, милый? — От ярких летних красок рябило в глазах.

— Бабочка!

Аглая проследила за его пальцем и ахнула, заметив взмывшую в небо бабочку. Она была какого-то необыкновенного, лазурного цвета, с бархатистыми крылышками и разливающимся вокруг них сиянием. Но уже через мгновение бабочка исчезла, словно ее и не было.

«Будто растворилась в голубом небе...»

— Мама, мама! — отвлек ее Тимофей. — Радуга!

Она помотала головой и от удивления открыла рот.

— И правда, радуга! Откуда? — Сейчас Аглая и сама чувствовала себя ребенком. Восторг охватил ее с головы до ног. Никогда в ее жизни не было столько чудес сразу! Или она попросту не замечала, что мир может быть таким завораживающим!

— Родя, смотри! Ведь только что ничего не было!.. Ты видишь?

— Ого! Слушайте, да она двойная! Я сейчас телефон принесу, вместе сфотографируемся на фоне этого чуда!

— Только чур я сам буду фоткать! Сам! Сам! — Мальчик побежал к Родиону.

— Конечно, сам! — подхватил его на руки Родион.

— Мама, а ты мою куклу опять не взяла?

— Нет, не взяла. Забыла! — вытирая выступившие слезы, ответила она.

— Ну ничего, она не обиделась! — рассмеялся мальчик.

В голове Аглаи мелькнула какая-то мысль, но тут же исчезла, как легкое облачко... или лазурная бабочка...

А вот радуга осталась.

— Мамочка, а можно, у меня когда-нибудь будет сестра? Пусть ее зовут Прасковья, ладно?

Аглая и Родион посмотрели друг на друга и замерли.

— Прасковья?.. — удивилась Аглая.

— Как в песне, я у тети Оли по радио слышал!

— А что, мне нравится эта идея! — поцеловал мальчика Родион. — Так, смотрим в кадр! — Он обхватил их за плечи, прижал к себе и развернул телефон экраном. — Радугу видно, нас тоже! Тимоша, жми на кнопку! Улыбаемся и говорим...

— Сы-ы-ыр!

* * *

— Я стар уже, но сердце молодое в моей груди пылает страстью к вам...

Иван Петрович вытащил из кармана платок и промокнул щеки и лоб. Сделав глубокий вдох, огляделся и одернул рубашку.

— Пылает страстью к вам... Так... Ах, Ольга, мне не знать покоя, пока... пока...

— Иван Петрович, Иван Петрович, вы где?

— Здесь я, на объекте! — Старик свел к переносице седые брови и четким шагом направился к фонтану.

Из-за угла усадьбы выбежал молодой парень в каске.

— Иван Петрович, сейчас ставить будем. Вы сказали, без вас не начинать. Бригадир зовет.

— Ага. Иду!

Парень покачал головой и рассмеялся:

— Без вас не начнем!

Иван Петрович отмахнулся и погладил выщербленную каменную облатку фонтана.

— Вот ведь, теперь и не вспомню, чего я там насочинял. Что, Марьюшка, удивляешься? Скоро и до тебя дело дойдет. Станешь опять красивой. Аглаюшка у нас талант и работяга! А я ей помогать буду.

Старик нагнулся над фонтаном:

— Дренажную систему до ума доведем, воду пустим, и забурлит вокруг тебя жизнь, прекрасное созданье! Ой, что это?..

С несвойственной возрасту прытью, Иван Петрович перелез через край и склонился над своей находкой.

— Как это?.. Откуда?

На прелых листьях лежали два перстня.

— Ну и ну... Мистика какая-то...

Конец