Призрак

ПРИЗРАК

ФИЛИП ФРАКАССИ

Последний подарок.

Он завёрнут в чёрную бумагу с тиснением из серебряных лунных циклов, перевязан блестящей нитью, завязанной небрежным бантом. Держа коробку в маленьких руках, Дженна смотрит вверх на свою бабушку, которая невозмутимо сидит среди нескольких задержавшихся родителей, сжимающих пластиковые стаканчики с дешёвым вином. Горстка юных девочек скучает и ёрзает, наблюдая, как Дженна распаковывает подарки. Мать Дженны стоит в стороне, скрестив руки, с натянутой улыбкой на лице — будто нервничает.

— Это от меня, — говорит Нана, затягиваясь сигаретой и игнорируя косые гримасы некоторых родителей, каждый из которых наверняка взвешивает, стоит ли заводить с пожилой женщиной разговор о вреде пассивного курения.

Дженна, сидящая на ковре в гостиной со скрещенными ногами, улыбается бабушке. — Спасибо, Нана, — говорит она.

Старуха кивает и хмурится. — Это не очередное платье, уж это я тебе могу гарантировать.

Взгляд Дженны инстинктивно скользит к матери — как раз вовремя, чтобы заметить, как её лицо каменеет, а глаза на мгновение опускаются вниз. Дженна уже открыла три новых платья, все до единого она обожала. Ей исполнилось одиннадцать лет. В следующем году она покинет среднюю школу ради юниор-хай, что было практически то же самое, что старшая школа.

Одежда — это необходимость.

В дополнение к платьям ей достались совершенно идеальные балетки золотистого цвета и потрясающие туфли «Мэри Джейн» вишнёво-красного цвета с кожаным ремнём в тон. Ей не нравится, что Нана заставляет мать чувствовать себя виноватой за то, что та дарит новые платья, — тем более что именно их она и просила. Собственно, только их.

Подруги в основном подарили украшения — серёжки, браслет с подвесками, набор изящных заколок, украшенных искусственным жемчугом. Её лучшая подруга Эстер, всегда жаждущая удивить, подарила ей шкатулку для украшений из красного дерева, которая при открытии играла музыку и открывала взору кружащуюся балерину. Мать Эстер, захлёбываясь от гордости за то, что нанесла «нокаутирующий удар» лучшего подарка, объявила, что это «Марш деревянных солдатиков» русского композитора, чьего имени она не могла вспомнить.

— Чайковский, — произносит Нана сквозь завесу дыма. — Покончил с собой при помощи яда, но писал прекрасную музыку.

— Мама, пожалуйста, — нервно говорит мать Дженны, избегая зрительного контакта с остальными родителями.

Несколько девочек хихикают в ладошки.

Нана лишь пожимает плечами — как всегда, когда её одёргивают.

Несмотря на свой возраст (Дженна не знала его точно, но смутно помнила, что года три-четыре назад упоминался какой-то восьмидесятый день рождения), она была внушительной женщиной. Маленькая, худая, костлявая, но с позвоночником прямым как шест и жёсткими серыми глазами под стать блестящим серебряным волосам (всегда безупречно уложенным в зачёсанном назад стиле, который заставлял Дженну думать о диснеевских злодейках, хотя она никогда в жизни не призналась бы в этом).

Дженна ещё мгновение изучает подарок, затем осторожно освобождает завязанный вручную бант. Кончиками пальцев она легко проводит по тиснёным лунам, прекрасно зная о любви своей бабушки к звёздам, о которых та однажды сказала Дженне: «Они открывают все тайны вселенной — нужно лишь уметь их читать». Помимо изучения звёзд (о чём она неоднократно сообщала Дженне, называя это астрологией — слово, которое Дженна никак не могла запомнить), Нана любила предсказывать судьбу с помощью колоды особых карт. Любимой из них у Дженны была та, что называлась «Императрица» — женщина на картинке казалась такой могущественной с откровенным нарядом, рогами из волос, золотым скипетром. Но Дженна находила её и красивой. Той женщиной, какой ей хотелось бы стать, когда вырастет, — сексуальной, да. Но сильной.

Перевернув коробку (слишком тонкая для обуви, слишком тяжёлая для ремня), она разрывает бумагу по аккуратно заклеенному шву и обнаруживает чёрную картонную коробку. Переворачивает её обратно, лицевой стороной кверху. Ещё один полумесяц — на этот раз золотым тиснением на крышке — смотрит на неё. Заинтригованная, Дженна снимает крышку… и сначала её сердце падает.

Книга?

Мгновенно испугавшись, что произнесла это вслух, она быстро смотрит на бабушку: та изучает её холодными, безразличными глазами, чёрная водолазка и нимб сигаретного дыма придают её бледной голове почти отделённый от тела вид. У Дженны вспыхивает мгновенное воспоминание о пузатой парящей голове Великого и Ужасного Гудвина. Всего и нужно, что огонь из ушей. Дженна ощущает укол стыда и снова опускает глаза, чтобы рассмотреть подарок.

— Что это? — спрашивает Эстер с игривой лукавостью человека, знающего, что действо завершено: последний претендент не смог сравниться с победительницей этого года — той, что принесла музыкальную шкатулку с кружащейся балериной.

— Книга, — отвечает Дженна, изо всех сил стараясь вложить в ответ хоть каплю энтузиазма.

— Что за книга, милая?

Дженна смотрит на мать — её вроде бы невинный вопрос звучит пропитанным тревогой. Беспокойством.

— Это дневник сновидений, — объявляет Нана прежде, чем Дженна успевает вытащить его из коробки. — Кладёшь его рядом с кроватью, пока спишь. Когда просыпаешься, записываешь свои сны, пока не забыла. Там есть и справочник, в конце, — он объясняет, что они означают.

— Здорово! — говорит Дженна с искренним воодушевлением, и на этот раз оно настоящее. Она отгибает слой чёрной папиросной бумаги

Книга большая, почти как словарь. Обложка из чёрной кожи, без названия. Без слов вообще. Зато есть рисунки, вырезанные в коже. Замысловатые, прекрасные рисунки: пара больших рук, держащих песок, что просыпается сквозь сложенные ладони; змея, кусающая собственный хвост; большой закрытый глаз в центре; звёзды, луны, планеты…

Дженна приподнимает обложку и видит аккуратную надпись, написанную в центре первой чистой страницы.

Дженне,Когда ты видишь сны — снись мне.Нана

— Она прекрасна, — говорит Дженна, часть её хочет тут же перелистать книгу, почувствовать толстые страницы, прочитать значения разных символов снов…

Но подруги уже встали, нетерпеливые и готовые к части торжества с тортом и мороженым — последней трапезе, после которой вечеринка официально закончится и можно будет ехать домой мечтать о собственных детских днях рождения и чудесных подарках, которые им останется только ждать.

Дженна осторожно убирает книгу обратно в прочную чёрную коробку, не в силах отвести от неё взгляд.

— Дженна? — зовёт мать. — Ну, пойдём задувать свечки.

— Хорошо, — отвечает та и начинает складывать тонкую папиросную бумагу обратно поверх обложки — и вдруг замирает.

Тиснёный глаз в центре — тот, что, она была бы готова поклясться, секунду назад был закрыт, — сейчас широко открыт. Как будто смотрит на неё.

Как будто видит её впервые.

Решив, что просто неправильно рассмотрела с первого раза, Дженна отгоняет холодок, поднявшийся по позвоночнику при виде открытого глаза. Послушно накрывает его бумагой, водворяет картонную крышку на место, а затем идёт на кухню есть торт с мороженым вместе с подругами.

Она не замечает, что Нана смотрит ей вслед, когда она проходит мимо стола, — редкая улыбка вьётся на губах старухи.

Поздно тем же вечером Дженна лежит в постели, перелистывая внутренние страницы своего нового дневника, когда бабушка заходит попрощаться.

— Я не умею выбирать подарки маленьким девочкам, — говорит Нана, присаживаясь на край кровати с чопорностью нахохлившейся вороны. — Мой Томас всегда ненавидел получать одежду на день рождения.

Дженна улыбается — она привыкла к тому, что старуха говорит о нём именно так:Мой Томас.

Никогда —твой отецилимой сын. Почти всегда — и особенно когда обращалась к матери Дженны — просто:Мой Томас.

— Книга тебе нравится? — спрашивает она.

Дженна кивает. — Я читала описания. Ты знала, что в снах лошадь символизирует силу? А выпавшие зубы означают тревогу?

— Верно, — говорит Нана, фыркнув. — Но это лишь часть, Дженна. Всё нужно рассматривать в контексте.

Дженна смотрит на неё мгновение, сдвинув брови. — Что ты имеешь в виду?

— Например, — произносит Нана с лёгким вздохом, — лошадь в метель может означать стойкость, что могло бы символизировать обретение сил для достижения своих целей в жизни. Но лошадь, что бьёт тебя копытом в лицо, дробя все эти маленькие косточки, — она проводит холодным пальцем вдоль переносицы Дженны, — ну что ж, это могло бы означать нечто совсем другое.

Дженна морщится при мысли о своём сломанном лице, раздосадованная тем, что Нана говорит такие ужасные вещи, но любопытство вынуждает её продолжать. — Например?

Старуха пожимает плечами. — Например, что у тебя нет сил идти дальше, — говорит она, серые глаза неотрывно смотрят на внучку.

Дженна закрывает книгу, водит пальцами по рельефным рисункам на кожаной обложке.

— Чуть не забыла, — говорит Нана. — Ещё один подарок, прежде чем я уйду.

Она достаёт из клатча изящную ручку — тёмное дерево корпуса, серебристая и яркая отделка. — Хорошая вещь: из тех, что заправляют чернилами, когда заканчиваются, а не выбрасывают. Хорошая ручка для твоего дневника.

Дженна берёт подарок, наслаждаясь тяжестью в ладони. Снимает колпачок, рассматривает блестящие чернила, покрывающие кончик пера. — Класс. Я сейчас же напишу своё имя. Там есть для этого страница.

Уголки губ Наны дёргаются, и Дженна не может понять: искренне ли та довольна или просто сдерживает злорадную усмешку. — Вот и напиши. А теперь обними бабушку. Давно пора всем спать.

Следующим утром Дженна просыпается, полная нетерпения перед школой, мечтая похвастаться одним из новых платьев. И только когда она уже встаёт, взгляд её цепляется за дневник сновидений на тумбочке. — Ой, блин, — говорит она, понимая, что в спешке не успела восстановить в памяти сны, которые, возможно, ей снились. Взяв себя в руки (и заставив себя забыть о школе и о том, какое именно платье надеть), Дженна садится на краю кровати, сжимает пальцы в кулаки, зажмуривает глаза и пытается вспомнить.

Через несколько секунд её веки резко

Я стою на берегу моря и наблюдаю, как с огромного серого океана накатывают гигантские волны. Слышу какой-то звук и оборачиваюсь — вижу высокую скалистую обрывистую гору. У её подножия — вход в большую пещеру. Я подхожу ближе к пещере и останавливаюсь, когда вижу, что издаёт этот звук.

Медведь.

Он огромный и чёрный как ночь. К тому же очень толстый — будто только что съел целую семью туристов. Я смотрю, как он медленно заходит в пещеру, и знаю: он идёт туда спать.

Дженна на секунду задумывается, подбирая нужное слово.

Впасть в спячку. Как на зиму.

Я продолжаю смотреть, пока он не исчезает внутри. Я уже собираюсь пойти следом, когда сзади слышу крик. Я быстро оборачиваюсь, испуганная, но не вижу ничего, кроме грохочущих волн океана.

Теперь мне кажется, что это, наверное, была птица. Вроде чайки.

Тут я замечаю, что мои ноги чешутся. Смотрю вниз и вижу — они сплошь покрыты крошечными паучками. Тысячи! Мокрый грязный песок движется — их так много. Как будто я наступила на их яйца и они вылупились прямо подо мной. Я вижу руку, вылезающую из песка, пальцы которой когтями пробираются сквозь пауков.

Я начинаю кричать.

И тут просыпаюсь.

Звучит странно, но, вспоминая всё снова, я думаю: а вдруг тот крик, что я услышала, был моим. Сны такие, правда?

Дженна прекращает писать, торжественно надевает колпачок обратно на ручку. Берёт на заметку — поискать «медведь» и «пауки» после школы. Сон ей неприятен, и ей интересно, что всё это значит.

Она закрывает дневник, кладёт его на незастеленную постель и чуть ли не бежит в ванную принять горячий душ.

Пока она приводит себя в порядок, решает надеть жёлтое платье.

Мать с крыльца провожает взглядом Дженну, идущую к углу. Это был первый учебный год, когда Дженне разрешили ходить к автобусу одной. Ступенька на лестнице самостоятельности, доставшаяся за прожитый год, — в совокупности с тем, что остановка находилась в квартале от их дверей, и с тем, что там всегда ждало несколько соседских детей, включая Эстер, которая уставилась на неё как дурочка, едва увидела Дженну в новом платье.

— Хороша, детка! — громко говорит Эстер — достаточно громко, чтобы пара других полусонных ребят ненадолго оторвалась от телефонов.

Дженна смеётся, потом вздрагивает. Ей не хотелось накидывать пальто поверх платья, а день разогреется ещё очень нескоро, но в семь утра ещё прохладно, даже для начала осени.

— Спасибо, — говорит она. — И ещё раз спасибо за шкатулку. Я её обожаю.

Эстер кивает и подхватывает Дженну под руку, когда подъезжает автобус, — тут же вместе с резким запахом выхлопных газов и пронзительным гулом болтающих детей, уже сидящих внутри. — Я знала, что понравится. Всяко лучше, чем дурацкая книжка, — говорит она, пока девочки забираются в автобус и пробираются узким проходом к своему привычному месту.

Виниловое сиденье ледяное на задней поверхности ног Дженны — она с трудом сдерживает очередную дрожь.

Дженна думает, что замечание Эстер скорее проверка, нежели утверждение, — словно та хочет убедиться, что дневник сновидений не затмил всё же её собственный подарок теперь, когда пыль вечеринки осела. — Я кстати утром в него написала, — говорит она, позабавленная гримасой Эстер. — Мне снился медведь и пауки. Разве не странно?

— Я не люблю пауков, а медведей — тем более, — говорит Эстер, глядя в окно, за которым их знакомый квартал уплывает прочь, как мираж. — Они едят людей.

Когда Дженна добирается домой тем вечером, настроение у неё — хуже некуда.

Для начала — какой-то паршивый мальчишка по имени Стивен Дуэйн Эллисон Джуниор, которого в округе называли серийным убийцей бродячих кошек и белок, опрокинул за обедом свой чёртов шоколадный молочный коктейль, часть которого потекла по столу и пролилась на её платье. Она провела десять минут в туалете, рыдая и пытаясь вывести пятно водой и бумажными полотенцами, из-за чего опоздала на пятый урок, а противный мистер Дженсен вручил ей карточку опоздания, хотя она ему объяснила, что случилось, — и было очевидно, что она плакала. А чтобы уж совсем добить этот день, маму Эстер заехала за ней в школу — поехать по магазинам. Они позвали Дженну с собой, но ей было так стыдно за своё дурацкое платье (и это проклятое бурое пятно от шоколадного молока Стивена Дуэйна Эллисона Джуниора), что она отказалась, а потом чуть снова не разревелась в автобусе. Одна.

— Мама! — кричит она, входя в парадную дверь, заглядывает на кухню, потом в гостиную, но матери нигде нет. Потому что её, конечно, нет здесь — не стоит, не ждёт её (и не ждёт на крыльце, как обычно).

Вместо этого Дженна находит мать в спальне. Сидит на

Читает её дневник сновидений.

— Мама?

Мать слышимо ойкает от неожиданности, едва не уронив увесистую книгу на пол — одна рука стискивает ткань платья у сердца. — Господи, солнышко, ты меня напугала.

Глаза Дженны сужаются. — Что ты делаешь?

Смутившись, мать закрывает книгу и аккуратно кладёт её на тумбочку. — Мне стало интересно. Я хотела… Ну, хотела почитать про значения некоторых снов, понимаешь?

— Зачем? И ещё — посмотри на моё платье.

Мать бросает взгляд на маленькое пятно (потому что оно маленькое, осознаёт Дженна в отступившем угаре своего адского дня) и устало кивает. — Отстирается, милая.

Почувствовав себя вдруг немного по-дурацки, Дженна идёт к комоду и достаёт джинсы и футболку. Снимает жёлтое платье и протягивает его матери, которая ещё раз взглядывает на пятно, а затем прижимает платье к груди — как будто оно нуждалось в утешении. — И если честно, мне самой приснился очень странный сон прошлой ночью. Он был… тягостным. Вот я и не знаю — хотела посмотреть, вдруг там что-то про это…

Дженна натягивает джинсы, дёргает рубашку через голову (слегка раздражённая тем, насколько ей удобнее без платья), потом садится на кровать рядом с матерью, подоткнув ноги под себя. — Что за сон?

Хочется спросить:Тебе снился медведь? Пауки?

Но мать лишь вздыхает, машинально водит пальцами вдоль рукава своей блузки. — Мне снился твой отец. Он что-то говорил мне… но я не могла разобрать что. Как будто он был за стеклом или что-то вроде того… а он всё говорил и жестикулировал безумно — будто был расстроен, или ему было больно.

— Ух ты, — тихо произносит Дженна. Мать редко упоминала об отце, и сама Дженна не сохранила о нём никаких воспоминаний — он умер, когда она была ещё младенцем. Но она знает, что мать очень любила его, и что он был единственным ребёнком Наны.

Дженна думает, что отчасти причина, по которой мать не говорит об отце, в том, что Нана помогла им после его смерти. Дала деньги на дом, на жизнь. Как будто они заключили соглашение, мать и Нана: деньги в обмен на молчание. Сделка, которая, по её тихому убеждению, медленно разбивала матери сердце. Как рука, давящая на треснувшее стекло, — каждый новый разлом на одну долю удара ближе к тому, чтобы разлететься вдребезги.

Другая причина, знала Дженна, в том, что Нана обвиняла её мать в смерти отца. Как будто это была её вина — то, что её папа… сделал то, что сделал. О подробностях Дженна знает лишь потому, что Эстер однажды подслушала, как их матери разговаривали поздним вечером над пустой бутылкой вина. Дженна помнит пылавшие румянцем щёки Эстер от возбуждения, когда та пересказывала услышанное.

Что её отец повесился в спальне их прежнего дома.

— В общем, когда я проснулась, — продолжает мать, — мне казалось, что он пытался сказать мне что-то важное. — Она смотрит на Дженну — почти выжидательно, на лице появляется полуулыбка. — Глупо, да?

— Дай мне книгу, — говорит Дженна, и мать протягивает её.

— Что ты делаешь?

Дженна открывает книгу на коленях, начинает листать страницы, пока не добирается до задней части с толковым словарём значений. — Ищу «призрак». Ты что искала?

Мать на секунду замешкалась, потом вздыхает. — Муж.

— Вот! — говорит Дженна, найдя статью. — «Призраки нередко символизируют страх, — читает она, — или сильный параноидальный страх смерти».

Дженна смотрит на мать — та устремила взгляд на дальнюю стену, выражение лица пустое.

Дженна пожимает плечами и продолжает. — «Они также могут символизировать утрату. Например, близкого человека — через развод или смерть».

— Хватит, милая…

— Может быть, ты видела сон об отце, потому что чего-то боишься.

Мать Дженны встаёт, разглаживает переднюю часть шерстяной юбки, потом целует дочь в голову и отворачивается. — Я боюсь всегда, — говорит она.

Спустя пять дней после одиннадцатого дня рождения Дженны Нану находят мёртвой на её кухне.

Пожарные, приехавшие по звонку соседа, сообщившего о запахе газа, находят её стоящей на коленях в строгом чёрном платье, голова опущена в открытую дверцу старинной духовки, конфорка намеренно потушена.

Она позаботилась о себе, подложив под голову одеяло.

На похоронах Дженна слышит, как какой-то кузен говорит: — Эта важная старая птица, должно быть, не хотела, чтобы на щеке остались вмятины от решётки. — Его собеседник смеётся.

На следующий день после похорон бабушки Дженна просыпается в слезах. Окно в её спальне — тусклое серое, солнце ещё не взошло полностью. Она делает глубокие вдохи в сумеречном свете комнаты, вспоминая поразительно яркий сон.

Она щёлкает прикроватным светильником и берёт дневник вместе с искусно гравированной ручкой.

Только что приснился самый страшный сон В ЖИЗНИ.

Я была на похоронах у Наны, и в какой-то момент вышла из зала в

Я побежала обратно в зал, где стоял гроб Наны, но там никого не было. Все красивые цветы вокруг гроба почернели. Я начала плакать и звать Маму. Я не хотела выходить из зала, потому что тот мужчина был снаружи. Тут я услышала своё имя.

— Дженна.

Я обернулась туда, где стояли стулья, и Нана сидела там, улыбаясь мне. Она раскинула руки, и я подбежала к ней и обняла её. Она гладила меня по волосам и успокаивала. Потом я вдруг поняла, что её там не может быть, потому что она умерла.

Я сказала: — Нана, почему ты не в гробу?

Она улыбнулась ещё шире, и это было жутко, потому что Нана почти никогда не улыбалась, и она сказала: — Это не я в гробу, солнышко. Это твоя мама.

Потом она взяла меня за руку и встала, идя к гробу, который был открыт, как и гроб с Наной. Она тащила меня к нему.

— Ты должна лечь к ней, — сказала она.

Я стала вырываться и кричать. Я не хотела быть рядом с этим гробом, поэтому кричала: — Стоп! Стоп!

Но тут я услышала сзади того мужчину — он дышал как лошадь и плохо пах, тухло, но ещё и землёй. А Нана подтащила меня прямо к гробу, и там была моя мама, но она не была мёртвой. Она была живая! Живая, и она повернулась посмотреть на меня, и глаза у неё были широкие и испуганные, она хотела открыть рот, но швы внутри не давали ей говорить. Швы у неё во рту натягивались. Не в силах открыть рот, она ужасно стонала. Слёзы текли из её глаз.

И тут я проснулась, и теперь плачу и ненавижу этот дурацкий дневник.

Дженна с силой захлопывает дневник и швыряет его на тумбочку. С самого дня рождения каждое утро она записывает сны, и по большей части это было весело — вспоминать безумные фантастические вещи, происходящие у неё в голове, пока она спит. Зловещий медведь не возвращался (и пауки тоже, напоминает ей внутренний голос,те, что ползали по твоим ногам), и до этого утра она не записала ни единого кошмара.

Она вылезает из кровати, чтобы сходить в туалет, а потом думает: то ли надеть свитшот поверх пижамы и пойти смотреть телевизор, желательно свернувшись под пледом (в доме было прохладно), — то ли просто снова лечь спать, раз воскресенье и нет ещё шести утра.

Зевая, она выбирает сон вместо телевизора и залезает обратно в постель.

Когда она просыпается во второй раз тем утром, окно светится тёплым жёлтым солнечным светом. Она наклоняет к себе экран заряжающегося телефона и с удивлением видит, что уже больше десяти — одновременно довольная и удивлённая тем, что мать не зашла разбудить её на завтрак. Она потягивается, откидывает одеяло и ощущает себя куда более бодрой и умиротворённой, чем когда просыпалась раньше, и радуется свободному дню, когда можно делать что хочется.

Во время короткого второго сна ей ничего не снилось, и подробности первоначального кошмара — того, от которого она проснулась в слезах, — вспоминаются с трудом. Из любопытства она открывает дневник сновидений, чтобы перечитать запись.

По мере того как подробности возвращаются, настроение у неё портится — она злится на себя за то, что вообще стала ворошить дурацкий сон.

Но именно когда она добирается до конца записи, ужас чистой пробы заполняет её грудь, как ледяная вода, — замораживает лёгкие, заставляет сердце биться быстрее, быстрее…

Ниже аккуратно напечатанных строк её кошмара — две строчки текущим курсивом.

Это был не сон, моя хорошая.

Твоя мать мертва.

Широко распахнув глаза, Дженна перечитывает вторую строчку.

Твоя мать мертва.

Почерк легко узнаваем. Она видела его на поздравительных открытках; однажды — на открытке, присланной из Италии.

Это был почерк Наны.

Дженна швыряет книгу и выпрыгивает из кровати. Распахивает дверь спальни и несётся по дому с криком: — Мама! Мамочка!

Когда она видит мать, сидящую за кухонным столом с газетой и кофе — кружка на полпути между столом и губами, лицо — маска удивления перед лицом дочерней паники, — Дженна кидается к ней и обвивает руками, рыдая в голос.

— Господи, Дженна, что случилось?

Дженна мотает головой, втирая слёзы в плечо маминого мягкого халата. — Кошмар приснился, — говорит она и решает, что лучше на этом и остановиться.

В остаток того воскресенья Дженна избегает заходить в свою комнату.

Она звонит Эстер с дивана в гостиной, и они говорят обо

Всё, казалось бы, осталось прежним. Кровать по-прежнему не застелена, и под ней никого нет (она проверила). Единственное окно закрыто и заперто. Лампочки не мигают, и в шкафу ничего нет, кроме одежды (тоже проверила).

Дневник лежит на тумбочке — закрытый и безобидный.

Она принимает ванну, надевает пижаму, целует маму на ночь и залезает в кровать, мысленно вознося безмолвную молитву темноте, чтобы сны не приходили.

Прежде чем она успевает полностью провалиться в сон, в её комнату входит кто-то —что-то.

Полы у них в доме старые, незастеленные — дубовые доски, — и она отчётливо слышит скрип каждого шага, пока кто-то двигается вдоль кровати с её ног.

Лицо Дженны отвёрнуто от двери, к дальней стене, — но она не открывает глаза. Не хочет знать. Не хочет видеть.

Шаги уже у кровати.

Двигаются от её ног к голове.

Дженна слышит тихое дыхание, потом слабый шелест страниц, лёгкое царапанье ручки по бумаге. Почти неслышимый стук: книга ложится обратно на тумбочку, щёлкает надетый колпачок ручки.

Пауза — та, что кажется перепуганному сознанию Дженны вечностью. Она ждёт, дрожа от страха, — не почувствует ли прохладной руки на голове или плече; не потянут ли простыни медленно с её тела, вниз, мимо бёдер, мимо ног. Оголив её перед тем, кто стоит у кровати.

Но потом шаги удаляются по полу, обратно к двери, которая скрипит с неохотой при открытии, а затем мягко закрывается.

Дженна не знает, сколько она пролежала так — трясясь, с учащённым дыханием, с онемевшим от страха сознанием. Не знает, потому что в какой-то момент — каким-то образом — она засыпает и больше не просыпается до утра, пока чириканье птиц в будильнике телефона не сообщает ей, что пора вставать в школу.

Яркий дневной свет заливает комнату через окно — как будто само солнце пригнулось низко во дворе и опустило один глаз достаточно близко, чтобы заглянуть к спящей Дженне. В трезвом дневном свете она решает, что ночной визитёр был сном.

Потому что этодолженбыл быть сон.

Сон, о котором Дженна не желает ни писать, ни вспоминать.

Вместо этого она завтракает с мамой, потом надевает белые колготки, розовое платье и новые вишнёво-красные туфли «Мэри Джейн». Собирает волосы в хвост и закрепляет розовым бантом, который идеально подходит к платью по цвету.

И только когда она уже стоит у двери своей спальни, она оглядывается — видит дневник сновидений на тумбочке, вспоминает звук шуршащей бумаги, щелчок колпачка ручки, царапанье того, кто пишет внутри.

Она выдыхает и, не давая себе времени на долгие раздумья, быстрым шагом подходит к тумбочке, берёт книгу и открывает её — несколько резко — на странице с последним сном, отмеченной чёрной лентой-закладкой.

И видит… ничего. Только последняя запись. Что-то о том, как она плавала в большом бассейне с кучей других ребят. Как сначала было солнечно, но потом потемнело и пошёл дождь. Как холодно ей было и как она боялась, что молния ударит в воду, — но выбраться было невозможно, доплыть ни до краёв, ни до лесенки не получалось, так что она всё плыла и плыла и молилась, чтобы её не убило белой вспышкой высокого напряжения.

По наитию она перелистывает страницу — ожидая увидеть чистую, которая следует за.

Но именно там она замечает запись.

Я знаю, что ты не спишь.

Этот знакомый угловатый почерк она узнаёт немедленно, и когда она читает сообщение, что-то в сознании Дженны лопается — как оборванный провод под напряжением. Она почти слышит, как свободный конец шипит и потрескивает у неё за ушами.

Она читает строчку раз, другой, потом (аккуратно) закрывает книгу и кладёт её на покрывало. Знает, что нужно торопиться на автобус, поэтому выбегает из комнаты и направляется в коридор, где висит её рюкзак, на ходу кричит «пока» маме и вылетает в парадную дверь.

По дороге к углу она видит, как лучшая подруга радостно машет ей, — и Дженна заставляет себя улыбнуться в ответ.

Она также решает, что сегодня, когда вернётся домой, выбросит этот чёртов дневник в мусор и больше никогда не вспомнит о своих снах.

Изменить ей решение — в конце седьмого урока, на самоподготовке — удаётся именно Эстер.

Дженна не планировала рассказывать лучшей подруге о странном дневнике, но Эстер заметила, как та выглядит уставшей, и Дженна призналась, что мучается кошмарами. Когда Эстер спросила, записывает ли она кошмары в свой новый дневник (и намекнула, что не прочь прочитать подобные записи), Дженна разрыдалась и выложила всё, что произошло со времени похорон бабушки.

— Это самое крутое, что я когда-либо слышала, — говорит Эстер, глаза округляются, щёки пылают. — Ты уверена,

Дженна, вытирая слёзы, мотает головой. — Она бы никогда. Ни за что на свете.

Эстер кивает, как бы соглашаясь. — Ну, я думаю, это жутковато, конечно. Но это ведь и круто, правда? То есть, ну же, Джен, твоя бабушка шлёт тебе послания с того света. Ты понимаешь, как это потрясающе?

По правде говоря, Дженна ни разу не думала об этом как о чём-то крутом, замечательном или хоть сколько-нибудь положительном. Ей было страшно.

Но теперь, при свете дня, среди учеников и предельной обыденности школы, она думает, что, может быть, в каком-то смысле… это действительно немного потрясающе.

— Как ты думаешь, что мне делать? — спрашивает она. — Честно говоря, я собиралась выбросить эту штуку.

— Что? Нет! Джен, ты не можешь этого сделать. Ты выбросишь невероятный подарок. Ты ведь любила свою бабушку, правда?

Дженна понимает, что на самом деле не знает ответа на этот вопрос, — но всё же шмыгает носом, вытирает подсыхающие слёзы со щёк и кивает.

— И она умерла таким ужасным образом, правда? — говорит Эстер, энтузиазм её нарастает, становясь заразительным. — Покончила с собой вот так? Разве тебе не хочется знать, почему? Подумай только. Ты можешь спросить её — и она тебе ответит. Это же безумие!

Дженна смеётся над азартом подруги, и ей вдруг становится легче, чем за все последние дни. Ей особенно нравится мысль о том, что дневник — это не что-то плохое, в общем-то, и не пугающее. Но что-то невероятное. Как чудо. — Ты думаешь, мне стоит?

Эстер бурно кивает. — Или что угодно. Спроси её, каково оно — на том свете. Есть ли Рай? Ад? Джен, это шанс всей жизни.

— Я удивлена, что ты вообще мне веришь, — говорит Дженна.

— Ну, и при всём уважении к тебе, ты ужасная лгунья, — говорит Эстер, прыская со смеху. — Ни за что не поверю, что ты это выдумываешь. Надо было видеть твоё лицо, когда ты наконец рассказала, что происходит. Господи, чувак. Ты была белее призрака.

Когда Дженна приходит домой тем вечером, мать рыдает на диване. Дженна хочет поговорить с ней, успокоить, но когда пробует — мать отстраняется, красная, с искажённым лицом. — Извини, солнышко. Мне нужно побыть одной.

Мать уходит в спальню и закрывает дверь. Дженна, растерянная и встревоженная, хватает со стойки банан и идёт к себе, тихо закрывая дверь за собой, — не желая слышать прерывистые заглушённые всхлипы, доносящиеся из коридора.

Она садится за свой небольшой дубовый стол — антиквариат, который Нана купила ей на десятилетие, — открывает ноутбук, чтобы смотреть видео за едой, пока часть её сознания неотступно думает о дневнике, тихо лежащем на другом конце комнаты. Прямо за ней.

Закончив с перекусом, она закрывает браузер и обходит кровать к тумбочке. Берёт дневник, открывает его на странице, где Нана оставила последнее загадочное послание:Я знаю, что ты не спишь.

Ниже она пишет:Что случилось с моим папой? Почему он покончил с собой?

Она закрывает дневник, кладёт его на тумбочку и уходит из спальни — вытащить домашнее задание из рюкзака, решив сделать его за обеденным столом. Из двух вариантов — сидеть в своей комнате рядом с дневником, который ощущается так, будто у кровати стоит заряженное ружьё, — и слушать плачущую мать — она выбирает второе.

Достав папку из рюкзака, она включает телевизор и садится за стол работать. Быстро обнаруживает, что если сделать звук достаточно громким, рыданий матери уже не слышно.

На следующее утро Дженна просыпается от тихого перезвона мелодии.

Она садится и смотрит поверх изножья кровати на трюмо — размытое отражение своего торса в овальном зеркале на его столешнице.

Перед зеркалом открыта её шкатулка с украшениями. Балерина медленно кружится, пока «Марш деревянных солдатиков» тихо позвякивает из глубины шкатулки. На мгновение она может только смотреть на поднятую крышку, на вращающуюся балерину.

Сознание, тело — всё наполняется противоречием: волнение, перемешанное со страхом.

Она оборачивается и почти машинально проверяет экран телефона. Нет ещё шести, но ничего. Это нормально. Всё нормально.

Дженна хватает кожаный дневник, открывает обложку и перелистывает до страницы, аккуратно отмеченной чёрной лентой.

Она видит свою запись:Что случилось с моим папой? Почему он покончил с собой?

А ниже, в безошибочно узнаваемом завитом почерке мёртвой бабушки:Спроси у матери. Скажи ей, что он ждёт вас обеих в Аду.

До конца того утра мать Дженны не выходит из своей комнаты. Не готовит дочери завтрак, не целует её в щёку, не стоит на крыльце, пока та идёт к автобусу. Съев хлопья и одевшись самостоятельно, Дженна стучит в материнскую дверь.

— Мама? Мама, с тобой всё в порядке?

Из спальни доносится звук движения. Будто мать двигала мебель с места на место.

— Со мной всё хорошо,

Дженна думает, не открыть ли дверь — проверить, правда ли мать в порядке или только притворяется. Но что-то мешает ей повернуть ручку. Предчувствие. Страх. Она боится того, что увидит. Мать будет лежать в постели, под одеялом? Или стоять на кровати, сбросив простыни по углам?

У Дженны мелькает странная мысль: а вдруг она обнаружит, что мать забилась в тёмный угол — голая, грязная. Может быть, и в крови. И мать будет коситься на голос у двери, с безумными глазами, с оскаленными зубами, — и, может быть, надеется, что дочь войдёт… войдёт в спальню, чтобы она могла показать своей девочке, кем стала, во что превратилась.

— Хорошо, — говорит Дженна и отдёргивает руку от прохладной дверной ручки, как от огня. Она бежит к входной двери, жаждая вырваться отсюда.

Добравшись до угла, где останавливается автобус, она видит, как Эстер замечает тревогу на лице подруги и обнимает её. Несколько минут спустя, забираясь в автобус, Дженна рассказывает ей о послании, о всё более странном поведении матери.

Когда они уже въезжают на школьную парковку, Эстер крепко сжимает руку Дженны в своей. — Не беспокойся, — говорит она. — У меня есть идея.

На следующий день Эстер приходит к Джен домой потусоваться. Когда они входят в парадную дверь, видят маму Джен за кухонным столом — взлохмаченные волосы, мятая рабочая одежда. Она смотрит на них пустым взглядом, пока они проходят мимо.

— Здравствуйте, миссис Крейн, — вежливо говорит Эстер. — Как дела в магазине?

Мать Дженны работает на утреннюю шестичасовую смену в подарочном бутике в их небольшом центре города, продавая главным образом безделушки и свечи, мыло ручной работы, канцелярские принадлежности и товары местных мастеров. Она проработала там столько, сколько Дженна себя помнит.

— Здравствуй, Эстер, — говорит она, не обращая внимания на вопрос. — Прости, милая, я не знала, что ты придёшь. Девочки, вы хотите есть?

— Нет, спасибо, — произносят девочки в унисон — как будто заранее ожидали этого вопроса.

Мать Дженны кивает, и взгляд её снова уходит куда-то вдаль. — Хорошо. Закажу пиццу позже, если хочешь остаться на ужин. Я бы сготовила, но я плохо сплю в последнее время. Очень устала.

— Ничего, мама, — говорит Дженна и уводит Эстер за собой.

В спальне Дженна закрывает дверь и смотрит на подругу красноречиво. — Она говорит, ей снятся кошмары. Много плачет, иногда я слышу, как она разговаривает. Как будто беседует с кем-то у себя в комнате. А позапрошлой ночью я слышала, как она вскрикнула во сне. Было страшно.

— Странно, — говорит Эстер, подходя к шкатулке, которую подарила Джен на день рождения. Она несколько раз поворачивает маленький латунный ключик на боку, затем поднимает крышку. Балерина танцует, музыка тихонько звенит. — Ты говорила, эта мелодия играла, когда ты проснулась той ночью?

Дженна кивает. — И не забудь про шаги. И послания, конечно.

— Кстати о них — ты записала сон этим утром?

Дженна смеётся. — Ты имеешь в виду — насадила ли я наживку на крючок? Да, маэстро. Очень приятный сон: моя кровать медленно погружается в комнату, полную чёрной воды. По книге это означает, что моё сознание погружается в подсознание.

Эстер вываливает рюкзак на кровать Дженны и роется внутри. — Это глубоко в прямом смысле, — говорит она, и достаёт небольшое чёрное устройство размером с пульт от телевизора. — Это камера. — Эстер указывает на объектив. — В ней ночное видение и датчик движения. Мои родители пользуются ею, когда куда-нибудь уезжают, потому что не доверяют тому, кто остаётся с котом. Нужно скачать программу и подключить к сети, но я помогу.

Дженна протягивает руку, и Эстер передаёт ей небольшое устройство.

— Осторожно, — говорит Эстер, — эта штука стоит пару сотен. Если папа узнает, что я её взяла, убьёт меня.

— Она такая маленькая, — говорит Дженна с восхищением.

— Вот именно. Значит, смотри: когда подключишь, она будет записывать любое движение и сохранять видео на ноутбуке. Ещё можно смотреть с телефона, если хочешь, но я не знаю, как это настраивается.

— Ничего, — говорит Дженна, возвращая камеру. — Ноутбук отлично подойдёт.

Эстер закрывает музыкальную шкатулку, обрывая тихий перезвон Чайковского. Оглядывается по комнате, потом кивает в сторону книжной полки у окна — той, что стоит напротив двери в спальню и кровати Дженны. — Там должно работать. Объектив широкоугольный, охватит всю ту сторону комнаты.

Дженна кивает. — Это же безумие, правда?

Эстер улыбается. — Да, но это ведь и круто по-своему, правда? Если кто-то приходит в твою комнату ночью и пишет в твоём дневнике — это поймает его с поличным.

— Если только это не призрак, — говорит Дженна.

Улыбка Эстер становится ещё шире. — Тогда ещё круче, — говорит она. — Если это призрак — может быть, снимет и его.

Эстер остаётся на пиццу, потом звонит маме, чтобы та забрала её.

Дженна сообщает матери, что ей надо делать домашнее задание, потом запирается

Она выключает свет, осторожно встаёт на середину своей спальни — убедившись, что находится в поле зрения объектива, — и начинает прыгать. После десяти прыжков, тяжело дыша, включает свет обратно и идёт к ноутбуку. На экране папка с надписью MICROV22_CAPTURE, она кликает по ней дважды. Внутри два видеофайла. Один, она знает, — это они с Эстер танцуют и машут перед объективом, прежде чем разразиться хохотом: первый тестовый запуск, сохранённый навечно. Она кликает по второму файлу, и всплывает окошко. На нём она стоит в центре своей спальни — ночное видение окрашивает комнату в оттенки серого, глаза — белые-белые.

— Жутко, — говорит она и запускает файл.

Она смеётся над нелепым видом своего цифрового двойника, прыгающего в темноте, и решает сохранить файл, чтобы показать Эстер в следующий раз.

Убедившись, что всё работает исправно, она готовится ко сну.

Ту ночь Дженна спит крепко и не видит снов. Будильник будит её в семь утра. Она чувствует себя отдохнувшей, даже бодрой. Взглядывает на книжную полку — нос камеры торчит из-под стопки книг, ноутбук закрыт на маленьком столе у окна. Охваченная предвкушением вопреки себе, она откидывает ноги с кровати, игнорируя утреннюю прохладу на коже, и снимает дневник с тумбочки.

Перелистывает к последней записи и смотрит, нет ли дальнейших посланий. Ответа.

Но ничего нет.

Переворачивает страницу. Потом ещё.

Ничего.

Разочарованная, она кладёт книгу и бежит к ноутбуку. Открывает, вводит пароль — и рабочий стол с заставкой из крупного плана букета роз появляется перед ней. Папка с записями камеры уже открыта.

Два новых файла.

Чувствуя укол острого беспокойства, Дженна открывает первый файл — с более ранней временной меткой из двух. Дыхание перехватывает от вида своей комнаты: та же самая точка съёмки, что когда она делала прыжки, только теперь она — лишь бесформенный ком под одеялом на кровати.

Дверь спальни, надёжно закрытая, когда она ложилась, — приоткрыта.

Она делает глубокий вдох — нужно в туалет, но она готова потерпеть (пока что). Закусив губу, она оглядывается назад: дверь (сейчас) закрыта — и запускает видео.

На экране дверь продолжает открываться — именно это движение, должно быть, заставило камеру начать запись. Коридор за ней почти тёмный, но в дверном проёме стоит призрачная фигура — тень на фоне, бледные оттенки серого вместо чёрного, голова повёрнута в сторону кровати Дженны.

Это женщина. На ней пижамная майка и шорты, волосы всклокочены, глаза светятся тем же нервирующим чистым белым.

Мать Дженны.

Она входит медленно, маленькими шаркающими шагами, — пока не встаёт у изножья кровати.

Дженна, затаив дыхание, смотрит широко открытыми глазами на жуткое — и тревожащее — изображение матери, разглядывающей её. Наблюдающей за тем, как она спит.

Медленно мать нагибается, кладёт руки на кровать, ладони ложатся в нескольких сантиметрах от бесформенного кома ног Дженны. Осторожно — как будто боясь разбудить спящую дочь — она взбирается на кровать: бледная кожа мерцает белым в ночном видении камеры, волосы — клубок теней. Продвигается выше, пока голова не оказывается вровень с Дженниной, — и замирает рядом с телом под одеялом.

— Она спит со мной? — шёпотом произносит Дженна вслух, не зная, как к этому относиться. Неужели это всё время была мать? Пробиралась к ней, чтобы писать жуткие записи в дневник — имитируя почерк Наны?

Видео обрывается, и Дженна быстро тянет курсором и открывает второй файл. У неё уже есть представление о том, что она увидит.

Второй ролик — странное зеркало первого. Мать осторожно скатывается с кровати, встаёт и поворачивается лицом в сторону камеры.

Взгляд Дженны скользит к временной метке на видео: 4:35.

Мать пролежала с ней всего час, и Дженне вдруг становится стыдно — стыдно за то, что подозревала мать в такой жестокости, как написать те слова в её дневнике; стыдно, что подглядела за её уязвимостью, за её очевидной, отчаянной потребностью в утешении. Убитая горем, мать приходила полежать рядом с дочерью — найти хоть какое-то временное успокоение от того, что терзало её сознание в последнее время.

Дженна закрывает ноутбук. Ей надо готовиться в школу, а когда она увидит Эстер — она уже решила — то солжёт.

Скажет, что камера ничего не записала.

Что ночью ничего не происходило.

— Ну и попробуешь снова, — объявляет Эстер, когда Дженна сообщает ей о провале их эксперимента.

— Не уверена, что хочу, — говорит Дженна. Они сидят в столовой, ковыряя казённую сырную пасту и вялые стручковые бобы. — Это меня немного пугает.

Эстер пожимает плечами. — Больше, чем призрак твоей мёртвой бабушки, пишущей записки в твоём дневнике? Говорящей, что твой папа в аду и всё такое? Вот что бы меня пугало.

— Думаю, мама чувствует себя виноватой из-за его самоубийства, — говорит Дженна, обнаруживая, что думает об отце больше, чем когда-либо. — В каком-то смысле, мне кажется, Нана обвиняла её… обвиняла нас обеих в том, что он сделал. Однажды они поссорились,

— Дружище, это ужасно.

Дженна кивает и отодвигает поднос.

— Ну, если так, — говорит Эстер, задумчиво жуя стручковый боб, — и если предположить, что это твоя бабушка пишет те послания — по-моему, тебе не стоит больше иметь с этим дело. С дневником, я имею в виду.

— Почему? Ты говорила, что это круто.

— Это было, когда я думала, что старушка общается с тобой, потому что скучает по тебе или что-то в этом роде. Но если судить по посланиям? — Эстер проглатывает боб с гримасой. — Мне кажется, она по тебе не скучает. Мне кажется, она злится.

На следующее утро Дженна с нетерпением записывает свой сон.

Ей снова снился медведь. Но на этот раз он был не в пещере, а заперт в огромной клетке. Ревел от бессилия, бил лапами по толстым металлическим прутьям. Сама клетка стояла глубоко в болотистой топкой местности, и в отдалении бушевало большое море — за пределами её видимости. Дженна стояла снаружи клетки, наблюдая за метавшимся животным, огорчённая тем, что не может придумать, как его освободить. Никакой двери. Никакого замка. Только толстые чёрные металлические прутья.

Дженна подошла к клетке, просунула руку между прутьями.

Медведь подошёл к ней, понюхал пальцы, прижался огромной головой к её ладони. Дженна послушно почесала его. — Папа?

Желая освободить его и вновь прибегнув к причудливой логике сна, Дженна поняла, что может помочь ему выбраться. Что она, пожалуй, может откопать ему выход.

Зная, что должна попытаться, она принялась яростно скрести землю, вырывая огромные куски сырой земли и травы с корнями с невозможно мощными взмахами. Копала глубже и глубже, пока не добралась до кусков белого камня, залегавших далеко под поверхностью. Зная, что нужно идти дальше, она продолжала — вытаскивала белые камни и бросала их за собой, нараставшей кучей, — прокапывалась всё глубже в землю, пока не ушла так далеко вниз, что уже не могла видеть солнца над головой. В этот момент она уже не знала: приближается ли к медведю — или всё дальше уходит от него.

Обессиленная, она обернулась и взглянула на большую кучу белых камней — и вдруг поняла, что это вовсе не камни, а кости. Сонная логика негромко, спокойно сообщила ей: это человеческие кости.

Не мешкая, без рассуждений, она начала складывать кости — как пазл, раскладывая их ровно на полу этого туннеля — этой пещеры, — который она сама вырыла.

Ноги. Ступни. Рёбра. Череп. Руки.

Череп, заметила она, был беззубым.

В глубине сердца, глядя на этот скелет в человеческий рост, она знала: это её отец. Давно мёртвый и погребённый. Плоть сгнила без следа.

Сверху донёсся рёв. Дженна бросилась назад, посмотрела вверх — к отверстию: бесцветное небо глядело на неё, как незрячий глаз, — а потом у рваного края дыры появилось лицо.

Нана.

Она в чёрном и ползёт на четвереньках — как паук. Вдали раскатился гром, и с туч сорвался леденящий душу крик — будто само небо терзалось разорванными молниями. Крики не умолкали, буря над головой разрасталась, и Дженна в ужасе смотрела, как Нана снуёт по краям туннельного входа, сталкивая вниз камни и груды земли. Сверху посыпалась земля, закрывая туннель, погребая Дженну в холодной темноте. Хороня её вместе с отцом.

Пока земля смыкалась вокруг, и дышать становилось всё труднее, и давление на грудь и лёгкие неуклонно нарастало, Дженна обнаружила, что не огорчена и не напугана.

В каком-то смысле она была счастлива.

Проснувшись и жадно вдыхая свежий воздух, Дженна почувствовала тошноту от своего сна. Голова раскалывалась, в желудке булькало и жгло — будто она была на грани рвоты. Она думала, не началась ли у неё простуда или грипп. Всё тело ныло, нос заложен, глаза горели от усталости.

И всё же, сквозь усталость и недомогание, она медленно тянется за дневником и ручкой на тумбочке, с помощью ленточки находит следующую чистую страницу.

Однако, когда она открывает её, обнаруживает, что кто-то уже написал на пустом месте, где она собиралась записать свой сон.

Я иду за вами обеими.

Нана ждёт.

А чуть ниже — нацарапано наспех:МЫ ВСЕ ЖДЁМ.

Дженна с отвращением роняет книгу на пол — будто подняла её и обнаружила, что та кишит муравьями или пауками. Потом — вспомнив о своих мерах предосторожности — поворачивает голову к камере в книжной полке, к ноутбуку на столе.

За компьютером Дженна кликает по новому видеофайлу, записанному ночью. Как и в предыдущем ролике, её встречает застывшее изображение её спальни, погружённой в жуткие оттенки серого. Смазанное движение у края кровати — пальцевой росчерк, искажение реальности.

Она запускает файл.

На видео Дженна видит себя.

Она стоит у собственной кровати в просторной футболке — чуть бледнее обнажённой кожи лица, рук и ног. Берёт дневник, открывает его и начинает писать.

Затем, в мгновение ока, голова её поворачивается.

Она смотрит прямо в камеру.

В ужасе Дженна наблюдает, как она сама медленно движется к камере — шаг за шагом. Подходит достаточно близко, чтобы весь кадр заполнила её голова — белые глаза светятся вокруг расширенных зрачков, мерцающих серебряных бассейнов. Бледно-серая кожа — больная, трупная, спутанные волосы — клубок чернильно-чёрных змей. Она смотрит в объектив — словно не в камеру, а на саму себя — и Дженна на мгновение замирает без дыхания, глядя в ответ в собственные пустые глаза.

Потом та, что на видео, чуть наклоняет голову, белые глаза широко распахиваются.

И улыбается.

Дженна прикрывает рот ладонью, сдерживая крик, и уже готова захлопнуть ноутбук, когда та, что на видео, отступает от камеры — движения теперь дёрганые, судорожные, будто видеофайл повреждён, из него пропали доли секунды, и изображение её тела рывками носится по комнате.

Переведя дыхание, борясь со слезами, Дженна только теперь замечает фигуру в кровати, лежащую неподвижно, пока девочка на видео мечется по полу спальни. Это силуэт спящего человека.

Лицо, выбившееся из-под скомканного одеяла, покоится на ослепительно белой подушке.

Её лицо.

Прежде чем она успевает начать рационально объяснять, как их оказалось двое, та версия её, что движется по комнате, вдруг останавливается у изножья кровати. Потом — теми же дёргаными движениями — приседает низко: колени сгибаются, как паучьи ноги, тело неправдоподобно близко к полу.

И ползёт под кровать.

Последнее, что Дженна видит на видео, — это её собственные ноги, исчезающие, словно проглоченные.

Когда она выходит из комнаты на завтрак, Дженна почти не удивлена, не найдя мать уже за столом — улыбающуюся ей над чашкой дымящегося кофе, спрашивающую, не предпочтёт ли она овсянку или хлопья.

Она бросает взгляд на закрытую дверь материнской спальни в конце коридора и думает, какое кошмарное видение ждало бы её, войди она посмотреть.

Груда костей? Огромный паук? Что-то ещё?

Что-то такое, что свело бы её с ума?

Вздохнув, Дженна садится за стол и заставляет себя съесть банан и йогурт.

За едой она ставит на стол маленькую куклу, которую нашла под своей кроватью.

Кукла была зажата между деревянными рейками каркаса кровати и пружинным основанием под матрасом. Она не нашла её раньше, потому что, проверяя под кроватью на предмет призраков и монстров, не потрудилась посмотреть наверх.

Кукла сшита из грубого холста и пахла, как показалось Дженне, мочой. Глаза — потускневшие золотые заклёпки, серёжки, которые, как думала Дженна, она потеряла несколько месяцев назад. Рот — красным крестом-стежком, приклеенные волосы — редкие и настоящие. Того же цвета, что и её собственные.

Дженна вспорола голову по расходящемуся шву — из любопытства, что за твёрдые, бугристые предметы прощупываются под тканью. Оказалось — молочные зубы. Шесть штук. Наверняка утверждать она не могла, конечно, но почти не сомневалась, что это её зубы. В детстве к ней частенько наведывалась Зубная фея — оставляла под подушкой по доллару, не задавая лишних вопросов.

Закончив завтрак, она достаёт из шкафчика большой горшок и ставит его на кухонную стойку. Кладёт внутрь куклу (молочные зубы убирает в ладонь — решает положить их в шкатулку с украшениями на хранение), потом находит в кладовке жидкость для розжига — большой пластиковый жёлтый флакон, который они иногда используют, чтобы разжечь угли на маленьком гриле на заднем дворе.

В ящике для всякой всячины она находит коробок спичек.

Мурлыча себе под нос, Дженна пропитывает куклу жидкостью для розжига, потом чиркает спичкой и бросает её в горшок. Не забывает включить вытяжку над плитой, чтобы вытянуть большую часть дыма, — но когда кукла начинает гореть, открывает ещё и кухонное окно, не желая запустить пожарную сигнализацию.

Возвращаясь к дымящемуся горшку, она бросает взгляд в сторону коридора — туда, где в проёме своей спальни едва различима открытая дверь.

В проёме стоит её Нана. Смотрит. Ссутулившаяся, нахмуренная.

Дженна снова садится за кухонный стол, дав кукле догореть, делая всё возможное, чтобы не обращать внимания на старуху, кричащую на неё из спальни.

Потом она пойдёт проведать маму. Она почти уверена, чьи именно сны снились матери и с кем та разговаривала. Дженна знает, что найдёт ещё одну куклу — похожую на её, — спрятанную под материной кроватью, и что голова куклы матери набита не молочными, а взрослыми зубами, вырванными из мёртвого рта её отца и оставленными гнить в их доме — как рак, как зараза.

Как проклятие.

—--------------------------------

Philip Fracassi «Spectre» (2023). Рассказ был впервые опубликован в сборнике   « Never Wake: An Anthology of Dream Horror »