Мясо 3: Совершенно новые истории из мира боли и безумия

Наши переводы выполнены в ознакомительных целях. Переводы считаются "общественным достоянием" и не являются ничьей собственностью. Любой, кто захочет, может свободно распространять их и размещать на своем сайте. Также можете корректировать, если переведено неправильно.

Просьба, сохраняйте имя переводчика, уважайте чужой труд...

Бесплатные переводы в наших библиотеках:

BAR "EXTREME HORROR" 2.0 (ex-Splatterpunk 18+)

https://vk.com/club10897246

BAR "EXTREME HORROR" 18+

https://vk.com/club149945915

ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ: ЭКСТРЕМАЛЬНОЕ СОДЕРЖАНИЕ. НЕ ДЛЯ ТЕХ, КТО ВПЕЧАТЛИТЕЛЬНЫЙ.

Это очень шокирующая, жестокая и садистская история, которую должен читать только опытный читатель экстремальных ужасов. Это не какой-то фальшивый отказ от ответственности, чтобы привлечь читателей. Если вас легко шокировать или оскорбить, пожалуйста, выберите другую книгу для чтения.

"МЯСО 3: Совершенно новые истории из мира боли и безумия"

(антология экстрима)

Торстен Экстер

"ПОБЕГ"

Где-то пропела синица. Должно быть, она сидела на ветке одного из заснеженных деревьев, которые в этой пустоши выглядели как инородные предметы.

Это был самый жестокий звук, который Катерина слышала за долгое время. Со времен тех ночей, наполненных криками. Со времени ночных криков. Песнь истязаемых душ.

- Захлопни свой клюв! - крикнула она, вглядываясь вверх вдоль ствола ели.

Птицу не было видно в гуще хвои, но Катерина была уверена: мелкая тварь сидит там, переминаясь с ноги на ногу и смеясь над ней. Синица снова защебетала. Говорила что-то о ней? Катерина прислушалась, хотя насмешливый тон в птичьем голосе вызывал у нее отвращение.

Катери, хи-хи-хи.

Птица имела в виду именно ее. Без сомнений. Катерина почувствовала, как внутри нее нарастает гнев, заставляя руки дрожать. Какого черта этому существу понадобилось от нее? Откуда оно ее знает? Снова донеслось щебетание из кроны - высокое, выводящее глуповатую мелодию. Катерина отвернулась от деревьев.

- Не сходи с ума. Только не сходи с ума.

Слова сорвались с ее губ, как молитва. Псалом загнанной женщины.

Ей нужно было двигаться дальше, и как можно быстрее. Силы таяли. Она не могла тратить их на птицу, не имела права.

Ветер обдавал ее ледяным холодом. Катерина стиснула зубы. Укрыться здесь было негде. С трудом она поднялась с мокрого снега. Когда она здесь упала? Ответа не было - память накрыла это мгновение пеленой тьмы. Пошатываясь, она поднялась на ноги и почувствовала, как ее изможденное тело дрожит от холода.

Белое. Куда ни глянь - белое. Бескрайняя снежная, холодно сверкающая равнина. Будь она маленькой девочкой как раньше, этот пейзаж показался бы ей волшебной сказкой. Она бросилась бы в снежное одеяло, чтобы вдоволь повизжать, нахохотаться и порезвиться. В своих вязаных варежках лепила бы снежки и швыряла их в уродливые пугала на полях. В детстве эти покосившиеся чучела пугали ее: ей казалось, они могут внезапно ожить и наброситься на нее, если она подойдет близко. Отец смеялся над ее страхом, осторожно высвобождая маленькие пальцы, вцепившиеся в грубую ткань его рабочих брюк. Воспоминания были такими ясными, будто все это случилось только вчера.

На одном из пугал всегда сидела дерзкая синица, которую ничуть не смущал "страж поля". Катерина восхищалась птицей с гордо выпяченной грудью - хрупким созданием, которое было куда смелее ее самой. Заметив девочку, птичка вытягивала шею, выпрямлялась и заливалась трелью:

Катери, хи-хи-хи.

Она резко повернулась вокруг своей оси, пытаясь вернуть мысли в настоящее. С удивлением обнаружила что-то в снегу. Несмотря на то, что было немного ветрено, она могла ясно это видеть. Глубокие тени на безупречном холодном покрывале. Отпечатки ног. Ее следы.

Он найдет меня!

Она бросилась бежать. Цепочка отпечатков тянулась к самому горизонту, где маячило оно - угрожающее темное пятно, расплывавшееся перед усталыми глазами. Катерина снова устремила взгляд вперед. Никогда больше она не хотела туда возвращаться. Никогда. Каждый метр, отвоеванный у ледяной стихии, был победой. Несмотря на пронизывающий холод, по ее телу разливалось ощущение счастья. Она сбежала из этого дома. Сбежала от него.

* * *

Она чувствовала холодное жжение от ветра на своем лице. Несмотря на боль, вышибавшую слезы, замерзавшие кристалликами на щеках, ветер казался ей другом. Старым верным союзником. Тем, кто не забыл ее. Его укусы и уколы, словно когтями впивавшиеся в кожу, были сродни крепким болезненным объятиям старого товарища. Он всегда слушал ее. Был свидетелем. Не забывал. Он был рядом, когда она кричала, пока горло не становилось сухим, а язык - похожим на старую мочалку. Шептал ей слова поддержки, когда иглы вонзались в плоть, кандалы сжимали запястья, гас свет и приходил Он.

Ветер бился в запертые окна, будто не мог вынести того, что творилось внутри дома. Он кричал о несправедливости и ее муках. Бушевал и выл, проносясь над полями и городами. Она знала: он пытался рассказать людям, взывал о помощи. Но его язык был древним, а люди - юными, оторванными от корней, из которых выросли. Они больше не понимали ветер, даже не обращали внимания. Зато Катерина вслушивалась в его стоны. Его ярость придавала ей сил. Он был ее очевидцем. Подтверждал, что она все еще существует.

* * *

Снежный наст под ней внезапно подался. Нога провалилась в пустоту. Катерина упала. Все звуки заглушались снегом. Она в панике беспорядочно замахала руками, словно тонула. К счастью, яма оказалась неглубокой. Ей с трудом удалось подняться на ноги, едва сдерживая вопль. Очень хотелось закричать во все горло, выплеснуть весь этот отчаянный страх наружу. Но она взяла себя в руки.Будь храброй девочкой,- всегда говорил ей отец, и не только тогда, когда она пряталась от огородных пугал.

Катерина была по пояс в снегу.Все не так уж плохо - нет проблем,- сказала она себе и принялась разгребать дорогу голыми руками. Просто небольшое препятствие. Она зашла уже так далеко. Слишком далеко, чтобы какая-то неровность в земле могла ее остановить. Наверное, это была кроличья нора. Кролики - зверьки хорошие. Они не стали бы делать ничего подобного специально. У них не было причин злиться на нее.

Тонкая рубашка, в которую она была одета, промокла, и влага уже начала леденеть. Другой одежды не было. Он забрал все в тот день, когда затащил ее в дом, как наказанную собаку тащат на свое место.

Она расчистила край ямы так, чтобы упереться коленом и попытаться выбраться. Нужна была твердая опора. Начала нащупывать ступнями землю, но пальцы на ногах уже онемели от холода. Наверное,

Катерина сильнее ударила ногой и, наконец, нашла место, которое показалось ей неподатливым. Теперь, если сдвинуть ногу еще немного влево, наклониться и вставить другое колено в вырытое углубление, можно будет попробовать подтянуться.

Щелк!

Что это щелкнуло?- тупо спросил ее растерянный мозг.

Затем ее лицо исказила гримаса боли.

Кровь хлынула из ее ноги, будто из водопроводного шланга. Твердые зубы впивались в плоть, проникая все глубже и глубже, пока не добрались до кости, но и на ней продолжали сжиматься с жутким скрежетом.

Оно отгрызает мне ногу!

Она начала дергаться и тянуть. Яростно рванулась прочь. Вопль с бешеной скоростью поднимался вверх по горлу, но в последний момент она стиснула зубы. Нельзя выдавать себя. Нельзя раскрывать свое местоположение. Катерина прикусила кончик языка и почувствовала вкус крови. Теплую струйку. Язык, как обезглавленная змея, извивался во рту, толкался изнутри в щеки.

Она выплюнула кровь и слюну. Запятнала собой чистый снег. Потом, наконец, набравшись смелости, посмотрела вниз. Заглянула в отверстие, в котором застряла. Ее правая, дрожащая нога с посиневшими пальцами упираясь в утрамбованный снег, по которому тек дымящийся кровавый ручей. Левая неконтролируемо слабо подергивалась. Катерина какое-то время смотрела на нее. Принадлежит ли нога ей до сих пор? Она не могла пошевелить ею, не могла управлять сознательно. Пальцы не слушались. Эта штука впилась в ногу мертвой хваткой. При виде раны с дрожащих губ сорвался мучительный стон.

Это был старый капкан. Серая, ржавая железная пасть с острыми зубьями. Должно быть, он пролежал здесь долгие годы, дожидаясь жертвы. Ветер и непогода изъели металл, но механизм и смертоносная сила натяжения пружины остались нетронутыми.

Нахлынула тошнота.Проклятая деревенская ловушка!Она угодила в капкан, который какой-то придурок поставил на зайцев, оленей, кошек - или черт знает на кого - и попросту забыл о нем. Много лет назад ее отец тоже охотился с такими штуками, расставлял их вокруг полей, чтобы защитить посевы и молодые побеги. В гостиной висели шкуры - оленей и косуль. Те звери просто хотели наесться досыта. Теперь их ноги, спины и ребра болтались, свисая со старых балок в подвале.

Сейчас такие капканы, наверное, запрещены. Но здесь, в этой глуши, такое никого не волновало. Как они назывались? Часть ее разума обрадовалась возможности задуматься над таким пустяком. Это было похоже на короткий отпуск от ее кровавой реальности, в которой она, вероятно, долго не протянет.

Тарелочные капканы! Вот оно.Они были размером с тарелку и захлопываются быстрее, чем успевала взвизгнуть свинья.

* * *

Олень был мощным зверем. Отец еще не успел его выпотрошить. Ведра для крови, потрохов и прочей вонючей дряни, что вываливается наружу, когда вспарываешь брюхо, стояли пустыми и пыльными. Она осторожно обошла тушу. Олень лежал в сарае отца, перед верстаком с большой пилой, молотками и ножами. Два часа назад отец притащил его сюда, запыхавшийся после долгой охоты.

- Пришлось тащить его через подлесок добрый километр. Кусты были слишком густые, чтобы подъехать.

Теперь тело было мертвым и холодным. Скоро из него получится вкусное жаркое с маминой жареной картошкой, красной капустой и коричневым соусом. Но сейчас оно не выглядело чем-то съедобным. Олень казался величественным, даже мертвый. Король леса. Принц. Ее принц? Она фыркнула, быстро прикрыв рот рукой. Папа не любил, когда она шарилась в его сарае, хотя ей скоро уже исполнится шестнадцать.

Олень смотрел на нее большими глазами. Такими глубокими, властными глазами. Величественными. Дикими. Свободными. Пустыми. Они что-то шептали. Слова без голоса, проникавшие в самое сердце. Согревавшие его. Они рассказывали о принце бескрайних лесов и о ней, которая будет скакать на нем. Через луга и чащи. В тайные места. Туда, куда людям ход запрещен.

Катерина опустилась на колени рядом с оленем, пытаясь сдвинуть его прекрасное тело. Чувствовала холодную плоть под мягкой шерстью и напевала незнакомую мелодию. Думала о свободе, которая была за пределами всех человеческих ограничений. Мечтала собирать ягоды в лесу, пока ее принц охраняет ее. Ни одно животное не решилось бы приблизиться к ней, узнав, что она - невеста Лесного принца.

Она раздвинула ноги животного и взялась за дело. Член был огромным куском плоти. Холодным и вялым, но принадлежавшим мудрому вождю и любовнику. Она ласкала его. Тугую головку, ствол. Наклонилась, чтобы засвидетельствовать свою любовь - подарить поцелуй, который заслуживал лишь истинный принц. Ее губы коснулись мертвой плоти и приоткрылись. Язык нежно играл, поглаживая его. Лизнул. А затем он уже оказался внутри нее. Катерина втянула его, заполнив рот любовью своего принца. Попробовала его на вкус. Позволила проникнуть глубже. Сглотнула. Мечтала о прекрасной смерти от удушья этой плотью, мечтала о его семени, которое, подобно волне, хлынет в нее, обжигая горло и оставляя вкус земли, листвы и потного секса. Она сладко застонала и расстегнула штаны. Быстро стянула их вместе с трусиками. Ее промежность уже была влажной желания.

- Возьми меня, - промурлыкала она с набитым ртом. - Оседлай меня.

Ничего не вышло. Как ни старалась, ей не удалось ввести в себя холодную, вялую плоть. Он все время выскальзывал, изгибался, болтался туда-сюда, словно старый садовый шланг.

* * *

- Что еще за дерьмо?!

Катерина моргнула. Прогнала мысль, вырвавшуюся так внезапно из темной кладовой ее самых постыдных воспоминаний.

- Только не сходи с ума сейчас! - приказала она себе, пытаясь сосредоточиться на жестоком "здесь и сейчас".

Наклонилась, обхватила руками металлические челюсти капкана. Она не собиралась медленно истекать кровью здесь, в снегу, и умирать в одиночестве. Даже если это было бы лучше, чем оказаться затащенной обратно в дом. Но сейчас об этом нельзя было думать. Ради всех богов! Ни единой мысли нельзя было тратить на ту темницу и на Него.

Она дернула изо всех сил. Зубы высвободились из плоти, и, словно выдернутые пробки, открыли дорогу крови, хлынувшей из ран. Странно, но на миг перед глазами мелькнул образ бурной горной реки. Ее руки соскользнули с капкана.

Щелк!

С злобной силой челюсти захлопнулись вновь.

Катерина взвизгнула. Слезы брызнули из глаз, желудок снова скрутило.Дерьмо-дерьмо-дерьмо!Сухие спазмы сдавили горло. Боль полыхала в ноге и проникала все выше по измученному телу. Сейчас она потеряет сознание. Просто рухнет. Истечет кровью. Будет лежать здесь без чувств, с закатившимися глазами, под падающими снежинками. Может, ветер завоет в последний раз. Тихий, скорбный

Она не знала, откуда взялись силы снова посмотреть вниз. Но сделала это. Железные челюсти впились чуть ниже прежнего укуса, прямо над лодыжкой. Что-то в этом зрелище зажгло в ней искру. Она вспыхнула с треском, прожгла надвигающийся мрак, что притаился на краях сознания. Это был вызов. Сопротивление. Она не сдастся. Не здесь. Не сегодня. Она слишком много вытерпела, чтобы этот монстр на ее ноге одержал победу.

Как безумная, Катерина вцепилась в капкан и начала тянуть. Челюсти разомкнулись с жестким скрипом, словно натужно зевая, приоткрылись чуть шире, грозя снова сомкнуться - зубы уже щекотали оголенные нервные окончания в ее разорванной плоти.

Нужно было действовать быстро, очень, блядь, быстро. Она стиснула зубы, ощутив вкус крови, все еще сочащейся из языка, и рванула ногу вверх.

Щелк!

Зубы капкана впились в пустоту и яростно стукнулись друг о друга.

* * *

Собрав последние силы, Катерина выбралась из ямы и откатилась прочь. У нее действительно получилось. Сделав несколько глубоких вдохов, она ощутила, как усталость захлестывает ее сознание. Медленное, почти приятное ощущение - словно сидишь в ванной, потихоньку наполняющейся уютной теплой водой. Перевернувшись на бок, она с трудом поднялась в сидячее положение.Держись. Надо держаться.Будет время отдохнуть и залечить раны. Позднее. Когда-нибудь потом, подальше от этой ледяной пустоши.

Нога выглядела хуже, чем она ожидала. Катерина скривилась, увидев клочья кожи, болтающиеся на краю глубокого кратера раны. На миг в кровавой расщелине мелькнула кость, прежде чем провал снова заполнился кровью.Как вечный колодец, который никогда не иссякает,- промелькнуло в голове. Она с трудом сглотнула. Ступня уже полностью была покрыта кровью. Катерина понятия не имела, как заткнуть рану. Но она должна была прекратить кровотечение. Просто обязана!

Прижав ладони к разорванной плоти, она невольно сунула палец вглубь раны - и закричала, как сумасшедшая. Рывком отдернула руку. Желудок снова начал бунтовать. Это было уже слишком. Всего этого было уже слишком. Слишком много крови. Катерина почувствовала, как по ее телу пробежала дрожь. В этом чувстве было что-то принципиально неправильное. Противоположность жизни. Кровь не должна вытекать из тебя, как из пивной банки, в которую ткнули ножом. Она подумала, не залепить ли рану снегом. Но это ни к чему бы не привело.

- Но у меня же больше ничего нет! - всхлипнула она. - Ничего...

Пальцы снова поползли к ране, сжимая рваные края плоти. Она захныкала. Надавила. Сначала нерешительно, почти робко, потом сильнее.

Пусть это прекратится, Она должна остановиться.

Кровь просачивалась сквозь пальцы, но поток ослабевал. Зато боль нарастала. С момента побега из того проклятого дома ее будто накачивали адреналином, как наркоманку. Теперь дурманящий эффект ослабевал. Руки начали дрожать, скользя по мокрому мясу взад и вперед, пачкаясь в крови. Она больше не могла удерживать их на ране, которая пульсировала вторым сердцем - горячим, яростным – но, находящимся почему-то в ноге.

Разжав пальцы, она уставилась на истерзанную плоть. Почувствовала это. Собственное сырое мясо. Как холодный ветер свистит над ним, как края раны пульсируют в такт с ее учащенным сердцебиением. По краю зрения заплясали звезды. Сдерживаться дальше не удалось - ее вырвало. Мерзкая жижа подкатила к горлу, хлынув через нос и рот. Желто-зеленая масса, воняющая тухлым яичным желтком. Катерина не успела отвернуть голову в сторону и выплеснула кислую струю прямо себе на ногу. Желчь и содержимое желудка попали в рану. Когда она увидела это, снова накатил рвотный рефлекс. Она захрипела и выплюнула зеленые комочки. Некоторые из них застряли у нее в горле. Катерина кашляла, задыхалась, давилась. Чувство абсолютного отвращения наждачной бумагой прошлось по спине, когда она увидела, как новая кровь просачивается сквозь мутную рвоту, покрывающую ее ногу.

* * *

Она не смогла заставить себя очищаться. Усилий нужно было приложить слишком много, а отвращение превратилось в огромное чудовище, которое угрожающе смотрело ей в глаза. Ее тошнило от самой себя. Осталась ли она до сих пор прежней? После пыток в подвале дома? После того, что произошло в тесной камере? Кем она была сейчас? Почти голым существом, ковыляющим по снегу, с глубокой раной, из которой сочились кровь и рвота.

Катерина оставила яму-ловушку позади, обессиленная, больше не способная стиснуть зубы и биться, как храбрый солдат, преодолевая грязные траншеи безумия. В ее руках не было больше знамени. Не было гордого стяга с ликующим кличем "Свобода!".

Нога болела невыносимо, но ей приходилось на нее опираться. Осторожно, перенося минимум веса. Она продвигалась медленно, шажок за шажком, струйка крови за струйкой крови.Может, рана просто замерзнет?- подумала она. -Это было бы лучшим исходом.

Какой-то звук вырвал ее из абсурдных грез о ледяных ногах, бредущих через снежную пустыню. Она обернулась через дрожащее плечо. Что-то двигалось. В белизне снега, у самого края горизонта.Вот, снова!Катерина сглотнула. Слюна была горькой, на вкус - высохшие слезы и желчь.

Это был Он. Он преследовал ее. Он приближался.

Она слепо побрела прочь. Просто подальше от темного силуэта, что продирался за ней сквозь снег, разыскивая следы, как изголодавшийся ищейка. Она перестала обращать внимание на изувеченную ногу, игнорировала пульсирующую боль. Просто продолжала идти вперед. Все дальше и дальше.

Может быть, прошло несколько минут, а может, полчаса. Она потеряла чувство времени и пространства. Бесконечно однообразный пейзаж украл их у нее.

Киты,- пронеслось у нее в голове. Катерина резко остановилась.

Впереди, в снегу, плавали киты. Совсем недалеко. Она прикрыла глаза ладонью и вгляделась. Спины китов прорывались сквозь снежный покров. Но выглядели они странно: угловатые горбы, застывшие и гротескные.Почему они резвятся здесь?- задумалась она в недоумении. И решила подойти ближе. Возможно, удастся их покормить. Ей всегда нравилось это делать. Еще с детства, когда ходила с отцом в зоопарк или на цирковые представления. Сердце екнуло. Она бросала бы китам яблоки, как когда-то медведям и слонам. Подпустят ли поближе, чтобы можно было погладить? Она схватила снег и сжала в окоченевших пальцах. Любят ли киты яблоки? Наверное, стоит подкрадываться тихо. Она знала, что животные часто бывают пугливыми. Катерина подобралась ближе, с "яблоком" в руке.

Внезапно в одном из китов что-то вспыхнуло. Она дернулась от испуга, раздавив твердый комок в снежную крошку. Кит открыл один глаз, и в нем пылал огонь.

Катерина замерла, ошеломленная зрелищем. Мерцающий свет, казалось, был направлен прямо на нее. Глаз кита. Разве не было книги с таким названием? Потом еe взгляд прояснился. Она вырвался

Дома.

Деревня!

Ликуя, она побежала в сторону угловатых домов. В окне одного из них горел свет. Там был кто-то, кто мог помочь.Спасение близко,- сказала она себе, едва не зарыдав от радости и боли. Это было невероятное чувство. Божественное благословение, согревающее и дающее силы там, где прежде царила лишь вопящая пустота.

* * *

Катерина осторожно заглянула в окно. Стена здания была аккуратно оштукатурена и приятно холодила израненную ладонь. Кусочек идеального мира. Цивилизованного и красивого. Внутри в теплом свете кто-то двигался. Она присмотрелась, смелее прижав лицо к стеклу. Молодой человек сидел на пушистом ковре, подбрасывая дрова в трескучий огонь открытого камина. Тепло. Заманчивая, липко-сладкая мысль потянула ее к двери, рука сама легла на дерево. Осторожно постучала. Дверь открылась. Ей показалось, будто она смотрит в лицо ангелу.

- Ради всего святого! - выдохнул он, увидев ее и оценив жалкое состояние.

Она улыбнулась и рухнула в его теплые, сильные руки.

* * *

Он обработал ее раны. Михаэль. Осторожно провел в маленькую ванную, где пахло ароматным мылом и лежали мягкие губки. Она тщательно вымылась. Повсюду. Хотела выразить благодарность своему спасителю. Его лосьон после бритья пах волшебно. Катерина держала флакон перед носом несколько секунд. Это был такой приятный аромат - после лет, прожитых в туманной дымке вони мочи, химикатов и смерти. Мужской, дикий, прекрасный. Аромат жизни. Катерина громко рассмеялась. Впервые за много лет. Это было похоже на чудо - снова почувствовать счастье.

Он подбросил дров в камин, дал ей толстый шерстяной свитер и спортивные штаны, оказавшиеся слишком широкими для нее. Катерина лежала на мягком меховом ковре, ее глаза то и дело закрывались на короткие, томительные мгновения полудремы. Он дал таблетки от боли. Еду и питье. Она жевала. На небе расцветал забытый букет ароматов. Каждый кусок ранил изувеченный кончик языка. Но голод был велик, а его еда слишком вкусной после того, чем ей приходилось давиться в подземелье.

Михаэль лежал рядом с ней на ковре. Его глаза были закрыты, грудь медленно поднималась и опускалась.Спящий ангел,- пронеслось у нее в голове. Согревшись и перевязав вонючую рану на ноге, Катерина устроилась перед камином. Сначала он, видимо, решил, что она хочет спать, и предложил ей свою кровать.

- Я быстро с этим управлюсь, - сказал он и так ласково улыбнулся.

Как Иисус. Но у нее на уме было совсем другое. Она хотела поблагодарить его, но слов для этого было недостаточно. Катерина медленно, соблазнительно стянула свитер и начала массировать грудь - сначала лаская, потом настойчиво разминая. Он был озадачен. Застыл перед ней с чайником в руках, словно смущенный школьник. Потом она осторожно сняла штаны. Свои холодные мокрые трусики она оставила в ванной. Михаэль покраснел и начал что-то бормотать. Но когда ее пальцы скользнули ему между ног, приоткрыв занавес и начали проворно играть, бормотание стихло.

Теперь они лежали рядом. Усталые, опустошенные, счастливейшие люди на свете. Она отвела взгляд от его груди. Поленья в камине тлели, потрескивая, когда огонь пожирал сердцевину. Пахло вкусной едой, чаем и красным вином. Пахло Михаэлем. Снаружи выл старый друг - ветер, а за окном метались тени. Она была в безопасности, и усталость накрыла ее. Она откусила еще один кусочек.

* * *

Дверь с грохотом распахнулась. Ворвался снег - и там стоял Он. Тот, от кого она бежала. Ее тюремщик, человек со шприцами. Опасная тень. Рядом с ним - двое полицейских.

Прежде чем она успела двинуться, удар в лицо швырнул ее на пол. Кто-то хрипел.

- Это она? - спросил незнакомый голос.

Хрип повторился.

- Она, - ответил Он, и это прозвучало как угроза.

* * *

Полицейский комиссар Ханнес Остендорфер был охвачен ужасом. Женщина, которую они искали, скрючившись сидела на ковре. Рядом с ней лежало растерзанное тело мужчины. Ее взгляд был мечтательным и растерянным одновременно. Она откусила мужчине пенис и теперь жевала его. Кровь стекала с ее подбородка, текла по шее и груди.

- Мы опоздали, - тяжело вздохнув, произнес доктор Харрисбург, руководитель закрытой психиатрической клиники, расположенной неподалеку от маленькой деревни.

* * *

Ее грубо подняли на ноги, но теперь это не имело значения. Прежняя пустота снова охватила ее, заполнив изнутри. Он поймал ее. Он - доктор. Они затащат ее обратно в тот дом с окнами, которые не были окнами, потому что их нельзя было открыть, даже если разбить в кровь костяшки пальцев или лоб о стекло. Но она успела встретить Михаэля. Он любил ее. Пусть всего несколько драгоценных мгновений. Он целовал ее, и не только в губы. И кое-что от него осталось с ней. Его язык. Откусить его оказалось куда проще, чем член, который пришлось рвать, тянуть и грызть. Его язык был таким мягким. Таким нежным.

Холод пронзил ее плоть. Ее потащили к машине с яркой синей мигалкой на крыше. Страх накатил, но ненадолго - ведь его язык все еще был внутри. Она сжала бедра и почувствовала, как он играет с ней глубоко внутри. Он лизал ее и будет продолжать делать это снова и снова.

На крыше дома сидела синица и пела. Сначала Катерина не замечала ее, но потом до ушей донеслась глупая песенка, и она едва не закричала.

Катери, хи-хи-хи.

Перевод: Ёжи Туманов

Кармен Вейнанд

"ВЕЛИКИЙ СТЕФАНО"

Я ненавидел это место. Ненавидел всегда. Отвратительная вонь застарелого дерьма животных въелась во все щели этого засранного детского аттракциона и извращенно перемешалась с божественным ароматом попкорна и сахарной ваты.

Каждый день мне приходилось сдерживать презрительную усмешку, глядя, как заботливые родители с перевозбужденными выродками заполняют места вокруг манежа. Сидят себе, ровной шеренгой, точно трубы органа, с раскрасневшимися щеками, и у всех на лицах одно и то же ожидание. Иногда я наблюдал, как мамочки кончиками пальцев расстилают бумажные платочки на изношенных, липких деревянных скамейках - чтоб хорошую одежду не испачкать.

Я бы и сам так сделал. Хотя нет: я бы вообще сюда не приперся. По крайней мере, сегодня - уже точно.

Когда я был мелким, мои родители решили, что будет отличной идеей подарить мне цирковое представление. Мне тогда было лет восемь, и я ни разу в цирке не был.

За несколько недель до выступления родители начали меня готовить. Они хотели меня заинтриговать, повысить

- Ты увидишь там чужие миры, - шептала мне мать по вечерам у кровати. - Диких зверей, красавиц с таинственного Востока, могучих волшебников...

- Купим сахарной ваты и всего, что пожелаешь, - обещал отец.

Да, меня зацепило по полной: я ни о чем другом уже и думать не мог. Фантазия разукрасила этот цирк в самые яркие краски. В моем детском воображении возникали великолепные львы и тигры, подчиняющиеся гордому дрессировщику в золотистом блестящем костюме.

Грациозные красавицы выделывали опасные трюки на трапециях или на спинах изящных лошадей - а то и могучих слонов. Забавные клоуны заставляли меня смеяться и дарили цветные леденцы на палочке. Появление всех их на арене объявлял сам директор цирка, своим звучным, низким голосом обещая самые чудесные развлечения. И, конечно, цирковой оркестр. Все музыканты были в красных мундирах с большими золотыми пуговицами на куртках. Они играли ту самую дивную мелодию, сулившую сенсации и приключения.

Я хотел этого безумно.

Сильнее всего на свете я хотел попасть в этот цирк - так, что от перевозбуждения чуть не рухнул замертво, когда наш старый раздолбанный "Фольксваген Поло" наконец остановился на гравийной парковке "MSV-Арены", где цирк "Фонтано" разбил свои шатры.

Мы припарковались, и я выпрыгнул из машины, прежде чем отец успел вытянуть ручник.

Накопившееся возбуждение чуть ли не паром вырывалось у меня из ушей - так все кипело в моей наивной детской голове. Родители, каждый из которых сжимал мою маленькую ладонь, были буквально притащены мной ко входу, где им тут же пришлось выложить чуть ли не ползарплаты за билеты.

Я крутил головой, любуясь затейливым освещением, и заметил, что на многих разноцветных лампочках уже облезла краска. Это выглядело так...потасканно.Да что там - откровенно дерьмово!Но, может, так и должно быть. Такой цирк ведь передается из поколения в поколение. Наверняка он принадлежал древней и могучей цыганской семье.

Прямо у входа стоял довольно побитый жизнью клоун. Густой грим на его лице не мог скрыть, что человек под маской - очевидный алкаш. Его перегар подтвердил это, когда он наклонился ко мне и протянул воздушный шарик пожелтевшими от никотина пальцами.

- Приятного вечера в цирке "Фонтано", малыш, - прохрипел он.

Губы старого пьянчуги растянулись в улыбку, обнажив плохие желтые зубы. Когда я взял шарик, один из этих отвратных пальцев прикоснулся ко мне, и я тут же попытался вытереть руку о мамино пальто, будто мог заменить клоунскую вонь свежим, домашним запахом моей семьи. Но не получилось. Меня словно осквернили, и глаза мои все еще были широко раскрыты - но на сей раз не от восторга, а от ужаса.

В тамбуре перед входом в шатер отец купил мне пакет попкорна - у другого клоуна, чьи, наверное, тоже желтые пальцы, к счастью, не торчали из разноцветных перчаток. От него воняло потом. Его смрад перебивал тот самый восхитительный аромат выставленных сладостей. К тому моменту я уже хотел только одного - домой.

Мы прошли мимо других лотков - с сахарной ватой, светящимися палочками, козырьками, разноцветными зонтиками и красными клоунскими носами, пока наконец не добрались до главного шатра.

Признаюсь, первое впечатление меня здорово впечатлило. Высокий купол казался мне, мелкому засранцу, отдельной вселенной. Повсюду огромные прожекторы шарили лучами по сторонам. Арена лежала передо мной во всей красе. Опилки на полу выдавали присутствие животных где-то в этих священных пределах. Сотрудники цирка - среди них было много детей в сверкающих костюмах - рассаживали гостей и пытались наскоро втюхать то одному, то другому какую-нибудь ненужную дребедень.

Мои родители раскошелились как следует. У нас была ложа, так что я сидел прямо у манежа, за деревянным барьером.

Хотя я был впечатлен, расслабиться не мог - следы повсеместного разрушения когда-то, быть может, великолепного семейного предприятия крушило мой воздушный замок, в котором я провел недели в ожидании визита в этот цирк.

Скамейки были грязными и липкими. Кое-где от них отломились целые куски, и острые щепки впивались в джинсы, колготки и задницы. Моя мать пожертвовала свой старый шарф, на который мы осторожно уселись.

- Его же можно постирать, - вздохнула она, махнув рукой.

При ближайшем рассмотрении на ткани шатра виднелись заплатки. Почти у всех увиденных костюмов уже повыпадали блестки и поблекли цвета. На некоторых даже были дыры. В общем, этот цирк и все, кто в нем работал, свои лучшие годы давно оставили позади. Кругом одна грязь и разруха. Даже я в свои жалкие восемь лет мог это оценить.

Но хуже всего была вонь. Плотное, почти осязаемое облако смрада висело в воздухе. Дерьмо животных, моча, пот - почти как та вонь из квартиры фрау Зиберт, когда она оставляла дверь открытой, чтобы вынести мусор. Мама говорила, виноваты эти гребаные кошки. Позже я понял: вполне можно держать домашних животных, не засирая всю округу. Все зависело от того, свинья ты по натуре или нет.

Я зарыл нос в попкорн, вдыхая его густую сладость, и так на время прогнал ужасную вонь, что окружала меня.

Слишком долго ждать начала представления не пришлось. Директор цирка оказался ходячим стереотипом. Ему тогда было около тридцати пяти. Он носил лихие закрученные колечком черные усы, был жирным и потным. Номера объявлялись по накатанной, но я ждал в первую очередь слонов, пока мои родители демонстративно ахали и охали на выступлениях воздушных гимнасток и фокусников.

И вот, наконец, настал момент. Слонов - целых шесть - вывела на арену группа артистов.

Их заставили идти гуськом по кругу вдоль деревянного барьера, прямо мимо лож. У меня перехватило дыхание, когда эти огромные животные протопали мимо один за другим. От них тоже несло чудовищно, но в тот миг восхищение пересилило, и я любовался этими гордыми созданиями.

Пока один из них на проходе не открыл все шлюзы и не выдал огромный водопад мочи прямо у меня перед носом. Примерно пятнадцать литров мочи обрушились с такой силой на опилки, что крупные комья этой смеси взлетели в воздух и шлепнулись за барьер.

Попкорн выпал у меня из рук, когда один из комков с жирным плюхом приземлился прямо в пакет. Мой отец ошарашенно уставился к себе на колени. Я заметил, как у него по штанине что-то течет. А когда часть этой жижи попала в мамин капюшон, ее просто вывернуло.

День был насмарку. Мы немедленно покинули цирк и больше никогда об этом

* * *

И все же я оказался здесь, двадцать лет спустя.

Я стал Великим Стефано, и я ненавидел это место.

Причина, по которой я здесь очутился, проста: я был ловким жуликом, который, правда, умел только одно - лить людям в уши то, что им хотелось услышать. С таким подходом я, наверное, стал бы и неплохим продавцом машин, но рано или поздно все бы поняли, что я расписываю все в золотых красках, а на деле втюхиваю дерьмо.

Какой-нибудь Штефан Ландгреф мог торговать авто, чтобы потом местные с вилами гнали его из города. Великий же Стефано переезжал из города в город, окруженный аурой блеска и могущества. Примерно так я все это себе и представлял, когда съезжал с квартиры и присоединялся к цирку "Фонтано".

Сюда попадают все, кто в общем-то ничего не умеет. Свое шоу мне дали быстро.

Великий Стефано - больше, чем ясновидящий! Он видит ваши тайны и ваше будущее. Он заглядывает вам в душу!

Такими словами дешевый плакат зазывал на мое представление. Все было очень просто. Я всегда был хорошим наблюдателем, почти профайлером. Рассматривая кого-нибудь, я по одной только внешности и жестам понимал, с кем имею дело. Пухлый мужик лет тридцати пяти, со стрелками на брюках, в вязаной жилетке поверх накрахмаленной рубашки, в компании женщины под пятьдесят - ясно, безвольный маменькин сынок, все еще живущий с ней. Вся его жизнь расписана по минутам. Он делает, что ему скажут, по-другому не умеет. Скажешь правильные слова такой эмоциональной бомбе - и его мамочке станет очень невесело.

Или вот, например, еще один тип - менеджер, который между двумя встречами дал затащить себя в цирк своей возлюбленной. В течение всего представления он только и делал, что пялился в смартфон, ни на что вокруг не глядя. Его подружке легко можно впарить, что она несчастна и чувствует себя заброшенной. А над его тщательно уложенными волосами висел дамоклов меч выгорания. Легкотня для меня.

Люди бессознательно выставляли напоказ свои самые тайные слабости, а я неплохо на этом зарабатывал.

* * *

Я вышел из своего вонючего фургона и на ходу застегнул пошлую блестящую рубаху. Выход через пятнадцать минут. И все же я не торопился. Публику я уже заранее просканировал, пока Клаудия показывала свой номер с собаками. Одна из немногих сотрудниц здесь, кто на самом деле способен на нечто путное в плане развлечения. Клаудии было за сорок, и со своими собаками - великолепно обученными мопсами - она каждый вечер смешила зрителей. Я никогда не думал, что этих забавных малышей можно дрессировать, но Клаудия умела - скорее всего, благодаря своей энергичной, но при этом сердечной манере. Если честно, внешне она тоже была настоящей зажигалкой, но мне бы и в голову не пришло затащить ее в постель. Если я и испытывал к кому-то хоть каплю симпатии - только к Клаудии.

Совсем иначе обстояло с Вероникой, той самой, из дуэта воздушных гимнастов: типичная псевдоинтеллектуалка. Все может, все знает, все уже видела, читала и испытала. И все равно ее угораздило пристроиться только в цирк. Якобы по страсти. Ну-ну. Кому другому расскажи. На редкость тупое создание, но сложена как порнозвезда. В первый же вечер я пялился во все доступные щели ее костюма, пока она разминалась. От моей эрекции она меня избавила часом позже, сделав минет на парковке. И потом я иногда пользовался ею, когда хотелось. Жизнь циркового урода не давала большого выбора, и я каждый раз благодарил бога или кого там еще за эту сексуальную тупую шлюху.

По пути к главному шатру я наткнулся на Луку Фонтано - все тот же директор, что и двадцать лет назад: все такой же жирный, все такой же потливый, вдобавок пьяный в стельку. Он лишь небрежно кивнул мне и исчез в своем фургончике. У него тоже было еще время до следующего объявления. Я мог наглядно представить, на что он его потратит.

Мне плевать - лишь бы переводил деньги вовремя. В общем-то, здесь мне почти все пофиг. Я хотел только хорошо зарабатывать, делать то, в чем я хорош, и иногда после представления выбираться из этой вонючей дыры, чтобы где-нибудь нажраться.

Смрад был вездесущ, и я никак не мог к нему привыкнуть, в отличие от всех остальных. Когда я просыпался утром, первое, что я чувствовал, - это животные испарения. Обезьяны, лошади, слоны, львы, верблюды, собаки - все они производили горы дерьма. Мое постельное белье и вообще все, чем я владел, воняло говнецом. Меня это бесило.

Иногда я грезил о своем собственном сайте, своем маленьком бизнесе. Я был уверен: все то, что выдают каждый день эти идиоты на астроканалах, я запросто переплюну. Вымогать у людей деньги было так легко - просто смех. Еще недолго, года два, и у меня накопится достаточно, чтобы купить маленькую квартирку и нормальный компьютер. Доверчивые мамочки полюбят меня, а я позволю им прилично платить мне за то, что я буду врать им с три короба.

Но сначала предстояло некоторое время побыть Великим Стефано для этой груды металлолома под названием "цирк". Мысленно я уже снова трахал Веронику, приближаясь к арене.

Довольно вялые аплодисменты проводили клоунов, которых я и в детстве не находил особенно смешными. Лука Фонтано в последний раз промокнул пот со лба - и вышел на манеж объявлять меня.

- Дорогие зрители, дамы и господа, и мииииииииилые дети. Приготовьтесь к неповторимому, великому...

Бла-бла-бла.

Я отключился от этого напыщенного словесного поноса и заново просканировал ряды. Где же сидела та молодая женщина, которую я приметил раньше?

Ага, попалась!

Третий ряд, прямо у прохода. Немного полновата, не красавица, но в правильной одежде и с хорошим макияжем на быструю встречку вполне потянет. Сидела одна. Место рядом занято ее курткой и сумкой. Никакого спутника - либо ее кинули. Еще когда я ее заметил, я обратил внимание: она то и дело поглядывает на телефон, затем поспешно прячет обратно в сумку. Я изучил ее лицо - разочарование, тревога, возможно, даже страх. Чего-то не хватало. Пока что я мог только догадываться, но для хорошего шоу сойдет.

Бурные аплодисменты были мне сигналом выходить на арену.

Каждое мое выступление шло по одной схеме: приветствие публики - с елейным высокомерием, простые карточные фокусы, где мне помогали дети, а затем - шоу с живым общением.

Мы переделали старый массажный столик, покрыли красным бархатом, придав ему видимость роскоши.

Большие темные глаза уставились на меня испуганно, на пухлых щеках проступили первые пятна волнения, пальцы теребили край свитера.

Никуда не денешься, милочка, сегодня ты попала.

Я нахмурился, впился в нее взглядом, заставил верхнюю губу чуть дрожать - показал ей Великого Стефано в полной концентрации. И это сработало. Не отрывая от нее глаз, я вышел в проход и протянул ей руку, приглашая взять ее и пойти со мной. Доля секунды нерешительности - и маленькая потная ладошка легла в мою. Молодая женщина поднялась, и тут я удивился: какой загипнотизированной она казалась. Без сомнения, я знал, как действую на зрителей, но в этот раз было такое ощущение, будто я своим взглядом ввел ее в транс. Мне казалось, она плывет по воздуху, пока я вел ее к столику. Почти сама собой она скользнула на него и легла на спину без дополнительных указаний. Руки сразу же положила на живот.

Этот жест - такой небрежный - заставил что-то зазвенеть во мне.

Она беременна. Джекпот, она стопудово беременна!

Я положил ей руку на лоб.

- Как тебя зовут, моя милая?

- Юлия, - тихо сорвалось с ее губ.

Ее кожа была горячей, почти в лихорадке, и я больше не мог отвести руку. Кожа к коже - мы прилипли друг к другу.

Что-то вырвалось из моего сознания, выстрелило из меня и направилось прямиком в Юлию. Ноги начали дрожать, свободной рукой я вцепился в столик, другая все еще, как приваренная, лежала на лбу молодой женщины - а часть меня мчалась сквозь нее, впитывая информацию и вытягивая что-то из нее.

Я был не в силах убрать руку.

Бля, что это за трип такой?

Разочарование, такое сильное разочарование, экзистенциальный страх.

Как дальше жить? Почему он больше не звонит? Я не знаю, как мне это вынести. Двенадцатая неделя, еще не поздно. Я могла бы... Нет! Ни за что! Это было бы неправильно. Но моя карьера! Все в оркестре будут надо мной смеяться. Моя жизнь кончена. Я... проклинаю тебя, Георг. Чтоб ты сдох. Сдох!

О, Боже, что я наделала?

Нет, пожалуйста, я беру свои слова обратно. Я больше этого не хочу. Пожалуйста, прости меня. Сделай, чтобы этого не случилось! Верни все назад. Я никогда этого не думала, никогда не думала, никогда не думала...

У меня пот выступил из всех пор, и я заметил, что скрежещу зубами. Короткий, резкий рывок откинул мою голову назад, потом моя рука наконец оторвалась от лба Юлии, и я увидел звезды.

Возьми себя в руки, парень, это просто обморок. Ты вчера слишком бурно отжигал. Все хорошо. Заканчивай шоу.

- Юлия, - с трудом выдавил я, - у тебя будет ребенок. Дай Георгу шанс. Он попал в аварию и не может с тобой связаться. Ты будешь очень счастлива. Выброси скрипку. Ты не умеешь играть, но ты станешь отличной матерью.

Я что, совсем спятил? Как я могу такое нести?

Поздно - слова уже покинули мой рот. Это было, без сомнения, самое наглое предсказание из всех, что я когда-либо делал. Что за сумасшедшее шоу!

Молодая женщина приподнялась, взяла меня за руку, и в ее глазах блеснула влага. Она что, ревет? Только не это, я этого никогда не выносил. Нет ничего отвратительнее ревущих баб.

- Я не знаю, как вы это делаете и чем я это заслужила, но вы сняли с меня тяжелый груз, - прошептала она. - Тяжелее, чем вы можете себе представить. Спасибо.

Она встала и пошла обратно на свое место. В ее походке появилось что-то легкое, почти пританцовывающее.

Я был полностью вымотан. Ноги все еще не слушались, я с трудом держался на них. Голова гудела. Такое чувство, будто она весит килограммов тридцать и вот-вот просто отломится от шеи.

Когда Юлия снова села на свое место, прозвучал туш. Я кое-как закончил номер какой-то ничего не значащей дежурной фразой и поспешно покинул арену. За моей спиной бушевала публика. Аплодисменты перекрывали даже маленький, но обычно довольно громкий, цирковой оркестр. Я слышал свист, некоторые кричали "бис". Но я вывалился из шатра, добрался до своего фургона и дрожащими руками закрыл за собой дверь. На раздевание не хватило сил. В полном облачении я рухнул на кровать и уснул, еще до того, как голова коснулась подушки.

* * *

Примерно час спустя Юлия Вайгель вошла в свою маленькую квартирку и сразу же выбросила несколько упаковок амисульприда, рисперидона и солиана[1] - они ей больше не понадобятся. Что бы раньше ни превращало ее жизнь в ад - теперь оно исчезло. Кто живет, кто умирает - больше не в ее руках, и куда это делось, ее нисколько не волновало.

Я могу думать все, что хочу, желать все, что хочу. Жить! Все будут жить, потому что я больше не могу их убивать. Ты ушел, и я не впущу тебя обратно.

* * *

Когда я проснулся, в маленькое окошко моего фургона уже вовсю светило солнце. Я заморгал и попытался смочить пересохшие губы еще более пересохшим языком. Одновременно я спрашивал себя: что, черт возьми, нашло на меня -вошло в меня!- вчера во время представления. Я помнил, как был вымотан, когда из последних сил добрался до кровати, но в то же время удивлялся энергии, которая теперь толкала меня вперед.

Меня больше ничего не держало в фургоне. Я хотел вылезти из старой одежды, принять душ, подвигаться, что-то сделать.

Двигаться, шевелиться!

Я свесил ноги с кровати, стянул с себя измятый манежный прикид, накинул халат и вышел из фургона.

Солнце светило мне прямо в жопу.

* * *

Хотя было еще рано, на территории кипела жизнь. Кроме Луки Фонтано, который, вероятно, снова дрых без задних ног в собственной блевотине после повседневной пьянки, казалось, все уже были на ногах.

Каждый кого-то подгонял, куда-то что-то тащил или что-то чинил.

Приняв душ и снова завернувшись в халат, я отправился за свой фургон, где мое белье трепыхалось на утреннем солнце.

Ночью, должно быть, шел дождь - об этом говорили почти высохшие

Оказалось, что мои вещи и вправду высохли. Мало того, что высохли - они высохли вусмерть и вдобавок были утыканы затвердевшими опилками. Ночью ветер и погода выдули их из оставленных открытыми пластиковых мешков - прямо на мою влажную, свежевыстиранную одежду. Дождь затем превратил все это дерьмо в папье-маше, а утреннее солнце навечно запечатало катастрофу в виде дурацкого арт-объекта.

У меня лопнуло терпение.

- Патрик! Па-а-атрик, обезьянья ты жопа! Где ты, грязная свинья? Яйца тебе оторву, когда поймаю - клянусь! - бушевал я, в оцепенении ощупывая одну из своих цирковых понтовых рубах с кричащими блестками, из которой теперь торчали сотни маленьких сухих опилок, словно у детеныша дикобраза.

Все мои удары о стенку фургона и другие подходящие поверхности не помогли. Несколько опилок отвалилось, но основная масса застряла в тонкой ткани. Эта вещь шла на помойку. То же самое касалось штанов, носков и нижнего белья.

Для любого здешнего такое было в порядке вещей. Но не для меня. Эти гребаные опилки бесили меня так же, как и вонь от всего поганого зверья, которое цирк возил из города в город. Как и смрад, опилки были повсюду. Я находил их в фургоне, в обуви, в еде, в волосах. Однажды я нашел их даже после того, как посрал - между собственных булок.

Ответственный за все это был Патрик Адольф, наш животновод. Он занимался всем, что связано с тварями. В том числе и опилками. В идеале они хранились во входной зоне больших шатров, где размещались животные. Тщательно запечатанными в пластиковых мешках - чтобы не набирали влагу и не слипались. Не один раз в день Патрик таскал несколько таких мешков через всю территорию, чтобы посыпать опилками арену. И иногда, но только иногда, по пути наш повар Пабло уговаривал его вместе дернуть. Я ничего не имею против хорошо скрученного косяка, правда - если не считать того, что меня тоже можно было бы спросить. Но мне хреново, когда зов травы настигает нашего дорогого обкуренного дружка как раз рядом с моим свежевыстиранным бельем. Вот и Патрик, значит, оставил два уже открытых мешка с гребаными опилками прямо возле моей веревки для сушки, чтобы раскурить с Пабло толстенный джойнт.

Я мог орать хоть до посинения - Патрик бы меня не услышал, потому что лежал где-то в отключке, накурившись в хлам.

- Чтоб тебя молния поразила, когда ты будешь гадить - проворчал я себе под нос, сдергивая с веревки остатки одежды и пихая их в мешок для мусора.

Один запасной костюм у меня еще был, а третий лежал в корзине для грязного белья. Однако я удержался от искушения застирать его немедленно - потому что у меня сегодня были кое-какие планы, которые должны были привести меня в более мирное расположение духа.

Вероника!

В паху уже свербело от нетерпения, когда я плюнул на свои драные шмотки и двинул к ее фургону. Еще издали я увидел, как оттуда кто-то вылетел и бегом направился в мою сторону.

Твою мать!

Это был Франк, барабанщик из циркового оркестра.

Да еб твою мать! Блядь! Ну что за хуйня?!

Мое предвкушение скончалось вместе с остатками сладостного зуда в паху. Шлюха сегодня уже трахалась, и не со мной. Мало желания затыкать уже заполненную дыру повторно. Тем более если до меня там шурудил этот склизкий тип.

Франк бежал, будто за ним черти гнались.

- Эй-эй, Франк! - остановил я разгоряченного утреннего трахаря. - Скажи-ка, ты только что... я имею в виду, вы того? Я могу...?

- Мужик, эта пизда меня заразила, - взвыл он чуть ли не плача. - Мне нужно к врачу, похоже намотал себе какую-то гадость на причиндал, - повторил он жалобно.

Меня словно громом поразило.

- Что? Погоди-ка, давай чуть помедленнее. Чем она тебя заразила, мужик? - встревоженно переспросил я.

- Генитальным, блядь, герпесом! Эта свинья и есть ходячий генитальный герпес! И она просто молчала. Никому ничего. Я и сам заметил только после того, как полночи яйца себе расчесывал. Ну я и приперся к ней - спросить, есть ли у нее зуд. Тут она и раскололась. Я должен остальным сказать - нам всем нужно к доктору.

Выпалил это скороговоркой и снова припустил со всех ног.

У меня ведь только что зудело? Святая мать всех венерических болезней, ДА ЧЕСАЛОСЬ ЖЕ?!

Я робко полез рукой в пах и осторожно почесал. Только в душе ведь, когда мылся, ничего не было. Или было? Мои попытки почесаться вознаграждались приятным жжением, как если расчесываешь комариный укус. Теперь мне стало все равно. Прямо на месте я распахнул халат, поднял яйца и принялся их внимательно рассматривать.

- Ёооооооообаный в рот! Бля-бля-бля!

Я завертелся волчком, халат развевался за мной, как плащ Супермена, руки воздеты к небу, а из уст вырывались все новые скорбные "бля".

К тому моменту вокруг меня собралась уже половина цирковой труппы. Все стояли и разглядывали мой покрытый мелкими пузырьками член, который ритмично подрагивал в такт моему бешеному пыхтению.

Сначала кто-то хихикнул. В ответ кто-то фыркнул. Фырканье переросло в раскатистый гогот - вся банда грянула хором, ржали так, что земля дрожала. А я застыл. Без сил, в бешенстве, в ступоре. Себя не помнил, мир вокруг не замечал - но толпе плевать. Она не забывает ни-ко-гда.

Гляньте-ка, Великий Стефано вовсе не такой уж великий!

И где же его коротышка? Ну-ка, покажись...

Ну что, не в ту дырку засадил?

Угодил в капкан к пизде-убийце! Все, пиши пропало!

Насмешки обрушились на меня со всех сторон, и я почувствовал, как кровь ударила в голову. Внутри все еще кипя от ярости, но внешне несколько придя в себя, я запахнул халат и обвел взглядом собравшихся.

Не похолодало ли?

Жалкие. Они были все жалкие - каждый из стоящих там.

Розвита, кухонная работница: жирная, неряшливая, болтливая. Не стоит и той манды из которой выскочила при рождении, но тем не менее считает своим долгом открывать пасть по любому поводу.

Набегали тучи.

Лука Фонтано. Этот пьяный тюфяк к этому времени уже выполз из кровати, ишь ты! Чудо, что он еще не сдох от печеночной недостаточности.

Все больше туч, поднялся ветер.

Сильвио, один из воздушных гимнастов. Вечно выпендривается своим дворянским происхождением. Постоянно рассказывает о виноградниках и особняках своей великой семьи в великой Италии. А сам, тем

Мне становилось все спокойнее.

Майя. О, Майя. Зачем ты здесь? Дочь Клаудии, еще подросток, которая еще и понять не могла, над чем она смеется.

Возьми свою мать и уходи. Очень далеко. Беги!

Майя действительно развернулась на каблуках и побежала - сама не зная, что спасает этим свою жизнь. Я больше никогда не видел ни ее, ни Клаудию.

Марсель тоже стоял там. И смеялся так, что слезы текли ручьем, жалкий фигляр. Вот как выглядят люди, когда им весело. Совсем не то, что в его скверных выступлениях в роли циркового клоуна - там-то никому не бывало весело. Но он все равно считал себя забавным. Но еще более забавным он считал меня.

Стало темно, засверкали первые молнии.

Петра, наша походная врачиха, которая разъезжала с нами из города в город. Кто-нибудь вообще замечал, что она мылась в общем душе от силы раз в две недели или что после сортира предпочитала проходить мимо раковины? Нет? А я - замечал неоднократно.

Разверзлись небесные шлюзы.

Мои мысли - до сих пор невнятный водоворот злости и стыда - спрессовались, превратились в жгучий поток спокойствия и прозрения. Мое привычное "я" исчезло, уступая место чему-то новому. Было ли оно действительно новым? Я уже не был уверен. Слишком привык к этому, принял и смирился.

Именно тогда оно впервые объявило о себе во всеуслышание.

Гром.

Я скользнул взглядом по жалким ссыкунам, которые ржали надо мной и возбуждались от моей беды.

И подумал кое-что.

Подумал, как Петра своими грязными ручищами зашивала мне рану на руке, а она потом загноилась и жутко воспалилась.

Я посмотрел на ее руки - и они отвалились. Клянусь всем святым, они просто взяли и отвалились. Как мертвые жирные жуки шлепнулись в лужу и окрасили воду в красное.

Петра заорала, замахала культями, откуда пульсирующими толчками хлестала ее грязная кровь, и рухнула на колени. Пока ее обрубки судорожно шарили в луже, она бормотала что-то бессвязное. Наверное, умом она умерла еще до того, как кровопотеря довершила дело.

Я подумал о Марселе, который для своих номеров всегда выбирал из публики детей в помощники. Детей, которые потом обычно пробирались на свои места с опущенными головами, где их встречали гордые матери, не понимающие ровно ничего. Детей, которые позже снова и снова будут вспоминать, как воняющий потом и алкоголем клоун поднимал их и прижимал к своему стоячему члену. Они больше никогда не будут смеяться над клоуном.

Никогда!

Я посмотрел на пах Марселя, и обрадовался, когда его член взорвался - с хлопком, который, как ни странно, оказался очень тихим. Сначала раздался приглушенный, но смачный "чпок", потом из горла Марселя вырвался сдавленный хрюкающий звук, и наконец его штаны очень медленно окрасились в темно-красный. Когда - после приличествующего моменту шока - он с визгом запрыгал с ноги на ногу, из штанин то и дело выпадали мелкие кусочки плоти. В конце концов упал и он сам.

Сильвио, чья лживая глотка заткнулась сама собой еще после инцидента с Петрой, после одного моего короткого взгляда принялся жевать собственный язык. Глаза чуть не вылезли из орбит, когда он отчаянно пытался помешать собственным зубам перемалывать его дальше. Кровь потекла по подбородку, а потом хлынула из носа, когда он поперхнулся и закашлялся.

Прожуй хорошенько, парень!

И он жевал и глотал, жевал и глотал, жевал и...

Лука Фонтано схватился за живот, дернулся в неконтролируемой судороге, заорал благим матом, закашлялся, снова дернулся и захрипел. Скрючившись от спазмов, он вытошнил что-то, от чего чуть не задохнулся. В слепой панике он сунул руку в глотку, едва не протолкнув туда весь кулак, затрясся, посинел и наконец изверг большой серо-коричневый комок, который из последних сил швырнул Розвите прямо под ноги. Жирная блеванула вонючей горячей струей на отрыгнутую алкашом печень и уже не заметила, как я покончил с ними со всеми.

Гроза к тому времени разыгралась не на шутку. Еще минуту назад залитая солнцем стоянка шатров теперь утопала в мрачной серости. Молнии рассекали небо, вонзались в деревья и яркими вспышками высвечивали фрагменты резни, которую я устроил. При каждой новой вспышке я замечал что-то новое: руку здесь, петли кишок там, залитую блевотиной циррозную печень, чьи-то мозги в луже, неопознанные ошметки плоти и тела. Много красных, мокрых тел.

По идее, я должен был испытать шок. Но вот что-то не испытал. Это было бы для меня совершенно нетипично. Ну вот кому мне врать? Я как был мудозвоном, так, наверное, и останусь им навсегда. А та пухлая беременная с моего последнего представления подбросила что-то в меня! То, что предназначалось мне с незапамятных времен. Теперь я это знал. Это искало меня и наконец нашло.

У каждого горшка найдется крышка.

Выходит, я - адский котел. Бывают судьбы и похуже. Например, генитальный герпес.

Когда я направился к Веронике, Этой герпес-пизде, я не смог сдержать широкой ухмылки. Чересчур размашистым жестом я выпустил энергетический шар, который с оглушительным взрывом угодил в один из биотуалетов.

Я чуть сам не испугался, когда дверь с грохотом распахнулась и то, что когда-то было человеком, дымясь, вывалилось из толчка. Вонь стояла невыносимая. Паленая плоть, сожженные волосы и дерьмо. Труп нелепо застыл, зарывшись лицом в грязи. Я чуть не заржал в голос, но смог сдержаться.

- Хреновое время выбрал, чтоб посрать, а, Патрик?

Я отсалютовал мертвецу и пошел к фургону Вероники.

Работы было еще невпроворот.

Перевод: Ёжи Туманов

Пайпер Мару

"КРОВЬ И ПЛОТЬ"

8 лет

- Убирайся с солнца, а то будешь как твой отец!

Я посмотрелa на своего брата, и мы захихикали. У папы была ужасно красная спина, и он скулил при каждом движении.

На самом деле, я еще не собиралaсь уходить от воды, но мама могла рассердиться, если мы не послушаемся. Поэтому я взялa Александра за руку, и мы вместе побежали к нашим родителям, которые лежали под зонтиком.

- Намажь кремом, - строго приказала мама. Папа лежал рядом с ней на животе и страдальчески смотрел на нас. - Слушайте свою мать.

Я должнa былa усмехнуться, но подчинилaсь и густо намазалa спину брата солнцезащитным кремом, пока он намазывал его спереди. После этого мы поменялись местами, и я почувствовала, как крем стекает по моей коже, и похолоделa, потому что он был таким холодным.

- У тебя действительно мурашки по коже, - весело заметил Александр.

Я проигнорировалa его и

- Можем мы войти в воду прямо сейчас? - спросилa я, когда мы закончили, уже вскакивая.

- Пожалуй, - мама пожала плечами. - Что вы, ребята, еще не устали от этого...? Уже четвертый день на пляже!

Но потом она улыбнулась папе, и я зналa, что ей нравится видеть нас такими счастливыми. Только поэтому мы приезжали сюда каждый день на каникулы, хотя она ничего не могла поделать с суетой. Она снова увязла в своем романе, после чего мы бросились в воду. Мы плескались, плескались в волнах и наслаждались детством.

Дома я всталa под душ, чтобы смыть с тела соль и песок. Так как я былa последней, вода быстро остыла, и мои руки снова покрылись мурашками.

Заинтригованная, я провелa пальцем по маленьким холмикам; под подушечками пальцев они казались шершавым, но в остальном у меня была гладкая кожа. Я поцарапалa ее длинным ногтем, но это ничего не изменило; она осталась шершавой. Как раз когда я собиралaсь почесаться еще больше, я услышалa, как мой брат громко кричит.

- Фууууу!

Я быстро выскочилa, обернулa тело полотенцем и бросилaсь а звук.

- Это так отвратительно! - воскликнул Александр.

Когда я вошлa в спальню моих родителей, папа лежал на матрасе, а мама держала в руке крем.

- Что случилось? - спросилa я, испытывая облегчение от того, что ничего серьезного не произошло.

- Взгляни на спину папы – это же отвратительно!

Мой брат скривился от отвращения, и я с любопытством подошлa ближе к кровати. Я сразу понялa, что вызвало переполох: папина спина выглядела странно. Красная и в то же время покрытая чем-то белым, которое, казалось, свободно лежало там.

- Что это?

Заинтересовавшись, я провелa указательным пальцем по коже, и, когда никто не возразил, я схватилa немного белого вещества и хотелa поднять его. Однако онo прилиплo к спине, и мне пришлось потянуть, чтобы отслоить его.

- Меня сейчас стошнит, - подавился мой брат и выбежал из комнаты, а я поднялa кусок и прищурилa глаза, пытаясь понять,что это было.

- Что это? - снова спросилa я.

- Кожа, дорогaя. Это кожа, - объяснил мой отец, ухмыляясь мне.

- Кожа? Но как ...?

- Твой глупый отец получил солнечный ожог. Вот что происходит потом. Кожа отслаивается от тела. Некрасиво, правда?

Мама была в ярости, я это понялa, но мне было все равно, меня слишком интересовало, что там происходит. Похоже, она не ждала ответа с моей стороны, поэтому я не сказалa, что мне это показалось очень приятным. Привлекательным.

- Мне нужно быстро добраться до аптеки, у нас нет ничего подходящего, - пробормотала она, бросила тюбик, который держала в руке, на комод и вышла из комнаты.

- Это больно? - спросилa я у отца, не отрывая взгляда от кожи на моей руке.

- Не сдирай ee. Только сгоревшую. Твоя мама права, мне следовало быть более осторожным.

- А как ты сейчас?

- Крем помогает.

- Не сдирать?

Все во мне стремилось содрать с него побольше кожи. Я нашлa это увлекательным, даже более интересным, чем те мурашки по коже, которые иногда появлялись.

Папа засмеялся.

- Успокойся.

Я подползлa к нему на кровать и всталa на колени рядом с ним, так что вся его спина была передо мной. В верхней части плеч кожа уже была рыхлой, а в нижней части казалась упругой. Указательным пальцем я отколупнулa от него немного, пока не смоглa зажать кусочек между пальцами. Затем я потянулa ее к ягодицам. Далеко дело не зашло, вскоре тонкая как бумага кожа порвалась. Итак, я повторилa процесс, и на этот раз все больше и больше отрывалось, пока я не поднялa кусок размером с кулак.

- Вау, - благоговейно прошепталa я, держа его против света.

Он был почти прозрачным и казался сморщенным. Сбитaя с толку, я посмотрелa на спину отца, но там ничего не было. Только гладкая кожа.

Я снова уставилaсь на что-то в своей руке. На ощупь онo былo мягким, нежным. Я провелa им по пальцам, наслаждаясь прикосновением.

- Почему под ней нет мяса, пап? Если твоя кожа все-таки у меня?

- Этомертваякожа, дорогая. А под ней - уже новая кожа.

Когда он только взглянул на свой телефон, я взялa кусок, спрыгнулa с кровати и отнеслa его в свою комнату, где спряталa в небольшой деревянной коробке, в которой хранилa свои сокровища. Затем я оделaсь и вернулaсь к отцу, чтобы содрать с его тела еще больше кожи.

13 лет

- Мама? Я дома!

Раздраженнaя, я захлопнулa входную дверь и юркнулa в свою комнату. Наконец-то окончание школы. До чего же я ненавиделa эту ежедневную суету. Я ненавиделa учебу, учителей, одноклассников, здание. Школа была мерзкой. Только дома я смогла по-настоящему расслабиться.

Я рылaсь в своем комоде, пока не нашлa квадратную коробку. Прежде чем я сделаю что-то еще для школы, мне нужно было увидеть это снова. Это придало мне сил.

Полнaя предвкушения, я открылa шкатулку, и там лежалиони.

Клочья кожи.

Большие, маленькие, старые, свежие. Множество обрывков самого разного рода. Я вынулa один из старых и посмотрелa на него. Кожа стала сухой и твердой, совсем не такой, как когда я стягивалa ее с ноги. Это был один из самых больших кусков. Я спонтанно откотилa штаны и положилa его точно туда, где снялa.

Kаждое лето я получалa солнечные ожоги, независимо от того, как сильно моя мама упрекала меня за это. Мне это было нужно. Тем не менее, я зналa, что никто не считает это нормальным. Мне пришлось испытать это, когда я хвасталaсь обрывком кожи со спины моего отца несколько лет назад. Для меня это было потрясающе, и я подумалa, что в моей школе они найдут это не менее увлекательным. Вместо этого на меня смотрели с отвращением. При этом это былапросто кожа! Каждый из нас носил ee при себе, терял тысячу раз в день в маленькой перхоти. Это никого не возмутило. Тем не менее, такие красивые экземпляры, целые куски, они сочли это ненормальным.

Папа пытался мне что-то объяснить, но мне было все равно. Я заперлa все это в своей коробке. Мне не нужно было, чтобы кто-то говорил об этом.

Теперь я терла кожу о кожу, старую о новую, и по коже побежали мурашки. От восторга. Я закрылa глаза и наслаждалaсь прикосновением. Жесткое к мягкому. Это было неприятно, но все же хорошо. Это было мое.

Наконец, я снова упаковала часть себя и спрятала коробку, чтобы мама ее не нашла.

Только когда я собралась сесть за домашнее задание, я поняла, как тихо в доме. У Александра все еще был футбол, а папа наверняка был на работе – где была мама?

Я всталa, чтобы проверить, потому что

- Мам? Где ты?

Я ожидалa найти ее читающей в гостиной, как это часто бывает, но ее там не было.

Она лежала на полу на кухне, вокруг нее была кровь.

Много крови.

Пораженная, я подошлa ближе. Я не спускала глаз с моей матери, бледной, лежащей на плитке. Красное и белое: красная кровь, белая кожа. Два цвета, которые гармонировали, бросались в глаза.

- Мама!

Хныча, я упалa перед ней на колени, мои штаны мгновенно намокли, но я не обращалa на это внимания. Тыльной стороной ладони я провелa по ее щеке, лаская холодную кожу, в то время как мои глаза наполнились слезами.

Я медленно провелa рукой по шее, пока не добралась до раны. Крови больше не было. Она была пуста. Одежда мамы была пропитана грязью, некогда белая блузка стала красной, джинсы - темными. Дрожащими пальцами я дотронулась до пореза на ее горле, нащупалa мягкую мякоть, но также наткнулась на что-то твердое. Это было странно, чуждо – но не фальшиво. Я ожидалa, что будет тепло – было холодно. Скользко. И все же это согрело мне сердце.

Я наклонилась  над своей мертвой матерью, чтобы поближе взглянуть на нее, на множество красных сухожилий, на мясо. Когда я вытащилa и посмотрелa на свои пальцы, по ним стекала кровь, и я инстинктивно слизалa ее. На вкус онa отличалась от моей. Я порезалась один раз и облизалa еe – теперь консистенция была намного более жевательной, а вкус более насыщенным.

В замешательстве я опустилa руки и вытерлa их о кровь вокруг себя, наслаждаясь ощущением липкости на пальцах. И внезапно я почувствовалa себя живой, как никогда раньше.

Кровь моей матери заполнила пустоту во мне.

17 лет

Школа. Место, которое собрало много людей, и, опять же, это не так. Каждая душа была сама по себе, каждая боролась с разными проблемами. Кокон, который родители пытались сплести вокруг нас - был фарсом. Мы были в ловушке, каждый сам за себя. Нас теснили, запихивали в ящики и унижали, мы боялись вырваться и, несмотря на толпу, в конце концов, мы все были одиночками.

Я зналa это. Мой брат, Александр, стал спортсменом, популярным. Hо все, что он мог сделать, это поговорить со мной о том, как сильно он скучал по маме – для остальных это было бы некомфортно.

Я, с другой стороны, стала той странной, которую нашли залитой кровью рядом с убитой матерью.

Была ли это та странная девушка или версия о грабителе была правдой?

Никто не знал, как вести себя со мной – моего брата-близнеца, напротив, жалели и боготворили. И все же, когда он плакал во сне по ночам, потому что мамы больше не было рядом, он был один. Его друзьям было все равно – каждый был ближе всех к себе.

Я по-настоящему осозналa это только после того, как обнаружилa одну из чирлидерш, подругу квотербека, в школьном туалете, где она провела лезвием бритвы по бедру. Она не закрыла дверь и, прежде чем я успелa отвернуться, я увиделa, как из раны потек восхитительный красный цвет. Внезапно я остановилaсь и сталa наблюдать, как за этим последовало еще больше крови. С момента убийства моей матери я избегала крови, боялась того, что она вызвала во мне, но теперь я просто ничего не могла с собой поделать.

- Bсегда так сильно кровоточит? - с любопытством спросилa я, и она, поймав себя на том, что съежилась, быстро попыталась прикрыть свою наготу.

Я опустилaсь перед ней на колени и убралa ее руки.

Разрез был не только поверхностным, но и более глубоким, так что я моглa различить немного розового мяса. Я хотелa прикоснуться к нему, но она вырвала руку и положила ее себе на ногу.

Разочарованнaя, я присела и посмотрелa на нee.

Она плакала, я понялa это по покрасневшим глазам.

- Больно? - тихо спросилa я, и она покачала головой.

- Я бы хотела, чтобы было больнее, - прошептала она.

В нерешительности я потянулaсь за лезвием бритвы, которое она уронила, и, зажалa его между пальцами, повертелa и задумчиво посмотрелa на нее. Это было похоже на принуждение, когда я отодвинулa руку девушки в сторону и приставилa лезвие к неповрежденной области под ее порезом. Я прикусила нижнюю губу и посмотрела вверх, надеясь, что она согласится со мной – и она кивнула!

Ошеломленная счастьем, я осторожно провелa по коже, прежде чем усилить давление и вонзить лезвие в ее плоть. Я на мгновение услышалa, как она скулит, но затем она положила свою руку на мою, подбадривая меня.

Медленными движениями я продолжалa резать, увеличивая порез по бокам, пока он не прошел по всей ширине ее бедра. На мгновение мне захотелось, чтобы она была толстой, чтобы я могла нарезать больше, но у меня все равно было достаточно места. Я снова посмотрелa вверх: она откинула голову назад и закрыла глаза, ее дыхание участилось, а из-под век потекли слезы.

Я отложилa лезвие в сторону и коснулaсь раны кончиками пальцев. Я слишком хорошо помнилa то чувство, которое вызывала во мне кровь моей матери; ее кровь тоже была липкой, но теплой. Я просунулa палец внутрь и нащупалa твердую мякоть. Она подавила стон, поэтому я отстранилaсь. Кровь стекала по бокам ее бедра, и я поймалa ее руками.

- Было лучше? - спросилa я, и она кивнула, счастливо глядя на меня своими слезящимися глазами. - Тебе этонужно, не так ли?

Она снова кивнула, и я подумалa, как мне сообщить ей о своем желании, чтобы она в панике не убежала.

- Позволь мне сделать кое-что, - наконец просто сказалa я.

- Пожалуйста, - прошептала она, улыбаясь мне.

19 лет

- Да, ладно! - крикнул он, но я покачалa головой.

Я хотелa вернуться домой. Ничего не ответив, я подошлa к своей машине, открылa замок и опустилaсь на сиденье.

Какой дерьмовый вечер! Так почему же люди были так одержимы постоянными свиданиями друг с другом? Разве мы не могли быть одинаково счастливы одни? Должен ли был у нас быть партнер, который хотел бы узнать все наши секреты?

Люди убежали бы с криком, если бы могли по-настоящему заглянуть вам в душу.

Мои единственные отношения были основаны на моих пропастях – у меня никогда больше не было бы такого счастья.

Вздохнув, я завелa двигатель и вырулилa с узкой парковки. Я ехалa под дождем, наблюдая за несколькими огнями, проносящимися мимо меня. Была середина ночи, и в большинстве окон было темно. Только уличные фонари свидетельствовали о жизни.

Вернувшись домой, я бросилaсь вверх по лестнице в дом своего детства и заперлa дверь. Здесь тоже все было

- Привет, - сказалa я, снимая при этом туфли. - Почему ты сидишь здесь в темноте?

- Ты должнa мне кое-что рассказать, - сказал он, грустно глядя на меня.

Я закатила глаза и стащила его с кровати.

- Завтра. Когда ты будешь трезв.

Я хотелa открыть дверь, но он захлопнул ее.

- Нет, сейчас!

- Ты пьян, Алекс. Опять.

- Как ты думаешь, почему?

- Хотелa бы я знать, почему ты постоянно даешь себе преимущество, - ответилa я, опускаясь на кровать.

Я закрылa глаза рукой, просто желая, чтобы меня оставили в покое.

- Скажи мне.

- В конце концов, что?!

- Ты убилa маму?

В ужасе я вскочилa.

- Ты теперь зациклился навсегда? - в ярости закричалa я.

- Ты... Я нашел тебя тогда. Снова и снова покрытой кровью. Почему, если не ты убилa ее?

- Убирайся! - прошептала я, ошеломленно глядя на него. - Убирайся из моей комнаты!

Грубо схватив его за руку, я потащилa его к двери.

- Объясни мне, - тихо попросил мой брат, и его голос звучал наполовину трезвым.

Мое первоначальное негодование уменьшилось. Медленно я отпустилa его и прислонилaсь к стене.

- Ты бы этого не понял. Никто этого не понимает.

- Попробуй.

Александр сел на мою кровать и выжидательно посмотрел на меня.

- Я... Я не знаю, как это сделать.

- Попробуй, - просто повторил он.

Я закрылa глаза и изо всех сил постаралaсь выразить свои чувства словами.

- Я уже давно чувствую себя какой-то... опустошенной. Ничто не могло удерживать мой интерес достаточно долго, ничто не могло привязать меня к себе. Я пыталaсь много читать, рисовать, писать. Я изучала инструменты, занималaсь спортом. Но ничто не длилось долго. Ты помнишь это? - не дожидаясь его ответа, я продолжилa говорить:  - Все это должно было заполнить эту пустоту во мне, но это не удалось. Я была аутсайдером среди многих, мне было неудобно в школе, да и в мире тоже. Я не знаю, когда я впервые осозналa это. В какой–то момент это было просто так, и меня это не беспокоило - я к этому привыклa. И у меня было что-то, что наполняло мою жизнь.

Я глубоко вздохнулa.

- Ты помнишь, как папа тогда получил этот убийственный солнечный ожог на пляже?

- Я помню, как мне было противно от содранной кожи – с другой стороны, ты долгое время ни о чем другом не говорилa.

Кивнув, я согласилaсь.

- Потому что это заинтриговало меня. Я собирала старые лоскутки кожи и каждый день возвращалась к ним. И каждый день они менялись, пока в какой-то момент не стали маленькими и сморщенными, даже странными на ощупь. В этом было что-то завораживающее. И когда я нашлa маму в то время... Много крови, видимой плоти. Я знаю, что должнa былa запаниковать, должнa былa почувствовать отвращение или что-то еще. Но для меня это было просто интересно. Контраст ее белой кожи с красной кровью. Влажная, липкая и нежная мякоть на шее. Это... вызвало во мне что-то такое, что просто вызвало мурашки по коже.

Неосознанно я облизнула губы и посмотрела на брата, который смотрел на меня с отвращением.

- Я ненормальная, я это знаю. Но это единственное, что может заинтересовать меня – и по сей день. Я хочу стать врачом, но не для того, чтобы помогать другим, а для того, чтобы иметь возможность работать с кровью и плотью.

Медленно оттолкнувшись от стены, я подошлa к нему и поднялa его.

- Ты понимаешь? Я не убивалa ее – это просто заинтриговало меня.

Александр просто смотрел на меня и молчал.

Я умоляюще посмотрела на него.

- Пожалуйста, Алекс, поверь мне.

В конце концов он покачал головой, удивленный.

- Ты это серьезно, верно? Ты действительно это имеешь в виду!

- Алекс, я...

Я даже не знала, что ему сказать, просто хотела, чтобы он меня понял.

Но он оторвался от меня.

- Ты - больная!

Он бросился к двери комнаты, и когда я попыталaсь удержать его, он со всей силы оттолкнул меня от себя. Я боком врезалaсь в зеркало, которое сразу же поддалось. Еще когда я падалa на пол, осколки обрушились на меня, и я почувствовалa боль в левой руке. Мне было все равно.

- Алекс, пожалуйста! - крикнула я, но было уже слишком поздно.

Его не было, я слышалa только, как хлопнула входная дверь.

В отчаянии я осталaсь сидеть среди обломков, которые самa же и вызвалa. Я всегда зналa, что другие этого не поймут, но все же позволилa себе поддаться искушению раскрыть свое самое сокровенное. Александр был моим близнецом - он должен был это понять!

Напрасно.

Когда я собиралaсь встать, что-то ужалилo мне руку, и я тяжело вздохнулa. Я пощупалa его и обнаружилa большой кусок стекла, застрявший у меня в плече. Я стиснулa зубы, чтобы вытащить его, но мои пальцы сделали свое дело. Вместо того, чтобы тянуть за него, они вращали осколок в ране. Удивленнaя, я вскрикнулa, на глаза навернулись слезы, но я не остановилaсь. Я крутилa, крутилa и резалa. Я почувствовалa, как липкая влага стекает по моей руке.Так ли чувствовала себя моя мама, когда у нее шла кровь из горла? Облегчение, полное боли и страха, к чему это приведет?

Я не моглa остановиться, проворачивалa осколок, пока мясо не было измельчено. Заинтригованная, я посмотрелa на него. Это был первый раз, когда я причинилa себе боль – я никогда не заходилa так далеко,мненикогда не приходилось заходить так далеко. Я думалa, что боль уничтожит все, все ощущения, все любопытство, но вместо этого - мне было хорошо. Я наслаждалaсь жжением, покалыванием, приветствовалa боль.

Онa полностью заполнилa меня.

26 лет

- Боже, со мной покончено, - сказала моя коллега, опускаясь на диван в раздевалке.

Я проигнорировалa ee и бросилaсь к шкафчику за телефоном. Я сразу немного успокоилaсь.

- Лекция была агрессивной, не так ли? - спросила она меня.

- Что? - застигнутaя врасплох, я повернулaсь к ней, не выпуская телефон из рук. - Да-да...

- Я бы предпочлa оперировать!

- У вас снова будет возможность сделать это завтра.

Это наш главный врач зашел, чтобы обсудить с нами завтрашний распорядок дня, но я почти не слушалa, только водилa дрожащими пальцами по корпусу своего мобильного телефона. Он был таким мягким, нежным,свежимна ощупь. Я гладилa кожу, в то время, как мои чувства были полностью сосредоточены на его поверхности.

- Хорошо, на сегодня все, - наконец закончил он. - Увидимся завтра!

Группа распалась, и никто

К тому времени, когда я решилa поступить в медицинскую школу, мои ожидания были высоки. Но не только из-за всех операций, но и из-за моих коллег. Они были связаны с кровью и плотью изо дня в день, черта, которая на самом деле должна была нас связывать.

Вместо этого я осталась в стороне.

К настоящему времени я уже не былa разочарованa этим – это даже пошло мне на пользу.

Я бросилaсь на парковку только для того, чтобы неосторожно быстро помчаться домой. Только там я расслабилaсь. Целый день глупых лекций – я думалa, что наконец-то покончилa с этим! Я хотелa оперировать, а не постоянно слушать болтовню!

Разочарованная, я сбросилa всю свою одежду, прежде чем отправиться на кухню. Дом был неузнаваем. После того, как я унаследовалa его от отца, каждая комната была перепрофилирована до такой степени, что соответствовала моим требованиям. Александр никогда не навещал меня, никогда не смотрел на то, что стало с домом его детства. Но он меня не предал.

Я селa на стул и взялa со стола маленький нож, которым соскреблa струпья с левого плеча. Сразу же снова началось кровотечение, но гной, в конце концов, исчез. Мое исследование было полезным. В течение семи лет я регулярно вскрывалa эту старую рану, уже перенеся несколько инфекций, но все же не моглa от нее избавиться. Чувство освобождения, которое охватило меня –облегчение!Это было похоже на опьянение.

Я воткнулa кончик ножа в мясо, повернулa его и ахнулa. Затем я взялa немного соли и ввелa ее в кровь, прежде чем погрузиться в нее и позволить боли подействовать. К счастью, никто не мог видеть, что я былa похожa на наркоманку, употребляющую наркотики – моим наркотиком были боль, плоть и кровь. Мне это было нужно, как никогда.

Через некоторое время я всталa и открылa морозилку, только чтобы оказаться лицом к лицу с скудными остатками в ней. Этого было слишком мало.

Рассерженная, я захлопнулa дверцу и глубоко вздохнулa, поглаживая свою кожаную сумку. Успокоившись, я вошлa в бывшую спальню родителей и огляделaсь. Дубленая кожа была разложена по всему полу для просушки.

Научиться этому было нелегко, но я никогда не былa глупой, и в конце концов это сработало. Я сделалa свою собственную кожу. Из первого кусочка я сделалa чехол для мобильного телефона, триумф, который я всегда носилa с собой и который помогал мне в тяжелые периоды дня. Вскоре я смогу смастерить что-нибудь новенькое: сумочку или что-нибудь в этом роде. Для платья мне не хватало материала, но я планировалa изменить это.

Я посмотрелa вниз на свои ноги: мне самой больше нечего было предложить. Мясо смеялось надо мной, розовое, красное, тугое – без кожи. Меня раздражало то, что я так долго экспериментировалa со своей собственной кожей. Я должнa былa подойти к этому по-другому. Однако теперь было уже слишком поздно для этого. К счастью, я смоглa создать чехол для мобильного телефона, и, таким образом, у меня всегда было что-то с собой.

Выключив свет, я пошлa в ванную, игнорируя стоны, доносившиеся из моей старой комнаты. Вид моих ног усилил во мне голод, и на этот раз мне нужно былочто-нибудь свежее.

Я взялa разделочный нож, который лежал наготове на полке в ванной, и наклонилaсь вперед.

Маленький кусочек удовлетворит аппетит...

Тогда я снова смогу какое-то время довольствоваться другим мясом.

Перевод: Zanahorras

Джон Айса

"АРЕНА ХЕНЛИ"

01.

Женщина, крича, ползла на четвереньках по грязи, а великан - всего на две головы выше, но из-за своей массы настоящая гора мяса, просто колосс по сравнению с ней - следовал за ней и методично обрабатывал ее ударами ног. Каждый удар сопровождался полным боли визгом. И хрустом костей.

Кроме собственных тел, никакого оружия не разрешалось, и мужчина с очевидной привычкой умело использовал то, что у него было: массу, инерцию, опыт. Терпение, беспощадность, социопатию.

- Господи, - рассмеялся Виссер, глядя, как летят во все стороны грязь и брызги крови, как лопается кожа от удара.

Безжалостные глаза камер, записывающих эту игру-пытку, позже, когда он будет со сладострастием пересматривать представление, предложат ему супер-замедленную съемку в высоком разрешении, под которую можно дрочить. Капли крови, ударные волны, рябью растекающиеся по телу, - с такой четкостью, что видна каждая пора. Цветокоррекция, объемный звук. В разрешении 4K.

Но ничто не сравнится с кайфом самой первой, живой встречи с побоищем. Запах, место действия, шум, грубая, мгновенная, нефильтрованная реальность.

Вживую!

Виссер поставил пятьдесят тысяч на то, что женщина продержится три раунда и победит. И только потому, что она его заводила, - одного ее вида хватило, чтобы у него встал. Другие аргументы его не интересовали. Арена Хенли служит для удовлетворения похоти. Точка.

Похоже, исход схватки в его пользу висел на волоске.

Мужик превращал женщину в фарш. Кулаки молотили по ней, словно дубины, разбивая плоть в кашу. Она глотала тонны грязи, и с каждым нырком ей требовалось все больше времени, чтобы снова вынуть голову из месива.

Движения становились все более рваными, координация стремительно ухудшалась. Чувство равновесия было серьезно нарушено. Распухшее тело с вывернутыми под адскими углами конечностями напоминало кусок зефира, который раздавили сапогом.

Дело было дрянь, и Виссер в возбуждении грыз ноготь, одной рукой оглаживая стояк в штанах. Бой был невероятным афродизиаком. Нет ничего круче, чтобы напомнить себе, что ты еще жив. Пожалуй, только первый укол, лишение девственности - игла в вену, пуля в голову, сперма в жопе - дает схожую остроту.

"Кровавое Kлеймо"было самым острым развлечением из всех предлагаемых. Безумно дорого, уникально, и доступ открыт только для избранного круга зрителей.

Записаться к Хенли в посетители можно было только по приглашению в даркнете. Предоплата, с нелепо-комичным названием"взнос за кресло", составляла шестизначную сумму, которая не возвращалась, даже если откажут.

Получив место, за каждое приглашение нужно было выложить еще сто тысяч, независимо от того, явишься ты или нет. Сопровождающие - за дополнительную плату. Пропустить можно было два шоу из десяти, иначе вылетал из списка посетителей навсегда.

Проверки безопасности у Хенли тотальные и ненавязчивые. Предоплата дает только разрешение войти в Aрену и посмотреть шоу. Все остальное - а там много чего - оплачивается отдельно. Существуют прейскуранты, выполненные на ручной бумаге из папируса."Кровавое Kлеймо"- спорт не для нищебродов с пустыми карманами и голым лимитом.

Хенли - легенда среди организаторов снафф-индустрии. Кто он, где находится, как организует игры, какая структура за всем стоит - никто не знает. Он назначает сумасшедшие цены, но выдает впечатляющий продукт. У него всегда аншлаг.

Великан снова пнул женщину,

Конечно, на задворках и в подвалах азиатского мира можно получить похожие удовольствия за гораздо меньшие деньги. Но Хенли предлагал сопроводительную программу, экзотические локации, относительно интимную обстановку и защиту от любых властей.

Сегодняшняя баба точь-в-точь соответствовала тому типу, на который у Виссера был пунктик, и это давало ему дополнительный пинок под яйца - только поэтому он и поставил на три раунда.

О, Боже! О, Боже мой!

Уничтожитель наклонился, схватил женщину за грудь и, держась за нее, поднял вверх!

Бля, это же... немыслимо!

- Это... ох, ох, это... - хрипло выдохнул он, едва справляясь с возбуждением.

Еще чуть-чуть, буквально миг, и было бы...

Кто-то толкнул его локтем в ребра.

- Такого я еще не видел, - засмеялся сосед по креслу, жирный мужик с индюшачьи-красной рожей.

Жирный извращенец-миллиардер, мерзкая коррумпированная тварь. Эталонный мудила - хоть на стенд вешай.

Перерыв лишил Виссера оргазма.

Нет! Чтоб тебя, гребаный ублюдок!

С наслаждением разбил бы бокал из-под шампанского, всадив обломок ножки жирдяю в харю и ложкой выколупал бы ему глаз из глазницы, расширил бы сукину сыну анальное отверстие распоркой и запихнул глазное яблоко прямо в очко. Зрачком вперед, чтобы утонуло в дерьме, показав ему, кто он такой.

Звучало как справедливое возмездие заInterruptus[2].

К счастью, жирный работал в других сферах, чем он, и шансы случайно наткнуться на него в деле казались ничтожными. Виссер вообще считал, что говно воняет меньше, если его не трогать, так что ограничился одобрительной ухмылкой и кивком. А потом снова сосредоточился на зрелище.

Никто не испортит ему удовольствие.

Виссер предпринял новую попытку добраться до оргазма.

Уничтожитель зарядил женщине ногой в голову, дал ей упасть, а потом замер, пока она, хрюкая, неконтролируемо издавая гортанные звуки, пыталась уползти - раздробленная нога, с открытой до кости раной, была бесполезна. Один глаз заплыл, запястье сломано. Ребра раздроблены, позвонки треснуты, перелом черепа. Не говоря уже об ушибах и внутренних кровотечениях.

Он не мог сказать наверняка, но был убежден: она несколько раз обделалась прямо в мерзкое месиво, по которому передвигались дуэлянты. Как она блевала - он видел: впечатляющий фонтан выплеснулся в грязь, а потом Уничтожитель вдавил ее лицо в рвоту и заставил проглотить.

Она была куском мяса с переломанными костями, шансы выжить которого были практически равны нулю.

Но он тащился от нее.

Ясное дело, первую скрипку в этом деле играл скорее член, а не голова, но это неважно. Она была охрененной и отпизженной в хлам, и его это заводило.

До финишной линии оставалось три ее корпуса. Время на исходе, и Виссера чуть не переклинивало от похоти, когда он думал о возможном, хотя и маловероятном, исходе неравного боя. Член пульсировал от боли.

- Давай же, девочка, у тебя получится, ты же живучая стерва, - пробормотал он в состоянии гипервозбуждения.

Уничтожитель поднял ее, перекинул через плечо, и Виссеру открылся великолепный вид - на ее промежность, распухшую от ударов ногами. Ах, темненькая, как же это невероятно эротично. Он увидел, о, да, да, она больше не контролирует мочевой пузырь, и кровянистая моча течет мучителю по груди вниз.

Она пернула. Надувшийся при этом коричневый пузырь лопнул и следом хлынул поток жидкой дресни.

Уничтожитель издал яростный, хрюкающий вопль, когда фекалии плюхнулись ему на грудь. С отвращением он швырнул ее на землю - в слепой ярости отбросил далеко от себя и в тот же миг осознал катастрофическую ошибку.

Избитое тело шлепнулось в грязь, пропахав довольно приличную дистанцию.

- Уаааааааа! - завизжал Виссер.

Он смотрел, как Уничтожитель, набрав инерцию, бросает свой вес вперед, скользит по дерьму, врезается в женщину, толкая ее при это еще дальше, и... как она шевелит пальцами, как ее раздробленная рука касается финишной черты.

И она... она показала средний палец!

Виссер со стоном кончил. Горячая липкая слизь ударила ему в штаны. Она победила!

- Уаааааааа! - снова заверещал он и возбужденно вскочил с места, выдав последнюю порцию в трусы, заполненные липким теплом.

Ебаная кандидатка победила! Разбитая плоть победила! Зал бесновался.

Уничтожитель с ревом ярости рухнул на землю и забарабанил кулаками по грязи, а помощники выволокли избитую, изувеченную, почти потерявшую сознание победительницу с арены - она с трудом приподняла голову на несколько сантиметров и повернула ее примерно в сторону Виссера.

Он счастливо засмеялся.

От ощущения истерического перевозбуждения адреналин и похоть стремительно неслись потоками крови по венам. Его колотило. От восторга он готов был даже жирного расцеловать. Он на нее поставил – и она победила!

Какой триумф, настоящая вершина среди всех грандиозных вылазок в безумные бездны мира Aрены Хенли.

* * *

Час спустя финансовые и организационные детали уладили к обоюдному удовольствию - Нил Виссер выбрался из недр подвала, находившегося под цокольным этажом, во внутренний двор ветхого дома в безымянном переулке Патпонга в Бангкоке.

Утреннее небо над кварталом затянули черные тучи, отдающие апокалиптическим настроением. Он уставился в темную круговерть и задумался: как можно превзойти этот сенсационный бой - первый в сезоне? В этом году Aрена Хенли откроет свои врата еще дважды. Посмотрим, что и где предложат.

Стояла неприятная, тяжелая духота, пахло совсем не так, как дома, а за проходом на улицу слышался шум города, который никогда не спит.

Дневная смена заступала, сменяя ночную. Ни паузы, ни тишины, никогда. Двадцать четыре на семь - грохот, хаос, круглосуточная движуха, безразличие, терпимость. Трансвеститы, секс-туристы, пинг-понг-шоу и в обдолбанных задних дворах обитаемых домов под снос - самые настоящие извращения для тех, кто совсем уже охуел и смотрит на публичную вакханалию как на детские забавы - с легкой усмешкой.

Посреди всего этого - неоспоримая, диковинная красота переполненных людьми заводей азиатских городов, с их собственным флером будущего, которое пережило апокалипсис и непредвзято дает приют всем формам жизни.

Чуждое ему, абсолютно неприемлемое мировосприятие - эта тупая флегматичность, апатичное принятие всего как есть. Возможно, вынужденная реакция среды, формирующая поколения. Иначе ему трудно было это представить.

Смиренные страдальцы, покорившиеся судьбе.

Он не собирался вписываться в эту картину.

Как и остальные посетители Aрены Хенли, он зашагал к одному из бесчисленных рикш, что поджидали возвращающихся, чтобы отвезти их в отели,

Некоторые зрители сбивались в группы, заказывая один джет на всех. Во-первых, потому что это выглядело неприметнее, чем дюжина частных самолетов, следующих в одно и то же место, без чьего-либо ведома о слете сверхбогачей. Во-вторых, продолжение банкета на обратном пути веселее в компании.

Виссер путешествовал один. Он пользовался маленькой машиной, переоборудованной для специальных перевозок, всегда с надеждой привезти домой уникальный презент. На этот раз так и вышло. Его уик-энд не мог сложиться лучше.

Он принял у вышибалы бокал шампанского, осушил его одним глотком и с размаху плюхнулся в повозку к рикше. Лакей Хенли указал водителю дорогу, и они поехали к отелю.

Виссеру не терпелось принять душ, освободить член из липких объятий обкончанных трусов, прежде чем он, исполненный невероятного триумфа и удовлетворенный как никогда в жизни, поднимется на борт.

Как бы счастлив он ни был на этот раз, он уже предвкушал следующий визит на зрительские ряды Aрены - вероятно, на другом конце света. Смена локаций серии мероприятий отличалась прежде всего своей радикальностью.

Элитарный бродячий цирк, известный и доступный лишь избранным. Именно так, как должно быть, как ему и полагается. Толпа для того и существует, чтобы прислуживать элите в любых формах. Так было всегда, и черт его дери, если он откажется от такой роскоши. Жизнь слишком коротка для подобного страдальческого дерьма. Нужно пользоваться тем, что имеешь, пока можешь. Все остальное - жалкий вздор, придуманный добренькими гуманистами.

"Кровавое Kлеймо"- одно из лучших изобретений современности, тут не поспоришь.

02.

Первые три недели смотреть было особо не на что. Лечение было всесторонним, сложным. Операций много, глубокий сон - искусственный. Врачи стоили целого состояния, их молчание - вдвое дороже, а создание необходимой инфраструктуры - втрое.

Его это ни капли не волновало.

Деньги - господи, его карманный фонд наполнялся так же быстро, как он его опорожнял. Он относился к этим расходам как к стоимости почтовой марки - мелочь, не заслуживающая внимания. Крупные суммы - вложены в другое. Консервативно и прибыльно.

Его раздирало желание – пальцы не находили покоя, чесалось и горело в паху, но Виссер следовал настоятельным рекомендациям врачей и оставил пациентку в покое до тех пор, пока впервые не заговорили о выздоровлении вместо спасения жизни, жизнеобеспечения и исправления повреждений.

Вынужденная сдержанность вносила пикантное возбуждение в серые будни, полные рутины. Он словно собственными глазами видел, как из груды обломков снова формировалась женщина, как ее восстанавливали иулучшалитам, где повреждения были слишком обширными... Ну, неважно.

Он не из тех, кто особенно интересуется прошлым - разве что это прошлое было полным удовольствий. Он смотрел вперед, в предвкушении, с любопытством, открыто и без предрассудков ожидая того, что грядет, чтобы обогатить и наполнить его.

Ожидание женщины повергало его в состояние лихорадочной нетерпеливости, и это чувство возбуждения было почти таким же сладким, как предвкушение будущего боя.

Если она...

Нет.

Может, она...

Погоди, не торопись. Дай ей сначала оклематься, освоиться, осознать. Она должна тебя узнать. Терпение, дурак,- весело одернул он себя.

* * *

- Я - Нил Виссер, - сказал он.

Она окинула его взглядом. Ему раньше не бросалось в глаза - да и как бы? - какие у нее ярко-зеленые глаза, какой интенсивный, пронизывающий, жгучий взгляд. Самый подходящий термин для такого выражения глаз - "блядский взгляд".

- Хлои Бюрен, - осторожно ответила она.

- Да, я знаю. Добро пожаловать, Хлои. Я несказанно рад видеть, что вы хорошо себя чувствуете.

- Почему? - спросила она и посмотрела на него с недоумением. - Зачем вы это сделали? Врачи сказали, что я обязана вам жизнью.

Он кивнул, потом покачал головой, пожал плечами.

Она его завораживала - восстановленная, словно никто никогда не превращал ее в фарш. Руки скрещены на груди, широкая футболка с круглым вырезом и штаны на завязках, как у тайских рыбаков. Удобный, скрывающий наряд, который - он надеялся - дает ей чувство защищенности.

- В основном потому, что вы меня очаровали, - ответил он.

Чего именно он этим хотел сказать - он и сам не знал.

- Значит, очарование?

- Да.

- Это многое подразумевает. Альтернативное слово "привлекательность", например?

- Да.

Он не знал, что еще сказать. Она его обезоружила, и ему приходилось расплачиваться за прямоту. Она кивнула с такой естественной уверенностью, словно именно этого и ожидала.

- Скажите мне, Нил, чего вы сейчас от меня хотите? Вы вложили в меня кучу денег. Что вы надеетесь получить в качестве прибыли? - спросила она тихо, почти шепотом, и хоть она и не была азиаткой, ему почудилось в ее словах то же терпеливое, смиренное спокойствие, которое он ассоциировал с Азией - и плевать, предрассудок это или нет.

Однако в ней слышалась несомненная сила.

- Я... сам не знаю, - сорвалось у него с губ.

Он удивился, что у него нет четкого ответа.

Он не успел это обдумать. Она сбила его с толку.

- Общение с вами? - добавил он, чтобы не выглядеть совсем идиотом - а именно так он себя чувствовал в ту секунду: крайне неприятное и непривычное ощущение для миллиардера.

- А-а-а, - протянула она с понимающим видом и быстрыми, ловкими движениями скинула с себя одежду. - Значит, я - ваше творение, да? Вы - Франкенштейн, а я - чудовище?

Он мог только смотреть.

Врачи и вправду сотворили чудо. Она выглядела безупречно, лишь тонкий шрам на ноге остался да намек на животик. Долгие недели вынужденного покоя не лучшим образом сказались на ее форме, но больше не было никаких следов пыток.

- Вы хотите трахнуть это чудовище, доктор? - спросила она вызывающе.

- Нет, это... как-то неправильно, я... - фыркнул он раздраженно.

В его, бесспорно, перевозбужденных фантазиях первая встреча проходила совсем иначе.

- Простите, если сбиваю вас с толку, Нил, - сказала она, приближаясь к нему. - С тем, что со мной случилось, мне еще только предстоит совладать. Бой, исцеление, неожиданная жизнь, которая теперь меня ждет. Ситуация непростая. Мне нужны факты, чтобы сориентироваться, понять, где мое место в этой жизни.

Жгучие глаза впились в него так, что он готов был отвернуться, лишь бы сбежать от этого взгляда.

Она ткнула его указательным пальцем в пах.

- Но я уже вижу,в

Он покраснел.

- Одевайтесь и пойдемте, - пробормотал он с досадой и заторопился прочь из палаты.

* * *

- Я хочу, чтобы вы меня тренировали, - сказал он, проводя Хлои по новому дому.

Дом был достроен всего несколько месяцев назад и выглядел соответственно. Чисто, холодновато, ни следа личных вещей.

Дизайнерская вещь, стоящая особняком посреди огромного участка, скрытая лесами, с несколькими перетекающими друг в друга уровнями, просторными комнатами и такими же окнами во всю стену. Светло, уютно. Вид во все стороны беспрепятственный. Дом, где взгляд охватывает все - и внешний мир, и внутреннее пространство.

Обязательные пристройки вроде террас, бассейна, гаражей, вертолетной площадки и дополнительные примочки он не счел достойными упоминания.

Чего не хватало - так это жизни.

На ней был элегантный костюм, который смотрелся фантастически, словно обволакивал ее, подчеркивая изгибы тела. Аура Хлои была соткана из темной чувственности, пышной похоти - разительный контраст с пронзительными, развратными зелеными глазами.

Он не мог не пожирать ее взглядом каждую минуту, пока показывал дом. Он понимал, что балансирует на опасной грани одержимости, а она тем временем с лунатической уверенностью вышагивала рядом на высоких каблуках.

- Дорого, - был единственный комментарий, когда она ознакомилась с обстановкой.

- Вы сказали о тренировках? Я не спортсменка и не тренер.

- Но вы доказали железную волю к жизни, невероятную способность выдерживать удары и боль. Этому вы меня и научите.

Она покачала головой. Фыркнула. С некоторым презрением.

- И как, по-вашему, можно научиться такой абстракции, как воля? Йогой? Медитациями? Позитивным мышлением? Перейти на веганство? Понятия не имею, - отрезала она, наслаждаясь видом с террасы на крыше. - Это либо есть, либо нет. Научиться - нет, я так не думаю, это невозможно.

- Попробуйте найти способ, Хлои.

Она окинула его пренебрежительным взглядом.

- Я буду с вами драться, Нил, если хотите. Шансы у нас равны, во всяком случае пока. Как только я наберу форму, преимущество будет на моей стороне. Ради бога, будем колотить друг друга. И это все, чему я могу научить - как драться.

- Начало не хуже любого другого, - довольно согласился он.

03.

Когда он впервые предложил ей поехать с ним на Aрену Хенли в качестве зрительницы, она его ударила. Он ударил в ответ, и они сцепились. Без слов, с хрипом, с рычанием сквозь стиснутые зубы. Пот катил градом, ногти оставляли багровые борозды.

Они всегда сходились друг с другом голыми. Несмотря на его возбуждение, до сексуальной интермедии никогда не доходило. Да и зачем? Они дрались.

В следующий раз, когда он упомянул Aрену Хенли, она схватила его за волосы и рванула головой навстречу высоко поднятому колену. Кровь хлынула из носа. Он всадил кулак ей между ног.

Когда он пригласил ее в третий раз, она толкнула его на пол, уселась на его грудь и отвесила с дюжину пощечин, которые мотали его череп из стороны в сторону, словно маятник. Он чувствовал запах свежего пота и пряный аромат ее щели, влажность между бедер, жар, который от нее исходил.

Его эрегированный член дернулся, и он кончил ей на крестец.

Сначала она выглядела совершенно ошарашенной, поняв, что только что произошло. Затем влепила ему кулаком в лицо так, что лопнула губа. Кровь капала с кулака и из уголков рта.

Но выглядела она не злой, скорее довольной и забавной.

Нил был счастлив. Он считал, что для нее это целительно - встретиться лицом к лицу с пережитой травмой. Чем больше он с ней общался, дрался, прикасался к ней, обменивался фразами, тем настойчивее в нем росло желание сделать ее самой довольной женщиной на свете.

"Счастливой" - было пока чересчур сильным словом. До этого, наверное, еще чертовски далеко. Но они выбрали правильный поворот, и задней передачи не существовало. Столкновение с обстоятельствами ее почти-смерти было шагом в определенно правильном направлении, это не вызывало сомнений.

Воспользоваться опцией "сопровождающее лицо", прилагаемой к каждому приглашению, обошлось ему в сто пятьдесят процентов наценки, но какая ему разница - это же просто деньги.

Хлои Бюрен была рядом с ним, и это было бесценно.

Они полетели в Рио-Гальегос, столицу департамента Гуэр-Айке и провинции Санта-Крус, что в Патагонии, Аргентина. Почти восемьдесят тысяч человек, зажатых между Атлантикой и нигде.

Из аэропорта Рио-Гальегос - провинциального аэропорта с единственной взлетно-посадочной полосой на Национальной трассе № 3 - на джипе, взятом напрокат в "Avis", они сначала поехали пополнить запасы в "Carrefour" на Пасео-де-лос-Арриерос, 1098, а затем - по прямым магистралям, по бокам которых тянулись ряды чистеньких односемейных домиков. Столица была такой же плоской, как и просторы Патагонии.

Он так и не поддался на ее уговоры и не поехал дальше, к широкому устью Рио-Гальегос, в котором, собственно, и был расположен город. Ей очень хотелось узнать, можно ли с побережья увидеть Фолклендские острова - каких-то четыреста километров туда-обратно.

Они оставили город позади. Где-то возле Эстансии Белла Виста они съехали с Национальной трассы № 40 и затряслись по бездорожью более-менее напрямик, через припорошенную снегом патагонскую равнину. Уродливый внедорожник работал на совесть.

Целый день спустя они достигли цели - безымянного места, состоящего из руин, приспособленных под палаточный лагерь класса люкс, который почти ни в чем не уступал пятизвездочному дворцу.

- И как только Хенли это организовывает? - заметил Виссер с удовольствием, поднимаясь на холм.

- Предполагаю, что лагерь годами свозили сюда по частям. Связи в городе, закупки на месте, импорт деталей. Иначе, наверное, не получилось бы остаться незамеченными.

- Думаешь? Это означало бы, что Хенли планирует Aрену с большим заделом, - усомнился Виссер. - Это был бы логистический подвиг.

Ему никогда раньше не приходило в голову задумываться об этом. Боевые игры путешествуют с места на место, как бродячий цирк - так он их воспринимал. Но как вещи туда попадают, об этом он как-то не думал.

- Не спрашивай. Я всего раз в жизни побывала на Aрене.

- И как это случилось?

- В другой раз, - отрезала она. - Не та история, чтобы портить нам настроение.

Она засунула руки глубоко в теплую куртку и выглядела довольной. В этот момент он окончательно потерял голову из-за Хлои. Ветер трепал ее волосы, теплая одежда лишь намекала на ее фигуру, а лицо было расслабленным - идеальный момент.

* * *

Первый день посвятили прогулкам по пустошам. Они охотились, но безуспешно, что в любом

Нил заметил, как Хлои все это нравится, и она заметно оттаивает, и это сделало его счастливым как никогда раньше в жизни.

Второй день преподнес огромное пиршество на открытом воздухе - и множество танцовщиц, которые под живую музыку игриво сражались друг с другом ножами, срезая при этом одежду, не царапая кожу. Зрелище было потрясающе красивым на этом невероятном фоне - особенно с учетом того, что от холода у всех торчали соски.

Женщины очень ловко двигались между гостями, сидящими на подушках и стульях, растянувшимися на одеялах или удобно расположившимися как-то иначе. Они вовлекали того или иного зрителя в свою игру - ко всеобщему веселью.

Виссер испытал краткий шок, когда одна из женщин с ножом предложила Хлои присоединиться. Та на удивление быстро поддалась на очаровательные уговоры, дав себя увлечь. Она стянула несколько слоев одежды, чтобы свободнее двигаться под музыку. Его одновременно завораживало и раздражало необыкновенное мастерство, которое она демонстрировала в обращении с ножом. Хлои держалась наравне с женщинами, которых тренировали годами.

Это было то, что ему предстояло выяснить - прошлое Хлои Бюрен. Домохозяйкой она точно не была. Хлои продержалась три раунда против боевого колосса и крутила ножи с нереальной легкостью. У этой женщины была чертовски интересная история.

Когда ее, потную и сияющую от счастья, выпустили из круга танцовщиц, она, к изумлению Виссера, молча утащила его в палатку и без лишних слов стянула штаны, чтобы соблазнить его с экстатической дикостью, которая его ошеломила и заставила изо всех сил пытаться не отставать.

Это был неожиданный успех. В ней будто прорвало плотину, и она превратилась в свирепую бестию, которая, должно быть, дремала где-то внутри - часть личности, под стать женщине с ножом.

Внутри шевельнулось сомнение. Если она так бурно реагирует на танец, что будет после завтрашнего дня?

Дальше он не думал.

Она оседлала и заездила его (мысли) насмерть и высосала все сомнения из головы.

* * *

Арена была привычной: эллипс, как беговая дорожка, заполненный грязью чуть меньше чем на полметра. Нужно было преодолеть три круга. Камеры, лазеры и всякая техника следили, чтобы все было честно.

Снова на ринг вышел Уничтожитель от организатора, и снова ему выставили женщину в противники. Виссер был слегка удивлен. Эта обстановка была раздражающе знакомой. Он надеялся на неожиданный поворот - все же у Хенли никогда не знаешь наверняка, с чем имеешь дело.

Как и тогда Хлои, противница Уничтожителя не носила ни оружия, ни одежды, демонстрируя накачанное, украшенное татуировками тело. Она вплела в волосы дреды с бусинами.

Женщина, казалось, почти не замечала публики, сосредоточив все внимание на колоссе. Глаза следили за каждым его движением, пока все ждали завершения последних приготовлений.

Хлои обхватила пальцами запястье Виссера, держалась за него изо всех сил. Она тяжело дышала, и он узнал сексуальное возбуждение по красноте на шее и щеках.

Когда он понял, что означает этот прилив, он увидел, что стоит на пороге грандиозного момента огромного значения - вот она, партнерша, с которой он может разделить те же извращенные страсти. Хлои была с ним. Ее завело. Это было... невообразимо. Женщина рядом, перед которой не нужно ни прятаться, ни притворяться, которая разделяет его вкусы и отвращения -ведь она такая же, как он!

Наконец - экзистенциальный идеал!

- Я люблю тебя, - прошептал он, и она посмотрела на него пронзительным взглядом, сжала его руку и беззвучно, одними губами, повторила те же слова.

* * *

Гладиаторша рванула вперед, прыгнула в грязь, будто хотела нырнуть в глубину океана. Уничтожитель шагал следом. Она вылетела вверх, словно грязевой гейзер. Он замер, сбитый с толку - и она бросилась головой вперед в его сторону.

Ее череп врезался в голени великана, заставив его пошатнуться. Он рухнул, грязь с хлюпаньем разлетелась, и соперница уже была сверху. Кулаки посыпались на него быстрыми сериями ударов.

Беглый взгляд на Хлои - у нее как раз случился оргазм, отчего его эрекция только усилилась. Не существует ничего более впечатляющего дерущихся баб, которые и получают, и раздают.

Самое могущественное оружие природы - похотливая самка. Никто не может устоять. Все остальные формы удовольствия и отношений - это вариации, подчиняющиеся той же схеме.

Базовая форма проста.

Лицо Уничтожителя превращалось в месиво, перемазанное кровью и грязью, пока ему наконец не удалось стряхнуть с себя фурию и нанести удар. Женщину отбросило назад, она поползла, хватая ртом воздух, а он медленно поднялся, шатаясь, дезориентированный, но тем не менее на ногах. Его рожа была расхуярена в кашу. Нос раздавлен, глаза заплыли, кожа лопнула, кровоточит, распухла. Зубы выбиты, сломанная нижняя челюсть перекошена, как и сам череп.

- Я хочу ее! - крикнула Хлои.

- Что?

Зачем она ей? Теперь, когда она нашла его, он должен делить ее внимание с кем-то еще? С чего она взяла, что он согласится на это?

- Я хочу ее, - повторила она настойчиво и повернулась к нему. Взяла его за руку, завела под платье между раздвинутых ног. - Она - то, что ты хочешь. Она может научить нас, что такое воля к жизни и как ее обрести. Она - учительница, которую ты ищешь.

Он почувствовал быстро распространяющуюся влажность в паху, омывающую его пальцы, ощутил сквозь ткань набухание и раскрытие половых губ и вдавил средний палец между ними. Тело Хлои задрожало, соски торчали, как острые горные пики, и из ее лона хлынул поток, когда он начал ее трахать пальцем.

Она имела в виду то, что говорила, и он находил это неотразимым.

- Но ведь... - запротестовал он, но она зашипела, схватила его руку, вдавливая пальцы глубже в мокрую щель.

- Достань ее мне, и я стану твоей женой, - выдохнула она.

Она принялась возиться с ширинкой Нила, расстегнула, прямо посреди других зрителей, пока женщина с дредами снова собралась с силами, шагнула вперед и вывернула колено измочаленному противнику в неправильную сторону - хруст и треск разрываемых сухожилий был почти хуже, чем вой. Хлои вытащила его эрегированный член из трусов.

Она наклонилась, смочила его слюной, выпрямилась, и в ритме ударов, возвещавших конец Уничтожителя, ее рука заходила вверх-вниз по его члену. Она дрочила ему, пальцы играли с головкой, стволом и яйцами, сладострастно мучая его.

Когда гладиаторша с размаху обрушилась на череп противника, Виссер всхлипнул и взорвался в руке своей будущей жены, изливаясь на

Голова бойца лопнула.

Виссер дернулся, как тело на арене, продолжая извергать сперму, а она все дрочила ему.

Женщина с дредами встала, кровь и куски мозга капали с ее голого тела. Хлои подошла, оскалилась и начала слизывать его сперму со своей руки. Глубоко внутри Виссер был уверен, что во всей этой затее есть нездоровый привкус, но ему было насрать.

О да, если это был только аперитив перед тем пиршеством удовольствий, что его ожидали, то он был бы ненормальным, не исполнив ее желание.

04.

Хлои Виссер вошла к мужу в душ. Синяки подчеркивали красоту безупречного тела, скользящего под струями горячей воды. Как всегда, у него вставал, стоило ей прижаться к нему, а он чувствовал ее соски на своей коже.

Она прижалась лобком к его животу, зажимая член между их телами. Довольно заворковала и подарила ему долгий, глубокий поцелуй в губы.

Дверь душа распахнулась.

- Нет на это времени, - рявкнула Дредоголовая.

- Пошел, - сказала Хлои, шлепнула его по заду и вытолкнула в спальню.

Ухмыляясь, он подчинился под критическими взглядами тренерши. Женщина гоняла их жестко с первого дня, не проявляла жалости и не заботилась, занимаются ли они сексом, когда считала нужным провести тренировку.

Она была бесстыжей и властной, и была права - нужно было собираться. Вечером самолет на последнее"Кровавое Kлеймо"года, которое на этот раз обещало быть особенным.

Дредоголовая всадила ему кулак в почку.

Нил упал лицом на кровать. Боль была чудовищной, одной из худших, что он когда-либо испытывал. Он издавал лишь короткие, отрывистые звуки. А она стояла рядом, глядя на Виссера сверху вниз, и ждала, пока он корчился в агонии. О, Боже, он никогда такого не чувствовал. Убийственно, но... освобождающе. Виссер ощущал себя с кристальной ясностью.

Хлои была права, настояв на том, чтобы эту женщину с дредами взяли в дом. Она была невероятным подарком судьбы, добавляла в сознание остроты, о существовании которой он даже не догадывался и в которой так отчаянно нуждался.

- Это было... - выдохнул он, видя, как его любимая, прекрасная жена присоединилась к ним и улыбнулась ему сверху.

- ...только начало, - закончила она за него.

А затем ее кулак отправил его в беспамятство.

05.

Нил Виссер очнулся в стигийской тьме. Ему было холодно, тело ломило, и его безумно припекло по-маленькому. Он сел, услышал звон и почувствовал давление на горле. Протянул руку вверх. Ошейник. Цепь.

Что?

Он ощупал пространство вокруг. Простые нары, прикрученные к полу. Голые, шершавые стены, наверное, бетон. Крепление ошейника. С трудом поднялся, исследовал радиус свободы.

Он дотянулся как раз до унитаза. С облегчением сел и дал волю мочевому пузырю. Струя жгла и болело там, внизу невыносимо. Хорошо бы удар не нанес внутренних повреждений. Моча наверняка с кровью. Вот повезло, что он ничего не видит.

Где я?

О-о-о, он знал.

С того самого момента, как нащупал ошейник. Все было кристально ясно. Он попал в руки к Хенли. Это очевидно, тут не приукрасишь.

Неужели участников Aрены всегда так рекрутируют? Вряд ли. Никто еще не пытался завербовать зрителей. Значит, это скорее исключение. Но зачем его похитили? Кто его продал?

Хлои? Невообразимо, просто гротескно. Их связывала крепкая нить, они былиродственными душами. Счастливы вместе. Так подставлять было совершенно не в характере его жены. Нет, тут что-то другое.

Дредоголовая? Возможно, но маловероятно. Она груба, жестока и ей плевать на приличия.

Она была частью их союза, почти такая же извращенная, как Хлои и он. Кроме того, она была явно предана его жене. Она бы не сделала ничего, что могло бы навредить Хлои. А похитить его - катастрофа для женщины, которую он боготворил.

Как же он попал в такую ситуацию?

И зачем?

И почему обе женщины вырубили его? Внешнее принуждение? Попытка уберечь его от еще более худшей участи, потому что к ним пришли с угрозами?

Без понятия.

Блядь.

Он был платежеспособным клиентом, за годы он отдал... о-хо-хо!.. да там херова куча миллионов. Он был одним из постоянных, неболтливых, щедро платящих завсегдатаев, которые поддерживали эту организацию.

Виссер едва мог представить, что Хенли настолько отчаянно нуждается в деньгах, чтобы пойти на подобную агрессию. Наоборот. Если прикинуть соотношение расходов и прибыли, организатор уверенно обитал в клубе миллионеров.

Может, он наконец-то увидит этого таинственного гения? Ему было очень любопытно посмотреть на того легендарного гения, который придумал эту роскошную игру в человеконенавистничество и воплотил ее в реальность.

Застонав, он напрягся. Жопа болела, когда выходили фекалии - это было мучительное облегчение. Он нашарил в темноте туалетную бумагу, не нашел, пожал плечами - и хрен с ним. Нил для простоты решил остаться сидеть здесь. У него были, Боже ты мой, проблемы и поважнее невытертой задницы.

Он совсем не хотел на Aрену. А если он там умрет? Что тогда будет с его состоянием? Хлои! Конечно, она универсальная наследница. Больше никого нет, ни семьи, ни дальних родственников, которые могли бы претендовать. Она точно сохранит деньги и имущество. Она достаточно умна, чтобы вести дела дальше. Он однажды объяснил ей, чем занимается. Но черт возьми, как бы он скучал по своей жене, блядь.

Нил рассмеялся, осознав абсурдность этих мыслей. Так вот оно что, когда сидишь голый в абсолютной черноте, воняешь и умираешь от страха? Съезжаешь с катушек, чтобы сбежать от ужасной реальности, которая держит тебя в своих тисках?

Нет, блядь.

Этого нельзя было делать. Может, все прояснится, если просто поговорить с Хенли?

Но если выхода, кроме боя, действительно нет, то он готов. Тренировки - сначала с Хлои, потом с Дредоголовой, с обеими. На что-то ведь эти мучения должны были сгодиться. И, возможно, сбывалось его подсознательное желание. Шансы на победу были неплохи.

* * *

Тяжелый замок лязгнул, дверь распахнулась. Свет ударил в камеру, ослепил его. Он ждал, вглядываясь в проем сощуренными глазами. Силуэт показался ему до жути знакомым. Изогнутый, чувственный.

- Хлои?

- Привет, Нил.

- Как ты... что... Хенли...?

Она засмеялась, и в этом смехе не было ни тепла, ни любви, которые она ему когда-то дарила. Ледяные кубики звенели в ее голосе.

- Ты находишься на стадии отрицания реальности, Нил? Прислушайся к своему внутреннему голосу - и ты увидишь правду.

Он и вправду отрицал, зажал уши руками, будто это могло помочь. Она остановилась, и, несмотря на всю злосчастность положения, на боль осознания, которое неумолимо вползало из бездны

- Ты. И есть. Хенли, - выдавил он сдавленно.

- Ну вот видишь? Это было не так уж сложно.

Его замутило, он наклонился вперед и выблевал между ног на пол. Кусочки полупереваренной еды разлетелись у щиколоток.

За Хенли - а это была его жена, Боже ты мой,егоХлои - он увидел Дредоголовую, стоящую с руками скрещенными на груди и с трудноопределимой степенью удовлетворения на лице.

Она тоже была в доле?!

Твою ж мать. Его развели как лоха.

Хлои и есть Хенли! Невероятно.

- Но зачем? - выдавил он. - Ты чуть не умерла. Я спас тебя, мы вместе...

- Думаешь, я работаю без организации за спиной? Это слаженная команда, которая долгое время не нуждается в прямых указаниях. Разве я не говорила о долгосрочном планировании? А как, по-твоему, какая задача у Дредоголовой, а? Она моя телохранительница. А умереть - никогда. Определенный риск был, конечно... - oна улыбнулась. - Но... я никогда не была одна. В непосредственной близости постоянно находилась реанимационная бригада. Даже операции проходили в присутствии моих людей, под надзором и контролем. Это был чрезвычайно болезненный опыт, но мне было чертовски весело. Жизнь - это боль, Нил. Только тот, кто страдает, тот и живет. Тот познает откровение, которое скрывает бытие. Мучения открывают тебе сокровенные истины, величие, которое заложено в каждом из нас, но которого почти никто никогда по-настоящему не достигает.

Она подошла к нему. Он учуял ее духи. Они опьяняли его.

- Ты воняешь дерьмом и блевотиной, Нил. Что ж, через несколько минут всем будет насрать. Последнее"Кровавое Kлеймо"в этом году, и ты, надеюсь, догадался, а не отрицал, - один из бойцов.

Мимолетное движение руки.

- Слышишь их, Нил? Кровожадных псов, жадных ублюдков, которые могут купить все, приобретают человеческие жизни, чтобы уничтожать их для собственного удовольствия. Богатых эксплуататоров и садистов, беспринципных свиней, которые наживаются за счет всех, до кого могут дотянуться.

- Это... лицемерно.

Он хотел звучать злым и обвиняющим, но голос его подвел. Какое, к черту, морализаторство?

- Почему? - oна покачала головой. - Я их не осуждаю. Боже упаси, ты думаешь, у меня есть моральный компас? Да брось, ты же меня знаешь. Ах, прости, ты меня не знаешь. Ты знаешь Хлои. Но, к сожалению, должна тебе сообщить, что Хлои не существует. Она химера.

Она весело фыркнула.

- Твои богатые друзья, мои клиенты - у них есть деньги и власть. Их богатство дает им свободу удовлетворять свои темные желания гораздо прямее и на более высоком уровне. Каждый из нас хочет делать это в меру своих возможностей. Этот позыв сидит в генах, Нил. Ты знаешь это.

Она присела перед ним на корточки. Он учуял ее запах. У него встал.

- Тип, который копит два месяца, чтобы пойти в бордель, и ему насрут в рот, испытывает ничуть не меньшее удовольствие, чем богатейший ублюдок, который делает то, что ему в кайф. Разница в том, что богатый натирается дерьмом с ног до головы тремя хостессами, и это дерьмо стоит в двадцать раз больше того, что наш бедняга вообще способен потратить. Но в обоих случаях речь о говне.

Она приблизилась еще. От нее пахло похотью и смертью.

- У тебя стоял, пока меня избивали. И что? Ты хоть раз слышал от меня осуждение? Нет. Я принимаю тебя таким, какой ты есть. Я гораздо честнее, чем ты думаешь. Все человечество трахает друг друга, каждый эксплуатирует всех, кто попадает в его поле зрения. И все это ради банальных вещей. Ты использовал меня, и это нормально. Прагматизм открывает глаза, дорогой муж. Теперь я делаю то же самое. Я трахаю тебя, Нил.

Она хихикнула.

- Знаешь, почему эта формулировка так универсальна? Потому что все, что делает человек, мотивировано сексом. Мы просто не можем иначе. Каждое действие, разговор, все существование определяется низом живота, это заложено в самую глубину нашего существа. Во всей истории человечества нет ни одного великого события, которое нельзя было бы свести к сексуальному мотиву. Все можно свести к этому. И знаешь, кто я? Цитата из истории - троянская сука! - oна засмеялась.

Он уставился на нее в оцепенении.

- Это зверское мировоззрение.

- Нет, это прагматизм, - ответила она. - Это правда. Так устроен мир. Человек - это животное с правами на вождение и с машиной. А в остальном он так же прост и управляется первичными инстинктами.

По пылу, с которым она произносила эти слова, он понял, насколько твердо она верит в их истинность.

- Посмотри на себя. Ты искал то, что дало бы тебе чувство жизни, смысл, то, что возбуждало бы тебя до беспамятства. Хочешь, я на прощание насру тебе на лицо, Нил? Или лучше на член? Последнее исполнение тайного порока, который ты раньше не мог осуществить? Можешь трахнуть меня в жопу, пока я сру. Тайное желание, о котором ты никогда не заявлял, в последнюю секунду? А почему бы и нет? Я бы сделала это для тебя в любой момент. Я не нахожу в этом ни порочности, ни отвращения, я никого не осуждаю за его желания и влечения. Мы ведомы ими. Вот и все.

Она вздохнула.

- В глубине души я вовсе не жестока, я делаю это ради спасения твоей души. Скажи мне. Сейчас. Чего одного самого главного тебе еще не хватает, чтобы уйти из жизни удовлетворенным? Выкладывай, Нил. Никто не должен за мгновение до смерти сожалеть, что не довел до сладкого конца то или иное дело. Это горько. Потерянное время жизни. Что это? Открой мне последнее, невысказанное желание, тайну всех тайн из бездн твоей души.

- Зачем ты это сделала?

- Зачем? Потому что я ухожу из"Кровавого Kлейма". Меня это больше не наполняет, как раньше, я теряю интерес. Мое сердце уже не в этом, все превращается в рутину. Мне нужен новый кайф, что-то волнующее и наполняющее. Для этого мне нужно много денег.

Она наклонилась к нему вплотную.

- Хочешь узнать, что это, Нил? Сказать тебе?

Он кивнул, и она прошептала ему слова на ухо. Леденящий ужас, который сковал его, масштаб бесчеловечности, который она ему открыла, не смогли, даже несмотря ни на что, убить в нем привязанность к ней.

Она посмотрела на него, и

Она отымела его по полной.

- Итак, Нил. Последний шанс, чего ты хочешь? Насрать мне тебе на лицо?

У него болезненно встал.

* * *

Перед тем как потащить Нила на арену, Дредоголовая ножницами разрезала ему язык вдоль - чтобы он не мог кричать и звать на помощь. Замораживание раны было болезненным едва ли не сильнее, чем сам разрез, и он потерял сознание. Очнулся он от того, что ему в пенис вкатили полную дозу. Он завыл нечленораздельно, встал, кончил.

- Видишь, Нил? - улыбнулась Хлои, пока Дредоголовая и один верзила-палач выволакивали его наружу. - Ты получаешь именно то, чего жаждешь. Будь счастлив, ты уйдешь таким довольным, как немногим людям дано. А когда окажешься на том свете, поблагодаришь меня. Когда-нибудь я навещу тебя, и мы закатим веселую вечеринку, договорились?

Он был перевозбужден наркотой в крови, оглушен болью во рту, смертельно боялся того, что ему предстояло, но кивнул. Все еще. Все еще был у нее в подчинении.

- Наша общая жизнь, может, и не была долгой, но в это короткое время ты был моей большой любовью, Нил. Я хочу, чтобы ты знал это. Ты был мужчиной моей мечты, счастьем всей моей жизни. Печально одно - все так быстро проходит, - oна послала ему воздушный поцелуй. - А теперь выходи, выложись по полной. Увидимся.

Он почувствовал, как его схватили, и он полетел по высокой дуге, с громким шлепком приземлившись в мягкую массу, которая облепила его и смягчила удар. Он проглотил немного этой массы, на вкус она была землистой, похожей на песок и грязь.

Фыркая и давясь, Нил поднялся на ноги, покачнулся, вытер грязь с глаз и огляделся.

Рот болел, как у черта.

Он стоял на Aрене Хенли.

Прожекторы освещали сцену, слепили его, превращая публику в расплывчатые силуэты.Вот значит, как это выглядит отсюда.Поединок перед анонимными зрителями. Сейчас, в этот момент, это его успокаивало. Так бойцам принадлежит только Aрена, они наедине, сосредоточены друг на друге, на жизни и смерти.

Один из прожекторов погас. Он прищурился и увидел Хлои. Она сидела на своем месте, выглядела взволнованной, обрадованной, счастливой. Он покачал головой. Так выглядит неудовлетворенная женщина? Как же, черт возьми, выглядит ее удовлетворение? Существует ли оно вообще? Он усомнился в этом.

Кто-то шагнул к нему, и Нил поднял взгляд. Его противница.Блядь. Это та, которой нечего терять.Она выложится вся, быстро и жестко разделается с ним.

Ха, идиот. Как и все, кто здесь заканчивает.

Она была жилистой и быстрой - это он видел. У него не было ни единого шанса. Или все-таки был?

Что ж, Нил сейчас это узнает. Он вовсе не собирался сдаваться без боя, намеревался сопротивляться до последнего вздоха. Он хотел, чтобы его жена с восторгом подбадривала его, пока он через несколько минут будет испускать дух. Она должна вспоминать своего мужа с гордостью.

Путь свободен.

Он увидел, как Хлои кончает.

Затем он столкнулся со своей противницей.

Кости захрустели.

Перевод: Ёжи Туманов

Алиша Годой

"ДЫРА"

Сознание возвращалось к Магде медленно, словно сквозь вату. Голова раскалывалась, и первую секунду она не могла вспомнить ничего. Она лежала на холодном и сыром полу. Все тело болело.

Головная боль была нестерпимой.

Настолько невыносимой для молодой женщины, что она дотронулась до места, которое пульсировало сильнее всего. Под пальцами оказалась липкая корка. Магда догадалась, что это, и поднесла руку к лицу. Пришлось напрячь зрение - в комнате, где она находилась, было темно. Лишь узкий проем пропускал немного света. Это была кровь. Засохшая, старая кровь. Ее собственная? Магда попыталась вспомнить. Что случилось? С ней была ее подруга Сандра. Может, она что-то знает?

Сандра! Где она?

- Сандра? - Магда прошептала имя подруги.

Позвать громко она не решалась.

- Сандра? Ты где? - cнова прошептала она.

Но никто не ответил. Магда попробовала встать. Резкая боль в правой голени заставила ее громко застонать.

- Эй! Эй! Там кто-нибудь есть? - раздался незнакомый женский голос откуда-то издалека.

Когда Магда выпрямилась, она поняла, что комната, где она находится, такая низкая, что макушка упирается в потолок.

- Да, здесь Магда. Кто это?

- Я - Юлия! - ответил другой голос.

- Где мы?

Глаза Магды все больше привыкали к темноте. Теперь она заметила, что находится в каком-то подземелье.

- Не знаю. Но я здесь уже три дня.

- Три дня? Юлия, ты одна?

- Я... я... Мой парень был со мной до вчерашнего дня. Но потом они его забрали.

- Они? Кто они?

- Трое мужчин, кажется. Франк сопротивлялся, но у него не было шансов. Они протащили его через дыру.

Дыру? Что, черт возьми, такое говорит эта Юлия?

- Какую дыру?

Но Юлия больше не ответила. Магда услышала, как она плачет.

Нужно взять себя в руки. Успокоиться. Попытаться сосредоточиться!

Как всегда, когда Магда не знала, что делать, она начинала разговаривать сама с собой. О громкости она не задумывалась - похоже, здесь никому не было дела до того, что и как громко говорят.

Магда огляделась. Комната была маленькая, очень маленькая, на глаз - не больше четырех квадратных метров. С трех сторон - массивные каменные стены. Высокая влажность - по стенам стекали капли воды. Решетка и запертая дверь отделяли комнату от узкого и, судя по всему, длинного коридора. Дальше Магда не видела. Она поняла, что испытывает жажду. Когда она пила в последний раз? Она не знала. Скудные лучи света, проникавшие в комнату, давали понять: на дворе уже день.

Воспоминания возвращались медленно и смутно. Они были вместе в клубе, познакомились с тем парнем, который угостил их обоих коктейлем. Вроде, модель - так он по крайней мере утверждал. Они ему поверили, потому что он был реально "сахарный" - так выразилась Сандра.

Сандра, где Сандра?Магда закрыла глаза, пытаясь вызвать в памяти больше картинок прошлого вечера.Было ли это действительно вчера? Или прошло уже много дней?Ее сумочка с телефоном, конечно, пропала.

- Юлия... Юлия, можно тебя спросить? Как долго я уже здесь? Ты знаешь?

- Я... я думаю, тебя привели позавчера. Франк еще был здесь. Мы слышали их шаги, но никто к нам не пришел. Никто ничего не сказал. Да, мы слышали только шаги. И еще шарканье,

Новый приступ рыданий помешал Юлии продолжать. Магда поняла, что нужно оставить девушку в покое. По крайней мере на время.

Я хочу пить, до ужаса хочу пить.

Магда снова огляделась.Может, где-то есть бутылка с водой? Не могут же они, кто бы они ни были, хотеть, чтобы я умерла от жажды.Глаза ощупывали комнату сантиметр за сантиметром, пока она действительно не заметила ведро в одном из углов. Она подошла и заглянула внутрь. Первым порывом был рвотный рефлекс, который она едва подавила. Магда прижала руки ко рту, беззвучный крик вырвался наружу. Она заглянула снова - не могла поверить тому, что увидела. Отвращение и шок вернули тошноту. Ее вырвало.

Содержимое желудка Магды покрыло отрубленные пальцы многих женщин и личинок, копошившихся в человеческой плоти и крови. Она отшатнулась, еле удержавшись на ногах и хотела снова закричать, как вдруг раздался громкий пронзительный свист. Он становился все громче и невыносимее. Магде пришлось зажать уши, но она все равно слышала, как Юлия громко кричит, молит о пощаде и наконец издает нечеловеческий вопль.

Внезапно наступила тишина. Мертвая тишина.

- Юлия? Юлия? Ты меня слышишь? - cначала Магда прошептала. Но девушка не отвечала. - Юлия! Что случилось? Ответь! Юлия!

Магду охватило ужасное чувство, и горло сжалось.

Дыра! Так вот как звучит, когда тебя тащат через дыру?

* * *

Когда Магда очнулась от глубокого и тревожного сна, она сначала подумала, что это был просто страшный кошмар. Но мокрый и холодный пол быстро вернул ее в жуткую реальность. Она не могла сказать, сколько часов прошло с тех пор, как Юлия исчезла. Единственное, что знала Магда, - она сама испытывала смертельный страх.

От невыносимой жажды она начала слизывать капли со стен. Влага имела металлический привкус.

Вода ли это на самом деле?- промелькнуло у нее в голове.

Она провела пальцем по камням, пытаясь разглядеть цвет, но снаружи снова стемнело. Поэтому она продолжала лизать, пока не ощутила на языке что-то твердое. Она с отвращением выплюнула эту гадость и содрогнулась. Ей нужна была жидкость.

Дверь в конце коридора открылась. Петли противно заскрипели - звук был похож на крики людей, молящих о помощи. Вошел мужчина. На нем была маска, как у хирургов во время операций. Остальная одежда тоже напоминала врачебный халат. Она оценила его рост примерно в метр шестьдесят пять. Он не мог быть выше нее - потолок в коридоре был таким низким, что он едва выпрямлялся. Мужчина открыл окошко в двери ее камеры и просунул поднос с супом, куском какого-то фрукта и стаканчиком. Магда сначала колебалась, стоит ли брать, но затем он низким и властным голосом приказал:

- Ешь! Сейчас же, быстро!

Магда набросилась на еду, пытаясь не жадничать. Пила она медленно, маленькими глотками.

У него иностранный акцент. Неужели они хотят выкуп?

- Что вам от меня нужно? Если вы хотите шантажировать моих родителей, то я вас разочарую. Моя семья небогата. Пожалуйста, отпустите меня.

- Молчать! Ешь быстрее!

Он сделал движение, чтобы забрать поднос. Она удержала его, пока не съела и не выпила все. Затем у нее затуманилось сознание.

Только не снова!

* * *

Магда спала, или ей казалось, что она спит. Она знала это состояние. Такое уже было, когда в детстве ее оперировали. Тогда она слышала, о чем говорили врачи, пока лежала неподвижно на операционном столе. И сейчас было точно так же. Она не чувствовала своего тела, не могла говорить, но слышала, что говорят мужчины.

- Надеюсь, на этот раз Том удержится от того, чтобы отрубить палец на сувенир. У него точно крыша едет.

- У кого крыша едет?

- О... Том, ты быстро. Она только что отключилась.

- Какие восхитительные руки. Видите эти красивые пальцы? Длинные, тонкие и... эй, что это она с ними делала? Ногти-то все обломаны! Пыталась вырыть себе путь на свободу?

Громкий хохот сопровождал это пренебрежительное замечание.

Я искала, чем бы напиться, и да, способ выбраться отсюда, ублюдки вы такие!

Но Магду никто не мог услышать.

- Давай шприц и иглу. Надо определить группу крови и генетический профиль. У нас длинная очередь.

- Шеф сказал, что ему нужны руки.

- Руки? Значит, сегодня никаких игр с пальчиками? Жаль!

- Все собрали. Пошли.

Наркоз длился недолго, и Магда наконец очнулась. На локтевом сгибе у нее был пластырь.

- Эй! Эй! Кто-нибудь меня слышит? Я хочу отсюда выбраться! Пожалуйста, выпустите меня!

- Привет, кто там? - раздался новый голос, незнакомый Магде.

- Я - Магда. А ты?

- Я - Хайке. Меня похитили и привезли сюда.

- Ты все помнишь?

- Да, даже очень хорошо! Там был тот тип, который представился моделью и сказал, что сможет меня охмурить. Но я на таких идиотов вообще не ведусь! И когда я не клюнула, он схватил меня снаружи и затащил в машину. Я успела пнуть его по яйцам, но тут его кореш сбил меня с ног. Я его не заметила.

- Модель! - прошипела Магда.

Она уже подозревала это. Он точно подсыпал что-то ей и Сандре в бокалы.

- Хайке, ты хоть что-то знаешь, зачем они это делают и где мы?

- Это извращенцы!

Пренебрежительное заявление Хайке не помогло Магде. Поэтому она стала допытываться:

- Извращенцы, да, но что им нужно? Что они хотят с нами сделать? До тебя здесь была еще одна девушка, она внезапно исчезла, но говорила, что ее парня протащили в дыру. Или что-то в этом роде. И я не знаю, где моя подруга Сандра. Я за нее переживаю.

- О!.. Магда, кажется, я знаю, что случилось с Сандрой.

- Ради бога! Что? Она жива? Ты ее видела?

- Сандра - блондинка и фамилия у нее Мюллер?

- Да! Что с ней?

- Мне жаль, но она мертва. Тогда ты, наверное, Магда Браун?

- Мертва? Сандра мертва? Откуда ты знаешь?

- Ты - Магда Браун?

- Да, я.

- Магда, полиция ищет тебя уже четыре дня. Твою подругу нашли два дня назад в Изаре. Она... ее обезглавили.

- Обезглавили? - Магда выдохнула это слово.

Ее любимую подругу? Мертва? Обезглавлена?

- Черт бы вас всех побрал! Я хочу отсюда выбраться! Свиньи!! Как вы могли?

- Магда, прошу! Ты их разозлишь. Тсс! Пожалуйста, перестань!

Всхлипывая, Магда сникла и съежилась

Это же просто кошмар. Только кошмаром это и может быть.

Паника и страх нахлынули на нее.

Если им не нужен выкуп, то что? Продать ее работорговцам? Тот тип говорил что-то о списке. Что они заработают много денег и что на этот раз кому-то нужны руки... Руки? Зачем руки? Они хотят отрубить ей руки? Как отрубили голову ее подруге? О, Боже! Что они с ней сделают?

Магда начинает плакать и не может остановиться. Слезы текут, пока она не проваливается в тревожный сон.

Когда Магда просыпается, похоже, снова день. Сквозь маленькое окошко она видит солнечные лучи.

- Хайке, ты здесь?

- Да, я здесь. Как ты?

- Хреново. Мне страшно, я хочу есть, пить и хочу отсюда выбраться.

- Они нам не приносят еду или питье?

- Приносили, один раз. Но там было что-то, от чего я отключилась.

Когда Хайке собирается сказать что-то еще, раздается пронзительный свист - тот же самый, что Магда слышала перед исчезновением Юлии.

- Хайке! Прошу! Если увидишь моих родителей, скажи им, что я их люблю!

Магда догадывается, что сейчас произойдет. Она кричит о своей жизни и о том, чтобы Хайке выбралась. Выбралась отсюда.

- Что? Магда! Что ты имеешь в виду?

Магда слышит крики соседки по камере лишь приглушенно.

Над ее головой в потолке открывается круглое большое отверстие. Дыра! Шесть рук и кистей тянутся к ней вниз.

Свист адски громкий. Руки хватают ее, тащат Магду наверх, пока она брыкается и визжит.

Мужчины, которые втащили девушку в стерильную и холодную комнату, в масках и хирургических костюмах. Магда смотрит в глаза одного из этих монстров и узнает глаза того, с кем они пили, глаза "модели".

- Свинья! - шипит Магда и плюет ему в лицо.

Он дает ей звонкую пощечину.

- Том, прекрати! Нам нужна ее кожа целой! Иначе мы не сможем ее использовать.

Использовать кожу?

- Кожа, глаза... - один из мужчин берет ее за руку. - И руки. Селезенка, печень, почки, сердце. У нее подходящий возраст. Надеюсь, наркотиков нет?

- Нет, капли для отключения уже вывелись.

- Что вы делаете? Свиньи! - Магда пытается сопротивляться.

Не может быть. Что они собираются сделать?!

Несмотря на панику, она узнает операционную, свет, скальпели, дезинфицирующие средства и какие-то контейнеры.

Магда думает, как выбраться. Она видит дверь, готова рвануть к ней, как только мужчины отвлекутся. Когда они на мгновение отворачиваются, она пытается сбежать и броситься к выходу. Но мужчина по имени "Том" быстр - хватает ее за запястье и тащит обратно на операционный стол.

- Ты думаешь, что сможешь так просто ускользнуть от нас? - смеется он, привязывая ее за руки и ноги.

- Эй, Том, ты можешь наконец выключить этот ужасный звук? Это невыносимо!

- Да, конечно. Но как же классно каждый раз действует этот психологический трюк.

Мужчины смеются и смотрят на монитор, где видно Хайке, которая в панике забилась в угол своей камеры.

- А вообще зачем ты это делаешь, Том?

- Ну это же так захватывающе. Ты заметил, что эффект всегда одинаковый? Неважно, мужчина или женщина. Ты просто вырабатываешь у них условный рефлекс, как Павлов.

- Давай уже сделай ей укол! Нам в первую очередь нужно сердце, у нас экстренный случай, ждать больше нельзя.

После укола Магда не чувствует своего тела, но находится в полном сознании, когда мужчина без акцента приставляет скальпель к ее теперь уже обнаженному телу и делает длинный разрез от шеи до лобка. Она не чувствует боли, но чувствует запах дезинфекции и крови. Своей собственной крови.

- Не возражаешь, если я отрежу руку заодно?

- Я почти закончил, но ты уже можешь принести нож для ампутации.

Когда Том приставляет длинный нож к правой руке Магды, третий подходит, хватает ее левую руку и вставляет канюлю. В руке у него большой мешок, который медленно и неуклонно наполняется ее кровью.

- Сразу заберем и кровь. У нее довольно редкая группа.

Другие кивают. Это последнее, что видит Магда.

* * *

- Магда, Магда! Ты здесь?

- Кто это говорит? - раздается молодой мужской голос.

- Я - Хайке. А ты?

- Я - Якоб, Якоб Либманн.

- Ты один из них?

-Них? Нет! Меня похитили. А ты? Мы здесь одни?

Хайке начинает плакать.

Где Магда? И что происходит со всеми нами в этом месте?

Перевод: Ёжи Туманов

Бернхард Гирше

"ДОЛОР"[3]

Это заложено в нашей природе - создавать социальные системы и распределять в них обязанности. У муравьев и термитов то же самое. И с тех пор, как на этой земле живут люди, ничего не изменилось. Даже обязанности остались почти теми же: ремесленники, охотники и вожди существовали всегда. Так же как всегда существовали проститутки и люди, продающие секреты. Как и рассказчики историй, и палачи. В разные эпохи могли появляться многие другие названия и разновидности, но в итоге мало что изменилось.

И есть такие люди, как я. Художники. Одаренные ремесленники боли. Боль всегда была первым средством выбора, чтобы побудить других к сотрудничеству. Будь то для извлечения секретов или для мотивации к определенному поведению. Или просто для наказания или погашения старых счетов.

Я всегда отказывался называть представителей моей профессии "палачами". Я предпочитаю титул "даритель боли". Вплоть до нового времени это почтенное ремесло сохранило прочное место во всех политических и социальных системах. Вдохновленные дознаниями с пристрастием Средневековья, сегодня обычно называемыми "пытками", эксперты придумали новые, захватывающие способы причинять боль. Это хорошо оплачиваемая услуга, и нет на земле нации, которая не нанимала бы официальных и неофициальных дарителей боли.

Чтобы заниматься этой профессией, необходимо глубокое изучение человеческого тела, его функций и его органических и соматических взаимосвязей. Боль, возможно, возникает в пораженном месте на теле или внутри него, но по-настоящему воспринимается она в мозгу. Когда даритель боли действует, запускается целый ряд биохимических процессов, и тело, движимое запрограммированными последовательностями, которые, в свою очередь, являются результатом эволюции, способно на невероятные усилия, чтобы компенсировать боль.

При этом боль - это нечто чудесно индивидуальное. Именно это делает мою профессию такой творческой. Каждый человек чувствует боль по-своему. Мужчины и женщины сильно различаются по своему поведению. Если я пережимаю мужчине яичко струной, я достигаю цели гораздо быстрее, чем когда я отсекаю женщине соски струнорезом. Зато женщины очень чувствительны к порезам и

Ожоги работают всегда, но их действие переоценивают. Если нервные клетки под кожей отмирают слишком быстро, можно прижигать горелкой, пока соответствующая часть тела не отвалится - клиент этого уже не почувствует.

Так что нужно учитывать множество факторов, чтобы даритель боли добился успеха. Это искусство, в котором есть даже нечто поэтичное. Испытание, наблюдение, адаптация. Если психика жертвы ломается слишком рано или слишком поздно - все усилия напрасны. Равно как и если она осознает свою неизбежную смерть как свершившийся факт. За долгие годы моей работы я приобрел любой мыслимый опыт. Мои услуги представляли собой тонко настроенные симфонии боли, индивидуальные и всегда столь же успешные для моих клиентов, как того желали и заказывали. Я соединял отчасти древние техники с новыми элементами и открывал до сих пор неизвестные грани физической боли. Вдохновленный трюками из Азии и Южной Америки, я разработал методы, применение которых впечатляло любого знатока в этой сфере.

Можно смело сказать, что я был лучшим. Я стоял на пике того, чего можно было достичь в моей профессии. И именно здесь началась моя дилемма. Когда достиг всего - когда все становится лишь повторением того, что ты уже делал, - тогда даже это чудесное занятие становится скучным и тривиальным. А если ты больше не на сто процентов мотивирован на работе, это чувствуют и жертвы. Ты теряешь достоверность. Кому же хочется, чтобы его замучил до смерти тот, кто явно не испытывает интереса к этой работе?

Итак, я оказался в кризисе смысла, слишком много пил, и во второй раз в жизни отклонил заказ. В первый раз, много лет назад, потому что лежал с тяжелым гриппом, и на этот раз я тоже сослался на плохое самочувствие.

Должно же было быть что-то большее, чем это однообразие, эта вечная монотонность с одним и тем же исходом. Меня больше не приводил в экстаз ни один искаженный болью крик, ни одна конвульсивная судорога, ни одно выдохнутое в мольбе слово, и даже посмертные спазмы моих клиентов, которые я так ценил раньше, больше не вызывали у меня восторга. Я любил свою профессию и черпал из нее силы. Ведь это было также и призвание, и все это, казалось, осталось позади. Где теперь найти удовлетворение, как мне заткнуть эту черную дыру внутри себя, которая заставляла мою душу так страдать?

Что этот вопрос одновременно содержал и ответ, я понял чуть позже. Движимый внутренним беспокойством, я взял за привычку прогуливаться по пешеходной зоне моего города. Я любил наблюдать за всеми этими людьми и представлять, как они переопределяли бы свое восприятие боли в моей мастерской. Я крайне эмпатичен, и у большинства мне действительно удается точно предсказать их поведение под моими ножами, клиньями, пламенем и химикатами. Но теперь эти картины больше не восхищали меня. Они стали избитыми и заурядными.

До того самого момента, когда я случайно услышал, как плачущий мальчик, стоя у витрины зоомагазина за руку с матерью, закричал на нее, что Туффи умер. Нельзя купить нового Туффи.

О, какая боль была в этом голосе. Такая чистая, детская и ангельская боль. Не сравнимая с жалким нытьем, которое я был вынужден слушать обычно. Это жалкое скуление не шло ни в какое сравнение с хрустально чистой болью, этой истинной болью маленького мальчика. Что бы там ни было за "Туффи" - наверное, какая-то зверушка.

Во мне распахнулась внутренняя дверь, за которой я обнаружил целый космос новых вызовов. Как я мог все эти годы быть настолько слепым среди сотен замученных до смерти людей? Что тело, душа и разум неразрывно составляют человеческое единство - это любой дурак знает со школы. Я заблудился в телесном. Соматическая боль - вот все, что я до сих пор дарил.

Теперь должно было стать иначе, и я уже знал, как докажу свои теории.

Была одна неприметная домохозяйка около сорока лет, которой я до сих пор почти не замечал. Она жила в симпатичном собственном доме по соседству со мной, и я вспомнил, что видел ее несколько раз, когда она играла в саду с кошкой. Кошка была обычной, домашней, носила красный ошейник с бубенчиком, и поскольку этот звон меня почему-то раздражал, я вспомнил о ее существовании. Я заставил себя подумать и сумел снова развернуть сцену на своем внутреннем экране:

- Кис-кис-кис.

Голос щуплой женщины. Длинные каштановые волосы, заплетенные, как у Пеппи Длинныйчулок, в две косички, торчащие в стороны от головы. Я находил эту прическу для женщины ее возраста довольно некрасивой, но ей это как-то шло. Она была просто не совсем "нормальной".

- Иди сюда, Петерле, иди к мамочке, кис-кис-кис.

Женщина легла на спину, прямо посреди свежескошенного газона. Черно-белый полосатый кот прижался к ней, ластясь, и в конце концов улегся у нее на животе, где она с самоотдачей гладила и чесала его.

Для начала мне было достаточно соседки.

Кот был на свободном выгуле, и я поймал его, как только он ступил на мою территорию. Теперь оставалось ждать.

Вскоре женщина хватилась кота и повсюду расклеила на деревьях собственноручно нарисованные объявления. Она обзвонила соседей, и так добралась и до моего дома, который стоял чуть поодаль от улицы и был скрыт несколькими елями. Моя мастерская боли находилась в подвале. Но туда я не хотел приводить женщину, представившуюся как Мартина Брюннинг, для участия в этом первом эксперименте. Обстановка могла бы вызвать у нее слишком много страха. А если она будет слишком бояться за себя, это наверняка исказит результат. Поэтому я решил подарить ей новую боль на кухне. Ее было легче отмыть, чем, скажем, мою гостиную со светлым ковром.

Заманить ее в дом было легко. Мне нужно было только сказать, что я постоянно видел ее Петерле в саду, последний раз всего четверть часа назад. Она может сама посмотреть, действительно ли это он резвится среди моих деревьев. При этом я сердечно улыбнулся. Раскрасневшись, она пошла за мной, и мы сели за обеденный стол в моей просторной кухне. Отсюда она могла видеть весь сад за домом и высматривать своего Петерле, который, разумеется, сидел в картонной коробке в подвале и готовился к своему большому выходу.

Фрау Брюннинг не совсем понимала, в каком положении оказалась, когда я внезапно стянул ей руки кабельными стяжками, а затем примотал широким скотчем к кухонному стулу. Все произошло на удивление тихо, и вот она сидела и таращила на меня

- Не бойтесь, я вам ничего не сделаю, - попытался я предотвратить истерический припадок, но в этом не было нужды.

Странная женщина. Она остолбенела от страха, это я понимал. При этом я в принципе действительно не хотел ей ничего делать. По крайней мере, не сразу.

Я принес картонную коробку и освободил Петерле из его заточения. Он злобно выпрыгнул из ящика и вихрем пронесся по кухне, чьи двери я предварительно закрыл.

Увидев своего кота, фрау Брюннинг избавилась от страха, уступив место огромной радости.

- Петерле, Петерле, вот ты где...

Женщины - воистину странные создания. Она сидела, привязанная к стулу, и вместо того чтобы звать на помощь или сопротивляться, она звала только своего кота.

Я снова поймал зверя и посадил его ей на колени. Она хотела погладить его, но связанные руки, естественно, не позволяли этого. Она смотрела на меня, пока кот терся головой о нее и, казалось, был так же рад, как и его хозяйка.

- Отвяжите меня, пожалуйста.

Ее голос явно был на грани срыва, плотина вот-вот должна была прорваться. Хорошо, как я и полагал. Правильный момент, чтобы начать мой эксперимент.

- Я поглажу его за вас, - сказал я, схватил кота за загривок и снял с ее колен.

Зверь зашипел и попытался добраться до меня когтями, но я был быстрее и умнее его. Правой рукой я держал его, левой открыл духовку. Я бросил кота внутрь и быстро закрыл дверцу. Затем я подвинул стул с уже несколько запаниковавшей дамой так, чтобы она ни за что не могла пропустить представление. Я повернул ручку на режим конвекции и сначала выбрал сорок градусов.

К этому моменту фрау Брюннинг уже начала плакать, и я наслаждался каждым звуком, который она издавала. Это было даже лучше, чем мальчик у зоомагазина. Это было настоящее страдание, потому что в своей интуиции она, видимо, поняла, что сейчас произойдет.

Петерле кричал в духовке и скреб по стеклянной дверце. Это звучало почти как вопли истеричного младенца, и муки, которые моя соседка испытывала уже сейчас, хотя представление еще толком не началось, было восхитительно наблюдать. Наконец-то я снова ощутил радость от работы.

Чтобы не стало скучно, я каждые пять минут поднимал температуру в духовке на десять градусов. Фрау Брюннинг орала как резаная, плакала, пыталась освободиться. Она умоляла и скулила, как маленькая собачка, лицо багрово-красное, залитое слезами. Совершенно новая, восхитительная форма безумия прокралась в ее взгляд. Поскольку мои окна абсолютно звуконепроницаемы, я мог позволить женщине выплеснуться полностью, не опасаясь соседей.

Кот к этому моменту совсем обезумел. Он снова и снова бросался на дверцу духовки и чуть не открыл ее. Мне пришлось придерживать дверцу ногой. Я не хотел испортить финал и в качестве последнего акта повернул терморегулятор на 260 градусов и включил режим гриля.

Когда кот наконец неподвижно лежал на боку, повернув голову к стеклу, его шерсть начала тлеть, а глаза закипали и пузырились, выплескиваясь из орбит, фрау Брюннинг тоже затихла. Мертвенно-бледная, с поверхностным дыханием, стеклянными глазами и мокрым от пота лбом она сидела на стуле, будто жизнь покинула и ее. При этом на моей кухне постепенно начинало вкусно пахнуть.

Я задушил свою соседку моей любимой удавкой. Она не сопротивлялась, а когда сидела мертвая с выпученными глазами и посиневшими губами, я снял с нее путы и утилизировал ее вместе с зажаренным котом в том же месте, куда отправлял всех остальных. За год в Германии бесследно исчезают более двух тысяч человек. Многие из них попадают ко мне и моим коллегам и после процедуры профессионально утилизируются. Я всегда отвожу трупы на мусоросжигательный завод, где работает мой коллега по профессии. Он так любезен, что кремирует их вместе со всем остальным мусором в топке огромного завода. Таким образом бесполезные тела еще производят тепло и энергию; в наше время нужно думать и об экологии.

Итак, эксперимент удался, и я резюмировал, что всю эту историю можно значительно улучшить.

* * *

Следующей я доставил в мой кабинет молодую мать - не слишком дружелюбную, выложенную светлой плиткой комнату в подвале дома. Здесь я храню свои инструменты и коллекцию литературы, в том числе знаменитый"Мир боли" Эразмуса Боксвудав первом издании начала XVII века. Драгоценная книга с рукописными пометками автора. Кроме того, у меня много специальной литературы, но большая ее часть не годится для моей работы и служит скорее для украшения этого в остальном довольно стерильного подвального помещения.

Молодая женщина, которую я теперь принимал, сидела довольно удобно, хоть и зафиксированная в большом кресле, потому что ей пока не должно было причиняться страдание. Из драматургических соображений я поставил перед ней детскую коляску, в которой она обычно возила свое потомство - младенца примерно четырех месяцев. Моя мысль была такова: если даже кошка может вызвать столько этой особой боли, то насколько неописуемее будет чувствовать мать, если с ее собственным ребенком будут "плохо обращаться"? Но я, конечно, не хотел действовать так банально, как с фрау Брюннинг и ее кошкой.

Младенец лежал в своих голубых ползунках наверху в моей спальне и мирно спал. Смешной ребенок. Жалко, если придется его испортить. Но я хотел предоставить молодой женщине, чье милое лицо в этой ситуации выглядело довольно измученным, самой выбирать, какую именно боль она хочет получить. В соседней комнате я, чтобы добавить остроты, поместил и ее новоиспеченного мужа - отца ребенка.

Мать полностью вышла из себя, когда я спустился в подвал с ее ребенком на руках. Она кричала, вопила и ругалась как сапожник, а через секунду перешла к беспомощным мольбам и всхлипываниям. Я поднес младенца ей к самому носу, и она заплакала так, как я никогда не видел, чтобы плакал человек. Какое наслаждение, какой прогресс по сравнению с чисто соматическими страданиями!

Младенец начал немного хныкать, но я успокоил его, погладив по почти лысой головке и нежно покачивая на руках.

- Не делайте ему ничего, умоляю вас!

Типичная, малооригинальная фраза, как из фильма категории "Б", к тому же едва разборчиво промямленная.

Я посадил ребенка к себе на колени, не сводя глаз с истеричной матери. Я хотел уловить все, что она выдавала - вербально и невербально. Эмоциональные волны, которые я принимал своими эмпатическими антеннами, были восхитительнее всего, что мне когда-либо доводилось испытывать. Ненависть, страх, беспомощность - я знал их от других в

- Ну-ну, не торопитесь, моя дорогая, - начал я дружелюбным тоном разъяснять ситуацию, укладывая младенца обратно в коляску, где он тут же принялся сосать большой палец. - Здесь есть еще кое-кто, кто не должен все пропустить. Одну минуту, я приведу его.

Затем я привез довольно молчаливого, потому что с кляпом во рту, мужа из другой подвальной комнаты, где он, связанный, в инвалидной коляске, ждал своего выхода. Когда я вкатил его в комнату, женщина громко и отчетливо простонала:

- О, Боже! Себастьян!

- Дело в том... Я сейчас либо убью этого славного младенца, либо вашего мужа. Этого не избежать, понятно? Но я хочу предоставить выбор вам. Маленький Себастьян или большой Себастьян?

Я достал младенца из коляски и взял в рот мизинец его правой руки. Я прикусил как раз достаточно сильно, чтобы ребенок начал кричать.

- Неееееееет!!!

Крик не хотел заканчиваться, и ребенок тоже кричал как бешеный и извивался у меня на коленях.

Боже мой, какой восхитительный момент - и за ним должны были последовать другие.

- Значит, его? - спросил я спокойным тоном, указывая на дрожащего мужчину с закатившимися от начинающегося безумия глазами, который так охотно принял бы участие в нашей дискуссии, но кляп мешал ему.

Он издавал только странные, приглушенные звуки. Лицо женщины было мокрым от слез и багрово-красным. Она тяжело дышала, и я заметил, что она намочила штаны.

- Итак, что решаем? Я хотел бы начать. Ребенок или мужчина?

В ответ я получил невероятно эмоциональный крик, в котором, казалось, сосредоточилось все горе мира. Более того, все страдания, когда-либо пережитые человечеством!

- Значит, ребенок... - сказал я и потянулся в коляску.

Четкое:

- Нееееееет! - указало на эмоциональные приоритеты женщины.

- Тогда папа, - сделал я вывод и подкатил коляску немного ближе к ней.

Она только опустила голову, чтобы избежать взгляда мужа, и дрожа, всхлипывала себе под нос.

- Ну что ж, - тихо сказал я и достал инструменты.

Я воткнул мужчине пункционную иглу в левый глаз. Когда глазное яблоко стало выглядеть так, будто полностью наполнилось кровью, я дернул женщину за волосы, заставляя поднять голову, чтобы она могла видеть зрелище. Мамочка посмотрела на меня абсолютно безумными глазами. Такими глазами, каких еще не было ни у одной моей жертвы, ни на одной стадии моей работы. Божественно!

Своим лучшим скальпелем я отрезал мужу уши и положил их женщине на колени. Эффект был восхитительный, потому что муж при этом так чудесно извивался и ерзал в своих путах. Когда я большими плоскогубцами сдавил мошонку мужчины, он потерял сознание, что на этом этапе не было страшно, потому что по взгляду женщины я видел, что ее душа давно разбита вдребезги.

Театрально я приставил нож мясника к его горлу и с блаженной улыбкой кивнул мамочке, поощряя ее. Она немедленно превратилась в фурию, слюна брызнула с ее губ, и я немного испугался, что ее путы не выдержат. Но они выдержали.

Торжественно и очень медленно я начал отрезать голову отца ребенка. Когда я добрался до сонных артерий, кровь фонтанировала ритмичными каскадами из шеи и орошала лицо его жены. Когда я положил ей на колени отрезанную голову и в завершение вспорол живот обезглавленного торса, чтобы драпировать свежеиспеченную вдову внутренностями вокруг ее плеч, она впала в такое же оцепенение, как и блаженная фрау Брюннинг до нее.

Я не убил ее, потому что хотел знать, что будет дальше. Я освободил кататоническую фигуру из кресла, привел ее в порядок и доставил к ближайшему полицейскому участку. Младенца в коляске оставил посреди пешеходной зоны. Я был уверен, что там быстро найдется кто-то, кто позаботится о малыше.

Женщину поместили в психиатрическую клинику, и я часто ездил туда, чтобы наблюдать за ней, когда она сидела в саду на скамейке. Бездушное тело. Казалось, ее душа отправилась на мусоросжигательный завод вместе с мужем.

Я снова взялся за работу, более мотивированный, чем когда-либо. Теперь предстояло открыть столько нового. У каждого человека есть то, что ему бесконечно дорого. Даже самый последний наркобарон испытывает адские муки, когда его жене разрывают влагалище расширителем или четвертуют его детей на его глазах.

Я больше никогда не размышлял о том, чтобы бросить профессию, потому что она стала скучной и унылой. Мои клиенты стали еще более довольными, чем были раньше. Теперь они могли продолжать наблюдать за своими бывшими врагами и информаторами и после процедуры, наслаждаться их муками, поскольку те после пребывания у меня продолжали жить в глубокой травме.

Так, мне пора закругляться, потому что тут один промышленник, у которого есть милая юная любовница. Его жена настолько возмущена этим, что после оценки других, более безобидных вариантов, наняла меня. Отличная возможность для меня выяснить, как реагирует мужчина, когда его молодой любовнице прямо у него на глазах протыкают глазные яблоки.

Очень интересно.

Перевод: Ёжи Туманов

Торстен Шайб

"ЖАРИЩА"

16:57

Его взгляд приклеился к стрелкам настенных часов, как пропотевшая насквозь рубашка к телу.Ну почему время тянется так медленно, черт возьми?Тыльной стороной ладони он смахивает со лба липкий, мерзкий, тягучий пот. Хотя монотонно гудящий кондиционер исправно поддерживает приятные 22 градуса, Йо чувствует себя как в сауне - после десятого захода. Даже здоровенный потолочный вентилятор над головой и его младший братец рядом с монитором не помогают.

И вот наконец-то, хвала Господу, - 17:00. Йо со стоном откидывается в своем эргономичном офисном кресле и закрывает глаза. Веки тут же слипаются от пота, будто склеенные. Он быстро выключает компьютер. Сегодня он первый, кто покидает здание. Внизу старый хрыч за стеклянной перегородкой ресепшена провожает его взглядом, будто мимо прошествовал уволенный детоубийца. Йо никогда не мог терпеть этого ворчливого ископаемого; этого угрюмого старого козла, который уже был морщинистым и седым, когда приводили к присяге Аденауэра[4]. Потрескавшаяся верхняя губа старика дрожит, пока он волчьим взглядом сверлит Йо.

Сам ты туда иди, мудак,- думает Йо и гордым шагом выходит на свободу.

17:12

- Маленький совет: если так уж нравится, переезжайте туда прямо сейчас!

Голос вырывает его обратно в реальность. Ошарашенный, Йо таращится на свою руку, которая мертвой хваткой вцепилась в ручку стеклянной дверцы, будто они

Йо в замедленной съемке поворачивает голову направо. Он слышит резиновый скрип своих шейных мышц. Молча смотрит на старую каргу, которая одаривает его взглядом, достойным того хрыча с ресепшена.

- С вами что-то не так? Долго вы еще будете стоять здесь, как истукан, и мешать движению?

Одно у бабули не отнять - у нее есть характер! Скрытый за венозными чулками, брюками цвета поноса и этой огромной седой шишкой, которая восседает на ее черепе, как абсцесс из волос.

Какому еще движению, тупая корова?- еще немного, и Йо выпалил бы эти слова. Но он держит рот на замке. Хотя это дается ему с трудом. Вместо этого он хватает первую попавшуюся замороженную упаковку и отправляет ее в тележку."Запеканка из духовки", - гласит надпись на пачке, обрамленная светлыми разводами инея. Запеканку он на дух не переносит.

Взгляд карги все еще липнет к нему, как две кровожадных пиявки. Он бы с огромным удовольствием схватил старуху, швырнул в морозильник и присел своим задом на ее морщинистую рожу. Вместо этого он медленно откатывает тележку прочь. Над ним звучит лифтовая[5]версия какой-то известной песни, мелодию которой он знает, но название забыл. Она немного отвлекает. Даже вырывает у него крошечную улыбку, пока он напевает ее под нос.

Мир длится недолго. Ровно 240 секунд, если быть точным. Между рядами пакетированных готовых смесей и пряностей в банках он снова чувствует то странное ощущение; то же, что и раньше у морозилок. Его вытянутая рука застывает перед "травами Прованса", словно он превращается в статую.

Ощущение не совсем такое же.

Оно хуже.

Жара!

Внезапно его вытянутая рука начинает дрожать. Другая не заставляет себя ждать. Как будто у него болезнь Паркинсона или что-то подобное. Дрожь с пугающей скоростью охватывает остальное тело.А если я сейчас обосрусь?- вот это был бы номер. Но его сфинктер держится стойко. А вот мочевой пузырь - не совсем. К счастью, всего несколько горячих капель, но все же.

Похожее уже было у морозилок. Минус моча. Сначала чудесное холодное дыхание на время принесло облегчение.

Пока не появилась та, в венозных чулках.

Его локоть случайно задевает ряды банок с пряностями, и те с красивой хореографией сыплются с полки; одна за другой. Словно старый фильм сЭстер Уильямс. Звеня, банки разбиваются об пол. Осколки стекла и мелко нарезанные кухонные травы. Красные крышечки добавляют юмористический штрих. Они беспомощно катаются в разные стороны, пока либо не выдыхаются, замирая на месте, либо не ныряют под стеллаж.

Естественно,шум привлек внимание других покупателей к Йо. И естественно, он теперь спешит убраться подобру-поздорову. Он бы с радостью отказался от еще больших проблем. Йо поспешно делает два шага к своей тележке, вцепляясь в ее оранжевую ручку, как в спасательный круг. Окружение он воспринимает лишь смутно; будто смотрит сквозь воду. Резиновые колеса визжат, когда он резко поворачивает в, как ему кажется, пустынный проход.

Жара...!

Затем все снова проходит. Так же внезапно, как и началось. Зато теперь Йо чувствует на языке металлический привкус. Вкус крови. Внутренним взором он переносится в детство, к родительским предупреждениям о мусоре и, главное, о бактериях. И как его детское сознание игнорировало все наставления, и он регулярно проводил языком по ржавым перилам и поручням - и чувствовал тот же самый вкус.

Из любопытства он ощупывает язык указательным пальцем. Кончик пальца возвращается с ярко-красным налетом. Должно быть, он незаметно прикусил язык.

Перед ним появляются снеки. А перед ними - ряд ярких шкафов, за стеклянными фасадами которых огромное количество безалкогольных напитков ждут, чтобы их забрали домой. Так заманчиво...

Он распахивает стеклянную дверцу, хватает первую попавшуюся емкость. Не банку. Маленькую бутылку. Пузатую, с сочным апельсином на этикетке. Поспешно открывает, небрежно отбрасывает крышку в сторону. Три больших глотка – и бутылка пуста. Питье лишь отдаленно напоминает изображенный фрукт.Похер.Он элегантно отправляет пустую бутылку в тележку, пока голос в его черепе беспрестанно твердит команду, одно единственное слово:Пей!

Он хватает следующую бутылку, пока другие покупатели обходят стороной сумасшедшего, который за рекордное время осушает почти дюжину бутылок почти залпом, а затем без стеснения издает громкую, вялую отрыжку, которую дажеТеренс Хилл[6]в лучшие времена не смог бы изобразить так смачно.

17:36

- Вы надо мной издеваетесь, да? Это же просто нереально! - недоверчиво смотрит кассирша поверх своих уродливых очков на цепочке, которые почему-то обожают пенсионерки, на гору из бутылок и банок, громоздящуюся перед ней на ленте: тринадцать бутылок "Orangina",пять банок "Red Bull",семь банок "Coke Zero". И постепенно оттаивающая, мятая упаковка запеканки.

Из Йо вырывается очередная отрыжка - короткая, но звучная! - прежде чем он медленно поворачивается к покупателям, стоящим за ним в очереди. Они смотрят на него с таким же неверием и недовольством, как дама в чулках и эта, в бабкиных очках. Он бы с удовольствием выбил дерьмо из всех них.

- Ну да, захотелось вот немножко попить. - парирует Йо и драматически вскидывает руки. - Так что, любезнейшая, делайте свою чертову работу, чтобы можно было наконец сдвинуться с места. В конце концов, у нас у всех сегодня еще есть дела!

Надув щеки и пожав плечами, женщина возвращается к своим обязанностям. Йо чувствует исходящий от нее запах пота и холодного сигаретного дыма. Монотонно с определенными интервалами пищит сканер. Звук, который, кажется, сводит Йо с ума - и эта...Жара. Он снова чувствует ее. Она вернулась. Набрасывается с яростью зверя. В отличие от кассирши, он не просто пахнет потом - он его выделяет. И совсем не в приемлемых объемах. Не тут-то было. Пот струится с него ручьями. Будто каждая, мать ее, пора решила открыть шлюзы. К тому же он снова хочет пить, мог бы выпить целую бочку газировки, а не размениваться на банки и бутылки.

- С вас 47.88, - объявляет кассирша, надув капризную губку.

Только сейчас Йо замечает жвачку между ее никотиново-желтыми зубами. Она с наслаждением жует отвратительный комок, придавая ему все новые формы. Ее верхнюю губу украшают не самые привлекательные усы. Между черными волосками он замечает блестящие капельки, поблескивающие, как утренняя роса.

Йо быстро бросает деньги и скидывает банки и бутылки в тележку. Он оставит ее

Где-то спускают воду. Дверца кабинки открывается. Тихие, шаркающие шаги, и Йо чувствует кончик пальца на своем плече, отбивающий азбуку Морзе. Йо поворачивает голову, чтобы лучше разглядеть фигуру. Он продолжает жадно глотать пенящуюся воду.

Пожилой мужчина подпрыгивает, когда Йо резко выпрямляется. Его рот все еще широко открыт, как и глаза. Тонкие струйки воды стекают по подбородку и впитываются в мокрую от пота ткань рубашки.

В замешательстве Йо смотрит на себя, замирает - и затем молча выходит. Старик ждет, пока воздух - в переносном смысле - не очистится. Только тогда он поворачивается к раковине. Кран все еще открыт на полную. Его пальцы в старческих пятнах дрожат, когда он закрывает его.

17:51

Снаружи, перед гипермаркетом, солнце бьет с интенсивностью ядерного взрыва. Ничто не могло подготовить Йо к этому.Раньше ведь было не так жарко, правда? ПРАВДА?

Он почти слышит, как шипит кожа на его черепе. Нервно проводит рукой по слипшимся, сальным волосам. Такое чувство, что там, на голове, целые легионы хлопотливых жуков ведут друг с другом войну не на жизнь, а на смерть. Как назло, именно в этот момент он вспоминает о своем рюкзаке - он все еще лежит в офисе под столом.Похуй на него. Все равно лишний груз.

Пошатываясь, он двигается вперед.Да что не так с полом?- спрашивает он себя. -Почему он так качается?А еще эти люди, эта волна из тел. Он чувствует себя отполированным шариком в пинболе, который беспомощно летит навстречу бесчисленным препятствиям.

Кто-то толкает его, он толкает в ответ. Гневные слова, крепкая ругань. Йо игнорирует это. Ему нужно убраться отсюда; как можно быстрее. Подальше от этой жары, подальше от этих людей!

Он понятия не имеет, как ему это удается, но в какой-то момент Йо снова стоит на тротуаре за пределами территории супермаркета. Мимо него проносятся машины, ни один водитель не обращает на него внимания. Рядом с ним к серой стальной трубе прикручен зеленый мусорный бак. Из него торчит белый, набитый до отказа пластиковый пакет."СОДЕРЖИТЕ ГОРОД В ЧИСТОТЕ", - гласят желтые буквы.

Внезапно Йо охватывает такая невероятная ярость, что он теряет над собой контроль. С криком он принимается пинать мусорный бак. Снова и снова. При этом пакет отрывается, падает на землю и выплевывает свое содержимое: бесчисленные окурки, фантики, использованные носовые платки, банки с остатками заплесневелой еды внутри.

- Я. Знаю. Гораздо. Лучшую. Надпись, - комментирует он свою атаку. - Сожги. Этот. Гребаный. Город. Дотла. И. Насри. На. Пепелище!

С последним словом, с последним ударом бак срывается с крепления. Зеленый снаряд описывает в воздухе полукруг, прежде чем покатиться вниз по небольшому склону, отделяющему парковку от тротуара.

- Эй, вы вообще в своем уме?

Йо оборачивается - и видит перед собой двух подростков. Они синхронно жуют свои жвачки, как та тетка на кассе. Акне, цветущее на их рожах, им же спасибо скажет. Сопляки одеты в эти ужасно нелепые хип-хоп шмотки: сочетание кричащей верхней одежды и мешковатых штанов, сидящих так низко, будто они вот-вот свалятся. К счастью, у них есть ремни, хотя за эти радужные полосы в 1986-м дали бы по морде. Йо не может сдержаться и начинает хохотать. Один из этих маменькиных гангстеров шагает вперед:

- Че, старик, мы кажемся тебе смешными?

Йо смеется еще немного, прежде чем снова взять себя в руки. Боже, как же это приятно.

- Понимаете, я когда-то знал одного парня, - объясняет он, вытирая слезы в уголках глаз. - Маркус его звали. Это было задолго до вас, вы тогда еще в отцовских яйцах плавали... в общем, я застукал его как-то в мужском туалете, когда он дрочил. Поймал на месте преступления! В ваших нелепых штантах вы выглядите точно так же!

И тут на него накатывает новый приступ хохота.

Двое гетто-воинов, конечно, не могут это так оставить. Когда Йо хватают за воротник и дергают вперед, он мгновенно теряет хорошее настроение. Он никогда не был драчуном, но здесь и сейчас выплескивает всю ярость, что в нем осталась. А это немало.

Йо со всей силы пинает противника между ног. Что бы там ни болталось, с продолжением рода, видимо, можно попрощаться. Хотя это, наверное, не слишком большая потеря. Мелкий говнюк, схватившись за центр деторождения и скуля, падает на колени, а потом заваливается на бок.

Затем приходит очередь его приятеля. Малый с короткими, убитыми перекисью светлыми волосами бросается на Йо, но замечает его загодя сжатый кулак, к сожалению, слишком поздно. Хруст его носа звучит, как переломленная через колено ветка. Из ноздрей тотчас брызжет вишнево-красная кровь и заливает всю нижнюю половину лица. ПодражательЭминематоже оказывается на коленях; его дрожащие пальцы зажимают кривой нос.

- Хочешь мне отсосать? - издевается Йо и бьет его ногой в бок.

Эминем-младший с воем валится на своего дружка.

- Да, вот так! - кричит им Йо. - Вот так правильно!

Ухмыляясь, он шагает прочь. Заметив рядом припаркованную машину с работающим двигателем, он останавливается.

- Вам тоже чего-то надо? - бросает он вызов двум пассажирам, которым вдруг становится очень некогда.

Йо идет дальше - и слышит приближающиеся сирены. Совершенно точно не случайно.

Хотя он все еще потеет как свинья, и хотя проклятая жара, кажется, пожирает его изнутри, он пускается в бега. Окружение расплывается, вой полицейских сирен становится все громче. Йо знает: если его поймают, его

Внезапно он натыкается на массивное препятствие. Каким-то образом умудряется не упасть на задницу. Моргая, Йо пытается сфокусировать взгляд, пока кровь бешено пульсирует в ушах.

Перед ним стоит молодой человек, не старше двадцати пяти. Его грива хаотично торчит в стороны. Каштановую гриву украшают отдельные светлые пряди. Руки согнуты в локтях.Пижон,- думает Йо. В нагрудном кармане розового поло парня торчат расческа и ножницы.

- С вами все в порядке? - спрашивает он слишком тонким голосом.

Йо смотрит мимо него - на магазин. На приоткрытой двери из матового стекла висит наклейка. На ней изображены три фигурки из настольной игры. Должно быть, дети. А прямо под ними - слово. То самое слово."ОСТРОВОК БЕЗОПАСНОСТИ". Дети, которых преследуют сверстники или взрослые, находят здесь убежище. Помощь.

Йо усмехается.

- В полном порядке, - наконец отвечает он и решительно направляется в парикмахерскую.

Теперь его никто не поймает.

18:25

С удовлетворенным вздохом Йо плюхается в невероятно удобное парикмахерское кресло. Вот это эргономика! Темно-красный кожзам под его задницей скрипит, как девяностолетняя старушка с искусственным бедром.

Внутри,к его удивлению,оказывается восхитительно прохладно. И немудрено - над его головой и над головами всех остальных посетителей крутятся как минимум дюжина здоровенных вентиляторов. И они не просто разгоняют спертый воздух, а создают по-настоящему приятную температуру и постоянную циркуляцию. Это было вполне сносно. И даже мириться с миазмами сладких ароматов и слишком заметной женственной жилкой парикмахера, который сейчас элегантно накидывает ему на плечи красно-зеленую накидку поверх насквозь промокшей рубашки.

- Нервы? - спрашивает мужчина с прядями тонким, писклявым голосом. Он понимающе кивает Йо. - Понимаю. Эта жара... - его указательный палец описывает круги на уровне висков, - ...она сводит с ума. Бук-валь-но!

Йо откидывается на спинку. Затылком он чувствует прохладную керамику, идеально повторяющую форму его головы.

- Да уж, кому ты рассказываешь.

Между внезапно отяжелевших век его глаза мечутся по сторонам. Он видит других парикмахеров, других клиентов - все кажется таким расслабленным, таким беззаботным. Позитивная атмосфера в конце концов передается и ему. Он почти физически чувствует, как весь этот гнев, эта невероятная агрессия, эта... жара просто выдавливаются из него, как при детоксикации. Йо буквально видит, как темные клубы токсинов поднимаются перед ним, - и замирает, увидев в зеркале собственное отражение: темные круги вокруг глубоко запавших глаз, впалые щеки, сухие губы. И вдобавок этот пугающий цвет кожи - бледный, больной, как дрожжевое тесто.

Он вздрагивает, когда чья-то рука ложится ему на плечо.

- А теперь расслабьтесь. Давайте сначала вернем блеск вашим, без сомнения, великолепным волосам, согласны?

Парикмахер подмигивает Йо, когда тот поднимает взгляд. Это явно больше, чем просто ободряющий жест, но Йо все равно. Он пытается расслабиться. Закрывает глаза. Пытается ни о чем не думать.

Чудесная прохладная вода струится по его волосам, ласкает кожу головы. Он тихо стонет, наслаждаясь восхитительным моментом, к которому присоединяются опытные пальцы, распределяющие пахнущий травами шампунь. Здесь и сейчас Йо желает только одного - чтобы этот момент длился вечно, чтобы ничто и никто не разрушил его маленький кокон безопасности...

Но затем парикмахер с волшебными руками и любовью к мужскому полу поворачивается к смесителю, и прохладная вода сменяется теплой, даже горячей.

Тело Йо мгновенно выгибается, спина вздымается кошачьим горбом. Из человека он превращается в гротеск, из лица - в гримасу готической горгульи. Звук, вырывающийся из его горла, напоминает титаническую руку, с яростным остервенением проводящую заостренными ногтями по самой большой грифельной доске в мире. Все присутствующие в ужасе отшатываются, некоторые зажимают уши. Но их страдания - детская забава по сравнению с той агонией, что охватила Йо. Каждая клетка, кажется, объята пламенем. Боль лишает его дыхания, рассудка - всего.

ЖараЖараЖараЖараЖараЖара!

ВсепоглощающаясмертельнаяЖараЖараЖараЖараЖараЖара!

Йо срывает с себя накидку. Шланг все еще выбрасывает содержимое в его сторону. Черный блестящий материал извивается, как змея. Инстинктивно Йо бьет ногой по парикмахерской раковине, и та с грохотом рушится на пол. Керамика взрывается. Крупные и мелкие белые осколки разлетаются во все стороны. Крича и зарывшись руками в мокрые волосы, Йо видит спасение только в одном: бежать! Шатаясь, он бросается к выходу, сталкиваясь плечом с дверной рамой. В последнюю секунду он умудряется подняться и исчезает.

Красавчик с прядями потрясенный, прижав ладонь к груди, смотрит ему вслед. Его сердце колотится. Позже он засвидетельствует, что никогда в жизни так не боялся. Случайно он замечает странные слизистые капли на ПВХ-полу - нездорового оранжевого цвета. Эта гадость прилипла и к остаткам разбитой раковины. Выглядит мерзко и имеет жуткий, органический вид - словно живое. Это он тоже позже занесет в протокол.

* * *

Веки Йо дрожали. За хрупкими кожными складками век его глаза катались, как шарики, прежде чем он открыл их. Над ним клубились темные, разбухшие облака. Графитово-мраморные чудовища, которые поддерживали надежду на дождь, на прохладу, но были лишь насмешкой. Йо знал это. Он чувствовал это. Как он чувствовал тонкие волоски на руках и спине, встававшие дыбом. Время? Оно перестало быть важным, стоило не больше статиста в любительском спектакле. В носу щипало от слабого запаха озона. Где-то очень далеко грохотало. Гром. Еще одно лживое обещание. Медленно темнело. Обычный вечерний прием, перед тем как на следующий день начать сначала. Для Йо это звучало как горькое издевательство.

Он с трудом приподнялся с земли. Мелкие камешки впились в ладони. Несмотря на едва достаточное освещение, он заметил темное пятно своей рубашки. Пропотевшая до предела. И все еще по телу стекала жижа: вязкая, густая, липкая. Как кашеобразный битум. Он сам себе внушал отвращение.

У него в голове бушевала гроза иного рода. Головная боль была невыносимой; вызванная давящей атмосферой и духотой, которая, казалось, с легкостью раздавливала все, как пустую банку из-под колы. Его череп сдавливало так, будто он зажат в тисках - которые затягивали все туже и туже. Все сильнее и сильнее, пока...

Что-то склизкое поползло по его виску, затем по щеке.

Слишком густо для пота.

Йо автоматически хотел это смахнуть. С чавканьем оно отделилось от его кожи, и когда Йо посмотрел на руку, ему захотелось закричать, убежать, заплакать. Но вместо этого он превратился в статую.

Он взглянул на руку - между пальцами и на ладони липло что-то знакомое. Волосы. Его

Именно ужас заставил его ощупать свой скальп и в следующее мгновение держать в руках собственную кожу головы. Страх и отчаяние прорвались наружу. Йо превратился в жалкую кучу; в плачущее нечто, качающее свою собственную, липкую кожу на голове, как младенец. Даже его слезы теперь имели странную текстуру.

Неподалеку раздался хриплый, нездоровый кашель. Йо вытер слезы (или слизь?) и встал. Он находился в каком-то безликом внутреннем дворе, окруженный унылыми бетонными стенами, ограниченный старыми и помятыми гаражными воротами. Мусорные контейнеры были беспорядочно расставлены вдоль стен. Задняя сторона с воротами, конечно, была свободна. Йо понятия не имел, где находится. Это могло быть где угодно.

Бродяга устроился между двумя мусорными контейнерами. Если это вообще можно было назвать "устроился". Длинные, спутанные волосы имели цвет старого выветренного бетона. Под стать им была и неопрятная борода. На нем были старые армейские штаны и древняя кожаная куртка, казавшаяся готовой развалиться в любой момент. Рядом с ним - обязательная бутылка сивухи. Бродяжье счастье из дешевого дискаунтера. Из почти беззубого рта вылетел мерзкий комок сопливых слюней. Он небрежно вытер обрамленные прыщами и сыпью губы и размазал тонкие сопливые нити по бороде. Подняв взгляд и заметив фигуру Йо, он коротко кивнул и улыбнулся своему визави.

- А, еще один, - заметил он.

Одна рука схватила бутылку. Прозрачная жидкость плескалась внутри. Он сделал более чем щедрый глоток и увенчал его короткой отрыжкой. Теперь помимо соплей в бороде осели и капли сорокаградусного.

Йо, насколько возможно, подавил желание чесать голову как безумный. Он нерешительно шагнул вперед.

- Что ты сказал?

Горлышком бутылки бродяга указал на Йо.

- Взгляни на себя. Ты выглядишь как вареная картофелина. То же самое случилось несколько дней назад с моим корешем Гарри. Он вел себя... странно. Агрессивно. Он сам на себя не был похож. Все говорили, что это от алкоголя. Но я знал, что это не так. Пусть никто не говорит, что старина Юрген - пьяный дурак. Нет, господин хороший! Я знаю правду.

- Так скажи ее мне! - слова вылетели быстрее, чем сознание Йо успело их осмыслить. - Что со мной происходит?

- Это все жара, - ответил Юрген, пожав плечами с безразличным видом. Словно это было самое очевидное в мире. - Погода. Загрязнение окружающей среды. Изменение климата. Озоновый слой. Все это заставляет людей меняться. Они мутируют. С каждым днем их становится все больше, повсюду. Европа, Америка, Азия. Похуй. И никто ничего не может с этим поделать. Никто не знает решения. О, правительство, конечно, может все замять, они всегда так делают, но очень скоро правда выйдет наружу. И тогда... тогда мы все попали, друг мой.

Юрген чокнулся со своей аудиторией и позволил себе следующий круг. Йо слышал бульканье жидкости, чавканье губ, слаженную работу ротовой полости, гортани и пищевода - иЖарав нем снова пробудилась. Его тело, казалось, высыхало изнутри, превращалось в прах. Огонь пожирал все. Даже его рассудок.

Тело среагировало раньше рассудка - он прыгнул вперед, вырвал у бродяги бутылку водки и залпом осушил ее наполовину. С фатальными последствиями. Русская водичка была как ускоритель горения. Ускоритель жары. А Юрген, хотевший врезать Йо по морде, - спичкой.

Движимый бездонной, нечеловеческой ненавистью и презрением, Йо размахнулся бутылкой и ударил Юргена в лоб, оставив уродливую, глубоко зияющую рану. Черт, даже слишком глубокую. Было видно даже лобную кость. И кровь. Так много крови. Она покрыла лицо Юргена второй кожей; тот, похоже, еще не до конца осознал свое плачевное положение. Вполне возможно, он просто был очень зол. Во всяком случае, он не рухнул, упав на колени с хрипом. Он вскинул руки и начал вторую атаку.

Йо был только за.Давай, иди сюда! Я тебя прикончу!Он занес зазубренный конец разбитого горлышка. Шея была плохо защищена. Острые, как бритва, края вонзились в эпидермис, порвали платизму[7]и рассекли сонную артерию. Теплый фонтан хлынул из раны и попал Йо в лицо. Он почувствовал металлический вкус на языке и начал давиться, а рядом с ним Юрген сначала плюхнулся на колени, а затем завалился на бок, как мешок муки. Пока из его тела буквально вытекала жизнь, Йо боролся с собственной тошнотой. Он попробовал кровь бродяги, она теперь была внутри него, а вместе с ней и все вирусы, токсины и бактерии, которые этот тип таскал на себе. Мысль вызвала новый приступ рвоты. Его желудок сжался, тело скрутило. Он кашлянул, почувствовал во рту острую горечь желчи, но не выблевал ее. Отвращение постепенно рассеялось, уступая место чему-то другому. Желанию, которое он уже испытывал раньше. Побочному продуктуЖары.

Жажда...!

Тяжело дыша, он обхватил руками собственную шею. Внезапно ему показалось, что он задыхается. Плотский запах крови тяжело висел в воздухе. Пахло мясной лавкой, скотобойней. Йо медленно повернулся к мертвецу, чьи широко раскрытые глаза с укором смотрели на него. Он был окружен огромной темной лужей, которая вдруг показалась такой заманчивой. На четвереньках, как зверь, Йо подполз к трупу. Он завороженно наблюдал за тем, как сверкает поверхность крови и как элегантно она продолжает растекаться. Наконец, бросив последний взгляд по сторонам - никто до сих пор не обратил на него внимания, - он наклонился, припал губами к все еще теплой жидкости... и начал пить.

С хлюпаньем он втягивал кровь. Его горло судорожно двигалось вверх-вниз. Здесь не было ничего, чего стоило бы стесняться. Жизненный сок был восхитителен.

Через несколько минут Йо прислонился к бетонной стене, весь в красных пятнах. Дыхание было частым, язык облизывал губы. Даже липкие пальцы он облизал, один за другим.

Ему это было действительно нужно.

Йо расслабился. Позволил себе легкую улыбку. Ему снова стало лучше. Огонь, жажда,Жарастихли. Но оставаться здесь надолго нельзя. Слишком велик риск быть обнаруженным. Нужно скорее смыться.

Домой. В душ. Выспаться. А завтра утром схожу к врачу.

Собственные заверения подгоняли его. Он встал - и почувствовал, как бритвы вонзились в его внутренности. Он согнулся со стоном, схватившись за живот.

Нет! Нужно... идти дальше.

Тут его левая нога подкосилась.

Вскоре к ней присоединилась и другая нога. Он, как воск, осел на землю.

Что со мной происходит?

Шок был даже сильнее, чем боль в животе, которая теперь сопровождалась неприятными булькающими звуками. Йо протянул руку, чтобы оттянуть штанину, когда заметил изменение в своей руке.

Сначала это был только мизинец. Он словно таял, медленно теряя прежние очертания. Он безболезненно превращался в мягкое мороженое. Кожа стала прозрачной, обнажая тонкие черные вены и оранжево-коричневую массу. Ни плоти, ни костей. Внезапно изменение распространилось по всей руке, превратив ее в вязкий комок, за которым последовали предплечье, плечо, шея...

Липкие сгустки выталкивались из слезных каналов и залепляли глаза. Йо открыл рот, хотел закричать о помощи, но что-то блокировало дыхательные пути. Вместо крика из его горла вытекла тягучая, жировая масса. Тело Йо оседало. Все больше и больше, пока...

* * *

На следующее утро шестилетний мальчик обнаружил трупы. Мать пригрозила ему хорошей трепкой, если он не вынесет мусор перед школой. Мешок был набит до отказа и постоянно бил Конрада по боку. Характерный стеклянный звон выдавал наличие в нем множества бутылок. Конрад не удивился. Мать сегодня тоже уже успела приложиться к горлышку. Сладковато-мясной запах ударил в нос, как пульсирующий бас встречает завсегдатая в клубе.

Конрад скривился и отвернулся. Летом былоособенно плохо. А вонь привлекала крыс. Эти мерзкие переносчики болезней внушали ему почти такое же отвращение, как и личинки. Так или иначе - Конрад хотел поскорее покончить с этим. Открыть крышку мусорного контейнера и закинуть мешок. Не так уж и плохо, правда?

Тут он заметил громкое жужжание. Неестественно громкое. Голос внутри него подсказывал, что не нужно оборачиваться и надо немедленно убираться. Без шансов. Любопытство победило. Маленькое сердце Конрада билось как бешеное, когда он на цыпочках обошел контейнер. На его лбу и лице блестели капельки пота. Но он потел не только из-за жары, которая уже с утра превратила мир в раскаленную печь.

То, что он наконец увидел, трудно описать. Был ли это человек? Судя по форме - да. Но с каких пор люди похожи на заливное? Какая-то желеобразная, коричневатая и прозрачная масса. Почти как фигурка его друга Кевина - прозрачный человечек, которого можно открыть и достать все органы и кости. С той лишь разницей, что фигурка Кевина не была покрыта мясными мухами.

Инстинкт - и, ладно, чуточка любопытства - подсказал Кевину взять палку, валявшуюся рядом на земле. Очень медленно, очень осторожно он поднес ее к телу... и начал водить ею взад-вперед. Реакция последовала незамедлительно. Бесчисленные крошечные, металлически-зеленые тельца взметнулись в воздух. Но они оставили после себя нечто. Нечто, прокладывавшее себе путь через желеобразное тело.

Личинки.

Много.

По виду это напоминало ствол дерева, источенный жуками-короедами, который распилили пополам, чтобы показать разложение. Запутанные ходы личинок были той же формы. Только из их концов не сыпалась древесная мука. Они жадно прогрызали себе путь сквозь студенистую плоть, с упоением пробиваясь к своим целям. Некоторые уже достигли их. Конрад завороженно следил за тем, как они судорожно извиваются на печени, легких и сердце.

Что будет, если я палкой...?

Деревянный наконечник без труда вошел в студенистую массу. Мерзкое чавканье напоминало звук выхода кишечного газа. Панические движения личинок ускорились. Они почувствовали опасность, почувствовали...

Студенистая рука взметнулась вверх. Беззубое отверстие в том месте, где было лицо, становилось все больше, пока изнутри не вырвалось нечто, отдаленно напоминавшее крик.

Конрад отшатнулся, все еще сжимая палку. Он жестко приземлился на треснутый бетон - и нечто приземлилось на него. Мягкое. Слизистое. Теплое. Мерзкое. Оно просто упало с конца палки, как сорванный ветром лист. Он немедленно отбросил палку, хотел смахнуть эту гадость - и достиг обратного эффекта.

Тень накрыла его. Это был призрак. Нет - инопланетянин.

И он выстрелил мальчику между глаз. Затылок ребенка буквально разнесло; полукруглая костяная пластина высоко взлетела в воздух. Мозг и ткани шлепнулись на бетон.

* * *

Никаких слов, только жест. Мужчина в белом защитном костюме махнул своим коллегам. Шипение его защитной маски участилось.Жаравнутри нее была невыносима. Он буквально кипел. И его настроение тоже. Честно говоря, он больше всего боялся именно этого момента. Теперь он находил это в некотором роде... крутым.Я вынес мозг маленькому мальчику.Крупные капли пота стекали по его лбу.

То, что последовало, было отрепетированным танцем, хореографией ужаса. Еще больше защитных костюмов сновало вокруг двух трупов. Щелкали фотоаппараты, делались заметки, брались пробы. Когда гидроксид кальция - более известный как негашеная известь - вышел на сцену, Гарольд Обербек отвернулся. Старый инспектор не был брезгливым, но даже для него такое зрелище было чересчур. Хотя он, Бог свидетель, повидал достаточно плохого.

По приказу он стоял поодаль от событий, лишь как нейтральный наблюдатель. При том что он понятия не имел, какой смысл во всей этой херне.Мы все равно в жопе.Университетские умники снабдили его лишь тряпичной маской, которую он сейчас снял.Пусть ноют - или тоже засыплют меня известкой, мне все равно.

Один из ученых - Обербек забыл его имя - откинул капюшон своего костюма, обнажив почти идеально лысую голову с очень редкими седыми волосами и богатой палитрой пигментных пятен.

- Удивительно, - заметил он, также сняв маску.

- И что, позвольте спросить, тут удивительного? - позади них в дом ворвались новые защитные костюмы.

Территория оцеплялась, мегафон издавал электрически искаженные объявления.

- Этот... организм, вирус или что бы это ни было. Ничего подобного раньше не существовало.

С поджатыми губами и заговорщицким выражением лица инспектор посмотрел на своего собеседника:

- Их становится все больше, - прошептал он. - Долго это уже не скрыть.

- Это относится к компетенции других инстанций, - оборвал короткий диалог лысый и зашагал прочь.

Обербек последовал его примеру. Ему до смерти хотелось закурить. Не обращая внимания на суету спецотряда, он пробрался между их машинами, пока не нашел тихое местечко. На секунду расслабляясь он прислонился к потрескавшейся стене, затянулся и насладился легким, почти приятным головокружением. Голубой дым толчками вырывался из его широких

Господи, дай этому гребаному лету уже закончиться,- мысленно взмолился он о божественной помощи.

Обербек не заметил, как толстая желтая капля скатилась по его щеке и бесшумно упала на землю.

Перевод: Ёжи Туманов

Роза Лебер

"ГРЕБАНАЯ МАТИЛЬДА"

Геррман фон Роттек знал, что конец его близок, и не печалился об этом.

Что у него осталось? Только его Матильда, его верная спутница до конца. Он не думал, что на старости лет снова влюбится - и уж точно не в Матильду!

Его покойная жена, Кирстен, много лет назад утонула в винной бутылке. Последние годы с ней были чередой драм. Он снова и снова пытался убедить ее завязать. Но кроме пустых обещаний, ничего не добился. Он то и дело находил ее тайники, в разных местах по всему дому и даже в саду. Так что конец был не удивителен: винтовая лестница, ведущая на верхние комнаты, уже не в первый раз становилась ловушкой для спотыкающихся. Но на этот раз Кирстен не отделалась парой синяков. Она сломала шею, сильно приложившись на последних ступенях.

Два года он провел в трауре - все-таки они прожили в браке 40 лет - посвятил себя саду и гольфу. Однажды вечером, после четвертого виски, друг по клубу признался ему, что через брачное агентство, так сказать, "испек" себе женщину мечты. Он достал свой айпад и показал ему сайт маленькой азиатской мануфактуры, которая изготавливала секс-кукол на любой вкус.

Геррман фон Роттек поразился реалистичности этих кукол, но подумал про себя, что у его друга не все дома. Тот, в свою очередь, рассказывал о своей полноценной сексуальной жизни и буднях без ссор и разногласий. Геррману фон Роттеку стало неловко, и он поспешно покинул клуб.

Полгода он не возвращался к этой теме. Но однажды вечером, лежа в одиночестве в своей огромной кровати и размышляя о том, не плохо бы разделить постель с представительницей противоположного пола, он снова вспомнил об этом. И решил на досуге зайти на тот сайт еще раз.

Так в его жизни появилась Матильда. Брюнетка с длинными волосами, симпатичным личиком и пышными формами. Как раз по его вкусу. Последние три года он вел с ней тихую, почти счастливую жизнь. Вечерами Матильда сидела с ним за бокалом вина и была прекрасной слушательницей. И в его любовной жизни снова появилась страсть. Матильда оказалась покладистой любовницей, которая ему никогда не отказывала. Он отблагодарил ее дорогим бельем и с благоговением ухаживал за ее кожей с помощью изысканных специальных кремов.

Временами он задумывался о своем никчемном сыне, которого, лишил наследства. Но что с того? После смерти фон Роттека, никто не мог помешать отпрыску прибрать все к рукам. Он был не только пьяницей, как мать, но, к тому же, в прошлом его несколько раз обвиняли в попытке изнасилования. И только благодаря дорогому адвокату он никогда не видел тюрьмы изнутри. Так что фон Роттек прекрасно представлял, что его сынок сделает с Матильдой, как только она окажется в его грязных лапах.

Геррман фон Роттек боролся с собой, хотел "убить" Матильду, сделать ее непригодной. Но, попробовав один раз, когда склонился над ее лицом с ножом, он оставил эту затею. Не смог.

Поручать это задание дворецкому Себастьяну он не хотел. Пусть тот не связывает в своих воспоминаниях хозяина дома с секс-куклой.

Однажды он наконец нашел то, что искал: африканский жрец вуду рекламировал на своем сайте, что может вдохнуть жизнь в неодушевленные предметы. Он называл себя Папа Моджо и после долгого ритуала из песнопений и кровавого жертвоприношения в виде козла заверил его, что всякий, кто посмеет надругаться над Матильдой, горько об этом пожалеет.

Геррман фон Роттек не был уверен, кому отправляет последнюю молитву, но он молился о том, чтобы Папа Моджо был мастером своего дела.

С последней мыслью о своей Матильде он наконец испустил дух.

* * *

Александр фон Роттек проснулся с раскалывающейся головой. Смутно он помнил прошлый вечер в своей любимой пивнушке "У медного котла". Пиво и шнапс лились как вода. С достаточным количеством промилле в крови он попытался подкатить к одной из телок за стойкой. Безуспешно. Ему и в обычном состоянии не везло с бабами, и пьяная смелость тоже не помогала. Досадно, ему давно пора было уже кого-нибудь трахнуть. Вечно только правая рука - это ему надоело. Коллеги на последней работе, где он служил кладовщиком, смеялись над ним, когда он попытался охмурить Синди из офиса. Разумеется, безуспешно. Когда он попытался наладить с ней теплые отношения прямо на складе - Синди как раз принесла ему накладную - эта дура начала орать как ненормальная. Что же он делал не так? Почему эти шалавы вечно ломаются?

Работы он, конечно, лишился. Коллеги внезапно перестали находить его забавным. Теперь он снова жил на пособие. Не подкидывай ему старик каждый месяц несколько евро, он и пива бы себе не мог позволить.

Блондинка за стойкой лишь с жалостью чокнулась с ним, когда он велел принести ей бокал шампанского. Его она, конечно, все равно выпила. Унижение поднялось в нем желчью, а досада от того, что он потратил свой и без того скудный кредит - тем более. После этого он, видимо, немного повысил голос. Бернд, хозяин, недвусмысленно дал ему понять, что лучше бы ему покинуть заведение.

Дома полбутылки шнапса и любимое порно тоже не подняли ему настроение. Видимо, в какой-то момент он напился до беспамятства.

Под утро добавился еще и навязчивый рингтон его мобильника - номер неизвестен. Он швырнул телефон в угол и натянул одеяло на голову. О смерти отца он узнал три часа спустя - дворецкий старика забросал его голосовыми сообщениями.

* * *

Он добрался до отцовского поместья поздним вечером. Позвонив в массивную деревянную дверь, он услышал, как открываются замки и вскоре увидел Себастьяна с его вечно кислым выражением лица.

- Хорошо, что вы прибыли. А я сейчас отправляюсь домой. Вот ключи, желаю приятной ночи, - он одарил сына покойного хозяина взглядом, каким смотрят на таракана, и удалился.

- Да, иди домой к своему педику, - пробормотал Александр фон Роттек и с размаху захлопнул дверь.

Ему прежде всего нужно было выпить, и он направился прямо к хорошо укомплектованному домашнему бару в гостиной. Он

Час спустя он был изрядно пьян и решил как следует осмотреть старую халупу - все-таки он не был здесь уже лет десять. Слегка покачиваясь, он поднялся из кресла и начал подниматься по лестнице в спальню старика. Туда, где дворецкий нашел его тело.

Медленно открыл дверь.

Труп уже увезли. И правильно. Он не видел старика много лет. Теперь и вовсе можно без этого обойтись.

Рассеянно оглядевшись, он вдруг как по наитию решил открыть шкаф.

И не поверил своим глазам! В шкафу висели не костюмы - там стояла кукла. Не кукла, с которой играют маленькие девочки, акукла для взрослых.

Он грязно рассмеялся. Каким же, оказывается, извращенцем был его отец! Видно, старик тоже больше не мог охмурить баб. Яблоко от яблони недалеко падает.

Эта пластиковая хрень выглядела чертовски реалистично и, главное, была хорошо сложена. У папаши несомненно был вкус.

Александр отодвинул черный кружевной бюстгальтер. Соски было не отличить от настоящих. Искушение сделать с ней все то, что он привык видеть только на экране своего плазменного экрана, оказалось слишком сильным. Его дрочильные фантазии вот-вот станут реальностью - плевать, пластик там или не пластик.

- Ну, сладкая, сейчас я тебя спущу вниз, и мы устроим жаркую ночку у камина, - промычал он, схватил ее за руку и потащил следом за собой вниз по лестнице.

- Погнали, - заржал он, волоча куклу за волосы к креслу и бесцеремонно усаживая.

- Ну, приступим.

Штаны быстро расстегнулись, и его эрегированный член выскочил наружу.

- Ну что ты рот раскрыла? Ну ничего, я тебе сейчас его заткну.

Он грубо засунул свой член в чуть приоткрытый рот Матильды и, схватив за волосы, притянул ее голову к себе.

- Давись, шлюха, - прорычал он и начал вбивать себя в ее рот.

Много времени ему не потребуется, чтобы кончить. Он уже вечность никого не трахал.

- Неплохо для пластиковой пизды, - простонал он, чувствуя, что вот-вот сделает финальный толчок.

И в этот самый миг он почувствовал, как ротовое отверстие немного сжалось.

- Гррр, да ты и сама не против отсосать.

Он схватил ее еще сильнее, сжал ее соски пальцами и откинул голову назад. Сейчас он наполнит ей рот до краев.

Но ощущение становилось все более болезненным и совсем не возбуждающим.

Он дернул за волосы, пытаясь освободиться от ее рта. Но член не сдвинулся ни на сантиметр - он застрял!

- Эй, какого хера?! - заорал он, рванул Матильду вверх и неуклюже заковылял с ней по комнате.

Боль становилась невыносимой, и Александр фон Роттек уже вопил на всю гостиную. Он взглянул вниз и заверещал на октаву выше. Его член начал неестественно менять цвет. Он стал похож на тот гребаный фиолетовый овощ, который он как-то видел в супермаркете.

В панике он все тянул ее за волосы, спотыкаясь, носился по огромной гостиной, мимо камина. Краем глаза он заметил, как рука куклы шевельнулась.

Неужели у него уже глюки? Похоже, эта тварь высосала всю его кровь в член. Однако времени размышлять не было. Едкий запах гари ударил в нос. Когда он снова посмотрел на голову Матильды, то решил, что окончательно сходит с ума. Ее глаза закатились вверх и холодно уставились на него.

Этого не может быть!- пронеслось у него в голове, но выражение ее глаз вырвало из его горла нечеловеческий крик ужаса.

Тем временем ее рука медленно поднялась на уровень головы, и он увидел ее ладонь, объятую пламенем.

- Нет, только не это. Пожалуйста, не надо!

Голос его сорвался, он заверещал как баба.

Хватка вокруг члена резко усилилась; что-то хрустнуло, и от боли ему безумно захотелось просто отключиться.

Он заставил себя снова взглянуть на голову куклы. Изо рта Матильды, который сжимал его член как манжета, текла кровь. Рука, превратившаяся в бурлящую массу пластика, неумолимо тянулась к нему.

Времени на мольбы не осталось. Первая капля горячего пластика упала ему на бедро и обожгла. Кожа начала пузыриться. С расширенными от ужаса глазами он увидел, как горящий указательный палец куклы предупреждающе поднялся вверх.

Он снова попытался вырваться из захвата, сжавшего его словно тисками - тщетно!

Боль в члене становилась все сильнее, но это было еще не все. Крича как безумный, он увидел, как рука обогнула его таз и двинулась к задней части тела, горящий палец все так же торчал вверх, словно в укор ему.

Страшная догадка обрушилась на него, и он судорожно сжал ягодицы, что в сложившихся обстоятельствах казалось невозможным.

- Нет, пожалуйста, не надо, - захныкал он, но рука куклы продолжала двигаться к цели, глухая к его мольбам.

Ослепительный огненный шар перед глазами и шипение, донесшееся от его зада, поставили точку на его желаниях. Боль взорвалась в прямой кишке, прошла вдоль позвоночника и впилась в мозг. В тот же миг раздался ужасный хруст - вторая рука куклы провернула его яички и одним рывком оторвала их.

Крики Александра фон Роттека достигли высоты, которой позавидовала бы любая оперная дива. Ноги подкосились, и он рухнул как мокрый мешок в кресло, на котором тут же начало расплываться кровавое пятно.

Последнее, что он увидел, - рука Матильды, сжимающая его яички, которая двинулась к его вопящему рту и навсегда запечатала его.

* * *

Себастьян открыл дверь, повесил пальто и шляпу на вешалку. Запах гари сразу ударил в нос - казалось, он шел из гостиной. Что этот кретин тут натворил в его отсутствие?

Встревоженный, он поспешил к открытой раздвижной двери комнаты и при виде открывшейся картины едва не споткнулся о собственные ноги.

Сын хозяина сидел в кресле со спущенными штанами - в луже уже засохшей крови, которая натекла между ног на дорогой ковер. Во рту у него торчало то, что Себастьян, лишь присмотревшись, с ужасом опознал как его яички.

Следующий шок не заставил себя ждать: рядом с ним лежала кукла - одна из тех секс-кукол, о которых Себастьян слышал, - в откровенно дорогом пеньюаре. Нетронутая, она казалась совершенно неуместной в этом кошмаре. Пришлось признать, что она была довольно привлекательна и выглядела почти живой.

У него дернулось в паху, когда он заметил затвердевшие соски под тонкой тканью.

Что

А почему бы сначала не попробовать, на что же способна эта кукла?

Он схватил ее за волосы и потащил прочь от этого ужаса, наверх, в спальню.

Перевод: Ёжи Туманов

Джессика Туше

"ХОЛОДНОЕ ПРОБУЖДЕНИЕ"

Наконец-то выходные! После изнурительной рабочей недели в местной редакции я заслужила спа-программу под сентиментальный любовный фильм. Иногда мне это просто необходимо.

С полными сумками покупок я открыла входную дверь - и меня тут же встретил громко мяукающий пушистый клубок. Он требовательно кружил вокруг моих ног. Мерфи был толстым, ворчливым и своенравным котом, но с тех пор, как он сам ко мне приблудился... Любовь с первого взгляда. Почти что-то магическое. Хотя я никогда не любила кошек.

Я не заставила его ждать. С хлюпающим звуком открыла банку с кошачьим кормом, наполнила его миску и поставила перед ним. Еще некоторое время гладила его по голове, затем пошла в ванную, набрала воды и зажгла ароматические свечи. Сладковатый, теплый запах почти мгновенно расслабил меня. Приятное покалывание и сладкая дрожь возбуждения пробежали по телу, пока я снимала одежду и аккуратно складывала ее в стопку. В предвкушении я опустила ногу в расслабляющую воду.

Внезапно на меня пахнуло неприятным холодным сквозняком, и я растерялась. Потеряла равновесие, нога скользнула вперед. Руки попытались найти опору, ухватиться за полотенцесушитель, но не нащупали ничего. Я безудержно полетела назад.

Голова сильно ударилась обо что-то позади, челюсти сомкнулись, я прикусила язык. Одновременно с этим я услышала странный хруст и почувствовала вкус крови. Затем тяжело приземлилась на пол, и темнота окутала меня приятной и безмятежной тишиной.

* * *

Когда я снова открыла глаза, увидела лишь смутные очертания моей ванной сквозь серую пелену.Что случилось?

Медленно я попыталась сесть, чтобы привести мысли в порядок. Сейчас мне казалось важнее всего обрести ясность в голове, но это было более чем сложно из-за липкого онемения.

С чавкающим звуком мой торс оторвался от пола. Я болезненно скривилась, и мой взгляд испуганно скользнул вниз по телу. Я была голая, как и прежде, сидела на полу. Было темно, а дверь ванной приоткрыта. Я осторожно повернула голову к ванне с остывшей водой. Обгоревшие ароматические свечи усеивали край ванны, и я увидела черные лужицы и разводы. Осторожно потерла глаза. Зрение все еще было размытым, но и при втором взгляде картина не изменилась.

Это была кровь. Много крови. На раковине, на белой плитке и на одном из моих полотенец. Все было в липких пятнах. В замешательстве я провела рукой по волосам и замерла, нащупав на затылке горячую, запекшуюся рану.

Кончики пальцев коснулись местами твердой, скользкой раны. Отдельные волоски засохли в ней и издавали треск, когда я пыталась их высвободить. Я посмотрела на руку. В сумеречном свете ванной она была черной и влажной. Паника поднялась во мне, сердце начало бешено колотиться. Несмотря на боль и нарастающую тошноту, меня не отпускало чувство, что в комнате становится все холоднее.

- Нужно встать, - тихо сказала я себе, чтобы хоть услышать свой голос. - Нужно позвать на помощь...

Я оперлась руками об пол и попыталась подняться. После нескольких попыток мне наконец это удалось. С опаской и на дрожащих ногах я приблизилась к зеркалу. Посмотрела себе в лицо.

Бледная фигура с огромными глазами уставилась на меня. Я едва узнала себя. Кожа была почти серой. Глаза налились кровью, глубоко запали в орбиты. Волосы прилипли к голове. На висках я заметила тонкие струйки крови.

Я снова коснулась затылка. Рана все еще была влажной и на ощупь казалась странной. Очередной приступ боли заставил меня опустить руку.

Из уголка рта свисала нитка вязкой слюны, смешанной с кровью, - она оторвалась от потрескавшихся губ и упала в раковину. Медленно за ней потянулась еще одна. Я открыла рот, сделала шаг ближе к зеркалу и обнаружила причину этого:

На левом нижнем ряду зубов лежал темный предмет, который я сначала не узнала. Дрожащими руками я выудила его, быстро вытащила изо рта и уронила в раковину.

Скудного лунного света не хватало, чтобы что-то разглядеть. С трудом переставляя ноги, я мелкими шажками прошаркала к выключателю на противоположной стороне ванной.Свет только ухудшит ситуацию,- подумала я. -Он выявит весь масштаб того, что сейчас скрыто во тьме.Кончики пальцев задержались на рычажке выключателя на мгновение, затем я потянула его вниз.

Ванная комната погрузилась в теплый свет, и пронзительный крик эхом пронесся в моей голове. Я застыла без движения, только глаза исследовали комнату с мрачной, болезненной завороженностью. Кровь вдруг произвела на меня совсем другое впечатление. Ванная больше не имела ничего общего с той, которую я когда-то с любовью обустроила. Сбитая с толку, я пошатнулась обратно к раковине.

Та штука изо рта все еще лежала там, такая же окровавленная, как я ее оставила. Под ней тонкие струйки крови прокладывали себе путь в слив. Это напомнило мне карту дорог большого города.

Неохотно я коснулась ее пальцем. Относительно твердая структура, но при этом мягкая и скользкая.

- Кусок языка, - вырвалось у меня тихо, и я с отвращением отдернула руку.

Внезапно грудная клетка сжалась, пульс резко участился, и я обессиленно снова упала на пол. Холодный пот покрыл кожу. Я хотела закричать, чтобы наконец очнуться от этого кошмара. Но темнота была быстрее.

* * *

Если тебя окутывает тьма, не бойся ее. Хуже то, что таится в ней.

* * *

Затхлый запах ударил мне в нос, и я с отвращением перекатилась на бок.

- Какой же дерьмовый сон, - вырвалось у меня невнятное ворчание.

Я с трудом разлепила веки и сквозь пелену увидела перед собой перепачканные кровью плитки.

- Вот дерьмо!

Не сон!

С кряхтением попыталась встать на ноги, мне это удалось, и я в панике вылетела из ванной в коридор. Из последних сил я тащилась ко входной двери, но снова и снова заваливалась набок. Дверная ручка была моим спасением, я решительно ухватилась за нее - рука схватила пустоту. Без опоры я рухнула плечом вперед на ламинат. Резкая боль пронзила мое тело, выбивая дыхание. Я должна была несколько секунд лежать неподвижно, чтобы снова суметь вздохнуть.

Мой взгляд с удивлением поднялся вверх, и с ужасом я обнаружила, что там не было ни ручки - ни входной двери!

- Какого

В неверии пальцы ощупывали пустую стену, судорожно ища неровности или выступы. Ничего! Дверь не могла просто исчезнуть. Или могла? Сердце бешено забилось. После новых безуспешных попыток я апатично опустила руки и уставилась в пустоту. Боль к тому моменту стала настолько ужасной, что мысли путались, и ясное мышление стало невозможным. Губы начали дрожать, а глаза наполнились отчаянными слезами.

Окна!- мелькнуло в голове. Я развернулась и поползла в гостиную. Яркий свет лампы под потолком сначала ослепил меня, и я защитным жестом приставила ладонь к глазам, затеняя их. Добравшись до подоконника, я судорожно подтянулась на нем. Встала на дрожащих коленях.

- Что за ...?

То, что я увидела, было не привычным видом соседнего дома напротив с его цветущим палисадником и любовно оформленной винтажной декорцией.

Окно было черным, и только внутренняя сторона позволяла догадаться, что там было стекло.

Большие, полные страха глаза безучастно уставились на меня.

Ничего, кроме моего бледного отражения.

Я съежилась в самом дальнем углу комнаты. Тихий всхлип сорвался с губ и заставил меня вздрогнуть в тишине комнаты. Я была в отчаянии.

Безучастно уставилась на свои руки. Кровь уже засохла и местами отслаивалась. Ноготь был сорван до самого ложа и торчал, наполовину оторванный. Предплечья, руки... Все было покрыто кровью. Моей кровью.

Тихий гул достиг моего уха, сначала тихий, потом все громче. Глаза метались по комнате, уши пытались идентифицировать звук.

Я осторожно повернулась боком и заметила следы. Прямо передо мной тонкая линия капель крови тянулась через всю гостиную. Она проходила мимо журнального столика и затем, за кожаным диваном, исчезала из поля зрения.

На четвереньках я двинулась по следу. Горло сжалось. Гул становился все громче. Теплый, гнилостный запах окутал меня и в мгновение ока заполонил всю комнату. Желудочная кислота подступила к горлу, и я подавила рвотный позыв.

Я остановилась и попыталась с расстояния разглядеть, что скрывалось за диваном. Гул прекратился. Слышно было пульсирующее сердцебиение в ушах, мое частое дыхание и едва слышное чавканье. Я протянула руку вперед, и гул возобновился. На этот раз громче. Что-то коснулось моей ноги, и я вздрогнула от неожиданности. Но это была просто муха, севшая на нее. Вторая тут же присоединилась к ней.

- Пошли вон! - вырвалось у меня, и я согнала их взмахом руки.

От этого остались маленькие красные точки и темная уверенность в том, что это тоже была кровь.

Я поспешно провела ладонью по ноге и медленно выпрямилась. Согнувшись, я дрожа держалась за журнальный столик и приближалась к дивану.

Запах стал интенсивнее, угрожающе, и теперь ударил мне в лицо с полной силой. Прикрывая рот рукой, я пыталась дышать через рот, чтобы заглушить чудовищную вонь. Но даже это не помогало. До дивана оставалось всего несколько сантиметров, когда я заметила сбоку нечто, что заставило мои извилины работать на полную мощность.

Там что-то лежало. Коричневое. Продолговатое. Черные полосы пересекали насыщенный коричневый оттенок с нерегулярными интервалами.

- Мерфи? Мерфи!

Я присела, немного наклонилась вперед и увидела не только хвост Мерфи, но и его задние лапы. Безжизненные и слегка смещенные, они лежали одна на другой.

Я поползла дальше, и пронзительный крик вырвался из моего горла!

Большая лужа крови окружала Мерфи, мухи лакомились красно-коричневой, зловонной жидкостью, которая его окружала. Муха вылезла из пустой глазницы Мерфи и стала чиститься.

Он мертв...Я не могла поверить в это и тем более осознать.

Мои глаза не могли оторваться от черепа Мерфи. Его шкура была содрана до самого живота, розовое мясо было усеяно жужжащими мухами и черными пятнами, из которых местами уже вылезали белые личинки. Его окровавленная, голая голова была запрокинута назад, пасть слегка приоткрыта, а между белых зубов торчали клочья шерсти. Правый глаз частично вытек. Муха перестала чиститься и снова начала утолять свой голод во влажной глазнице Мерфи.

Меня вырвало горькой струей, и когда из горла вырывались лишь сухие спазмы, я обессиленно осела на пол. Провела рукой по губам, чтобы убрать последние остатки рвоты с лица.

Все тело болело, и я была близка к безумию.Это не по-настоящему!- говорила я себе снова и снова. Этого не могло быть на самом деле.

- Накрыть, - прошептала я.

Стена служила мне опорой, пока я, шатаясь, вставала. Могучее головокружение грозило меня сломить. Но я все же подошла к Мерфи и взяла плед с дивана. Несмотря на ужасный запах, исходивший от него.

Я присела на корточки, стараясь не наступить в кровь, и накрыла пледом то, что когда-то было моим любимым котом.

Внезапно его голова повернулась ко мне!

Уцелевший глаз широко распахнулся и уставился на меня с ненавистью.

В замешательстве я вскинула руки. Его глаз по-прежнему был устремлен на меня, хвост начал дергаться, и из горла вырвалось глубокое, неестественное рычание. Я сделала шаг назад. Рычание стало громче, он зашипел, разбрызгивая кровь из разорванной пасти, и встал. Клочья шерсти и кожи свисали с его боков, из ран сочилась кровь и стекала по ногам и лапам. С хрустом его спина выгнулась горбом, выглядевшим чудовищно деформированным. Коричневые волоски хвоста, уже перепачканные кровью, встали дыбом - и он бросился на меня.

Я швырнула в него пледом, чтобы защититься, затем, шатаясь, бросилась к кухне так быстро, как могла. Шипящий и вонючий кот последовал за мной, с рычанием приближаясь все ближе. Я распахнула дверь на кухню, влетела внутрь, захлопнула ее за собой и навалилась на нее.

Глухой и тяжелый удар в поясницу заставил меня вздрогнуть. Последовало гортанное рычание, затем наступила тишина...

* * *

Тяжело дыша, я пыталась уловить хотя бы малейший звук за дверью. Но там ничего не было. По крайней мере, я ничего не слышала. Тишина была тяжелее, чем тот ужас, что я пережила в гостиной. Я осторожно нащупала выключатель над головой и нажала. Осталось так же темно, как и было. Я нажала снова - ничего. Я начала бешено колотить по нему, но ничего не происходило.

Потеряв ориентацию, я встала, вытянула руки вперед и на ощупь двинулась через темную комнату. Меня начал бить озноб, когда снова подул тот неприятный холод, от которого по коже побежали мурашки. Дрожь распространилась по всему телу и крепко сковала меня.

- Понравилось тебе маленькое представление, Джулс?

Я испуганно отшатнулась, в страхе кружась на месте. Стукнулась затылком о шкаф.

- Какого черта, что это было? - закричала я в темноту.

Тихий смех был ответом.

Внезапно я услышала шаги. Детские шаги. Шаркающие. Казалось, они бегали вокруг меня, останавливались, снова бежали, а затем исчезли так же внезапно, как и появились.

Приглушенный смех наполнил комнату. Совершенно неожиданно что-то коснулось моей головы. Мои нервы были на пределе. Я резко повернула голову и начала кричать и не останавливалась. Кричала, пока не заболело горло и не накатило головокружение. Слезы текли по щекам, я начала всхлипывать.

Я больше не могла!

Гнилостный запах из гостиной теперь распространился и здесь. Слышалось тихое, едва уловимое потрескивание. Капающий звук передо мной нарушал обманчивую тишину с неравномерными промежутками.

Когда я услышала пронзительный крик, и комната внезапно залилась ярким светом, я вздрогнула. Зажегся свет.

Пожелтевшие обои местами отходили от стен. Толстый слой пыли покрывал стаканы, тарелки и столовые приборы, засохший букет роз стоял на полке, опутанный паутиной. Дверцы шкафов висели на одной петле или были полностью вырваны из креплений. Грязная посуда громоздилась на полу, плесень пробивалась повсюду, а мухи утоляли голод на прогнивших остатках. Пол был весь измазан чем-то вроде глины. На поверхности отпечатались маленькие следы ног и параллельные борозды от волочения.

Меня охватила дрожь отвращения и неверия. Меня чуть не вывернуло, но я с трудом проглотила подступившую кислую желчь. Я посмотрела на кухонное окно. Оно тоже, как и в гостиной, было черным и непрозрачным. Тяжелая серая паутина, которая, должно быть, висела здесь уже много лет, скрывала мое отражение. В неверии я направилась к нему.

Нерешительно коснулась первых колышущихся нитей паутины. Они липко пристали к моей руке, когда я медленно освобождала от них стекло.

- Джуууулс,- раздался позади меня рокочущий голос, который игриво растянул мое имя.

Я резко оторвала взгляд от окна, обернулась и лихорадочно огляделась. Кроме пыли и грязи, ничего не было видно.

- Джуууулс!- издевательски повторилось во второй раз.

Теперь я отчетливо слышала: это шло из шкафа. Капающий звук, который я уже слышала при входе, стал громче. Капли падали быстрее в разрастающуюся лужицу на столешнице кухонного шкафа. При ближайшем рассмотрении это походило на воду. Но жидкость была заметно гуще.

Мой взгляд поднялся вверх, и я обнаружила, что за приоткрытой дверцей шкафа прокладывает себе путь тонкая струйка.

Справа от меня лежала грязная поварешка. Я взяла ее и приблизилась к шкафу. Осторожно вставила конец ручки в щель и попыталась рассмотреть, что там, не приближаясь. Потребовалось несколько попыток, пока что-то не сдвинулось. С коротким скрипом дверца приоткрылась и тут же качнулась обратно.

Во мне закипело раздражение, и я шагнула вперед. Гнилостная вонь сгущалась, окутывая разум липким туманом. Я снова вставила конец поварешки в щель и нажала чуть сильнее. Осторожно заглянула в шкаф. Кроме пыли, свисающих повсюду завес паутины, черного паука и разбитой посуды, я ничего не увидела.

Тогда я отложила поварешку и взялась рукой за чугунную ручку дверцы. С силой потянула холодный металл, и шкаф наконец освободил дверцу. В одном из темных углов что-то шевелилось. Я прищурилась, пытаясь сосредоточиться. Этот звук казался мне знакомым. Мысли путались.

Это звучит как... Нет, не может быть!

Присмотревшись, я заметила в дальнем углу банку. Стеклянную банку. Крышка была слегка сдвинута, и жидкость внутри с равномерными промежутками переливалась через край.

Мной овладела мрачная завороженность, и я шагнула еще ближе. Стараясь избежать скрипа дверцы, я на этот раз потянула за ручку осторожнее.

Банка была наполнена темной жидкостью. Кровью. Я знала это. Но это движение... Осторожно я протянула руку к банке. Звук, который раньше был почти незаметен, теперь стал громче. Ритмичное, монотонное биение или стук. Я коснулась ее. Она была теплой. Я крепко обхватила ее одной рукой, но она оказалась слишком тяжелой и выскользнула, с громким звоном разбившись о пол. Кровь брызнула во все стороны.

- Ты, чертова шлюха, ни на что не годишься!- немедленно грянул голос.

Я резко втянула воздух, разглядев содержимое банки:

Бьющееся сердце среди осколков. Длинные пальцы пробивались сквозь мышечную ткань. Сытые личинки выползали из все еще пульсирующего сердца и расползались по кухне.

Я в ужасе распахнула дверь за спиной, не обращая внимания на разлагающегося кота, который, возможно, ждал меня там. Я хотела в коридор. Прочь отсюда. Прочь сейчас же!

С последним усилием я перетащила себя через дверной проем в ванную и выключила свет. Почувствовала, что замерзла. Я хватала ртом воздух. Волны надвигающегося обморока, казалось, хотели накрыть меня и хватали темными руками. Боль стала невыносимой, каждый шаг, каждое движение превращалось в пытку. Желание просто сдаться становилось все сильнее, наступило отчаяние. Я обессиленно сползла по стене на пол. Моя спина оставила на ней жирный след - смесь крови и грязи. Я уткнулась лицом в грязные руки.

- Чего ты от меня хочешь? - губы дрожали. - Чего ты от меня хочешь, ублюдок?

Подул сквозняк. Холодный. Мрачный. Черный. Он приближался, пробиваясь через закрытые двери ко мне.

И затем - тишина! И она пугала меня больше всего.

Но недолго.

Раздавшийся позади звук заставил меня испуганно обернуться в сторону раковины. Я хотела закричать, но не могла. Мое горло не издавало ни звука. Я смотрела на раковину, а точнее, на то, что было перед ней. Несмотря на темноту, я различала смутные очертания.

Там стояла, согнувшись, бесформенная фигура. При каждом ее движении до меня доносился запах гнили. Я крепко зажала нос и рот рукой, чтобы не вырвало снова. До моего слуха донеслось тихое стенание.

Свободной рукой я нащупывала в темноте выключатель. Мои пальцы дергались, словно отказываясь служить. Резким движением нажала на рычажок - свет зажегся.

Я не верила своим глазам.

Существо напоминало человека. Оно было голым, и там, где должна быть кожа, была сырая плоть. Толстые опухоли, похожие на вены, пересекали плечи и руки. Спина была сильно согнута вперед, каждый позвонок отчетливо выпирал.

Пронзительный крик вырвался из меня и заполнил ванную, я отползла назад, когда раздалось глухое рычание.

Голова дергалась влево с хрустом костей. Мышцы на спине и плечах неестественно напряглись, будто готовы были разорваться. Стенания, смешанные с рычанием, наполнили ванную - и затем он повернул голову вбок!

Челюсть торчала из лица, как у акулы. Его длинные желтые зубы перекрещивались, тягучие нити слюны капали на деформированную грудную клетку.

Она была частично раскрыта, ребра торчали наружу, из них выпирали кровавые куски плоти. Тело было покрыто опухолями и гнойниками. Его пальцы напоминали когти.

Его черные глаза блаженно закрылись, он запрокинул

Мои руки тем временем продолжали искать выход. Я хотела развернуться, но слишком велик был риск не заметить, что происходит за спиной.

Я вздрогнула, когда он шумно распахнул глаза. Его взгляд изменился, воздух стал ледяным. Мое тело дрожало от страха и холода, делая меня неподвижной. Я была парализована. Я тряслась, стуча зубами.

Рычание стало громче, открытая грудная клетка сотрясалась. Мышцы дергались под мясистым панцирем. Он сжал когтистые кулаки, с хрустом вывихнул челюсти, разинул пасть и заревел.

Слюна, кровь и куски плоти вместе с оглушительным ревом полетели в меня, а чудовищный запах ударил в лицо. Я попыталась встать, шатаясь, попятилась, поскользнулась несколько раз, упала на пол и снова встала.

Мое движение назад внезапно остановила острая боль.

Полотенцесушитель.

Когда я поскользнулась, он вонзился мне в череп, пробив его до мозга.

Последний рывок, затем тепло разлилось между ног. Вся боль, весь страх отпали, и темнота окончательно затянула меня в бездонный, все пожирающий водоворот.

* * *

Существо, нависшее над Джулс, начало менять облик. Оно словно оседало. Кости со скрежетом вставали на место, челюсть уменьшалась, и на голой узловатой коже появилась тонкая шерсть. В конце концов монстр превратился в маленький коричнево-черный полосатый пушистый комок, который принялся тщательно вылизываться. Закончив, он ненадолго замер.

Мерфи... Она назвала меня Мерфи,- подумал кот. -Хотя у меня было много имен, это было каким-то обыденным.

Пришло время искать новый любящий дом.

Нэкомата[8] встал и крадучись направился к входной двери.

Перевод: Ёжи Туманов

Пeтер Лaнсестер

"ФЕОХРОМОЦИТОМА"

- С добрым утром, герр Хамбюкер! - главный врач сиял, входя в палату в сопровождении свиты.

У Бертрама Хамбюкера свело живот. Он никогда раньше не лежал в больнице и, если можно было этого избежать, ноги его не было бы здесь впредь. Но сейчас у него не было выбора.

Главный врач сразу перешел к делу:

- Мы нашли причину ваших загадочных приступов. Не пугайтесь, но это опухоль.

Хамбюкер стиснул зубы. Почему его самые страшные опасения должны были сбыться? Сердце начало колотиться. Громко колотиться. Казалось невероятным, что никто в палате, кроме него, этого не слышал. В последние недели приступы сердцебиения накатывали на него несколько раз, но всегда внезапно, на ровном месте и когда он был в отличном настроении. Коллеги говорили ему, что его лицо при этом поочередно краснело и бледнело, как у хамелеона. Вероятно, за глаза они уже так его и называли, и за это он с удовольствием перебил бы их всех до одного.

- И... что это за опухоль? - услышал он собственный тонкий, хриплый голос.

Он казался себе нелепым. Но по крайней мере никто не ухмылялся. Этого бы он не вынес.

- Я постараюсь объяснить как можно проще, - сказал главный врач.

Почему проще? Он что, считает меня умственно отсталым?- Хамбюкер промолчал.

- Это очень редкая опухоль надпочечника. Надпочечник - это железа, которая, среди прочего, вырабатывает адреналин, вы наверняка слышали.

Каждый ребенок знает про адреналин, ты, божок в белом халате! Переходи к делу и оглашай смертный приговор!

- Адреналин выбрасывается, когда мы волнуемся или напрягаемся. Это нужно, чтобы мобилизовать физические резервы для борьбы или бегства. Учащаются пульс, дыхание, повышается давление, мышцы лучше снабжаются кровью и так далее. А ваша опухоль - это так называемаягормонально-активная опухоль. То есть она вырабатывает адреналин, как и ткань, из которой она произошла. Но, как это обычно бывает с опухолями, все, что они делают, они делают без меры.

Наконец-то звучит логично, в отличие от всей той херни, которую мне до этого рассказывали.

- Вы можете ее удалить? - спросил Хамбюкер.

- Возможно, - ответил главный врач. - Я уже связался с профессором Винклером, это наш нейрохирург. Он сам выскажется по этому поводу.

Хамбюкер кивнул:

- Хорошо.

Когда он вспомнил о том, что участковый врач сначала отправил его к психологу, а тот установил "стрессовую нагрузку"... Только когда он посинел и его привезла скорая в эту клинику, его наконец начали воспринимать всерьез.

Эти специалисты-недоумки хотели, чтобы я сдох. Я подам на них в суд, а если это не поможет, я им собственноручно морды набью, я...

- Герр Хамбюкер, вы меня слышите? - голос главного врача вырвал его из раздумий.

* * *

Очнувшись после операции от наркоза, Хамбюкер чувствовал себя слабым и беспомощным, как младенец. Но одновременно его охватил глубокий покой. Солнце заливало палату, а за окном зеленели кроны больничного парка - и в тот миг он понял: жизнь прекрасна.

* * *

Хамбюкер сидел на кухне и смотрел на столешницу. Позади был паршивый день. Горашник забыл почистить емкости, и остатки сульфата меди сделали весь дневной выпуск проявляющей жидкости непригодным. Убыток - как минимум десять тысяч евро. Катастрофа! Но вместо того чтобы признать свою ошибку, Горашник только пожал плечами:

- Мне никто не сказал, что это надо делать.

Хамбюкер заорал на него:

- Ёмкости всегда промывают после процесса, для этого не нужны отдельные указания!

А когда Горашник все еще не собирался брать на себя ответственность, Хамбюкер схватил русского, который был на голову выше него и состоял из одних мышц, за воротник и тряхнул так, что голова того замоталась из стороны в сторону. При этом он использовал несколько ксенофобных ругательств.

Понадобилось трое мужчин, чтобы оттащить его от Горашника.

Начальник цеха воздержался от вызова полиции, когда Хамбюкер наконец пришел в себя, но отправил его домой - "успокоиться". На следующий день вопрос должен был решиться на заводском совете.

К тому времени Хамбюкер успокоился и спросил себя: что с ним было? Убыток ведь вообще его не касался, а рукоприкладство было совсем не в его характере. Но в тот момент, когда он стоял перед Горашником, им овладел такой необузданный гнев, какого он не испытывал никогда.

Стоп, это было не совсем так. Хамбюкер вспомнил, что еще до операции в прошлом году у него были несоразмерные приступы ярости. Это было связано с той странной опухолью надпочечника.

Что это могло означать, он боялся додумывать до конца. Сердце снова начало бешено биться, он почувствовал, как кровь ударила в голову, и все поплыло перед глазами.

Он позвонил своему врачу и записался на завтра на три часа дня. У него

В раковине сидел таракан. По крайней мере, Хамбюкер называл этих маленьких белых насекомых, которые время от времени появлялись в его квартире, тараканами. Он понятия не имел, как выглядят настоящие тараканы, и его это не интересовало, пока они появлялись редко и их было легко убить.

Тварь попыталась на шести быстрых ножках ускользнуть от его приближающейся руки в слив. Хамбюкер раздавил шарообразное тельце указательным пальцем. Вид размазанного тельца доставил ему почти физическое удовлетворение, и он задумался, как бы выглядело раздавливание головы человека подобным образом.

В следующее мгновение он испугался собственной фантазии.

* * *

Он апатично сидел перед телевизором. Рядом высилась угрожающая гора пустых пакетов из-под картофельных чипсов. За последнее время у Хамбюкера появился постоянный голод - он мог есть сколько угодно, не набирая вес.

Мужчина на экране искренне старался быть смешным, но Хамбюкеру было не до смеха.

Он знал это уже три месяца. С тех пор как его засунули в томограф. На этот раз операция была невозможна - опухоль метастазировала, все тело было усеяно мелкими метастазами. В легких, почках - даже в мозгу. Эта мысль наполняла его невыразимым отвращением.

Месяц назад в ротовой полости образовался так называемый "вторичный очаг" - он мог прощупать его языком. Хамбюкер умолял врачей, пока те не удалили хотя бы эту опухоль хирургически. Мысль о том, что вскоре их станет гораздо больше, была невыносима.

Время от времени левая рука тянулась к пульту и переключала программу. Хамбюкер находил это странным, потому что на самом деле не хотел переключать канал. Но не настолько странным, чтобы всерьез задумываться об этом.

* * *

Он отправился на прогулку по городу. Ноги просили размяться. Особенно левая. При ходьбе она постоянно вырывалась вперед. Но это, как ни странно, ощущалось это приятно. Нога хотела кого-нибудь пнуть. По заднице, по голени или в лицо, но Хамбюкер держал себя в руках.

В пешеходной зоне им овладело желание купить оружие. К сожалению, у него не было разрешения на ружье, но в одном маленьком магазинчике ему охотно продали самурайский меч. К разочарованию Хамбюкера, он был затуплен, но все же лучше, чем ничего.

Вернувшись домой, Хамбюкер спросил себя, зачем ему вообще меч. Он знал, что еще час назад это было ему совершенно ясно, но теперь мысль улетучилась. Как сон, который быстро забывается после пробуждения.

* * *

Повсюду шишки. Уродливые шишки. Он больше не мог выносить своего отражения в зеркале. Хамбюкер долго думал о том, как покончить с собой, и наконец поднялся на крышу высотного дома. Но когда он посмотрел вниз, вся смелость его покинула, и он, рыдая, пополз обратно на четвереньках.

Среди постоянных мыслей о самоубийстве то и дело возникало желание причинить кому-то боль и убить его.

Сегодня он должен был прийти на контрольный осмотр, но остался дома. Хамбюкер разбил зеркало в ванной и осколками вскрыл несколько шишек на лице. Глупая идея, как он позже решил, убираясь и смывая кровь в ванной.

* * *

Хамбюкер знал, что рано или поздно причинит вред человеку, поэтому уже несколько дней не выходил из квартиры. Он пытался выбросить меч, но рука не поднялась.

Вместо этого он наточил его и изрубил мебель в квартире. После этого ему стало жаль.

Три дня спустя он рассек бродячую кошку на балконе на две половины. Передняя половина пробежала еще несколько метров, пока внутренности, прилипшие к полу, разматывались, как пожарный рукав. Это было неописуемо красиво. Теперь он плакал. И он был голоден. Запасы кончились.

Но выйти на улицу?

* * *

Дрожь в руке предвещала новый приступ. Врачи называли это джексоновскими припадками. Вероятно, это не имело никакого отношения кМайклу Джексону, но гротескное подергивание всех конечностей, которое сотрясало Хамбюкера уже в третий раз за день, вполне могло сойти за пародию на танцевальный стиль певца.

Но на этот раз все было иначе. Никаких неконтролируемых судорог, а медленные, ритмичные движения. Хамбюкер затаил дыхание, увидев, как рука без его ведома играет на невидимом пианино. Он попытался сжать ее в кулак, но рука не подчинилась. Схватил ее левой, но и это не помогло.

Это уже не моя рука,- подумал Хамбюкер, и эта мысль наполнила его яростью. Он пошел в гостиную, взял самурайский меч и ударил лезвием по запястью. Сталь без труда рассекла кожу, сухожилия и кости - рука упала на ковер.

Хамбюкер внезапно почувствовал себя лучше.Наконец-то покой!Завороженно он смотрел на свою культю. Какой прекрасный узор образовала поверхность среза! На мгновение он задумался о том, чтобы отрубить и вторую руку, но не знал, как это сделать.

Может, ногу? Обе ноги?

Тогда от потери крови все быстро бы кончилось. Но ему этого не хотелось. Больше не хотелось. Чтобы выплеснуть свою ярость, нужно было просто выйти на улицу, и тогда...

Хамбюкер прищурился и ударил себя культей по лбу, оставив на нем большое красное пятно.

Это не мои мысли, это не я!

Какая разница, кто ты?- спросил он себя. Или это спросил кто-то другой? Но в комнате больше никого не было.

Пока он это думал, правая рука снова начала двигаться. Незаметно для него она поползла под шкаф в гостиной. Как паукообразное существо цвета кожи, спасающееся от света в укрытии.

* * *

Как вор пробирался он ночным парком Принценпарк. Хотя он был не вором, он был... да, кем он был на самом деле? Он смутно припоминал, что когда-то у него было имя, и что он командовал людьми и машинами, но это было тысячелетия назад. Теперь он был лишь тенью.

- Я тень, тень, тень, - тихо напевал он.

Он чувствовал себя таким свободным и счастливым, каким не был уже давно. Возможно, он выглядел истощенным и немощным, но на самом деле был полон сил и жизни.

Его первой жертвой стала пожилая дама с собакой. Собака нагадила на тротуар - за это она должна была умереть. И дама тоже - потому что она это допустила. И потому что она подняла крик.

Такие великолепные ломти из плоти и костей, такие захватывающие мандалы[9]жизни и смерти!

Он затащил трупы в кусты, где они никому не помешают. Дождь смоет кровь. Город станет чище.

Вскоре после этого он проявил себя как настоящий герой: какой-то навязчивый тип приставал к молодой девушке. Вероятно, он хотел ее изнасиловать,

Жаль только, что девушка оказалась такой неблагодарной. Вместо того чтобы броситься своему спасителю на шею, она начала визжать и попыталась убежать. Ну и пожалуйста - теперь она лежала в кустах рядом с тем типом, воссоединившись с ним.

Он не собирался навязывать свою помощь.

После этого мимо никто не проходил. Он затаился в укрытии с растущим нетерпением и начал размышлять, не стоит ли поискать в другом месте.

Внезапно он услышал шум приближающихся тяжелых мотоциклов.

Вскоре он их увидел. Мимо него проехало не менее двадцати байкеров в черной коже, некоторые с женщинами на "пассажирских сиденьях". Глаза расширились в предвкушении, и когда он увидел, что они остановились в нескольких сотнях метров, сердце готово было совершить кульбит. Ожидание кончилось, он снова был нужен. Он никогда не любил байкеров, и этой ночью он окажет человечеству огромную услугу. И создаст произведения искусства.

Левая рука начала действовать самостоятельно, совершая дикие жесты.

- Да-да, - прошептал он, - не будь такой нетерпеливой. Скоро.

Рука временно подчинилась его воле.

Зато правый бицепс начал дергаться.

- Это относится и к тебе, дружок! - прикрикнул он.

Дерганье прекратилось.

Можно было начинать танец.

- Я тень, тень, тень...

* * *

Когда члены группы заметили сгорбленную, тощую фигуру, он уже стоял почти в центре круга, который они образовали из своих байков.

- Что это за урод? - крикнул кто-то.

Лидером был коренастый мужчина с длинной светлой бородой. Когда он заговорил с одноруким, полуголым человеком со спутанной бородой и мечом, воздух, казалось, задрожал:

- Это частная вечеринка, бродяга! Вали отсюда, пока земля из-под ног не ушла!

- Земля... - повторила фигура высоким, искаженным голосом, в котором почти не осталось человеческого. - Я принесу вам землю.

- Да он не в себе, - сказал кто-то рядом с лидером. – Давайте приведем его в чувство - кинем его в пруд!

Все засмеялись и согласились.

Но он не позволил этому случиться. Набросился на человека, стоявшего к нему ближе всего. Тот попытался увернуться от меча, но было уже поздно. Лезвие вонзилось сквозь ушную раковину прямо в мозг. Байкера не убило сразу - со стоном он опустился на колени. Поднялся громкий крик, и особенно женщины визжали на такой ноте, что это было почти невыносимо.

Он должен был поторопиться.

Кто-то схватил его сзади и удерживал руку с мечом. Мгновение спустя подоспел второй, затем третий.

Глупцы! Неужели они думают, что могут удержать тень?Они вообще не должны были сопротивляться, тогда все было бы быстрее.Тупая сволочь!Он оттолкнул их одного за другим, и когда рука снова освободилась, начал рубить.

Затем он услышал выстрел и был сбит с ног. Меч выпал, но он тут же встал. В его рубашке зияла огромная дыра, и из дыры текла кровь. Его кровь. Но только на секунду. В него явно стреляли.

Но какое это имело значение? Тень невозможно застрелить!Эта мысль придала новых сил. Он заметил человека с пистолетом в руке.

За это ты ответишь,- подумал он - или это снова сказал кто-то другой? Не важно.

Он побежал на стрелка, в глазах которого застыл ужас.

Когда он прыгнул на него, мужчина выстрелил во второй раз, и острая боль пронзила правую половину головы. На мгновение показалось, что в мире не существует ничего, кроме этой боли, но затем она снова утихла.

Он вырвал у байкера кусок кожи с мясом сначала из подбородка, потом из щеки. А затем вцепился ему в бровь, до самой кости. При этом один зуб сломался, но это не имело значения. Гораздо интереснее было мясо этого человека, обнажившееся под кожей лица.

Однако миг триумфа длился недолго. Краем глаза - вернее, только левым, потому что правый потерял зрение, - он заметил, как лидер, поднявший его меч, занес его для удара.

Уклониться было невозможно. Но он и не хотел. Он думал только о прекрасной мандале, которой сам сейчас станет.

* * *

- Из-за множества практически одновременных травм невозможно сказать, какая из них стала причиной смерти, - объяснил судмедэксперт, прихлебывая кофе. - Поэтому если я напишу"смерть от огнестрельного ранения в голову",то только потому, что форма отчета не позволяет иначе.

- Согласен, - кивнул комиссар. - Это совпадает с реконструированной картиной происшествия.

- А какова она? Просто из любопытства.

- Этот человек убил в парке трех человек и собаку мечом. Затем напал на группу байкеров. Убил двоих из них.

- Ах да, остальные трупы, я помню...

- Одного он тяжело ранил, пострадавший в больнице, - продолжил комиссар. - Затем один из них выстрелил ему в грудь и в голову. Мы не знаем точно, кто. Но все свидетели утверждают, что он не обратил на это внимания и все равно напал на стрелка. А потом лидер группы отрубил ему голову и левую руку. В таком порядке.

- А почему руку?

- Он уверяет, что обезглавленное тело все равно пыталось бить и душить его и его людей.

Судмедэксперт с трудом сдержал смех.

- Очень убедительно!

- Это в любом случае будет квалифицировано как "самооборона". Прокуратура вряд ли станет углубляться в детали.

- А правая рука?

- Говорят, ее уже не было, когда этот человек на них напал. Мы так и не смогли ее найти. Если, конечно, никто не взял ее на память.

- Нет. Она была отсечена раньше.

Комиссар пожал плечами.

- Еще кое-что, - сказал судмедэксперт. - Вы знали, что этот человек был тяжело болен?

- Я читал в документах, у него был рак.

- Да, так это тоже можно назвать. Раком обычно называют опухоли, происходящие из эпителиальной ткани. Но в любом случае это была опухоль с метастазами. К тому же чрезвычайно редкая.

- Ага, - комиссар звучал не слишком заинтересованно, но собеседник продолжал:

- Я сделал гистологию, это нервная ткань. С хромаффинными клетками. Сначала я подумал, что этопараганглиомаилисимпатобластома, но это так называемаяфеохромоцитома.

- Вы смотрите на меня с таким ожиданием, герр доктор... но все это мне ни о чем не говорит.

- Это опухоль вегетативной нервной системы. Вырабатывает адреналин и дофамин. Дофамин - это нейромедиатор. Ну, бедняга был буквально пронизан от головы до пят клетками опухоли, вырабатывающими адреналин, которые соединены между собой волокнами.

- Отлично, значит, вам есть чем заняться, - сказал комиссар и поднялся. - Для меня это дело закрыто. И спасибо за кофе.

* * *

Когда комиссар ушел, судмедэксперт вернулся в третий зал, где на секционном столе все еще лежал покойный Бертран Хамбюкер. Или, точнее, то, что от него осталось после нападения байкеров и вскрытия. Простреленная голова и левая рука хранились отдельно в холодильной камере.

Судмедэксперт сделал новый разрез на левом плече трупа и с помощью пинцета извлек из бицепса опухоль размером с чечевицу. Затем он вспомнил, что забыл подготовить емкость для образца ткани, и поспешно вышел из комнаты, чтобы принести ее.

Поэтому он не увидел, как туловище начало шевелиться и с неуклюжими движениями поднялось с секционного стола.

Перевод: Ёжи Туманов

Джасмин Кригер

"СПЕЦПОЕЗД"

5 января 2015 года, 3:30 утра

Едкий кисло-сладкий смрад ударяет в нос, когда я открываю дверь купе № 65. Отворачиваю голову, чтобы в последний раз глотнуть свежего воздуха. Кроме того, так я могу еще раз убедиться, что в коридоре действительно никого нет. Решительно вхожу в купе и осторожно прикрываю за собой дверь. Открывшееся зрелище искупает все неудобства.

4 часами ранее

- Эй, не будьте занудами! - возмущалась Аннет, уперев руки в бока. Ее лицо, усыпанное веснушками, скривилось в глупой гримасе. Рыжие кудри, венчавшие ее голову, забавно подпрыгивали. - Только то, что мы проиграли со счетом 2:1, еще не повод не пить!

- Можешь одна идти в вагон-ресторан, - предложил Доминик. - Лизбет и Армин уже там.

- Блин, вы что, с ума сошли? Я еду в спецпоезде в Кельн, чтобы посмотреть хоккей, и не буду пить? Вы вообще нормальные?

Лаура закатила глаза:

- Аннет, можно веселиться и без алкоголя. К тому же с нами Леон. Не очень-то хорошо, если мы будем вываливаться из вагона-ресторана с одиннадцатилетним ребенком.

- Но я без выпивки такая застенчивая, - промямлила она.

Ну все, опять она в ударе,- подумала Лаура, и словно по команде Аннет крутанулась на каблуках, и Лаура увидела лишь ее мелькнувший широкий зад, обтянутый фиолетовыми брюками.

Вздохнув, Лаура принялась устраивать себе спальное место, мысленно качая головой над поведением Аннет. Спецпоезд бывает только раз в году. К сожалению, "Штраубинг Тайгерс" проиграли, а Доминик как раз пропустил единственную шайбу, которую забили против "Акул", потому что именно в этот момент Леону приспичило пописать. Но даже это не повод напиваться до бесчувствия. Лучше уж откинуть старые полки этого затхлого интерьера семидесятых и завалиться спать.

* * *

Аннет медленно продвигалась по липкому полу в коридоре. При каждом шаге ее обувь издавала чавкающий звук. Лучше ей вообще не задумываться, почему пол такой липкий.

Пусть себе гниют в своем купе, старые зануды - она сегодня найдет себе мужчину мечты. Не успела она додумать эту мысль, как уже оказалась в центре тусовочной мили спецпоезда. Клубы дыма поплыли ей навстречу, и не только воздух был пропитан алкоголем. Ликующие фанаты в майках и шарфах отплясывали под диско-музыку девяностых.

Спустя вечность она добралась до стойки, чтобы раздобыть средство от своей застенчивости. Решив не перебарщивать сразу, Аннет для разгона начала с "Гальки"[10]. Она оглядела вагон в поисках знакомых лиц, но никого не нашла. Когда уже собралась выходить из вагона, она с кем-то столкнулась.

Все антенны Аннет мгновенно переключились на любовный режим - перед ней стоял ее типаж: плохой парень с потрясной фигурой и черными короткими растрепанными волосами.Боже. Умереть, не встать! -пронеслось в голове у Аннет. Это был именно тот, кто мог бы помочь ей осуществить ее"Пятьдесят оттенков"наклонностей. Она бы с удовольствием позволила ему привязать ее к Андреевскому кресту.

Гормоны Аннет начали плясать макарену, и вскоре они уже стояли у стойки. Ее принц оказался Томом и угостил Аннет шнапсом. Она знала, что не переносит крепкий алкоголь, но это знание было беспечно заброшено в самый дальний угол ее опустевшего сознания. Сегодня она хотела веселиться.

Час спустя, около 00:30

- Шесть водок с соком, пожалуйста! - Том заказал третий круг - или уже четвертый?

Аннет не могла вспомнить, когда последний раз так отрывалась.

- Мне нужно отлучиться по-маленькому, - попрощалась она со своим принцем и вышла из купе.

Том только этого и ждал. Он залез во внутренний карман куртки и нашарил маленькую коробочку, которую хранил там для таких случаев.

5 января 2015, 3:31

Зрелище, открывшееся мне, бесценно. На полосатом сиденье в стиле семидесятых, безвольно свесив ноги, восседает рыжая Зора[11]. Темное пятно - небрежно вытертое - красуется на левом бедре ее сиреневых брюк. Ее голова покоится на правом плече - похоже, малышка сейчас в стране Луммерланд[12].

Луммерланд сгорел. А у тебя гореть сейчас будет кое-что другое!

Я поворачиваюсь и задергиваю шторы купе. Для того, что я задумал, мне не нужны непрошеные зрители. Отопление в этой шестиметровой каморке работает на полную, свет приглушен. Идеально. Я снимаю куртку и вешаю ее на крючок рядом с раздвижной дверью. Так-то лучше. Мою сумку я ставлю на сиденье напротив рыжей растяпы.

Теперь твоя очередь, моя маленькая рыжая пизда!

Я опускаюсь на корточки и медленно снимаю с нее ботинки. Хорошо, что прямо за мной второе сиденье, потому что от аромата, исходящего из ее ботинок, меня буквально отбрасывает назад. Со временем привыкаешь ко многому, но не ко всему.

Купе теперь по запаху напоминает кошмар любого парфюмера: блевотина с оттенком старого сыра и жареного лука. Носки у нее мокрые от пота, и когда я стягиваю их, передо мной предстают сморщенно-потные белые пальцы с аккуратно подстриженными ногтями. Я глубоко вдыхаю этот затхлый запах, прежде чем приняться за застежку ее ужасных лиловых брюк. Стянув их, я вижу две белые, согнутые посередине спаржины. Я никогда не видел таких белых ног - можно подумать, она в белых колготках. Цветастые кальсоны марки "Schiesser" - это что-то. В купе повеяло невинностью.

Вопрос лишь в том, надолго ли...

Одновременно в купе № 66, по соседству

Поезд медленно сбавлял ход и наконец с толчком остановился. Тормоза взвизгнули - как уже много раз за эту поездку, потому что спецпоезд втискивали между другими составами по расписанию "Deutsche Bahn", и ему то и дело

Доминик потер глаза и несколько раз моргнул, силясь разглядеть что-либо в окружающем мраке:

- Лаура? Ты спишь?

- Какой дурацкий вопрос... - донесся ответ снизу.

- Ты не видела Аннет с тех пор, как она ушла?

- Господи, Доминик, не будь нянькой. Поверь, она отрывается по полной. А теперь спи. У нас еще долгая дорога.

С этими словами Лаура повернулась на своей узкой лежанке и заснула сном праведницы.

Купе 65

Что это было? Только что вроде голоса доносились? Не важно. Они наверняка такие же пьяные, как и все здесь.

Маленькая задница потихоньку приходит в себя. Наверное, из-за оглушительного визга тормозов. Звук, будто кто-то скребет мелом по доске. Мне же на руку - тогда она хоть что-то увидит из представления. Она несколько раз моргает, пытается удержать веки открытыми, но это ей удается с трудом. Безучастно позволяет стянуть через голову свой вязаный свитер, а следом и майку.

Черт, одежда упала прямо в лужу блевотины под столом. Но при мысли о том, как она будет потом выуживать шмотки из лужи рвоты, я ухмыляюсь.

Внезапно я замираю, заметив татуировку."Типа, для Зака"с маленьким сердечком красуется на ее правом бедре, наполовину скрытое цветастыми трусиками.Вот блин! На кого же я нарвался?Но я еще не закончил с ней.

Она медленно приходит в себя и смотрит на меня похотливым взглядом. Обожаю эти наркотики - они делают баб такими доверчиво-тупыми и озабоченными. Сейчас я для нее точно этот самый Зак - кто бы он ни был. Она проводит языком по сухим губам. Наверное, хочет пить, но это подождет. Пока она еще может производить достаточно смазки в другом месте, мне все равно. А если и нет - тоже.

Как я ненавижу, когда лифчик и трусы не сочетаются по цвету и фасону. Ну что за эпидемия безвкусицы? Модный кретинизм?

Мне не терпится снять с нее этот - с ее точки зрения, наверное, высший шик - комплект. И ей, похоже, тоже невтерпеж. Она сверлит меня пронзительным взглядом, и я понимаю: она готова.

Я нащупываю ручку сумки и подтягиваю ее к себе. Достаю контейнер для бутербродов - достаточно большой, чтобы накормить целую футбольную команду. Внутри именно то, что должно там быть: закуска. А именно колбаски и сосиски всех видов.Когда нападает легкий голод...

Я открываю крышку и хватаю первую попавшуюся сосиску. Венскую.

Бледная особа, все еще сидящая с раздвинутыми ногами на мягком сиденье, похоже, тоже проголодалась - по крайней мере, я сужу по ее взгляду. Никому не будет пользы, если я буду тянуть дальше. Поэтому я подношу сосиску ко рту и смачиваю ее языком. Затем снова встаю на колени между ее ног и немного дразню ее венской сосиской, проводя концом по ее правому бедру в сторону центра наслаждения. Хриплый стон вырывается из ее пересохшего горла - досадный побочный эффект наркоты. Минет сейчас стал бы моей гибелью. Но сегодня у меня другая миссия. В конце концов, я заплатил 86 евро за билет и хочу получить за это что-то стоящее.

Внезапно она хватает меня за руку. Ее хватка слабая, но уверенная. Я передаю ей сосиску, и передо мной открываются совершенно новые возможности.

- Сделай это сама! - приказываю я.

Она не заставляет себя просить дважды и начинает возиться с размякшей сосиской у своей небрежно выбритой "киски". Я достаю телефон и делаю несколько снимков. Никогда не знаешь, для каких целей они могут пригодиться.

Вообще-то у меня уже должен было встать, но ее бездушные телодвижения меня не возбуждают. Ее сиськи - какое преувеличение для двух жирных кожаных мешков - висят так низко, что видна только верхняя половина сосков, и они такие большие и красные, что меня передергивает при одной мысли приблизиться к ним.

Поэтому я сосредотачиваюсь снова на нежной розовой плоти между ее ног.

- Откуси кусочек! - инструктирую я ее, и она без всяких эмоций выполняет приказ.

Еще один побочный эффект наркотиков. Но что поделать, придется это пережить. Когда она откусила и теперь жует, как кусок жесткой кожи, я забираю у нее остаток и заталкиваю его в ее широко раскрытую, сочащуюся влагой "киску". Я лично предпочитаю слово "пихать" вместо "вставлять" или "вводить", но это как всегда дело вкуса.

Похоже, ей это нравится, потому что она выгибается, как взбесившийся конь, давая понять:Дай мне еще!

Я не заставляю себя упрашивать дважды.

* * *

Штраубингер Тагблатт, выпуск от 9 января 2015 года

"Пихатель" снова наносит удар!

Очередная молодая женщина стала жертвой уже известного по всей Германии "Пихателя". 26-летняя слушательница курсов переподготовки из района Штраубинг (Нижняя Бавария) в ночь с воскресенья на понедельник в спецпоезде болельщиков "Штраубинг Тайгерс" на обратном пути из Кельна стала жертвой ужасного преступления. Как стало известно только сегодня, молодую женщину в прямом смысле нафаршировали салями, в результате чего она получила тяжелые внутренние повреждения. Во время двухсполовинной часовой экстренной операции из ее влагалища были извлечены, в частности, венские сосиски, краковская колбаса и цепочка из мини-сосисок. Самую сложную часть операции составил выскабливание ливерного хлеба, которым молодая женщина была начинена до предела. Свидетелей, заметивших что-либо подозрительное, просят обращаться в полицию. Полицейский участок Штраубинга просит сообщить любую полезную информацию по телефону 09421/8680.

Перевод: Ёжи Туманов

Сюзанна Х. Олльмерт

"ФАБРИКА ИГРУШЕК"

Сложная вентиляционная система отказала и теперь оглушительно выла сирена. Пульсирующий красный сигнал тревоги отбрасывал причудливые тени на беленые стены.

Сэмми оцепенело стояла перед одной из холодильных камер бывшего бомбоубежища, с ужасом вглядывалась внутрь и не могла поверить в то, что видела.

В двух метрах позади нее лежала тощая женщина в черном с головы до ног, уставившись остекленевшими глазами в потолок - бесцельно, пусто. То, что осталось от ее торса, напоминало изрытую кратерами пустошь. Клочья кишок, влажно блестя, сочились из середины тела, дымились и вызывали у Сэмми неведомую доселе тошноту.

Десять минут назад она убила свою начальницу. Запах крови и тлена поднимался с бетонного пола, въедливо впивался в ноздри. Сэмми вырвало прямо на серый бетон. Она зажмурилась, но образ женщины, погибшей от ее руки, уже навсегда врезался в память - как и то, что было в холодильнике. Она понимала: этих картин ей не забыть никогда.

А ведь все начиналось так хорошо, когда она впервые встретила Еву Латтайер...

* * *

Сэмми была

С досады она пнула пустую банку. Подняла глаза и наткнулась на два мутных, окруженных глубокими морщинами зрачка - и инстинктивно отшатнулась.

- Ну-ну, юная леди! Нечего так пугаться.

Сэмми с недоверием уставилась на стоявшую перед ней старуху. Разговорчивых одиноких вдов - вот чего ей сейчас меньше всего не хватало. Она быстро оглянулась по сторонам, выбирая путь к отступлению.

Дама понимающе улыбнулась:

- Дела сегодня неважно, да? Пойдем, выпьем кофе, - предложила она и, подмигнув, добавила: - Я угощаю.

Сэмми долго раздумывать не стала. Стоять без толку под летним зноем или дать угостить себя кофе в прохладе кондиционированного кафе? Она пожала плечами и кивнула. Трепотню, какую бы ни завела старуха, она как-нибудь перетерпит.

Старая дама, сияя от радости, взяла Сэмми за руку и - на удивление подвижно и решительно - потащила за собой.

* * *

Когда Сэмми в следующий раз глянула на свои поношенные наручные часы, прошло уже почти три часа. Она недоверчиво покачала головой. Старуха одарила ее ободряющей улыбкой, и Сэмми продолжала болтать. А она и так все это время только и делала, что говорила: рассказывала о родителях, о пьющем отчиме и замученной матери, о школе, которую бросила много лет назад, о своем решении стать бездомной. История эта была пересказана уже сто раз, судьба прожита тысячу - но старуха слушала внимательно, время от времени вставляла умные вопросы и улыбалась. Улыбалась все время.

Когда Сэмми закончила, готова была сквозь землю провалиться. Как это она выложила всю свою жизнь посторонней женщине? И что еще хуже - как этой собеседнице удалось сделать так, что Сэмми, впервые за долгое время, заговорила о своих чувствах? Сэмми покраснела и уставилась в пятнистый пол кафе.

Старуха, назвавшаяся Евой Латтайер, заговорила с безмятежной словоохотливостью:

- Ах, Саманта, я считаю, тебе не место на улице. Такая девушка, как ты - с живым умом и безошибочным чутьем, - заслуживает лучшего, чем жить, брошенной на произвол судьбы. Что скажешь, если я предложу тебе поехать со мной?

Сэмми насторожилась. Что сделать? Вместо того чтобы внятно ответить, задать вопросы и получить разъяснения, она только невнятно что-то промычала. Старуха снова улыбнулась.

- Я знаю, это неожиданно. Успокойся, попробую объяснить. Я живу на большом участке, среди всех моих деловых построек стоит чудесный жилой дом. С тех пор как умер мой последний верный сотрудник, я веду дела одна. Как ты, наверное, заметила, я еще довольно бодра, но уже не молода. Что, если я возьму тебя с собой, предоставлю стол и жилье в своем доме, а ты будешь помогать мне в бизнесе? Кто знает, может, когда-нибудь ты даже его унаследуешь. Но это будет зависеть от твоего усердия. Ну? Как тебе такое предложение?

- Я... то есть... вы ведь не всерьез?

- О, нет, Саманта, я совершенно серьезна. Неужели я похожа на шутницу? Кто знает, может, это твой последний шанс выбраться из болота, в котором ты живешь? А для меня это прекрасная возможность наконец-то уйти на покой. При условии, конечно, что ты подходишь мне в преемницы.

Сэмми посмотрела на старуху как на сумасшедшую. Мысли хаотично завертелись в голове. Первое, что пробилось к сознанию: это шанс - пусть невероятный - начать все заново. Больше не мерзнуть в подземном паркинге, не клянчить мелочь под палящим солнцем, не думать о том, чем набить живот, никогда больше не ходить в вонючей одежде.

Спать в мягкой постели? Не получать побоев от Якоба? Никогда больше не видеть, как умирают товарищи? Никаких изнасилований и унижений? Звучит слишком хорошо, чтобы быть правдой!

В чем-то там помогать старухе? Да одной левой.

* * *

Так вышло, что через несколько минут странная парочка двинулась к автобусной остановке: старая тощая женщина в старомодном черном кружевном платье и молодая, уже потрепанная жизнью девчонка в засаленной одежде и с жирными мелированными волосами. У одной - вместительная черная сумка-шоппер, у другой - грязный вонючий рюкзак и три дырявые пластиковые сумки.

В автобусе женщины не проронили ни слова. Ева Латтайер сидела с гордой и самодовольной миной, а новая помощница нервно смотрела в окно.

- Куда мы едем? Вы же говорили, это недалеко? - спросила Сэмми, и в голосе ее против воли проскользнул страх.

- На следующей остановке выходим. Оттуда до моего владения всего несколько шагов. А теперь перестань так боязливо смотреть - у тебя нет на это причин. Вот увидишь, моя жизнь и я сама - именно то, что тебе сейчас нужно.

* * *

Когда Сэмми оказалась перед большими коваными воротами, она глазам не поверила. Фирма, о которой все время толковала старуха, оказалась похоронным бюро. На огромной территории перед ними стояло несколько зданий - назначение их было понятно не сразу, - а на возвышении красовался жилой дом. Вилла.

Волосы на затылке у Сэмми встали дыбом, ее бросило в дрожь. Она невольно отступила на шаг.

- Не бойся, - тихо сказала Ева Латтайер. - Похоронное бюро - это такой же бизнес, как и любой другой. И я обещаю, что не потребую от тебя ничего, что ты не сможешь сделать. Если хочешь вернуться - сейчас самое время. В противном случае я сейчас отопру ворота и возьму тебя с собой.

Сэмми не знала, почудилось ли ей, но в последних словах новой начальницы ей послышалась угроза. Тем не менее она молча кивнула и сказала тверже, чем рассчитывала:

- Конечно, пойду. А зачем бы я тогда вообще сюда приехала?

Если мне здесь не понравится, я просто смоюсь,- мысленно добавила она.

Старуха скривила рот в улыбке, отперла ворота и решительным шагом направилась вперед, даже не оглядываясь на Сэмми. Когда они дошли до жилого дома,

- Пожалуйста, быстро пройди через приемный зал и коридоры, не останавливаясь. Просто следуй за мной в сад.

В сад? И что я там буду делать? Яблоки собирать? Газон стричь? Странно. И почему нельзя останавливаться?

Сэмми тихо фыркнула, но послушно потрусила за новой начальницей. После залитой светом приемной они пошли по гнетуще узкому коридору, который показался Сэмми бесконечным.

Только когда Ева Латтайер открыла большую дверь на веранду и вышла, девушка наконец осмелилась выдохнуть. Сад встретил ее долгожданным простором, который омрачался лишь тем, что бесчисленные каменные совы и жутковатые амурчики пялились с пьедесталов. Прямо перед Сэмми стоял каменный бассейн, фонтан в котором, скорее всего, не работал уже много лет. Вид затхлой, заросшей мхом воды говорил сам за себя.

Ева Латтайер молча пересекла огромный газон и направилась к ветхому садовому домику. Дойдя до двери, она впервые снова обернулась к Сэмми:

- Здесь ты будешь жить, дитя мое. Пойми, сейчас я не хочу, чтобы ты жила со мной под одной крышей. Мы почти не знаем друг друга, а у меня, старой женщины, есть некоторые, скажем так, памятные привычки, так что я считаю, нам лучше встречаться только за едой в моем доме.

Я должна спать в сарае? Ну и ладно. Главное - крыша над головой. Уже роскошь,- подумала Сэмми.

Она кивнула:

- Без проблем. У меня и похуже жилье бывало.

Вместо ответа Ева Латтайер вставила ржавый ключ в проржавевший замок. Сэмми ожидала увидеть внутри старой беседки мебель, накрытую простынями, пыль и паутину. Насколько же сильнее было ее удивление, когда она оказалась в уютно обставленной гостевой квартире. На кровати белели свежие простыни. На тумбочке - бутылка минеральной воды и тарелка с фруктами. Уютное кресло с подголовником, эффектно подсвеченное торшером, стояло в углу рядом с камином. Картину дополняли маленький белый столик, дорогой на вид деревянный стул того же цвета и стильный небольшой шкаф. Единственная дверь в комнате вела, судя по всему, в маленькую, но функциональную ванную.

- Как видишь, здесь есть все необходимое. Пластиковые пакеты со своей одеждой, пожалуйста, выставь за дверь - они тебе больше не понадобятся. Тот, кто работает на меня, носит подобающую одежду. Найдешь все необходимое в шкафу в достаточном количестве. Также в одном из нижних ящиков найдешь немного литературы. Прошу тебя в ближайшие дни добросовестно ее изучить - она подготовит тебя к новой работе. Так что у тебя не будет времени скучать по телевизору или радио. Такие устройства тут в любом случае не жалуют.

Такие устройства тут в любом случае не жалуют,- передразнила Сэмми старуху про себя. -Да она совсем чокнутая!

Вслух же она сказала:

- Ладно, поняла. Что-нибудь еще нужно знать?

- Все остальное мы обсудим за ужином. Встречаемся ровно в семь в гостиной. Прошу тебя перед этим привести себя в порядок и переодеться. Ты увидишь, здесь принят простой, но элегантный дресс-код. Будь вовремя у двери веранды, тебя встретят и проводят к столу. А теперь, Саманта: добро пожаловать к нам!

К нам? Разве старуха не говорила, что живет здесь одна?

Но Ева Латтайер уже повернулась уходить, так что Сэмми проглотила жгучие вопросы и крикнула вслед лишь:

- Большое спасибо!

Старая дама небрежно махнула рукой, не оборачиваясь. Дверь захлопнулась, и Сэмми осталась одна.

Несколько секунд она просто стояла, опустив плечи и задумчиво глядя вдаль, затем со вздохом рухнула на кровать.

Кровать! Боже мой, не верится, я действительно лежу на настоящей кровати! Когда это было в последний раз?

Расшалившись, девушка вскочила на матрас и запрыгала, как на батуте. Ее тусклые немытые волосы разлетались в стороны.

Она замерла, когда взгляд упал на картины на стенах. Все без исключения - черно-белые, на них был изображен маленький мальчик лет пяти с темными кудрями. То с плюшевым мишкой в руках, то неуверенно улыбающийся в камеру на маленьком велосипеде... Старые фотографии господствовали в маленькой комнате. Сэмми в один прыжок соскочила с кровати и встала прямо перед одной из них.

Снова внутри у нее похолодело, и необъяснимое мрачное предчувствие овладело ею. Она невольно вздрогнула, словно попала под проливной дождь, и начала растирать ладонями предплечья, чтобы согреться.

Пожалуй, мне нужен душ! Посмотрим, сколько я выдержу под горячей струей, пока не стану похожа на омара. Красота!

Когда Сэмми вернулась из ванной, ее взгляд упал на маленький механический будильник на тумбочке. Без двадцати семь! Если она хочет явиться к ужину более-менее прилично, нужно торопиться. Она поспешно открыла шкаф и несколько секунд не могла понять, что там преобладает только один цвет: черный.

Ох, отлично! Меня и тут нарядят как на похороны? Что за фигня?

Она лихорадочно брала в руки одну вещь за другой, проводила по ткани пальцами и разочарованно мотала головой. Все без исключения, что висело на плечиках, было старомодными длинными платьями - такими же, как у Евы Латтайер.

Это шутка, да? Здесь нет ни брюк, ни футболок? Что за бред?

Как ни старалась Сэмми, она нашла лишь дюжину черных элегантных платьев и несколько длинных белых ночных рубашек.

В ярости она швырнула одно из платьев на пол и вызывающе скрестила руки на груди.

Да ни за что я эту дрянь напялю!

Сэмми начала поднимать с пола свою старую грязную одежду. И только она собралась натянуть засаленную футболку, как раздался голос Евы Латтайер - громкий, требовательный, заполнивший собой все помещение:

- Даже не думай надевать свою уличную одежду. Если хочешь сидеть со мной за одним столом и чтобы наше дальнейшее сотрудничество увенчалось успехом, ты сделаешь то, что я требую. Надень одно из платьев из шкафа. И не забудь пальто. Жду тебя вовремя.

Сэмми испуганно выронила футболку и огляделась в поисках динамиков или чего-то подобного. Безуспешно. В панике она схватила с пола свои жалкие пожитки и рванула дверь наружу. Издав сдавленный вопль, тут же отшатнулась назад.

Перед ней стояла женщина, чей возраст можно было угадать разве что по редким седым волосам. Два косящих глаза таращились на Сэмми из странно смещенных глазниц. Уголки рта асимметрично свисали вниз. Обнаженные в мрачной улыбке покрытые пятнами зубы торчали в разные стороны и маслянисто блестели. Кожа женщины была усеяна отвратительными лишаями, и от нее исходил мерзкий запах.

- Семь часов, - проворковало существо, и Сэмми в лицо ударило облако гнилостного дыхания.

Она смогла лишь беспомощно поднять руки, после чего из последних сил захлопнула дверь.

Трясясь,

Что, черт возьми, это было? Куда я попала? И чего хотело от меня это чудовище? Откуда оно взялось? Кто это?

Мысли Сэмми заметались. Как в трансе она подошла к шкафу, наугад взяла одно из платьев и натянула его. От трусов, прикрывающих бедра, и допотопного лифчика она отказалась. С досадой она поняла, что ей страшно. Даже очень страшно.

Сэмми расправила плечи, скользнула в черные простые полуботинки и накинула черное пальто на меху, которое висело на вешалке у двери.

Зимнее пальто в разгар лета!- подумала она, вышла из домика и зашагала по газону. Шаги замедлялись по мере того, как она замечала, что жуткая особа, с которой она только что познакомилась, уже ждет ее у двери веранды. Пот прошиб Сэмми не только из-за зимнего пальто. Медленно она подошла к странной женщине и очень долго поднималась по трем ступеням. Когда Сэмми оказалась перед этой явно изуродованной женщиной, та проворно схватила ее за руку, похлопала по тыльной стороне ладони и потащила за собой.

Уже в коридоре Сэмми почувствовала холод. Когда странная женщина вместе с ней вошла в столовую, Сэмми передернула плечами.Почему здесь так холодно? Как в склепе.

Но времени на размышления не осталось - она услышала голос Евы Латтайер:

- Закрой, пожалуйста, дверь и подойди. Я хочу тебя кое с кем познакомить.

Сэмми нерешительно направилась к торцу стола, где сидела старая дама. Рядом с ней, бледный и с полупрозрачной кожей, сидел маленький мальчик со странно редкими темными волосами. Когда Сэмми медленно приблизилась, она услышала голос старухи, будто издалека:

- Саманта, это мой сын Натан. Я хочу, чтобы ты его поприветствовала. Только, пожалуйста, не прикасайся к нему - ему это уже не очень полезно.

Кровь зашумела в ушах Сэмми, когда она остановилась перед мальчиком в инвалидной коляске, и ей пришлось ухватиться за спинку соседнего стула, чтобы не упасть в обморок. То, что сидело в этом кресле, когда-то могло быть веселым живым ребенком. Теперь это было по большей части просто мертвецом. И, вероятно, уже очень давно. Лицо было покрыто изящной восковой маской, законсервированное на вечность. Мертвые, ввалившиеся глаза застыли, глядя в никуда. Руки скрюченные, серые, неподвижно лежали на подлокотниках. Чуткий нос Сэмми, несмотря на холод, уловил: в комнате витал запах разложения. Хотела она того или нет, к горлу подступила тошнота.

- Да, поначалу так бывает, моя дорогая. Не беспокойся, ты быстро привыкнешь. К тому же Натан разделяет с нами не все трапезы. Не так ли, Натан?

И Сэмми едва не зашлась в истерическом хохоте, когда поняла, что старуха действительно ждет ответа.

Повинуясь жесту Евы Латтайер девушка села, но старалась почти не отрывать глаз от тарелки.

Уродливое существо, которого Сэмми все еще боялась, положило ей на тарелку мясо.

- Да, кстати, Саманта. Это моя дочь Эльвира. К сожалению, не лучшее из того, что мне удалось создать в этой жизни, и из-за некоторых обстоятельств она, к сожалению, не обладает ни полным умственным, ни внешним совершенством.

Сэмми смогла лишь молча кивнуть. Она отчаянно боролась с накатывающей истерикой. Еда при таких обстоятельствах была немыслима, поэтому она резала мясо на мелкие кусочки и двигала их по тарелке - лишь бы только чем-то занять руки. Ева Латтайер снисходительно улыбнулась.

Сэмми снова пришлось бороться с тошнотой, когда старуха как ни в чем не бывало принялась разговаривать с сыном. Не получая ответов, она делала вид, что все в порядке, и продолжала неестественно весело тараторить. И когда Сэмми уже показалось, что она не выдержит за столом ни секунды, Ева Латтайер подала знак вставать.

- Саманта, ты можешь помочь Эльвире подготовить Натана ко сну. Уложу я его сама, как каждый вечер.

Если я буду еще хоть минуту смотреть на этот разлагающийся труп ребенка, а тем более прикасаться к нему, меня вывернет так, что я уделаю весь пол! Что здесь за безумие? Мне нужно отсюда сматываться, и побыстрее.

Возможности сбежать у Сэмми не было, потому что Эльвира, дебильно улыбаясь, уже схватила ее за руку и потащила к инвалидному креслу. Стиснув зубы от омерзения и дыша ртом, чтобы не вдыхать смрад, Сэмми покатила коляску с останками Натана за Эльвирой. У старого грузового лифта жуткая дочь семейства показала ей, что Натана нужно задвинуть в лифт. Сама же Сэмми должна была спуститься с Эльвирой по лестнице.

В подвале виллы снова потянулись бесконечные коридоры, беленые и залитые холодным светом неоновых ламп. Здесь, внизу, было еще холоднее, чем в гостиной. Сэмми немного потеряла ориентацию.Где я? Это у них тут что, целый подземный бункер? И что дальше?

Эльвира остановилась перед герметичной дверью, открыла ее с помощью электронной панели доступа, вмонтированной в стену, и приказала Сэмми вкатить Натана в комнату за дверью.

У девушки перехватило дыхание от открывшегося зрелища.

Десять старомодных белых металлических кроватей выстроились вдоль стены, пять слева, пять справа. Посередине комнаты висела голая лампочка и тускло освещала деревянный стол под ней. Перед каждой кроватью стоял ребенок возраста Натана, бледный, в серо-голубой полосатой пижаме, с расширенными от ужаса глазами.

Эльвира велела Сэмми закатить Натана дальше в комнату. Затем она повелительно кивнула детям.

К изумлению Сэмми, мальчики и девочки послушно выстроились в шеренгу, и один особенно запуганный мальчик начал кланяться Натану, а затем сделал вид, что целует его мертвую набальзамированную руку.

Тошнота Сэмми усилилась. Она сделала шаг к мальчику, но заколебалась, оглянулась на Эльвиру - хотела получить ответы на вопросы, роившиеся в голове. Эльвира предостерегающе подняла указательный палец, но, прежде чем она успела что-то сказать, Сэмми уже обратилась к мальчику:

- Какого черта ты творишь? Прекрати! На хрена ты целуешь ему руку? Он же мертвый, твою мать. Это отвратительно. И ты не обязан это делать, если не хочешь.

Мальчик не отреагировал. Он лишь долго и пристально посмотрел на Сэмми, после чего, опустив плечи, отошел в сторону, уступая место девочке за ним. Тут самообладание Сэмми окончательно лопнуло. Несколькими энергичными шагами она оказалась рядом с коляской Натана и решила любой ценой помешать детям целовать руку трупу. Она схватила девочку за запястье, притянула к себе.

- Зачем вы это делаете? Пожалуйста, не надо. Кто говорит, что вы должны это делать? Латтайер? Да ответь же ты мне наконец!

Девочка только молча покачала головой, слеза скатилась по ее лицу. Она вывернулась из захвата

- Им нельзя с тобой разговаривать, - тихо сказала симпатичная темноволосая девочка.

Недоуменно Сэмми повернулась к ребенку: лицо бледное, тусклые темные кудри висят на плечах, но девочка была не в пижаме, как все остальные, а в старомодном платье с оборками. На шее у нее была довольно броская цепочка с рельефными бусинами, которые выглядели странно.

- Ах вот как! Значит, им нельзя со мной разговаривать? Кто это сказал? Эльвира? Латтайер? А почему тогда ты разговариваешь со мной?

Девочка помолчала с минуту, затем ответила:

- Я говорю с тобой, потому что для меня уже нет никакой разницы.

Сэмми открыла рот, чтобы что-то возразить, но передумала, когда заглянула в глаза ребенку. Ее взгляд говорил однозначно: никаких больше вопросов!

Кто эти дети? Почему они здесь? Их похитили? Истязают? Мне нужно убираться отсюда. Но сначала я узнаю, зачем здесь держат этих детей. А потом пойду в полицию!

* * *

На следующее утро Сэмми проснулась с мыслью о той памятной встрече с девочкой. Она видела довольно сумбурные сны и пока не могла осмыслить пережитое.

Сэмми молниеносно оделась. Она хотела во что бы то ни стало перехватить Еву Латтайер до завтрака, засыпать ее вопросами - а потом собрать вещи и уйти.

Пойти в полицию? Ты? Да брось, Саманта Ольшлегер!- пронеслось у нее в голове, когда она схватила пальто и вышла за дверь. -Кто же поверит тебе, бродяжке? Либо решат, что ты под кайфом, либо что ты психически ненормальная.

К ее удивлению, когда она дошла до гостиной, Евы Латтайер в доме уже не было. Вместо нее Сэмми встретила Эльвира и каким-то странно невнятным голосом объяснила, что она должна поторопиться, потому что хозяйка ждет ее в служебных помещениях.

Каких таких служебных? В похоронном бюро? Неужели Латтайер хочет уже сейчас выпустить меня на клиентов? Не лучшая идея, дорогуша!

Под строгим взглядом Эльвиры Сэмми быстро проглотила кусок тоста с маслом и запила кофе. Всего через несколько минут она уже оказалась в катакомбах дома. Эльвира снова повела ее длинными холодными и тускло освещенными коридорами к герметичной двери. Дверь открылась, когда Эльвира ввела код. Белые кафельные стены и новые неоновые лампы, заливающие холодным светом начищенные до блеска прозекторские столы, быстро показали Сэмми, где она находится. Если не считать множества странных инструментов в белых шкафах, нескольких раковин и жужжащих приборов, комната была пуста.

В одной из боковых комнат что-то с грохотом упало на пол, а затем Сэмми услышала тихое ругательство Евы Латтайер. Сэмми ни секунды не колебалась и решительно направилась в комнату, где, по ее предположению, была начальница. Она застала Еву Латтайер склонившейся над погружным резервуаром и секунду наблюдала, как та считывает температуру жидкости по одному из подключенных приборов.

Когда Сэмми подошла ближе, она невольно вскрикнула! В резервуаре, с уже зашитым Y-образным разрезом на груди, лежала та самая маленькая темноволосая девочка со вчерашнего вечера.

Сэмми почувствовала, как кровь пульсирует у нее в висках. Ее замутило, когда она заглянула в остекленевшие глаза девочки - казалось, в ее взгляде была мольба о помощи.

Я говорю с тобой, потому что для меня уже нет никакой разницы,- эхом отозвались в памяти слова девочки. Не отдавая себе отчета в том, что делает, Сэмми схватила Еву Латтайер за накрахмаленный кружевной воротник платья и затрясла.

- ЧТО ВЫ С НЕЙ СДЕ-ЛА-ЛИ?

Старая дама раздраженно, но без труда отцепила Сэмми от себя.

- А ну прекрати, юная леди, дай объяснить!

Сэмми посмотрела ей в глаза с полным презрением и грубым жестом велела продолжать.

- Ну хорошо! Очевидно, что научные изыскания тебя не особо интересуют. Тогда я покажу тебе сердцевину моей работы. Идем!

Сэмми бросила последний взгляд на мертвую девочку в мутной консервирующей жидкости, на секунду завороженно наблюдая, как волосы девочки все еще слегка шевелятся из-за измерений и взятия проб, которые проводила Ева Латтайер, а затем быстро отвернулась, чтобы последовать за своей так называемой начальницей.

Их путь снова пролегал через разветвленные коридоры. И снова они остановились перед одной из многочисленных гермодверей. На этот раз, когда дверь открылась, Ева Латтайер первой вошла в комнату и жестом велела Сэмми следовать за ней. Краем уха Сэмми услышала звук гидравлики - вход за ними автоматически запечатался.

Прошло несколько мгновений, прежде чем глаза привыкли к скудному освещению.

- Ультрафиолетовые холодные лампы. К сожалению, столь же необходимы, как и ледяной холод здесь внутри, - услышала она голос старухи, прежде чем ее мозг осознал увиденное.

Сэмми закричала. Она перестала, только когда Ева Латтайер влепила ей звонкую пощечину. Никто не проронил ни слова; тишина давила невыносимо.

В центре комнаты сидел разлагающийся труп-Натан в своей инвалидной коляске, наряженный в опрятный матросский костюмчик. У его ног съежилась фигура, которая, судя по всему, была занята тем, что строила башню из деревянных кубиков. Волосы у играющего мальчика были такими же редкими, как у Натана, и было очевидно, что он, вероятно, уже столько же времени мертв. Вокруг этих двух мальчиков Сэмми насчитала два с лишним десятка других детей. Некоторые девочки выглядели так, будто застыли прямо посреди игры - настолько естественно и живо они выглядели. Другие дети были мертвы уже много лет, и их лица превратились от разложения в гротескные маски. Маленькая светловолосая девочка сидела в детском кресле с подголовником, и казалось, будто она с упоением читает свою любимую книгу. Трупы двух мальчиков инсценировали спор из-за паровоза игрушечной железной дороги. Девчоночий труп с веснушками, еще хорошо сохранившийся, сидел за туалетным столиком - создавалось впечатление, что она стащила мамину помаду и делает первые попытки накраситься.

Сэмми уставилась на эту жуткую сцену расширенными глазами, затаив дыхание. Затем перевела взгляд на Еву Латтайер - так и подмывало заорать на нее, накинуться, выбить из нее всю чертовщину, отхлестать, впиться зубами, разорвать в клочья - но не сделала ничего подобного. Не смогла пошевелиться.

Наконец седовласая женщина заговорила:

- Это все друзья Натана. Они встречаются здесь каждый день, чтобы играть, как только у Натана заканчиваются уроки. Его обучает частный учитель. Есть ли что-нибудь прекраснее играющих детей, Саманта? - не дожидаясь ответа, она продолжила: - Как видишь, все эти годы после его смерти я не бездельничала. Я постоянно совершенствовала методы моего бывшего работодателя, перерабатывала, доводила до идеала и испытывала на своих

Измученный рассудок Сэмми отказался следовать за словами очевидно безумной Евы Латтайер.

Мне нужно немедленно убираться отсюда! Надо заставить эту психопатку открыть дверь.

Она обвела взглядом комнату в поисках чего-нибудь, что поможет ей сбежать. Рядом с дверью она заметила пожарный топор за стеклом.

Пока старуха все еще взахлеб рассказывала о том, как препарировала трупы детей, Сэмми незаметно схватила одну кеглю от игры в кегельбан. Она даже не хотела думать о том, что будет, если кегля не разобьет стекло с первого удара.

- Ах, пожалуйста, фрау Латтайер, меня сейчас вывернет. Может, продолжим разговор снаружи?

Старуха на мгновение запнулась, казалось, ее выбили из колеи. Наконец она милостиво кивнула:

- Хорошо, будь по-твоему. Я бы с удовольствием еще задержалась, посмотрела, как Натан играет, но если надо...

Сэмми энергично закивала и с удовлетворением увидела, что Ева Латтайер действительно повернулась уходить. Девушка отреагировала молниеносно.

Она разбила стекло кеглей и рывком схватила топор. Как в замедленной съемке она увидела, что старуха обернулась. Когда та поняла, что задумала Сэмми, она взвизгнула и подняла руку, защищая лицо. Пальцами другой руки она принялась шарить у себя в вырезе и вытащила маленькую красную кнопку на золотой цепочке. Дрожащими пальцами она нажала на нее - и долю секунды спустя дверь распахнулась, а коридор залил красный свет. Сирена завыла громко и пронзительно.

Удивительно быстро для своего возраста Ева Латтайер побежала по коридору, Сэмми - за ней. Краем глаза та заметила, что во время тревоги некоторые гермодвери открылись, а другие, наоборот, остались запертыми. Затем старуха растянулась на полу во весь рост. Сэмми наклонилась над ней и грубо перевернула на спину.

Сэмми увидела страх в глазах старухи. Выражение понимания того, что сейчас произойдет. Не раздумывая, она нанесла удар. Затем еще один. Била снова и снова. Пока брызги крови не залили лицо. Она поспешно вытерла рукавом кровь и отшатнулась.

Верхняя часть туловища была полностью уничтожена, от ударов внутренние органы вылезли наружу. Сэмми запустила руку в мешанину кишок и требухи и закричала, почувствовав влажное тепло на пальцах. Но она продолжала рыться, пока не нашла то, что искала. Решительным рывком она вырвала из мертвой сердце, с отвращением швырнула на пол и топтала его до тех пор, пока оно не превратилось в бесформенную массу.

- Это тебе за те жуткие цепочки, которые ты мастерила, сука! И за всех мертвых детей!

Она буквально выплюнула эти слова, а затем обессиленно прислонилась к стене за трупом Евы Латтайер. Ноги подкосились, и она сползла вниз. Сколько она просидела так, скорчившись, Сэмми не знала.

Первое, что она снова осознала, - как открылась гермодверь, ближайшая к покойнице. Она широким шагом перешагнула через тело и ввалилась в комнату, что лежала перед ней.

Стеллажи под самый потолок вмещали сотни, если не тысячи стеклянных банок - все с чудовищным содержимым: детские руки, ноги, эпидермис, мозги, бесчисленные детские глаза, головы целиком, множество торсов и даже изрядное количество целых плодов.

Сэмми нашла склад запчастей Евы Латтайер.

Она уже собралась развернуться, чтобы уйти, как пронзительный вой сирены оборвался. Тишина стала оглушающей.

Взгляд Сэмми скользнул от пробирки с формалиново-серой детской головой в сторону двери.

Там стояла Эльвира. Она обмотала вокруг рук цепочку из пластинированных сердец, словно четки.

Она злобно усмехнулась и решительно пробормотала что-то, чего Сэмми не поняла. Но по глазам она увидела, что та задумала.

Сэмми хотела помешать ей - топор все еще был у нее в руках. Бесполезно. Не хватило сил, все тело тряслось, и изнутри, и снаружи.

Прежде чем она все же сумела пересилить себя, Эльвира уже захлопнула перед ней гермодверь и заперла снаружи.

Тьма обволокла Сэмми, погружая в свои зловещие холодные объятия.

Перевод: Ёжи Туманов

Торстен Кюпер

"ИНТЕРВЬЮ С РАФАЭЛОЙ"

В эту субботу наступает конец света. По крайней мере, выглядит все именно так. Мощные порывы ветра выворачивают зонты наизнанку или вырывают их из рук, а дождь хлещет словно из пожарных гидрантов по наивным прохожим, которые отказывались верить, что назревает такой ужасный ураган. Апокалипсис бушует за окнами бара в полнейшей тишине. Будто смотришь немое кино про библейский потоп. В черно-белом формате.

Еще глоток торфяного шотландского виски. Тепло разливается по телу, заставляя забыть о мокрой одежде, прилипшей к телу. Черно-белое кино медленно превращается в цветное. Я бросаю виноватый взгляд на роскошную урну для мусора рядом с проходом в туалет - туда я только что выбросил свою электронную пластиковую сигарету. Затягиваюсь сигаретой, купленной у стойки. Виски и никотин расслабляют.

Заботиться о здоровье уже нет времени. Если повезет, я снова в деле. Позавчера позвонила Коринн. Вызвала на "аудиенцию", как она сама это называет. Она, гранд-дама бульварной журналистики. Именно для ее феминистско-массажно-тантрически-самостоятельно-в-ванне-до-оргазма-бла-бла-журнала для жен бизнесменов по саморазвитию - который некоторые называют берлинским ответом"Космополитену"- я снова должен писать на бумаге. На мой вкус, ее ботоксная писанина интеллектуально находится где-то между комиксом про лошадок для подростков, шведским каталогом мебели для самостоятельной сборки и брошюрой о расстройствах пищевого поведения.

Коринн смотрела на меня как на пятно на ковре своего ангара-кабинета и не скрывала, что ей противно дышать со мной одним воздухом. Я, наверное, широко улыбался, потому что знал: ни одна из страдающих булимией пациенток Коринн с дипломом журналиста, извергающих из себя тексты, на эту работу не годится.

Рафаэла О’Хара потребовала легенду. Мужчину, который знает свое ремесло, мастера своего дела, изобретателя расследовательской бульварной журналистики. Рафаэла О’Хара хочет дать это эксклюзивное интервьютолько мне.

Нет, я никогда всерьез не рассматривал

Моя стихия - красивые, богатые и то, что от них остается после пары лет в шоу-бизнесе. Честно говоря, эти сбитые звезды всегда нравились мне больше, чем сияющие новые светила на небосклоне. Я люблю свою работу. Удовольствие от нее капает с каждой моей строчки, пропитанной сарказмом, которые могли поставить крест на карьере. В те времена.

Но это было давно. Какому-то продюсеру не понравилось, что я написал о нем и пятнах на диване в его кабинете. Вот только незадача: ему же принадлежал и журнал, с которым у меня тогда был контракт.

Теперь я селебрити-блогер. Той рекламы на моем блоге и трех маленьких колонок едва хватает на уровень жизни, которого я мог бы достичь, если бы встал в очередь в центре занятости. О’Хара предлагает мне шанс вернуться. Она обеспечит мне камбэк, и в некотором смысле она мне это должна. Это я вытащил ее вперед, когда ее карьера уже начала затухать.

Ладно, мои статьи о ее долгих клинических больничных были спекулятивными. И четыре месяца в психиатрической клинике в Швейцарии ее менеджмент мог продавать как оздоровительный отпуск ровно до тех пор, пока в моем блоге не появились фотографии рыдающей О’Хары на групповой терапии у озера. Но именно эта пиар-кампания понадобилась ей, чтобы снова стать интересной для продюсеров. И теперь она снимается у Густлов - да, у того самого Густлов, здесь в Берлине - и интервью об этом она хочет дать только одному.

Мне.

Ее менеджер поздоровался со мной лишь коротким кивком, велел ждать у бара и больше не проронил ни слова. Сейчас он сидит в десяти метрах от меня на широком клубном диване, властно положив руку на подлокотник, и большим пальцем тыкает в смартфон. Время от времени меня награждают недобрым взглядом. Очевидно, он хотел бы приспособить меня для вытирания пола.

Когда Рафаэла входит в бар, это похоже на полное солнечное затмение. В тот же миг мир замолкает. Она энергично сворачивает за угол. Походкой, от которой топ-модель побледнела бы от зависти.

Она и так высокая, почти метр восемьдесят, но на шпильках, должно быть, все сто девяносто. Джинсы на ней такие узкие, что среднестатистическому подростку пришлось бы сломать бедра, чтобы в них втиснуться. Плюс короткий топ, открывающий взгляду прелестный пупок, окруженный татуировкой в виде звезды.

Это идеальное появление, за которым следуют взгляды немногочисленных гостей в эксклюзивном лаундже. Несмотря на солнечные очки, ее узнают. У О’Хары есть то, чему актеров не научишь, - харизма.

Она берет меня за руку, наклоняется, немного приседая ко мне, потому что в этих туфлях она выше меня. Касается губами моей щеки, и это ощущение странное, оно меня раздражает - мне кажется, я на долю секунды чувствую даже кончик ее языка.

-Замечательно, - шепчет она мне в ухо и затем, все еще держа меня за руку, добавляет громче: - Вживую вы выглядите даже лучше, чем на фотографиях в вашем блоге.

В этом она, разумеется, права.

- Для меня честь, Рафаэла. И огромное удовольствие, к тому же.

Ее рука скользит под рукав моей куртки.

- Вы попали в этот ужасный ливень. Совсем мокрый. До нитки. Вы простудитесь.

Я подмигиваю ей.

- Как может мужчина простудиться в присутствии восхитительной Рафаэлы О’Хары?

- Ловелас. Вы еще тот ловелас. У вас искорки в глазах, - при этом она поднимает указательный палец в укоризненном жесте. - Я была на вас немного зла из-за тех фотографий с Женевского озера. Никто не должен был об этом знать.

- Вы выглядели сногсшибательно в свете заката. Вот что увидели люди.

Тень пробегает по ее лицу и исчезает. Она медленно качает головой.

- Вы хуже, чем ловелас. Вы манипулятор.

Улыбка, которая следует за этим, - больше, чем просто пустая мимика для быстрого интервью на красной дорожке. Это та же самая улыбка, которую она дарила Клуни, Гиру, а в последний раз - тому толстому французскому обжоре, чьи фильмы я ненавидел еще до того, как он отлил посреди полного пассажирского самолета. Теперь эта улыбка - для меня. Постановочная, отрепетированная, сыгранная. Но моя. И я наслаждаюсь ею.

- Вы много обо мне писали в прошлом году. И вы были единственным.

Я дарю ей кривую улыбку, о которой знаю, что она иногда оказывает определенное, не стоит недооценивать, действие.

- Я большой поклонник вашего искусства.

- Сейчас вы просто мокрый, преданный пес, - oна усмехается. - Я уже готова забрать вас к себе домой.

- Большего я и не желаю.

Она тянет меня за собой, прежде чем я успеваю сообразить.

- Эксклюзивное интервью - не эксклюзивное, если весь бар может подслушивать.

Ее менеджер делает движение, чтобы встать. Она щелчком пальцев приказывает ему не делать этого.

- Даже не думай, Гектор, или я устрою здесь сцену, достаточно долгую и громкую, чтобы кто-нибудь снял все на свой смартфон.

Он откидывается обратно и бросает на меня взгляд, не оставляющий сомнений: он бы с удовольствием вышвырнул меня из отеля. С одного из верхних этажей.

В лифте Рафаэла нажимает самую верхнюю кнопку. 16-й этаж. Один из люксов. Ее взгляд устремляется на меня, и я вижу свое отражение в ее солнечных очках. Мокрые волосы, под ними - полный ожидания взгляд и легкая усмешка на моем лице. Она отвечает тем же.

- Какого цвета мои глаза? - хочет знать она.

- Сияющего зеленого.

Кончик ее языка скользит по губам.

- Есть мужчины, которые утверждают, что боготворят меня. Но цвета моих глаз они не знают. Даже коллеги, которые целовали меня, потому что того требовал сценарий или они сами, потом не могли вспомнить, какого цвета мои глаза. Вы настоящий почитатель, да?

Она снимает солнечные очки, зацепляет их за вырез топа и устремляет на меня эти невероятно зеленые глаза.

- Я кое-что вам подарю, - шепчет она, отворачивается, и на миг мне кажется, она не хочет, чтобы я видел, как она плачет. Но на самом деле она смеется, когда берет меня за руку и кладет на

Рафаэла занимает не президентский люкс, а свадебный. Отсюда сверху открывается потрясающий вид на штормовой Берлин, который скоро снова будет чествовать меня. В тени божественной Рафаэлы О’Хары.

Она садится за барную стойку в номере.

- Берите, что хотите, - шепчет она.

При этом она распускает косу, и пышные рыжие волосы стекают по ее плечам, как полновесное красное вино в бокал. Момент, который производит на меня такое впечатление, будто все это - кино, которое именно сейчас замедляется. Кино, в котором и я тоже актер.

- Ай! - oна внезапно вскакивает с барного стула, словно ее кто-то укусил. Прямо туда, куда две трети мужского населения земного шара охотно бы укусили сами. Теперь она стоит передо мной, хихикая, и потирает себе задницу. - О, как же я ненавижу, когда это случается.

- Вы ушиблись? - озабоченно спрашиваю я.

- О, нет, что вы, но было бы прекрасно, если бы вы мне помогли. Вы ведь поможете?

- Для меня это честь.

Однако я не ожидал, что она сейчас развернется, расстегнет джинсы и позволит им соскользнуть вниз.

Снаружи, несмотря на непогоду, только что взошло солнце. Или, лучше сказать, луна. Прекрасная полная, но слегка бледная луна. На мгновение я забываю дышать при виде едва заметных стринг, тонкая тесемка которых пересекает ее ягодицы так глубоко, как трансатлантический кабель пересекает океан. Сверху их совсем не видно, но они там есть. Великолепная задница, которая...

С ней что-то не так. Не с левой ягодицей. Та совершенно прекрасна. Формой совершенна и аппетитна, как экзотический фрукт. Но вот правая. В ней проступает отчетливая грань - будто сиденье стула оставило на ее заду отпечаток.

- Очень осторожно, - шепчет она мне.

У меня пересохло во рту.

- Что?

- Как мило, вы смущены. Вы должны провести по этому месту рукой. По правой ягодице. Совсем легко. Тогда оно встанет на место.

- Встанет на место?

- Подушечка, - a когда я все еще не двигаюсь: - Имплант. Неужели вы думаете, что мать-природа одарила бы сорокатрехлетнюю женщину таким идеальным задом? Даже Рафаэла О’Хара состоит из плоти и крови. Просто нашелся добрый человек, который вложил в нее много денег. Ну же, я знаю, вам это понравится.

В этом она, безусловно, права. Очень немногие мужчины удостоились привилегии прикоснуться к упругому заду Рафаэлы О’Хары. Я мог бы представить себе что-то похуже, чем эта богиня передо мной со спущенными до щиколоток джинсами, моя рука на ее заднице мечты - которая сейчас, правда, выглядит так, будто она при парковке задним ходом не заметила столб.

Я делаю, как велено, и провожу кончиками пальцев по грани на ее ягодице.

- Немного сильнее.

Я подчиняюсь и этому. И внезапно все становится таким, как должно быть. Она откидывается на меня спиной и улыбается мне снизу вверх.

- Вы только чтоспасли мне задницу. Вы это понимаете?

- Мне было приятно.

- Я не сомневаюсь. Мой герой. Сначала моя карьера, теперь моя задница. Как мне вас отблагодарить?

Я молчу и улыбаюсь.

- Ловелас. Я прекрасно знаю, чего вы хотите, - oна стряхивает джинсы с ног, делает шаг ко мне, теперь снова выше меня. - Грязных секретов. Вот чего вы хотите.

Ее подмигивание сногсшибательно. В такой совершенной форме я видел еe как минимум в четырех ее фильмах. Я даже помню, в каких именно сценах.

- Моя задница была дорогой. Моя грудь - еще дороже, - признается она. - Как думаете, инвестиция стоила того?

- Вы восхитительная женщина, Рафаэла. Без колебаний назвал бы вас произведением искусства.

Рафаэла тихо смеется.

- Вода.

- Что?

Она делает еще шаг ко мне. А затем стягивает топ через голову. Рафаэла О’Хара. Только в трусиках и лифчике, здесь, со мной, в ее номере. Первый день моей новой карьеры обещает новые вершины.

- Можете прикоснуться к ним, если хотите.

- Я...

Я писака. Мой речевой центр тоже находится в левом полушарии, наверное, чуть более развит и крупнее, чем у других. Другими словами, это обычно самая кровоснабжаемая область моего мозга. Но сейчас вся кровь внезапно устремилась в совершенно другое полушарие, и наверху воцарился полный вакуум красноречия.

Она проводит языком по губам.

- Только не говорите, что вы этого не хотите.

- Я...

На самом деле мои руки уже давно там. По крайней мере, мой мозг - то, что от него осталось, - уже несколько секунд снова и снова прокручивает всю последовательность действий. И все же я не перехожу к делу.

- Вода, - повторяет Рафаэла.

Я понятия не имею, о чем она говорит. Принести ей стакан воды?

- Я не понимаю...

- Импланты с физраствором. Их можно увеличивать. В любое время. Инъекцией солевого раствора. Доступ - под грудью, - oна наклоняется ко мне, шепчет: - Если хотите, я приподниму их для вас и покажу вам доступы. Вообще-то инъекции мне должен делать врач, но чаще всего это делает визажист. В зависимости от того, насколько большой грудь должна быть в фильме, - oна пожимает плечами. - Можно сделать и цифровым способом, на компьютере. Лохан грудь уменьшали графически, когда она снималась в фильме для более молодой аудитории. Видимо, не хотели, чтобы какой-нибудь подросток использовал ее как дрочильный материал. А Кидман, кажется, увеличивали. Но зачем платить за дорогую постобработку, если можно все точно подогнать заранее?

Она возвращается к барному стулу, на этот раз садится заметно осторожнее. Затем выдергивает из салфетницы салфетку и промокает лоб. Остается бледная полоса с легким сероватым оттенком.

- Больше видимости, чем сути, не так ли?

Она комкает салфетку, кладет бумажный шарик на стойку, и я внезапно понимаю, что эта серая полоса - ее настоящая кожа под макияжем. Ее шпильки с грохотом падают на пол, она закидывает ногу на ногу. Мой взгляд скользит по ее странно бледным ступням. Искривленные, смотрящие внутрь пальцы, ломкие желтые ногти, неестественно загибающиеся вперед.

Она замечает мой взгляд, разглядывает свои пальцы ног.

- Похоже, я пропустила один-два сеанса педикюра. В моих фильмах эту роль всегда играли дублерши. К сожалению, это было необходимо из-за моей маленькой анатомической особенности.

Она раздвигает

- Отвратительно, правда? - хрипло хихикает Рафаэла.

Она кашляет. Не изящно, как леди, а тяжело, влажно. Выплевывает что-то в салфетку и тщательно кладет ее обратно на стойку.

Что-то меня беспокоит в ее улыбке. Не только желтоватый оттенок кожи на лбу и внезапно охрипший голос. Один уголок ее рта улыбается, другой, похоже, пытается последовать его примеру, но не достигает и половины нужной высоты.

- Снова началось? - oна вздыхает. - Вы тоже заметили асимметрию, да? Поверьте, на ощупь это еще хуже, чем выглядит. Хотите сфотографировать, как я делаю себе инъекцию? В смысле, вообще-то мне, конечно, нельзя, но я использую столько этого добра, что не хочу каждый раз вызывать врача и уже неплохо освоилась сама. Только вот с дозировкой у меня всегда небольшая неловкость. Я никогда не была человеком цифр. Не мое.

Рафаэла нащупывает за спиной футляр, достает оттуда уже набранный шприц.

- Ботокс. Вы знали, что это не что иное, как нервный яд? О, чуть не забыла.

Она тянется через стойку, наливает себе стакан шотландского виски и спрашивает, не хочу ли я тоже. Я отказываюсь и наблюдаю, как она ставит стакан на соседний стул, затем засовывает два пальца в рот так, что это кажется мне странно знакомым. Мой дедушка делал то же самое, когда делал то, что сейчас делает Рафаэла.

Ее зубной протез с глухим стуком, похожим на звук падающих кубиков льда, плюхается в виски. Ее слова становятся невнятными.

- Не так-то просто в 43 года при росте 178 сантиметров сохранять объем талии четырнадцатилетней девочки. Стоматологи умеют творить чудеса. Но от всей этой рвоты... В конце концов, там уже нечего было спасать, а моя челюсть в таком плохом состоянии, что об имплантах не может быть и речи.

Она втыкает шприц себе в щеку и нажимает на поршень. Из прокола выступает крошечная капелька крови.

- Это не больно. По крайней мере,ужене больно. Но когда ботокс начинает действовать, протез внутри так ужасно давит, - oпущенный уголок рта опускается еще ниже.

- Может, мне все-таки кого-то позвать? Вашего менеджера? Врача?

Она соскальзывает со стула, приближается ко мне.

- Не надо. Я хочу быть красивой для своего почитателя. Вы - мой герой, вы вернули мне карьеру. Знаете, я бы исполнила для вас любое желание, какое бы вы ни загадали.

К своему ужасу, я прекрасно понимаю,чтоона мне предлагает.

Но то, что ковыляет ко мне, - это не Рафаэла О’Хара. Это Рику Браунинг в костюме жаброчеловека из фильма"Тварь из Черной лагуны".

- Я же знаю, что вы меня хотите. И я вас тоже хочу. Вы спасли меня, вернули меня. Идите же сюда. Вы получите самое эксклюзивное интервью, которое только можно вообразить. Я открою вам каждый секрет.

- Я сейчас позвоню вашему менеджеру, миссис О’Хара. Думаю, вам нужно... - я хочу сказать "помочь", но передумываю, - ...отдохнуть.

- Уже уходите? Уже утолили свое любопытство? Но вы же еще не все знаете! Подойдите ко мне, проникните внутрь Рафаэлы О’Хары - той, которую вы вернули, хотя она не хотела возвращаться.

- Вы больны.

- Больна? Больны те вуайеристы снаружи, которым все мало. Которые роются в моих мусорных баках, как крысы, в надежде найти ношеные трусики или кто знает что еще. А больны жадностью те, кто создал Рафаэлу О’Хару.

Она медленно стягивает трусики по бедрам.

- Идите же сюда. Смотрите внимательно. А потом избавьте меня.

Я молча смотрю на нее.

Рафаэла слегка наклоняет голову.

- Вы удивительны. Какой мужчина сейчас смотрел бы мне в лицо? А вы смотрите. Но главного вы не видите. Смотрите же. Смотрите внимательно, - eе рука медленно скользит между бедер, и я слежу за движением. - У меня есть кое-что для вас. Для вас и ваших читателей.

Теперь я вижу,чтоона для меня приготовила. Она протягивает мне это, как может. У меня выворачивает желудок, когда я понимаю, в чем дело. Что на самом деле означали все эти больничные палаты и терапии в последние годы. Рафаэла О’Хара не просто хочет перестать существовать. Она никогда не существовала. Рафаэла - это Рафаэль.

Мне нужно отсюда выбраться. Хочу оставить этот гостиничный номер, Рафаэлу, этот кошмар позади.

Гектор, ее менеджер, вошел в комнату абсолютно бесшумно.

Теперь он стоит прямо у меня за спиной, направив на меня ствол с глушителем. Но его любящий взгляд обращен не на меня, а на Рафаэлу.

- Только не снова, дорогая, - шепчет он. - Это уже третий раз в этом году. И мы оба знаем, что завтра ты пожалеешь об этом. Точно так же, как с тем итальянским папарацци или французским телерепортером. Требуется несколько часов, чтобы вычистить такого типа из гостиничного номера. Я не могу заставить их всех исчезнуть, дорогая. Мы зависим от этих людей. Не только миру нужна Рафаэла. Ты нуждаешься в мире еще больше.

Никакой горячей точки, никакой зоны боевых действий, просто не самый лучший отель в чертовом Берлине. В конце концов я все равно попал под перекрестный огонь.

- Послушайте, что бы здесь ни происходило, все останется в этой комнате!

- Разумеется, останется в этой комнате, - Гектор криво улыбается. - Вы ведь боготворите ее так же, как и я. Значит, мы защитим ее вместе. Каждый по-своему.

Он поднимает пистолет к моему лбу, его палец на спусковом крючке слегка двигается.

Так вот каково это, когда тебе смотрят прямо в...

Перевод: Ёжи Туманов

Йо ван Каркас (Ванесса Кайзер и Томас Карг)

"ПРОТИВОПОЛОЖНОСТЬ СОВЕРШЕНСТВА"

Когда же она наконец сделает это?- думал Давид, который уже целую вечность, казалось, сидел на корточках за кустами с биноклем. Но корова не собиралась делать ничего, кроме как лениво жевать сено и расхаживать туда-сюда. Казалось, она насмехалась над Давидом, хотя не могла его заметить. Как она заводила его своей походкой, покачивая задом из стороны в сторону, будто знала, как он прекрасен. Но она, конечно, ничего не знала, как и все остальные. Она жила своей глупой жизнью на свежем воздухе и скоро ляжет спать, потому что сумерки уже подходили к концу.

Многочасовая подготовка и бесконечное ожидание, во время которого ему приходилось терпеть пульсирующие яйца и жадную постоянную эрекцию, не могли быть напрасными! Черт возьми, почему эта грязная скотина

Почему сейчас нет?

Другие коровы на лугу давно сделали это, некоторые даже несколько раз, но эта - все еще нет. Давид чувствовал, как в нем поднимается усталость и присоединяется к запертой в клетке похоти.

И как раз когда Давид подумывал наказать скотину, отрубив ей голову и подрочив на ее долбаный труп, на траву плюхнулась первая куча.

Глаза Давида расширились, сердце запрыгало, как на батуте, кровь зашумела в теле.

За ней последовала еще одна порция дерьма.

Давид сунул бинокль обратно в сумку через плечо и поднялся из-за куста. Бедра затекли, их свело судорогой. Но он проигнорировал боль, думая только о дерьме, которое только что покинуло коровий зад, и о своем каменном члене, который сейчас хотел туда войти.

Перекинув сумку через плечо и устремив взгляд на цель, он позволил похоти вести себя вперед. Пот струился по голой коже, трава шелестела под быстрыми шагами. Он оторвался от земли, чтобы перепрыгнуть через проволочную изгородь, но зацепился и кубарем полетел на пастбище. Кровь потекла по лодыжке, но он просто вскочил и побежал дальше, не сводя глаз с коровы, которая по-прежнему тупо глазела по сторонам. Даже когда Давид приблизился, она не реагировала. Времени у нее почти не осталось, прежде чем он вытащил из сумки кувалду и с размаху раздробил ей две правые ноги.

С ревом корова рухнула.

Как бешеная, она дрыгала оставшимися двумя ногами. После еще одного удара она дрыгала только задней.

Давид убрал кувалду, достал топор и отрубил ногу.

Затем он сложил руки лодочкой, чтобы поднять коровий навоз с земли. Дерьмом он намазал свой член, пока корова кричала от боли, а он сам стонал. Остатки из руки он размазал по лицу и щекам. Запах был невероятно возбуждающим.

Коровий навоз был лучшим, сразу после козьего. Только он ненавидел это жалкое визжание раненой коровы с самого начала полового созревания. Но чтобы опустить зад такого животного достаточно низко и помешать ему сбежать, так было надо. И в конце концов ко всему привыкаешь. К тому же кровь была желанным гостем на твердом члене Давида, поэтому он нагнулся за ногой, чтобы размазать жидкость по своему паху.

Дал себе немного времени насладиться моментом. Приятный запах в носу, вкус во рту, покалывание на коже, пальцы в ушах, чтобы заглушить крики, - и жирное, аппетитное вымя с четырьмя толстыми сосками перед глазами.

Давид схватил мотающийся коровий хвост, поднял его и вогнал свой член как можно глубже в зад скотины. Так ей и надо, раз она заставила его возбудиться. Теперь его хер торчал в ее скользкой дыре и загонял часть дерьма обратно. Ее дрожь. О, да! Ничто, нет, действительно ничто не ощущалось приятнее, чем дрожь издыхающей коровы.

Конечно, он кончил быстро, все-таки он трахал корову мечты с огромным выменем. Когда закончил, он схватил топор.

Только один раз до этого он утруждал себя дослушать стихающие крики до конца, но тогда его чуть не застукал какой-то любопытный ублюдок. Люди вообще любопытны, а ублюдки тем более. Нет, если уложиться в пять минут – туда-сюда, туда-сюда, это и безопасней, и вполне достаточно.

Давид поспешил отрубить вымя и исчезнуть, пока его никто не застал. Корова снова умерла чертовски громко.

* * *

- Хааа... - протянул Райнер с наслаждением и отступил на несколько шагов. Он поднял руки и рассмотрел скульптуру сквозь рамку, которую наметил ладонями. - Восхитительно! Просто восхитительно!

Еще немного - и изогнутые линии можно было бы довести до совершенства, соединить части в единое целое и свести в мощную мелодию, подобно голосам хора. Он, Райнер Хоэнштольц, был композитором, аранжировщиком и дирижером в оркестре красоты и грации.

Нахмурившись, он осмотрел каркас с левой задней стороны скульптуры. От него нужно было избавиться. На его место должно было встать только одно, особое произведение - и тогда композиция будет завершена. Его композиция. Уже через несколько дней наступит великий момент: презентация перед беспощадными взорами критиков. Тогда Райнер докажет своей публике, что он величайший гений нашего времени.

Он взял трость и, прихрамывая, направился к двери. Будет ждать в мясной кухне. Там, где он сможет обработать доставку без дальнейших задержек. Он взглянул на часы: 0:28. О пунктуальности его никудышный брат не имел ни малейшего понятия, как и об искусстве. Этот верзила, негодяй Давид - дышащая противоположность совершенства, постоянное насилие над эстетикой и издевательство над человеческим интеллектом.

Сколько раз за последние годы Райнер воздевал руки к небу?

- Твои творения полны изъянов! - укорял он Бога. - Взгляни на моего брата, взгляни на мою ногу - ты не знаешь, что такое красота. Но я сделаю лучше тебя!

Бесчисленное множество раз он рвал на себе волосы - ибо, несмотря на отсутствие чувства эстетики и совершенства, Богу удалось то, что Райнеру было недоступно так долго: он вдохнул жизнь в свои творения.

С этим преимуществом было покончено, с тех пор как Райнер разработалсмесь- идеальный отвар для сохранения живости. Идея давно лежала на поверхности, он просто долго не мог ее разглядеть. В подходящих пластинационных средствах у него никогда не было недостатка, он много путешествовал, чтобы приобрести самые экзотические и эффективные ингредиенты, но результат никогда не был убедительным. Нет, чтобы создать нечто, выглядевшее настолько живым, будто оно полно жизни, оно должно быть слеплено из жизни: из настоящей плоти.

С тех пор как Райнер начал добавлять в консервирующий раствор часть мяса своих экспонатов в виде пюре, а затем заново наполнять их собственной жизнью, результат казался ему невероятно настоящим, полным жизненной силы и...

- А вот и ты, старик, опять прячешься на своей бойне?

Райнер почувствовал, как волоски на затылке встали дыбом. Его передернуло от этого "старика" и "бойни".

- Не прячусь, а работаю, творю, сколько раз тебе говорить? Впрочем, ладно, все равно. Показывай, что ты для меня принес.

- Что ты хотел, то я и принес.

Райнер проигнорировал тупой блеск в глазах брата и взял огромный холодильный контейнер, который Давид снял со своих могучих плеч. Руки Райнера дрожали, когда он открывал застежки. На свет появилась великолепнейшая коровья нога, которую он когда-либо видел. У него потекли слюнки, как всегда, когда он прикасался к красоте. Благоговейно он провел кончиками пальцев по холодной

- Круто, мужик, а? - ворвалась тупость Давида в святость момента.

- Заткнись, ты ничего не смыслишь в красоте!

- Да я-то смыслю, - буркнул Давид.

Когда брат собрался снова что-то сказать, Райнер прервал его жестом руки.

- Отнеси ногу туда, и чтобы духу твоего здесь не было! - oн поднял взгляд к потолку. - Господи, за что ты послал мне такого пустоголового брата?

Вскоре Давид исчез.

Взгляд Райнера снова упал на коровью ногу, которая с тихой грацией ждала его на рабочем столе. Его и его заботливых рук, которые принесут ему завершение. Счастливая улыбка расплылась на его лице, когда он взял в руки нож для разделки.

* * *

Это не сработало. Скульптура была впечатляющей, нога прекрасной, все пульсировало жизнью - но соединенные вместе они не давали того, что Райнер задумал. В недоумении он разглядывал свое творение сквозь рамку, образованную окровавленными руками. Куда бы он ни пошел, из какой бы перспективы ни смотрел... это была катастрофа.

Он перевел дух и углубился в созерцание творения. Он разложил взглядом целое на отдельные части, мысленно переставляя их. Восемьдесят четыре компонента от восьмидесяти четырех животных были заключены в этой скульптуре, большинство - как ингредиенты для смеси. Только самые великолепные стали видимой частью.

Райнер провел руками по контурам своего творения. Задняя часть удалась ему особенно хорошо - блестящее соединение крестцов кобылы, быка и сбежавшей суки. Он улыбнулся. Ее хозяин мог бы гордиться, если бы знал, для какой благородной цели его питомец отдал свою жизнь и к какой вечной славе он вознесся.

Снова у Райнера потекли слюнки, пока он прижимался щекой к ягодице кобылы и проводил рукой по великолепному изгибу.Красиво, так красиво!

- Ты у нас фанат лошадиных задниц, старик! - дразнил его Давид позавчера.

Этот пустоголовый болван!Он, Райнер, был ценителем красоты, тогда как его развратный брат был лишь ее потребителем. Не больше, чем раб своих извращенных желаний, над которыми он никогда не обретет контроль.

Сантиметр за сантиметром Райнер гладил заднюю часть, ощупывая каждый участок, каждую складочку, пока его рот снова наполнялся слюной. Он любил такие интимные моменты, которыми делился со своими творениями. Он любил чувствовать их в полноте и понимать - пока они наконец не заговаривали с ним.

И сейчас случилось именно это. Когда пальцы Райнера скользнули сзади между ног его творения и погладили низ живота, когда он в блаженстве закрыл глаза... тогда его животное заговорило с ним. И наконец он понял, чего не хватало.

Не мешкая, он схватил трость и, прихрамывая, направился к двери подвала. Он едва мог сдерживать волнение, поднимаясь по лестнице. Быстрый взгляд на часы показал, что ночь уже прошла: 06:38. За работой он забыл об усталости.Надеюсь, Габриэль еще не ушла в университет.Она была ему нужна, прежде чем он сможет заняться поиском последнего ингредиента. Он любил ее, она была его музой. Только когда он погружался в безупречность тела Габи, он мог проверить свои озарения. Она была зеркалом его души.

Измученный и запыхавшийся, он преодолел последнюю ступень на первый этаж. Он ненавидел лестницы сколько себя помнил; с его больным коленом он никогда не мог хорошо по ним подниматься. Он все еще тяжело дышал, когда прошел через гостиную.

- Райнер?

Габриэль!Она еще была здесь. В штанах Райнера почувствовал влажность. Он улыбнулся.

- Райнер, ты забыл? Поднимись, пожалуйста, наверх, ты же знаешь...

Улыбка погасла. Сегодня был день, когда его жена должна была прочитать эту большую лекцию перед ста пятьюдесятью специалистами, и пресса тоже будет. Обычно перед такими мероприятиями она просила его совета по поводу одежды. Из них двоих у него был лучший вкус.

- Да, мой зайчик. Я иду!

Он сжал кулаки от разочарования. Ему хотелось овладеть ею, а затем завершить свое творение, но если он откажет Габриэль в ее просьбе, она накажет его, отказав ему в его.

Смирившись, он ухватился за перила и стал подтягивать себя вверх по лестнице на второй этаж. Совершенство подождет.

* * *

Сон Давида, несмотря на каменный матрас, был глубоким и восстанавливающим. Даже землетрясение не разбудило бы его. Наконец его разбудил член. Твердый и большой, он оттопыривал одеяло и будил Давида непрекращающейся пульсацией. Довольство быстро уступило место оглушающей похоти.

Он бросил взгляд из крошечного окна на чердаке. Было еще темно. Не важно, заправка все равно работала круглосуточно. Как бы ни торчал его стояк, без утреннего пива он не сделает ничего. Даже не подрочит. "Руки-призраки" - так он всегда называл это состояние, когда в пьяном угаре почти не чувствовал рук - зато низ живота чувствовал вдвойне остро.

Он быстро натянул на себя кое-какую одежду, разбросанную между пустыми бутылками из-под пива, их осколками, заплесневелыми остатками мяса и засохшей кровью на полу. Когда он поднял драные штаны, из-под плесени выползли маленькие белые твари. Он сунул пригоршню в рот.Завтракать полезно, так всегда говорила мама.

Четверть часа спустя он вернулся с упаковкой пива под мышкой. Давид ухмылялся, думая только о том, как будет пить и дрочить. До самого вечера. Давид протопал вверх по лестнице. Когда он проходил через первый этаж, из спальни Райнера донесся ужасный звук.

- Какое из двух выглядит солиднее? - у этого человеческого существа был отвратительный голос.

Затем он услышал своего брата:

- В этом ты выглядишь красиво, но и в том тоже - ты всегда выглядишь сногсшибательно, мой зайчик.

- Я сегодня буду говорить перед сотней людей, и хочу выглядеть не сногсшибательно, а профессионально! Помоги же мне, пожалуйста!

Вздох.

- Да, знаю, Габи. Прости мою бестактность. Вот это идеально подходит для твоей лекции по классицизму.

Затем послышался только резкий цокот. Вероятно, туфли на высоких каблуках этого человеческого существа. Отчаянная попытка подражать копытам убойно сексуальных пастбищных животных. Волоски на затылке Давида вставали дыбом каждый раз, когда он слышал Райнера и эту женщину вместе. Он был просто рад, что ему не приходится иметь дело с этой чушью; что он сделал правильный выбор в жизни. Райнер хоть и говорил всегда:

- Ты жалкий тип, Давид. Если бы я не обещал маме кормить тебя, ты бы спал под мостом.

Но на самом деле жалким типом был Райнер!

Хорошо, что этот тип сослал его на чердак, где его уже ждало вымя, которое не станет возражать.

* * *

Давид

Пот кипел у него на лбу, вены выступили на дрожащем теле, и из глубины горла вырвался сладострастный вздох.Да! Да! Да! Сейчас!

В этот момент дверь распахнулась с грохотом пистолетного выстрела. Как таран, ворвался Райнер.

- Вымя!

Нет! Нет! Нет!

- Мне нужно вымя! Срочно! Где ты его спрятал?

Давид поспешно спрятал вымя под одеялом.

- Что?

- Черт возьми, я знаю, что оно у тебя! Где оно?

Несмотря на костыль, Райнер заметался по комнате.

Давид отпустил свой член и поднялся.

- Что? Где что?

- Ты всегда отрезаешь коровам вымя! Не притворяйся тупее, чем ты есть! - Райнер с размаху ударил Давида по лицу тыльной стороной ладони.

- Ай! - взвизгнул Давид, хватаясь за щеку. - Я правда не знаю, о чем ты, бро!

- Господи! Оно здесь?! - Райнер открывал одну дверцу шкафа за другой и снова захлопывал их.

- Эй, прекрати! Я же принес тебе ногу, чего тебе еще надо?

Давид встал, но удар костылем по ребрам заставил его взвыть. Райнер был тощим коротышкой по сравнению с ним, но этот удар его брат оттачивал долгие годы. Обычно Давид никогда не приближался к костылю, которого смертельно боялся с детства. Но здесь речь шла о его вымени!

Затем Райнер направился к кровати и...

- Вот оно!

...поднял вымя обеими руками так осторожно, будто оно было стеклянным.

Давида охватило отчаяние. С ноющими от боли ребрами он попытался шагнуть ближе к Райнеру.

- Не смей вставать у меня на пути! Ты знаешь, что будет. Полиция уже давно ищет этого живодера, и я могу сказать им, где его найти...

Давид рухнул спиной на кровать, словно ему переломали ноги, и увидел, как его брат уходит с выменем. Одинокая капля на головке члена Давида стекала, как слеза.

* * *

Словно Святой Грааль, Райнер нес вымя, которое он спас из чумного сарая Давида, вниз, в свой надежный причал - в мастерскую увековечивания. Он улыбнулся при мысли о том, что понятия Pая или Aда не обязательно привязаны к таким атрибутам, как "верх" или "низ". В его доме порядок был обратным.

Он уделил этому достаточно времени и подарил жемчужине своего творения всю свою любовь, чтобы наполнить ее новой, сочной жизнью. Он тщательно приготовил смесь, вскипятил и остудил ее настолько, чтобы можно было наполнить ею вымя. Райнер впрыснул все, что у него было, и вымя впитало это, пока нежная кожа не натянулась. Затем он пришил толстый кусок прямо между вздыбленными передними ногами скульптуры и отступил на шаг, чтобы лучше рассмотреть.

Да. Так хорошо.Райнер ощутил эстетику, она пронзила его поясницу, словно мягкий электрический разряд. Дрожащей рукой он вытер слюну с уголков губ и подошел вплотную к своему творению. Нежно погладил круглое вымя, которое висело на уровне его лица. Он едва мог совладать с собой. Его глаза увлажнились при виде этой красоты, а в штанах стало тесно. Вены извивались, как жирные черви, под натянутой кожей вымени, соски торчали, как трубки раздутой волынки.

Райнер еще раз погладил вымя, затем отвернулся. Как же он сейчас тосковал по своей жене. Он надеялся, что сегодня вечером она не будет слишком уставшей, когда он захочет с ней выпить. Выпить - и не только.

* * *

Вечером был праздник, и ночь обещала быть не хуже. Лекция Габриэль даст новый толчок ее карьере, поэтому ее настроение было не менее эйфорическим, чем у Райнера. Они роскошно поужинали, хихикали, как подростки, и напились лучшим виски. И наконец занялись любовью - грязно и громко, как любил Райнер. Габриэль терпела все, даже "игру в свинку" со своей грудью, которую она обычно почти никогда ему не позволяла, потому что считала это извращением и чувствовала себя при этом "коровой в стойле". Все было великолепно, и Райнер должен был быть счастлив.

Но он не был.

Со слезами на глазах он стоял перед своей скульптурой и в сотый тысячный раз спрашивал себя, как еще вчера мог считать ее совершенной. Она была прекрасна и приблизилась к завершению - да, но не более того. И было настолько очевидно, что с ней не так, что Райнер проваливался сквозь землю от стыда. Почему он не видел этого раньше? Проблемой была не что иное, как сама голова.

Тяжело опираясь на трость, Райнер поплелся к лестнице в подвал. Разочарование было почти невыносимым, как свинцовый плащ, оно легло на плечи и придавило его. Где ему так быстро раздобыть подходящую голову? Через четыре дня открытие. Один день ему нужен на подготовку, и еще один - чтобы доставить скульптуру в выставочный зал. И ему нужна была не просто какая-то новая голова. Ему нужна былаособенная, достаточно прекрасная для его шедевра.

Внезапно Райнер почувствовал себя старым. Бесконечно старым.

Когда он вошел на кухню, его жена стояла на своем обычном месте и дула в чашку. Она стояла там каждое утро, наскоро глотая кофе. Его раздражало, что она не признает культурного завтрака за столом, но он перестал настаивать. Его Габриэль была гордой, уверенной в себе женщиной. Увидев его, она подняла брови.

- У тебя ужасный вид, - сказала она. - Принести таблетку от головы?

Райнер отмахнулся.

- Против моей головной боли не поможет ни одна таблетка в мире, Габи. Это катастрофа! Не меньше, чем катастрофа!

Он подошел к кухонному окну и выглянул наружу. Там, у садовой калитки, воробьи прыгали в кусте можжевельника, щебетали и наслаждались первыми лучами солнца. Райнер тоже стоял в золотом пятне света, но ему было все равно.

- Мое творение, - начал он. - Оно все еще несовершенно.

- Но вчера ты говорил...

- Вчера было вчера.

- Ты уверен,

Райнер промолчал. Что бы он мог сказать? Да, он был уверен. Но он и сам не понимал, откуда взялась эта уверенность.

Он услышал, как жена поставила чашку на стол и подошла к нему. Мгновение спустя ее руки обвились вокруг его талии. Она положила голову ему на плечо, и ее запах - фиалки и ваниль - окутал его.

- Дай себе время. Когда тебе станет лучше, мир снова будет выглядеть иначе. И твое творение - тоже.

Он повернулся к жене. Ее глаза были зелеными, как весна, и смотрели на него с уверенностью.

- Ты справишься, Райнер. Ты всегда получал все, что хотел, правда?

Райнер кивнул, и жена улыбнулась.

- Мне пора. Дела не ждут! - сказала она, обняла его еще раз и поцеловала.

Вскоре он услышал, как захлопнулась входная дверь. Каблуки Габриэль зацокали по дорожке. Он смотрел ей вслед из окна. Когда она свернула за угол, он заметил под дубом своего брата. Тот выглядел как бродяга в своем отвратительном, грязном спортивном костюме и с ежедневным запасом пива с заправки под мышкой. Давид уставился на него, и Райнер узнал отвращение во взгляде брата. Должно быть, он видел через окно, как они целовались с Габриэль. Что только пошло не так с Давидом, что он боится женщин и предпочитает им зад любого животного?

Райнер вздохнул и открыл окно. Бесполезно размышлять, был ли Давид ошибкой Бога или сам Aд изрыгнул его на землю. У него не было выбора. Ему нужен был этот кретин.

- Давид, зайди, нам нужно поговорить!

Его брат виновато поднял на него взгляд.

- Я только чуть-чуть пописал на дерево, честно, бро!

Райнер нетерпеливо махнул рукой.

- Мне все равно! Есть кое-что поважнее. Заходи! Для тебя есть еще задание.

* * *

Голова. Райнеру нужна была новая голова.

Ну и отлично. Давид всегда любил трахать новых животных.

О, да. Этой ночью он был особенно голоден. За высоким стальным забором он отодрал сразу трех аппетитных зверюшек. И принес три головы. Он с удовольствием оставил бы их все на чердаке, но что поделать... Воспоминаний у него никто не отнимет. Это было мощно.

- Вот ты где! - крикнул Райнер, когда Давид ворвался вниз по лестнице в подвал.

Гордо взмахнув мешком, Давид сбросил его с плеча.

- Я тебе кое-что принес.

- Осторожно! Ты их повредишь, идиот!

- Да ладно, ты лучше глянь, бро, - Давид достал трофеи. - Видел когда-нибудь такую классную обезьяну?

Райнер схватился за голову.

- Во-первых, это лемур, во-вторых, он слишком маленький! Что у тебя еще?

- Глянь на индейку! Горло у нее было просто невероятно узкое, я тебе говорю! Я хотел ее в задницу поиметь, но оттуда дерьмо не лезло. Да ладно, все равно кончил как ненормальный...

- Господи, ты просто тупица! Лучше заткнись, избавь мой гениальный ум от своих извращений! К тому же это страус, и это совсем не то, что я ищу.

- А как насчет такой прыгающей зверушки? Я никогда не видел такого большого зайца. А ты?

Райнер нетерпеливо стукнул тростью.

- Это кенгуру! Ты что, был в зоопарке, кретин?

- Не знаю, - ответил он пристыженно. - Там, куда мы все время ходили с мамой, где полно заборов и...

- Я не могу демонстрировать отрубленную голову животного из зоопарка! Как я объясню это людям? На меня тут же натравят полицию! Ты с ума сошел? Ах, о чем я вообще спрашиваю? Проваливай и принеси мне что-нибудь особенное!

Давид нагнулся к головам животных.

Что это должно быть?

- Если ты их не хочешь, тогда...

- Ты ничего с ними не сделаешь! Они останутся здесь. Что, если кто-нибудь их найдет, дурак?

Рыдая, Давид взбежал по лестнице.

* * *

Несколько часов спустя Давид в хорошем настроении влетел в мастерскую.

- Райнер, смотри!

Райнер вскочил с кресла, дважды судорожно цапнул рукой пустоту, прежде чем пальцы наконец сомкнулись на трости.

С гордостью Давид держал перед грудью за рога голову быка.

- Крутая штука, мужик! Офигенно крутой зверь.

Райнер, прихрамывая, приблизился к Давиду с недоверчивым взглядом. Затем медленно покачал головой.

- Бык? Серьезно?

Его голос звучал спокойно. Слишком спокойно.

Давид продолжал ухмыляться. Черт, ну кто бы не нашел эту голову охренительно классной? Он трахал это животное со всех сторон, держа в руках его бошку. Боже, в решающий момент оно даже навалило, когда он занес нож над шеей. Кровь залила его торс, а голова улыбалась ему, пока он со всей силой забивал свой хер в эту долбаную дыру. Кончил как из пушки, круче чем с индейкой - без шуток!

Но Райнер разразился гневом:

- Я же сказал, принеси мне что-нибудь особенное!

- Ну ты чего, бро! Два длинных рога - это же полный улет, да? Было так круто засадить ему...

Райнер угрожающе поднял трость.

- Нет! Нет-нет-нет и нет! Никаких "улетных" рогов, болван! Эстетика! Мне нужна самая эстетичная голова, которую когда-либо видела эта земля!

- АЙ! - трость с грохотом ударила Давида по ребрам.

Бычья голова выскользнула из его рук.

Райнер презрительно посмотрел на нее сверху вниз.

- К тому же бык никакой не "крутой" - это только в твоей больной черепушке.

Давид задохнулся и скорчился.

- Да... ладно... а что такое "эк-сре-тика"?

- Красота! Идиот ты конченный! Пойми, голова - самая важная часть. Она должна быть пропитана совершенством, буквально дышать им.

- Совер-шен-что?

- Красота! Господи боже, Давид! - Райнер резко отвернулся, захромал обратно к креслу и рухнул в него безвольным мешком. - А теперь убирайся - ищи настоящую красоту. Постарайся! Найди ее и принеси, иначе ты окажешься в тюрьме с другими извращенцами! И ты ведь знаешь, что они делают с такими, как ты?

- Я не хочу в тюрьму!

Он слишком часто слышал эти страшные истории.

- Там ты будешь тем, кому придется подставлять свой зад. А ты ведь этого не хочешь, правда?

Слезы хлынули из глаз Давида.

- Я не хочу, чтобы меня трахали в задницу!

- Тогда беги и принеси мне наконец эту чертову голову!

Его брат снова поднял трость. Она рассекла воздух в сантиметре от ребер Давида.

Давид снова заплакал, убегая наверх.

* * *

Он тупо

Но теперь ему вдруг этой головы стало мало.

- А-а-ах! - короткий, отчаянный крик вырвался из горла Давида.

Красота! Что его сумасшедший брат под этим подразумевал? Ему нужно было выяснить это, и быстро. Он ни за что не хотел попасть в тюрьму!

Давид метался по комнате из стороны в сторону. Из-под его обгрызенных ногтей сочилась темно-красная, почти черная кровь.Ох!Думать было не его сильной стороной. К тому же мысль о том, что его будут трахать в задницу люди за решеткой, отвлекала. Членв его ЗАДНИЦЕ!Нет, до этого не должно было дойти. Никакой тюрьмы, нет. Но что делать? Голова. Красота. Заяц был красив. Еще как! Давиду только от одной мысли становилось не по себе. Он бы с удовольствием прямо сейчас...

- Думай! Думай! - прошипел он, изо всех сил пытаясь игнорировать пульсацию в центре тела.

Но в этом и была ошибка, да? Почему Райнер не хотел голову зайца? Или быка? Его тупой брат ни за что не признавал красивым то, что нравилось ему! Давиду нравилось везде: на каждом пастбище, в каждой конюшне, в каждом приюте для животных и в зоопарке.О, да, зоопарк. Зоопарк... Мммм...Давид запустил руку в свои драные штаны.

Нет! Думай!Речь шла о Райнере. Где, черт возьми, ему найти эту его гребаную красоту?

* * *

Райнер был уверен, что сегодня ночью не сомкнет глаз, и уж точно не здесь, в кресле в мастерской. Его ноги замерзли, руки были влажными, и болела спина. К тому же сердце билось слишком сильно и быстро. Он знал это состояние с детства. Еще маленьким мальчиком он лежал вот так в темноте и боялся следующего дня, когда знал, что провалил доклад и учитель унизит его перед всем классом, или отец отлупит его перед всей семьей из-за неудачной контрольной работы.

Он думал, что с помощью своего художественного превосходства наконец избавился от этих страхов. Но теперь его шедевр не был завершен. Величайшее унижение в жизни было неизбежно, и вся надежда была на его никчемного брата. Только дурак смог бы заснуть в тени этого Дамоклова меча.

Вздохнув, Райнер выбрался из кресла. Он набросил на себя два одеяла, но это не помогло. От кончиков пальцев до колен он оставался холодным, как мертвое мясо, которое Давид вечно приносил ему сюда. Он устало проковылял по коридору подвала в ванную, наполнил грелку и вскоре снова опустился в кресло со своим теплым утешителем. Наверняка пройдет еще много времени, пока Давид вернется.

* * *

Яркий свет ворвался сквозь закрытые веки Райнера, словно удар кулака.

- Просыпайся, бро, я принес! - голос брата гремел сквозь ослепительный свет.

- Что, ради всего святого...

Райнер попытался открыть глаза. Благодаря грелке он, должно быть, довольно быстро провалился в сон. Он сонно повел плечами и приподнялся в кресле.

- Открывай глаза пошире! - крикнул брат прямо над ним. Его голос срывался чуть ли не на визг. - Я сделал это!

- Что ты сделал?

Райнер потер глаза.

- Я нашел твою красоту! Снаружи ее не было, поэтому я искал здесь. Облазил все, как дурак. Был в гостиной и на кухне и много думал своей головой. Потом я искал в спальне, и там лежала Габи, а ты сам говорил, что она красивая и...

Габи! Райнер застыл на месте. Его брат тараторил, как ребенок на Рождество.

- ...и тут я понял! Видишь, я могу... я вовсе не тупой.

Дрожащими пальцами Райнер нашарил очки. Должно быть, они соскользнули с носа, когда он спал. Он поднял глаза на своего смеющегося, счастливого брата, но видел только очертания. Тот держал что-то в своей лапище, высоко над головой.

- Что ты сделал с моей женой...

- Я ничего с ней не делал! Я хотел. Но ты же сам объяснил мне, старик! Это как с тем чертовым быком. Габи на самом деле не красивая. Она красивая только в твоей больной голове.

Наконец Райнеру удалось схватить очки. Он поспешно надел их.

И тут он увидел брата - ухмыляющегося, смеющегося, с гордо выпяченной грудью и этим тупым блеском в глазах. В следующее мгновение он узнал то, что Давид держал в руках.

- Но это же...

- Твоей красоты снаружи вообще нет, бро! - захихикал Давид. - Она только у тебя в голове! Подожди, я вытащу ее для тебя!

С этими словами он обрушил топор на голову Райнера.

Перевод: Ёжи Туманов

Маркус Колер

"ТА ШТУКА В ПОДВАЛЕ"

Аннабель как раз откинулась в кресле и собиралась отхлебнуть чаю, когда до ее ушей донесся гул. Она осторожно поставила чашку обратно на блюдце и огляделась. Но стоило ей сосредоточиться на звуке - он исчез. Она снова взяла чашку и поднесла ее ко рту.

Дверь приоткрылась. Самуэль, ее сын, вошел в гостиную и неодобрительно огляделся.

- Добрый, мам, - произнес он и начал шарить взглядом по комнате.

Аннабель села выпрямив спину, наблюдая, как Самуэль бродит по гостиной, то и дело поднимая предметы, заглядывая под них и снова ставя обратно.

- Ты что-то ищешь? - с любопытством спросила она.

Он отмахнулся и сел напротив.

- Потерял ключ от кладовой. Я был уверен, что оставил его где-нибудь здесь прошлой ночью.

Аннабель покачала головой, пристально глядя на него.

- Самуэль, умоляю. Вытащи эту штуку из подвала. Найди профессионала, который разбирается в таких вещах. Я не хочу, чтобы это было в моем доме.

Она нервно сглотнула, потому что знала: сын уже давно перестал позволять ей указывать ему, что делать.

- Мам, ты сама не знаешь, что говоришь. Как только я найду нужных людей, мы заработаем кучу

Аннабель застонала, когда Самуэль успокаивающе похлопал ее по тыльной стороне правой руки.

Неделей раньше Самуэль углубился в лес, граничащий с их владениями, глубже, чем когда-либо прежде. Необычный след - отпечаток трех передних когтей и чего-то вроде пяточной шпоры - привел его сюда. Он продирался сквозь почти непроходимые заросли - и внезапно оказался на небольшой полянке.

Посередине стояла полуразрушенная деревянная хижина с покатой крышей. А перед ней - металлическая конструкция, удерживающая огромный котел над кострищем. Самюэль настороженно огляделся. Никого.

Медленно приблизившись к очагу, он в ужасе отпрянул, когда разглядел содержимое котла и то, что было разбросано на земле вокруг: отрубленные конечности, кишки, прядь волос с клочьями кожи. Его сердце забилось быстрее, и он, лихорадочно озираясь, с тревогой обвел взглядом окрестности. Но вокруг по-прежнему никого не было, лишь вороны, каркавшие на ближайшем дереве. Вероятно, он прервал их пир.

Затем внезапно до его уха донесся какой-то гул. Он попытался определить источник. Из хижины! Точно оттуда! Он нерешительно подкрался поближе, доставая из пальто тяжелый фонарь-дубинку.

Дверь была приоткрыта. Легкий толчок распахнул ее. Запах, ударивший в лицо, заставил Самуэля задержать дыхание. Тошнотворно-сладкий, затхлый, гнилостный и сырой.

Гул усилился, и он осторожно вошел в ветхое здание. Внутри было темно - окна заколочены досками, и только сквозь щели пробивался скудный свет. Постепенно его глаза привыкли к рассеянному полумраку, и он двинулся на звук.

Однако, сделав несколько шагов, остановился, завороженный открывшимся зрелищем. Перед ним лежало странное существо! Закутанное в старые одеяла и лохмотья, оно протягивало к нему свои ручонки.

- О, Господи! - вырвалось у Самуэля, и его чуть не вырвало от отвращения к этому уродцу.

Голова была непропорционально огромна по сравнению с телом. Огромные желтые глаза уставились на него, а рот, казалось, навеки застыл в открытом состоянии. Губ не было - вместо них коричневые клыки занимали всю нижнюю часть морды. Маленькие ручки сплошь покрывала зеленая чешуя, а когда существо дернулось, сдвинув тряпку, Самуэль увидел ступни: они соответствовали следам, по которым он шел. Три передних пальца и острая пяточная шпора на конце.

Не раздумывая, Самуэль поднял свой фонарь и со всей силы треснул твари по деформированной башке. Сопротивления не последовало - уже после третьего удара она потеряла сознание. Он тщательно завернув ее в одно из старых одеял и отнес домой.

Уже почти неделю чудовище находилось у них в подвале. Самуэль быстро смекнул, что кормить его можно только сырым мясом. Для этого, приоткрыв дверь кладовки на небольшую щелку, он просовывал туда жестяную миску и проталкивал ее подальше ручкой от швабры. Обычно раздавалось довольное хрюканье, а следом - громкое чавканье.

Черт! Куда же он вчера засунул ключ? Самуэль прошел через кухню и коридор, спустился по лестнице в подвал и замер у двери, за которой слышался постоянный монотонный гул.

- Да, - сказал он сам себе вслух, - ты еще принесешь мне кучу бабок.

У подножья лестницы что-то блеснуло в тусклом свете.

- Наверное, выронил вчера, - пробормотал он, засовывая ключ в карман куртки.

Аннабель включила телевизор на такой громкости, что казалось - барабанные перепонки вот-вот лопнут.

- Мам! - рявкнул Самуэль, врываясь в комнату.

Он схватил пульт дистанционного управления, лежавший у нее на коленях, и вырубил технику.

- Я не могу больше выносить эти звуки... - eе голос дрожал, казалось еще чуть-чуть, и она разрыдается. - Этот гул... Будто ножом по нервам! От него у меня кости вибрируют!

Он фыркнул и покачал головой:

- Ну что ты опять себе напридумывала? Оно голодное - вот и гудит. Завтра встречаюсь с профессором из Амстердама, порешаем с ним. Если его предложение будет стоящим, то скоро ты снова обретешь мир и покой.

Самуэль готовил ужин на кухне, размышляя:Пора решать вопрос с тварью. Свиной фарш долго не прокатит. Оно же питалось человечиной - о чем явно говорили кости в его хижине. Неспроста в округе пропадало так много туристов...

В каком-то смысле мать, выходит, права. Этот гул, почти что жужжание, не просто был отчетливо слышен - казалось, он пробирал до самого нутра.

Он открыл холодильник и уставился на полки, размышляя, чего бы ему хотелось съесть. Внезапно из сада донесся грохот. Захлопнув дверцу, он метнулся к окну. Показалось, или действительно две тени мелькнули у садовой беседки? Самуэль прищурился, вглядываясь в темноту.

Кто-то или что-то было там. Его рука уже тянулась к ручке задней двери, когда он вдруг замер. Движения снаружи казались неестественными - резкими и... нечеловеческими.

Он затаил дыхание. Гул из подвала теперь стал громче. Самуэль испугано обернулся, услышав шорох за спиной, и обернулся. В дверном проеме стояла его мать, судорожно вцепившись в косяк, и рыдала.

- Положи этому конец. У меня уже нет сил терпеть этот шум.

И тут Самуэль различил другой, более глубокий и угрожающий гул. Он доносился из сада. Самуэль уставился в темноту за окном.

Словно из ниоткуда две руки пробили стекло и сбили его с ног. С громким хрустом его голова отделилась от тела. Кровь хлестала фонтаном, пока он падал навзничь.

Аннабель кричала, кричала, кричала. Существо с невероятной силой сорвало кухонную дверь с петель, ввалилось внутрь, за ним последовала вторая тварь.

Аннабель сползла на пол, потеряв сознание.

Когда взломщики добрались до нее, они потащили ее за волосы, следуя за гулом, доносившимся из подвала. Чем ближе они были к двери кладовой, тем отчетливее становилось слышно, как гортанные звуки сливались в единую песню.

Дверь была разбита в щепки в одно мгновение. Отец, мать и дитя оказались в объятиях друг друга.

Гул стих, и вскоре комнату наполнило блаженное чавканье.

Как же долго малыш тосковал по своим родителям... и свежим мозгам!

Перевод: Ёжи Туманов

Маркус Кастенхольц

"МАДАМ ГРОТЕСК"

Кримски с облегчением выдохнул в потолок фургона, в котором сидел на корточках. Затем почесал яйца и снова углубился в подсчет дневной выручки. Он продолжил пересчитывать купюры.

Уже на первом сегодняшнем представлении зрителей пришло заметно меньше, на втором - еще меньше. Еще на прошлой неделе толстые обыватели из Вирджиния-Фоллс прижимались своими рыхлыми животами к сиськам не менее толстых обывательских жен и жирным шеям своих отпрысков. Почти чудо, что скамьи под их еще более жирными задницами не развалились. Наверное, от массы жира

Но теперь их ряды поредели. Интерес угасал, понемногу аттракцион приедался.

Остальные шатры бродячего цирка были еще довольно хорошо заполнены. Неудивительно - жирные задницы прекрасно ладили с сиамскими близнецами. Даже спастики[14]и лилипуты давали представление, пусть и довольно идиотское. А пьяная тигрица иногда рычала в своих цепях, когда ненадолго просыпалась, чтобы потом снова отрубиться. Они всечто-тоделали!

Аттракцион Кримски ничего подобного не мог. Он просто стоял себе и стоял. Плохие карты для Кримски, что и говорить.

Сегодня половина его шатра пустовала - хотя он и так занял уже заметно меньший, чем раньше, в лучшие времена. Он с нетерпением ждал дня, когда бродячий цирк двинется дальше, в следующий город. Новые любопытные жирные задницы, новые полные бумажники.

Но даже эта перспектива его не радовала. Если повезет, его источник дохода продержится до зимних квартир. А к тому времени уже точно надо будет решать, что делать дальше. Да и будет ли это "дальше".

И кто виноват во всем этом дерьме?- задавал он себе вопрос не в первый раз, хмуро складывая купюры аккуратными стопками по номиналу.

Разумеется, Mадам Гротеск!

Тупая обезьянья пизда!

Еще два года назад она была сенсацией во всей стране. На больших афишах Барнума она стояла на первом месте, в самом верху. С ее нарисованным портретом! Хотя сходство, конечно, было минимальным. На портрете она выглядела как помесь обезьяны и дворняги.

Что ж, оригинал ничуть не краше. Но не в этом дело, даже наоборот! Люди толпами валили на нее отовсюду, чтобы поглазеть, и каждый билет означал для Кримски живые деньги. Представления каждые полчаса, с раннего утра до поздней ночи. В Бостоне даже заявились какие-то умные гарвардские профессора, чтобы обследовать Mадам Гротеск, и наверняка до сих пор ломают свои умные головы над тем, как такая страшила вообще могла жить.

Но это все в прошлом. Кримски давно уже не у Барнума, а в цирке Пикадилли. Там, где начинал свою карьеру. Маленькая забегаловка, которая кочует по провинции, и с Барнумом ее не сравнить. Но по крайней мере кормит его - пока что!

Чуть больше двух лет назад он и повстречал мадам Гротеск. Случайно. Тогда она еще не носила это имя, вообще-то ее звали Мэри О’Брэди, но никого это не волновало. И его тоже. "Мадам Гротеск" - это было творение Кримски. Сценический псевдоним, так сказать, и в каком-то смысле она действительно была чем-то вроде произведения искусства, только созданного не им, а матерью-природой и причудливой эволюционной химерой.

* * *

Желание уйти в бродячий цирк было у него, можно сказать, в крови. Мать сбежала с каким-то сталелитейщиком, когда ему было два года. Отец не сдал его в приют, а для простоты взял с собой в свое сольное турне. Долгие годы Кримски-старший колесил по стране со своим фургоном и парой меринов: был фокусником, жонглером, но прежде всего - аферистом. Потому что на своих представлениях он втюхивал "ППС" - свой главный источник дохода:"Польские Средства Потенции", которые сам же и изготавливал. В основном они состояли из муки, лошадиной мочи и щавеля - чтобы придать горький вкус и иллюзию лекарства.

- Мы, поляки, плодимся как кролики! - орал он на рыночных площадях. - Как вы думаете, с чем это связано, многоуважаааааааемая пууууууублика? Со старррррринным секрррррретным семейным рррррррецептом из самой Польши!

Он всегда раскатывал "р", чтобы придать своему громкому голосу еще больше выразительности и налет драматизма.

Не из одной деревни Кримски-старшему приходилось удирать ночью, тайком, прежде чем деревенские в постели обнаружат, что ППС не воскрешает ничего там, где уже и так нет жизни. Дважды он не успевал вовремя - тогда его сперва избивали, потом вымазывали дегтем, обваливали в перьях, привязывали задом наперед к одному из его коней и выгоняли из деревни.

Сам он потом приезжал на оставшейся кляче с фургоном и вызволял отца из переделки.

Что с ним стало потом, он не знал. Когда Кримски было десять, старик бросил его где-то, предоставив самому себе. Одним ртом меньше...

Тем не менее, а может, именно поэтому, он твердо решил - он пойдет в бродячий цирк. Это было его призвание. Когда он наконец попал в цирк Пикадилли, его взяли сначала "мальчиком на побегушках". Работа неприятная. И не та, на которой разбогатеешь. Кормить зверье, убирать их дерьмо, подметать все шатры... Иногда приходилось сосать и кому-то из зазывал. Обычное дело.

Лишили его девственности в двенадцать. Эльвира Йонеску, "Самая толстая женщина в мире". Но многого он не почувствовал. Кримски был настолько пьян, что мог бы взобраться и на морскую свинку, и на дырку от сучка в доске. А если честно - он вообще не помнил, чтобы куда-то или на кого-то взбирался.

Позже, в девятнадцать, его взяли в "гики":

Одетый лишь в набедренную повязку, он сидел в яме и позволял на себя пялиться. Будто дикарь из чужих земель. Все что можно и нельзя, он мог перегрызть и проглотить - он этому научился за многие годы. Это вызывало всеобщий тупой восторг: стекло, камни, пивные крышки, горящие сигареты, проволоку - даже живых лягушек и мышей. Неприятное чувство, когда они еще шевелятся в желудке.

Некоторые зрители ради развлечения кидали вниз монетки, которые он тоже - хрюкая - глотал. Небольшая прибавка, которая в основном уходила на огромное количество рвотного корня.

- Вам непременно нужно посмотреть на мою сестру Мэри, мистер, - до сих пор слышал он крик того пацана, который тогда прервал его законный обеденный перерыв. Как того звали - Кримски не спрашивал, да и не интересовало его это. Наверное, Джимми. Почти всех пацанов звали Джимми. - Если бы вы только увидели мою сестру Мэри, мистер... Она очень подошла бы для вашего цирка, мистер...

Пацан дико бесил его. С удовольствием скормил бы его тиграм-близнецам, но те, к сожалению, были "гаффом" - подделкой, которые после последнего представления снимали свои костюмы.

Почему пацан обратился именно к нему, оставалось для него загадкой до сих пор. Как и то, почему он дал себя уговорить. Может, по наитию, а может, с твердым намерением отлупить паршивца до синяков, если окажется, что все это пустяк.

Но это был не пустяк.

Пацан привел его к себе домой. Что значит "домой"? Это была лачуга на окраине. Грязь,

Темная дыра - и все же в ней хранилось сокровище!

Кримски понял это с первого взгляда, когда увидел то, что Джимми называл своей "сестрой": нечто, назвать человеческим существом которое можно было только из-за двух более-менее доброжелательно прищуренных глаз. Отдаленно оно смахивало на классического человека-волка из шоу уродов. Однако без зубов и хвоста.

Но это был не "гафф" - он понял сразу.

Что это женщина, он понял только по сиськам. С головы до ног она была покрыта волосами. Густой темный мех рос по всему телу. Ее пальцы на руках и ногах срослись, только большие отстояли отдельно.

А ее лицо... "уродливое" - это даже не преуменьшение, а издевательство. Даже Эльвира Йонеску на фоне нее показалась бы изящной красавицей, а ведь тошнило уже только от одного взгляда на нее. Нет, это было вообще не лицо, скорее харя. Будто ее приложили лицом об стену: плоская, как камбала, нос вдавлен, что при ее собачьей морде выглядело особенно дико. Зато по бокам висков, над мохнатыми отвислыми ушами, торчали наросты, похожие на опухоли.

Когда Мэри заметила, что в полуразваленную хижину входит Кримски, с ее толстых губ сорвался испуганный вопль. Пронзительный, как крик куницы. Как и положено зверю, она подчинилась первому порыву: бежать! Словно из катапульты, она сорвалась со стула и бросилась к единственной двери. Похоже, она сознавала свое отвратительное уродство и боялась, что на нее посмотрят.

Кримски был быстрее.

- Не выйдет, детка! - проскрежетал он так круто, что сам ад замер бы, когда преградил ей путь.

Лихорадочно она вертела головой во все стороны. Издавала при этом рычащие звуки, напомнившие Кримски павиана. Точнее, те звуки, что издавал он сам, когда сидел в своей яме, изображая безмозглого пожирателя всякой дряни.

Ее глаза метались к входной двери и к окнам. Искали возможность сбежать. Но выйти на улицу она не решалась. Опустив плечи и взгляд, она сдалась. Лучше уж пусть на нее пялится один, чем целая улица.

И только тут, когда Кримски жестом велел ей вернуться к столу и смог разглядеть ее как следует, до него дошло: он действительно откопалсокровище. Шанс всей жизни.

От Джимми он узнал, что Мэри шестнадцать. Она не очень умна, не умеет ни читать, ни писать, ни говорить, но соображает.

В ответ она лишь хрюкала или изредка качала головой.

И она пряталась в доме с тех пор, как один ретивый священник несколько лет назад решил, что она - порождение Cатаны. Больше везения, чем ума, потребовалось, чтобы отговорить его изгонять из нее дьявола святой водой, распятием и деревянным колом.

Кримски показал себя с самой лучшей стороны и пытался быть любезным с монстром рядом с собой. Он должен был сдерживаться и не блевануть при виде ее, как бы ему того ни хотелось. Потому что чем чаще его взгляд натыкался на ее харю, тем ярче он видел свое будущее. Никаких больше лягушек, которых он глотает, и никаких монеток, которые кто-то перед тем засовывал себе в зад. Он будет только выставлять ее и набивать карманы деньгами.

Он объяснил "обезьяне", что задумал. Естественно, она и слышать не хотела об этом - было бы чудом, если бы согласилась с ходу. За все эти годы она почти никогда не выходила из лачуги и не показывалась у окна. Никто из соседей никогда не видел ее отчетливо, просто знали, что она существует. Но только те соседи, что жили здесь давно.

Но Кримски больше не хотел глотать лягушек - он выложился по полной. Был ловким, обаятельным, убедительным и красноречивым как никогда.

Бетти О’Брэди, их мать, вернулась домой. Угрюмая, неопрятная женщина где-то за тридцать. По ее фартуку можно было понять, что подавали на стол за последние недели. Сначала она отнеслась с недоверием - как к любому незнакомцу. Но когда услышала, что Кримски хочет забрать ее дочь и заботиться о ней, сразу же стала чертовски любезной. Она начала расхваливать достоинства Мэри: она и готовить умеет и вести хозяйство. И у нее есть сиськи. Ну да, довольно волосатые, но крупные, хорошие, упругие - какие только мужчина может пожелать.

При этом она говорила как зазывала перед дешевым секс-балаганом, который пытается впарить каждому прохожему, что здесь - и только здесь! - самые красивые, чистые и сговорчивые дамы на много миль вокруг. Без пауз и остановок. Как шарманка.

Прекрасная мать! Она пыталась сплавить свою дочь-монстра, которая приносила только убытки. Мэри все равно никогда не найти мужа, так что она будет сидеть у нее на шее до того дня, пока мать навеки не закроет глаза. Бетти О’Брэди, наверное, и сама не знала, почему не подбросила дочь к ближайшей церкви сразу после родов - или, того лучше, не утопила, как выводок нежеланных котят. Отец - по крайней мере, она так утверждала - сразу после рождения сбежал. Но она, она же такая добросердечная. И никто в целом свете ей за это не благодарен.

Пока они вчетвером сидели за кухонным столом, Кримски понял, что ему постепенно удается достучаться до Мэри. Он был по-настоящему хорош - расписывал ей, как весь мир будет у ее ног. Каждый захочет на нее посмотреть и выложит за это кучу денег. Просто глупо прозябать, прячась в четырех стенах лачуги.

А на этих ротозеев ей вообще должно быть наплевать - они все отъявленные мудаки. Ей нужно думать только о деньгах, которые она заработает. Если ей удастся перебороть свою робость - а она гарантированно сможет это сделать, - то он обещает ей жизнь в роскоши. Путешествия во все страны и даже лучших врачей мира. Возможно, им удастся извлечь на свет молодую красивую женщину, скрытую под этой оболочкой. И так далее, и тому подобное...

Разумеется, он сам в это не верил. Но был удивлен, как хорошо это звучало.

Обезьяне, конечно, все еще не нравилась мысль выставлять себя напоказ. Ей предстояло делать как раз то, чего она до сих пор старательнее всего избегала. Но надежда на приятную жизнь, достаточно еды и, возможно, даже нормальность постепенно оттесняла ее скептицизм. Мать и Джимми поддержали ее в этом решении, пусть и по другим причинам. В конце концов она согласилась уйти с Кримски. Бетти тоже не противилась - после того, как он сунул ей в руку десять долларов.

С наступлением вечера, в темноте, Кримски и девушка

Отныне он будет есть разве что лягушачьи лапки...

* * *

- Весь мир у ног, - саркастически прорычал Кримски, водружая последние купюры на стопки.

Получилось не совсем так, но они были, черт возьми, на верном пути.

* * *

В ту же ночь он сбежал из цирка Пикадилли и отправился с ней в Нью-Йорк. В пути, в поезде, он придумал ей сценическое имя:Мадам Гротеск!

Он и сегодня гордился этой гениальной вспышкой, хотя далеко не все пошло по плану.

В Нью-Йорке они первым делом отправились в цирк Барнума. Тот был самым большим бродячим цирком из всех. Кто попадал туда, тот добился успеха - по крайней мере, пока общий интерес не угасал и не приходилось либо искать другое поле деятельности, либо другой цирк. Иногда, он знал это по опыту, достаточно было взять другое имя, чтобы разжечь новый интерес. Как, например, Фрэнк Браун, негр-альбинос, который сначала изображал "бараноголового людоеда", а теперь давал разглядывать себя как "неживого зомби".

Старый Барнум был мастером своего дела и отлично знал, чего хотят его зрители. Самым известным его экспонатом, пожалуй, было чучело фиджийской русалки. Подделка такая наглая и составленная из разных тел, что люди толпами валили в его шатер - хотя бы для того, чтобы убедиться, правдивы ли газетные статьи, называвшие экспонат фальшивкой. Или потому, что непременно хотели увидеть то, о чем пишут газеты.

Да, старый Барнум. Как и Кримски, он сразу распознал потенциал мадам Гротеск. Он нанял их обоих, согласившись на процент от доходов. Кримски решил не торговаться, хотя понимал, что его надувают. Тем не менее: за один день он заработает больше, чем за месяц у Пикадилли - гиком-пожирателем всякой дряни.

Как и в любом шоу уродов, у Барнума было "десять в одном". За входную плату получаешь десять аттракционов, но самая большая сенсация - самыйгвоздь выступления- демонстрировался только за дополнительную плату. Мадам Гротеск стала этим гвоздевым номером, вытеснив человека-леопарда - спившегося неудачника, который пролежал двести часов под иглой татуировщика, чтобы украсить все свое тело - даже гениталии - пятнами.

На первых представлениях многое пошло не так - Кримски ожидал этого. Обезьяна теряла самообладание при виде множества людей, множества взглядов, множества пальцев, которые на нее показывали, и насмешливых выкриков: сколько же поколений в ее семье практиковали инцест?

Сначала она просто стояла, окаменев от ужаса. Потом начинала дрожать, потом реветь, как зверь, и в конце концов убегала. Она срывалась со сцены, прорывалась прямо сквозь ряды зрителей, которые в испуге шарахались в стороны, опасаясь, что она их съест.

Кримски ловил ее где-то на территории, успокаивал и постоянно напоминал о больших деньгах, которые они зарабатывают. То, что деньги выплачивались ему, он предусмотрительно умалчивал. В конце концов, он ее не только открыл, но был и ее опекуном. В некотором роде.

Со временем он понял, как справляться с ее страхом сцены. В принципе, много не требовалось: одна-две рюмки перед каждым выступлением - это невероятно успокаивало обезьяну и поднимало ей настроение. Иногда, после половины бутылки за день, она бывала изрядно пьяна. Частенько ей приходилось сидеть на табурете, потому что стоять она уже не могла. Но публике было все равно. Главное - чувствовать себя генетически привилегированным и посмеяться над Mадам Гротеск.

Куда бы ни приезжал цирк Барнума, зрители уже ждали ее - молва о ней бежала впереди благодаря газетным статьям. Всюду хотели на нее потаращиться и рассказывать своим внукам морозными зимними ночами об этом леденящем душу зрелище.

Чем дольше они были вместе, тем больше она ему доверяла. Поначалу их сотрудничество строилось на взаимной выгоде, но со временем оно переросло в причудливую форму привязанности. По крайней мере, с ее стороны. Все же он давал ей достаточно еды, новую одежду и всякие мелочи, и у нее был даже собственный жилой фургон - поменьше, прямо рядом с его.

Она приходила к нему со своими проблемами. Не то чтобы они его интересовали, чаще всего он все равно не мог помочь. Довольно часто он вообще не понимал, что она пытается ему сказать, и просто одобрительно кивал. Иногда он грубо прогонял ее, когда она приставала к нему среди ночи, а он хотел только спать или у него под боком была шлюха. Тем не менее он никогда ее не бил - и это она, видимо, высоко ценила.

А он сам? Хотя он никогда не считал это возможным, он тоже постепенно начал видеть в ней не только чудовище. Не то чтобы она ему нравилась - такое существо, как она, не могло нравиться. Но он ценил ее - так же, как ценят лучшую скаковую лошадь, пока она приносит хорошие деньги.

Но в конце концов дело приняло неожиданный оборот. В Шарлотте, Северная Каролина, разбили зимние квартиры. Как и в прошлые годы, здесь предстояло провести холодные месяцы: искать свежее мясо для шоу уродов, разучивать новые номера, а весной снова отправляться в турне. Только крупные заработчики могли позволить себе пережить холодное время года на доходы сезона; остальным не оставалось ничего другого, кроме как подрабатывать случайными заработками.

Одной из тех долгих холодных ночей в дверь маленькой комнаты Кримски в убогой гостинице постучали.

Сначала он разозлился и не хотел открывать, решив, что это снова обезьяна. Он был пьян, голова болела, и он хотел только покоя. Но человек снаружи оказался настойчивым, стучал снова и снова.

Наконец Кримски открыл, с проклятием на устах - но тут же оборвал поток ругательств. Это была не Mадам Гротеск. Это был расфуфыренный сноб в изысканном костюме, который попросил впустить его, и Кримски - ошеломленный - впустил.

Он представился Фредериком Фонтли, личным секретарем одного английского лорда, который сейчас находится в Шарлотте. Его господин, лорд, прочитал о Mадам Гротеск в газете и был крайне заинтересован в ней. Кримски подумал, что франт хочет купить частное выступление, и твердо решил: он будет торговаться за каждый цент и просто выпотрошит его карманы.

Фонтли заметил, что выразился неясно: его господин хочет не просто увидеть ее -он хочет большего!

Возможно, Кримски был глуп - он не стал бы этого отрицать, - но он был не настолько туп. Он сразу понял, на что метит этот господин, хотя ему и трудно было в такое поверить.

От этого шока

Фонтли от предложения выпить отказался - видимо, боялся подхватить какую-нибудь болезнь, которую можно заполучить только в шоу уродов. Наверное, по той же причине он и остался стоять.

- Лорд, - продолжал он, - почтенный человек. Древняя английская знать, неимоверно богат. У него несколькостранные предпочтенияв отношении сексуальных партнеров. Но против этого нечего возразить, - заверил он, - поскольку все происходит добровольно. Разумеется, общественность не должна об этом знать. Общественность ханжески склонна осуждать все, что не касается ее лично.

И еще: если Кримски попытается его шантажировать, ему это ничего не даст. Ему все равно не поверят, а другие, которые уже пытались, попросту не пережили этого.

Когда Фонтли назвал сумму, которую его господин готов заплатить за любовное свидание с Mадам Гротеск, Кримски даже и думать забыл о шантаже. Все его мысли крутились вокруг одного: как же он потратит эту кучу денег?

Ну, что-нибудь да придумает.

Наверное, его рот так широко открылся от изумления, что секретарю стало неловко оставаться дольше. Он протянул Кримски свою визитную карточку и исчез со словами:

- Я жду от вас звонка.

Вот это номер! Кримски не мог в это поверить. Тут ему потребовалась еще одна рюмка.

Сумасшедшие эти европейцы! Как можно...

Он признавал – что сам отнюдь не святой. Но трахать обезьяну - до этого он бы и не додумался, даже если бы у него зад был набит кокаином. Ладно! Если лорд так хорошо платит, пусть получит, чего ему хочется.

С биологической точки зрения ничего не мешало. У обезьяны были и сиськи, и пизда - хоть и самые уродливые сиськи и самая мерзкая пизда, которые Кримски когда-либо видел. Единственное, что в нем шевелилось при этом зрелище, - это желудок, который яростно протестовал и хотел избавиться от последней съеденной пищи.

Вопрос стоял не в том, принять ли предложение, а в том, как преподнести это обезьяне так, чтобы она согласилась. Ковать железо, пока горячо. За одну ночь она могла заработать больше, чем за полсезона - и будет ли новый сезон в качестве ведущего номера программы, еще бабушка надвое сказала.

- Мэри, у нас проблема, - пробормотал Кримски на следующее утро, еще до завтрака.

Сцепив руки за спиной, он беспокойно расхаживал взад-вперед как возбужденный хищник в клетке. Он мялся, начал заикаться, но все же как-то сумел объяснить ей щекотливое дело.

Более того, и это удивило его больше всего: уговорить ее оказалось почти плевым делом. Не раздумывая долго, она согласилась.

Вот это его поразило! Поэтому он переспросил несколько раз и попытался жестами объяснить, как "это бывает между мужчиной и женщиной". Но она, видимо, все уже знала, и какой-то глухой голос внутри него шепнул: она давно уже не такая невинная, как он полагал. Не раз он видел ее с Джо - человеком-крокодилом.Неужели они...?Понятия не имел! Как не имел и понятия,чтоДжо мог найти в Mадам Гротеск. Но что взять с такого типа - он и сам не лучше.

Через полчаса он позвонил Фонтли, который пообещал забрать Mадам Гротеск вечером и принести половину оговоренной суммы. Остальные деньги - утром, когда он вернет ее Кримски.

Так и случилось. Фонтли сдержал слово.

У Кримски было нехорошее предчувствие, и он ломал голову: что, если этот изящный лорд не только питает склонность к причудливым сексуальным партнерам, но и издевается над ними, а то и убивает? Он бы не удивился. Европейская аристократия, что тут скажешь. И что тогда делать Кримски? Заявить на него? У такого типа, как лорд, найдутся способы уйти от наказания.

Ничего такого не случилось. Мадам Гротеск, когда вернулась, была, похоже, в отличном настроении. Лорд, видно, не скупился на выпивку и наркоту.Ну и хрен с ним. Главное, что все позади.

Когда она попыталась объяснить ему руками, ногами и хрюканьем, что они с лордом делали, в ее голосе звучала радость. Похоже, ей это понравилось.

Весь день Кримски провалялся в кровати пьяным. Снова и снова перед глазами возникали нелепые сцены, в которых Mадам Гротеск с воображаемым лордом занимались тем, о чем ему лучше было бы не представлять так живо. Когда он очнулся, ему было мерзко, в голове, казалось, бушевала армия гремлинов с тяжелыми кувалдами. Но в то же время там созрела одна мысль.

Неделю спустя состоялось первое "частное выступление". Кримски снял для этого затхлую заднюю комнату в дешевой забегаловке.

МАДАМ ГРОТЕСК ОБНАЖEННАЯ!

Это должен был быть тест. Кримски хотел выяснить, найдутся ли еще мужики, которым обезьяна кажется сексуальной. Он и раньше подозревал это - как бы абсурдно это ему ни казалось. Теперь он хотел знать наверняка.

Он расклеил несколько объявлений в соответствующих барах Шарлотты, дальше свое дело сделало сарафанное радио: пятьдесят мест были заняты уже за час до начала, за дверью стояло как минимум еще сотня мужиков. В основном респектабельные пожилые господа, столпы общества и местного самоуправления, которых здесь меньше всего ожидаешь, и которым было довольно стыдно, если их узнавали.

Непостижимо, сколько же похотливых козлов здесь собралось - отметил Кримски с горящими глазами, пока обезьяна на сцене раздевалась. Слюна в уголках ртов зрителей постепенно накапливалась, штаны трещали по швам спереди. Старые мешки откровенно текли. Лучше Кримски не представлять, о чем они будут думать сегодня ночью и чем заниматься. К счастью, и его фантазия имела границы!

Честь по чести: Mадам Гротеск делала свое дело блестяще, это он должен был признать. Но он и репетировал с ней долго. До элегантности профессиональной стриптизерши ей, конечно, далеко, зато у нее был бонус монстра - и это заставляло публику аплодировать и вопить.

Полный успех! Кримски с трудом удалось вытащить обезьяну из бара живой и невредимой. После того как она широко расселась на табурете и позволила передним рядам заглянуть себе внутрь, все ринулись к сцене. Каждый хотел автограф, а если не автограф, то хотя бы потрогать ее волосатые сиськи.

И правда полный успех. Было бы безответственно не выжать из этого большего.

К тому времени Mадам Гротеск, казалось, уже нравилось, что на нее пялятся. От страха сцены не осталось и следа; ей даже не требовалась больше стандартная рюмка для разгона. То, что в этом восхищении крылось очарование ужаса, ее маленький разум, наверное, не понимал - да и не нужно этого было, пока она послушно делала то, что ей говорил

Она была настоящим сокровищем. Сокровищем, которое он поднял и отшлифовал. Она принесет ему еще очень и очень много денег. Но в то же время он должен был быть уверен, что никто не отобьет у него это сокровище.

В приступе помешательства и жажды наживы он притащил ее к мировому судье и женился на ней. Она тоже не возражала - напротив, у нее был почти такой вид, будто она только этого и ждала. Она сияла всем лицом - насколько вообще можно сиять с такой рожей. Может быть, последние месяцы она вытерпела только ради этой абсурдной цели и потому была ему почти по-собачьи предана.

Когда прозвучали судьбоносные слова судьи:

- Вы можете поцеловать невесту, - Кримски собрал все мужество, проглотил отвращение и едва коснулся губами волосатой щеки обезьяны.

Закрыл глаза и - твою мать!

А она - она сияла еще больше.

У него не было выбора. Он должен был это сделать, если не хотел рано или поздно потерять ее. В принципе, у него не было никаких прав на нее. Он не был ее законным опекуном и не усыновлял ее. Зато как муж он мог быть в ней относительно уверен.

Настало время показать всем, что они звезды: они переехали в"Ридженси"- первую и самую шикарную гостиницу в городе. Он был убежден, что они это заслужили, а щедрые чаевые позволяли персоналу даже закрывать глаза на то, как выглядит их постоялица.

Трахаться они там не трахались. По крайней мере, она - нет. Он же за выходные вызвал двух шлюх. Мало того что у него был повод для праздника, ему еще нужно было как-то избавиться от воспоминаний о "свадебном поцелуе".

Для следующего представления он снял настоящий зал; около двухсот особей мужского пола расселись по своим местам. Почти все с первого представления вернулись снова. Довольные зрители приходят опять.

На этот раз, правда, было нововведение: кто готов был выложить десять долларов, мог потрогать мадам Гротеск за голые сиськи; за еще десятку - вдобавок поцелуй; а за пятьдесят - еще кое-что.

На ближайшие недели Кримски организовал тринадцать любовных свиданий.

Тринадцать! Зловещее число. Это должно было ему кое-что подсказать.

На одном из этих свиданий - или во время двух следующих стриптиз-представлений - что-то пошло не так.

Кримски четко приказал этим извращенным мешкам, чтобы они позаботились: обезьяна не залетит. Он понятия не имел, может ли она вообще забеременеть, но меньше всего ему нужна была обезьянья мамаша с обезьяньим детенышем. А поскольку он был на ней женат, его обвинили бы в отцовстве - те же самые, кто, пуская слюни и закатывая глаза, взывали к Богу, пока обезьяна бодро отсасывала у них.

Разумеется, ни один из этих мудаков не придерживался его инструкций.

К тому времени весна сменилась летом. Цирк Барнума снова был в пути, когда Кримски обнаружил, что Mадам Гротеск беременна.

Бля!

Он заметил это почти случайно, когда она купалась: ее живот округлился. Сначала он не обратил внимания - с тех пор как в шоу уродов она больше не голодала, она изрядно набрала вес.

Нет, никаких сомнений: она не просто беременна, а на приличном сроке!

Двойное бля!

Понимала ли она сама - отдавала ли она себе вообще отчет, откуда берутся дети? - он понятия не имел. В нарастающей панике ему было на это наплевать.

Но он не хотел строить догадки, а хотел знать наверняка. Он быстро велел ей одеваться, потом на первом попавшемся такси отвез их к первому попавшемуся врачу. Тот пробурчал в свои несуществующие усы, что у него нет опыта с такой анатомией, но что он может сказать точно (и о радостном выражении на его лице Кримски помнил до сих пор) - они ожидают пополнение. Поздравляю!

Тройное бля!!!

Доктор оценил срок примерно в семь месяцев, но не стал утверждать точно. Ответить на вопрос, унаследует ли ребенок аномалии матери, он тоже не смог. Все возможно - или нет.

В тот же вечер Кримски нашел кого-то, кто был готов отправить ублюдка к черту. Семь месяцев туда, семь месяцев обратно... Лучше он избавит это существо от жизни.

Бывший врач - по крайней мере, он утверждал, что бывший - взялся за это дело. Алкоголиком он был гарантированно, его перегар чувствовался за две улицы.

Принцип был относительно прост: он стерилизовал вязальную спицу над пламенем свечи и проколол ей плодный пузырь. Разумеется, Кримски это стоило намного дороже обычного - семимесячный эмбрион, этически сомнительно, может быть, даже жизнеспособен, и так далее, и тому подобное, бла-бла-бла. Пачка денег, которую Кримски сунул в руку этому горе-доктору, заставила его заткнуться.

И тут снова что-то пошло не так - словно все вокруг внезапно ополчилось против Кримски.

Он не мог точно объяснить, что именно пошло не так, хотя сам присутствовал при этом. На всякий случай он держал Mадам Гротеск, которую предварительно напоил до зеленых чертей, пока тот тип всовывал в нее спицу.

Обезьяна родила обезьянку. Младенец поразительно напоминал мать. Его пальцы на руках и ногах тоже были сросшиеся. Его лицо тоже было больше похоже на харю, приложенную лицом об стену, чем на человеческое; он тоже был покрыт волосами и полон деформаций.

Единственное отличие: это был мальчик.

И он был мертв.

Вскоре Кримски пожалел о содеянном. Он погорячился, запаниковал. Надо было дать природе идти своим чередом и позволить ребенку родиться. Две обезьяны - мать и сын - были бы сенсацией и подогрели бы постепенно угасающее любопытство.

Кримски пожалел еще сильнее, когда шесть дней спустя Mадам Гротеск разделила судьбу своего дитя.

Вопреки уверениям шарлатана, чертова спица, видимо, все же не была стерильной. У обезьяны поднялся высокий жар, начался бред, и лучшие врачи, на которых Кримски теперь уже не жалел денег, ничего не могли сделать, кроме как с сожалением покачать головами, пробормотать что-то про "заражение крови" и посоветовать позвать священника.

Он позвал священника. Верила ли Мэри в Бога? За время их сотрудничества он ничего подобного не замечал. Но если священник уже не поможет, то хотя бы не повредит. Она почти не осознавала процесса соборования, а вскоре сделала последний вздох.

Он и сегодня помнил тот шок, пронзивший его тело и душу. На самом деле он до сих пор его не пережил, только пытался с тех пор заглушить его бесконечными литрами алкоголя.

Тем не менее, он не собирался -и не мог!- так просто лишаться своего

Вдохновившись примером фиджийской русалки Барнума, он отнес оба тела препаратору.

Старый Барнум, возможно, и был гением своего дела, но у него тоже имелись принципы, и один из них гласил:Перегретые сенсации никому не нужны.

С какой стати, риторически вопрошал он Кримски, выставлять чучело Mадам Гротеск, если еще в прошлом году ее можно было увидеть живьем? Несмотря на добавку в виде ребенка, это шаг назад. Вероятно, Барнум просто пронюхал о частных шоу в Шарлотте и теперь хотел отомстить Кримски за то, что не заработал на них.

Итак, Кримски оказался на улице с двумя забальзамированными трупами.

Найти новый цирк на следующий сезон, однако, было для него плевым делом. Цирк Пикадилли с радостью принял его на новый сезон - с распростертыми объятиями!"Мадам Гротеск и Джимми, малютка-монстр"стали там сенсацией, да какой еще.

Но много ли стоил гвоздевой номер у Пикадилли? Меньше, чем просто "десять в одном" у Барнума!

* * *

- Мир ее праху, - прорычал он полусаркастически, полуцинично, натягивая резинку на пачки банкнот и засовывая их в карман брюк.

Монеты он убрал в кассету для сдачи, запер ее и поставил под кровать.

Неспешным шагом он покинул фургон и побрел к шатру.

Нет, если разобраться, его беда была вовсе не виной Mадам Гротеск. Он и сам это знал, хотя постоянно пытался свалить вину на кого-то другого. В конечном счете, он сам был в ответе за все. Он сделал все, что можно было сделать неправильно. Он слишком поспешно отреагировал. Впал в панику, испугавшись, что беременный урод не восхитит публику, а, наоборот, напугает.

А сколько бы он мог продать по сумасшедшему дорогих билетов на рождение малютки-монстра - даже подумать страшно...

Мэри - и тут он вдруг назвал ее по имени, а не "обезьяной" - доверяла ему, делала для него все... Одна мысль об этом вызывала у него дрожь. И как он отблагодарил ее? Только ложью и предательством! Он эксплуатировал ее и продолжает до сих пор - даже после ее смерти.

Но он был готов на все, лишь бы ему больше никогда не приходилось унижаться и жрать лягушек.

Противный, тошнотворный смрад ударил в нос, когда он отодвинул полог шатра. Инстинктивно он зажал рукой рот, чтобы не задохнуться, ощущая как его нутро вытворяет акробатические номера. Особенно его желудок - орган чувствительный, склонный к рвоте; может, потому что Кримски в свое время так часто принимал рвотный корень.

Со временем, как он выяснил, к запаху привыкаешь. Он был даже не особенно противным. Он был противным, только когда знаешь, откуда он берется.

Одновременно с открытием шатра до его слуха донеслось настойчивое жужжание. Казалось, мухи слетелись сюда целыми роями, чтобы устроить себе роскошное пиршество.

Вторая его рука автоматически нашарила выключатель, нашла и нажала. Прожекторы зажглись. На секунду Кримски ослеп - в глазах замелькали искры.

На маленькой круглой сцене посреди шатра стояла мадам Гротеск - вернее, то, что от нее осталось.

С широко раскинутыми руками, в светлом летнем платье в цветочек, она, казалось, приветствовала зрителей. Один из прожекторов отражался в ее глазах, но Кримски знал: ее глаза - стеклянные бусины. Настоящие удалили, потому что их невозможно сохранить.

Из "живого номера" получился "маринованный уродец" - отдельный жанр в бродячем цирке: чучела уродливых людей или животных. Не всегда аппетитно, но пока приносит деньги...

Джимми сидел рядом с ней на жердочке - вроде тех, что используют для попугаев. Он был голым, чтобы публика видела, что это мальчик, и как-то... да, как-то Джимми и правда напоминал волосатого попугая: сидел нахохлившись с безмятежностью египетской мумии, которая стоически ждет вечности.

Вечно они, впрочем, в этом шатре не останутся. Препаратор, похоже, тоже схалтурил. Через несколько недель после того, как дуэт выставили в цирке Пикадилли, появились первые мухи, а вскоре - первые опарыши на телах.

Разумеется, Кримски тут же позвал другого препаратора и попросил о помощи, но тот только забубнил на своем профессиональном жаргоне что-то про некачественный щелок и нечистую работу. К сожалению, исправить ошибки, которые уже допустили, он не может. Кое-что сделать можно, но рано или поздно Кримски придется их похоронить, пока они не стали еще омерзительнее, чем сейчас.

Это было легче сказать, чем сделать. Кримски нужен был каждый цент. Ему нужно было поддерживать определенный уровень жизни. Ни дорогие гостиницы, ни сшитая на заказ одежда, к которой он привык, бесплатно не давались. Как и дорогие сигары и шлюхи, с помощью которых вдовец вроде него пытался утешиться после потери женушки. Значит, нужно было другое решение.

С тех пор оба тела регулярно натирали формальдегидом. Процесс разложения это, конечно, не останавливало, но заметно замедляло.

Гораздо хуже запаха были мухи, которые откладывали яйца в тела, и из них вылуплялись опарыши. Они появлялись снова и снова. Поместить мадам Гротеск и Джимми в газовую камеру, чтобы убить всю эту падаль, помогало лишь на время и приносило больше расходов, чем пользы. Множество личинок уже прогрызли кожу изнутри. К счастью, оба тела были необычайно волосатыми, так что обычно хватало заклеить дырочки прядью шерсти.

Кроме того, третьего дня он видел здесь же, на территории, Фрэнка Брауна, альбиноса-негра. По слухам, он скоро должен был появиться в цирке Пикадилли как "марсианин", чей космический корабль потерпел крушение в пустыне Мохаве, и теперь он вынужден зарабатывать на Земле деньги на запчасти для ремонта, чтобы вернуться обратно. Со всей этой гребаной марсианской хренью, которую Браун будет вешать людям на уши, он, вероятно, станет новым гвоздем программы.

При одной только мысли об этом у него все внутри переворачивалось.

- Мистер Кримски?

Голос за спиной заставил его хрупкий мысленный пузырь внезапно лопнуть; он резко обернулся. В открытом входе шатра он обнаружил - Фредерика Фонтли!

Секретарь выглядел по-прежнему как с иголочки. Дружелюбная, хоть и очень сдержанная улыбка появилась на его лице, когда он кивнул Кримски и вошел.

- Откуда вы взялись?

Он ждал кого угодно, но только не Фонтли.

- Мы слышали о вашем прискорбном несчастье.

- Несчастье - это мягко сказано, - рявкнул Кримски. - Но ведь уже год прошел...

- Когда цирк Барнума стоял на зимовке в Шарлотте, мне сказали только, что она, - он указал на Mадам Гротеск,

Вздох сорвался с губ Фонтли, когда он оказался прямо перед Mадам Гротеск, которая с широко раскинутыми руками выглядела так, будто собиралась прижать его к своей волосатой груди.

- Жаль ее. Действительно, чрезвычайно жаль, - сказал он с тоской и уставился на нее как завороженный. Джимми он, казалось, вообще не замечал. - Я... я надеюсь, что маленький не от...

- Нет-нет, не волнуйтесь, - сразу отмахнулся Кримски. - Ваш босс не отец, это точно.

Черт!- сказал он себе. Может, зря он не обвинил лорда в отцовстве. Может, стоило привлечь его к ответственности за беременность и смерть Mадам Гротеск. Но в любом случае, теперь поздно. Задним умом все крепки.

Кроме удовлетворенного "М-м-м", Фонтли не издал ни звука, но не смог не заметить:

- Она в не очень хорошем состоянии.

На это Кримски лишь неловко рассмеялся. Не потому, что ему было смешно, но что он мог на это ответить?

Фонтли, казалось, был буквально загипнотизирован зрелищем. Как репей, взгляд его прилип к чучелу женщины.

Кримски не поверил своим глазам, когда заметил выпирание на весьма двусмысленном месте в штанах этого франта. Но нет, никаких сомнений! Парень пытался было элегантно прикрыться плащом, но Кримски увидел уже достаточно.

На самом деле он увиделслишком много!Одна мысль об этом вызывала у него рвотный позыв.

Он подозревал это еще с той ночи, когда Фонтли навестил его в отеле, - что он и есть сам лорд. Теперь он получил окончательное подтверждение! Перед ним стоял сам лорд собственной персоной, который любил трахаться с монстрами и которому становилось тесно в штанах даже при виде этого маринованного уродца.

Наконец, после того как он вдоволь нагляделся, он взорвал бомбу:

- Сколько она стоит? Только она. Не ребенок.

Кримски почти подсознательно ожидал этого. Тем не менее предложение его изрядно шокировало. Особенно потому, что он отдавал себе отчет: Фонтли поставит Mадам Гротеск к себе не как декоративное украшение в гостиной, чтобы любоваться. Он будетиспользоватьее!

С трудом подавив рвотный позыв, он почувствовал, как по спине побежали мурашки. Но ему удалось не подать виду, и он заставил себя криво улыбнуться. Как бы тошно ему ни было, он решительно отбросил мысль предать Mадам Гротеск земле.

Не сейчас, пока он еще может на ней заработать.

Потому что, в отличие от нее, деньги не воняют.

Перевод: Ёжи Туманов

Бесплатные переводы в наших библиотеках:

BAR "EXTREME HORROR" 2.0 (ex-Splatterpunk 18+)

https://vk.com/club10897246

BAR "EXTREME HORROR" 18+

https://vk.com/club149945915

Примечания

1

Антипсихотические препараты (нейролептики), которые используются для лечения психических расстройств, в первую очередь - шизофрении и связанных с ней психотических состояний (бред, галлюцинации, нарушение мышления). Амисульприд и Солиан - это, по сути, одно и то же. "Солиан" - это торговое название, а "амисульприд" - его действующее вещество. Рисперидон - это антипсихотик сходного действия. Он также помогает при маниакальных эпизодах при биполярном расстройстве и может оказывать успокаивающее (седативное) действие.

2

Interruptus в данном контексте - это сокращение от латинского coitus interruptus ("прерванный половой акт").

3

Dolor (лат.) - "боль", "страдание", "мука" или "скорбь". В медицинской терминологии оно используется в словосочетаниях вроде dolor capitis (головная боль) или dolor corporis (телесная боль). Это же слово лежит в основе английского dolorous (скорбный, болезненный) и испанского dolor (боль).

4

Конрад Аденауэр - первый федеральный канцлер Германии. Был избран бундестагом 15 сентября 1949 года в возрасте 73 лет. Он занимал этот пост до 1963 года. Приведение к присяге (сама церемония): 20 сентября 1949 года. В этот день Аденауэр был официально приведен к присяге перед бундестагом.

5

Лифтовая версия (нем. Fahrstuhlmusik-Version) - инструментальная, упрощенная и "сглаженная" аранжировка популярной песни, которую специально делают для фонового воспроизведения в общественных местах: лифтах, супермаркетах, торговых центрах, аэропортах и отелях. Еще одно распространенное название - "музак" (muzak).

6

Теренс Хилл (настоящее имя - Марио Джиротти) - это культовый итальянский актер, режиссер, сценарист и продюсер, родившийся 29 марта 1939 года в Венеции. Он обрел всемирную славу благодаря своим ролям в комедийных вестернах и боевиках, где он неизменно появлялся в паре со своим другом и коллегой Бадом Спенсером. Их тандем стал одним из самых узнаваемых в истории мирового кино. Именно в этих фильмах сформировался его фирменный амплуа - обаятельный, неунывающий герой с неизменной улыбкой, который раздает тумаки направо и налево, часто в замедленной съемке, но при этом остается невероятно харизматичным и обаятельным. Сцены, где герои сидят в салуне и с невероятным аппетитом уничтожают гигантские порции еды, запивая их вином - были одной из визитных карточек их дуэта.

7

Платизма (лат. platysma) - очень тонкая, широкая и плоская мышца, которая располагается прямо под кожей на передней и боковой поверхности шеи. Она берет начало в области груди и плеч и тянется вверх к нижней челюсти.

8

Нэкомата (яп. 猫股) и бакэнэко (яп. 化け猫) - существа из японской мифологии. В то время как нэкомата может развиться из домашней кошки, говорят, что она также водится в диком виде в некоторых горных районах. Обе описываются как злобные, отчасти обладающие способностью к оборотничеству. Они представляют собой противоположность приносящей удачу манэки-нэко ("манящей кошке").

9

Мандала - сложный геометрический узор, обычно круглый, который в буддизме и индуизме символизирует модель вселенной, гармонию, порядок и целостность. Созерцание мандалы - это медитация, путь к просветлению.

10

"Галька" ("Goaßmaß") - баварское пивное блюдо, смесь пива и лимонада, подается в большой кружке.

11

Zora (Зора) - имя, которое в немецком (и в других

12

Страна Луммерланд - отсылка к вымышленному острову Луммерланд (нем. Lummerland) из знаменитой детской книги Михаэля Энде "Джим Пуговка и машинист Лукас". Луммерланд - маленький и уютный остров, на котором живут главные герои. Благодаря своей популярности, это название стало в немецком языке распространенной метафорой для обозначения маленького, мирного и идиллического места.

13

Пластинация - сложный и уникальный химический процесс консервации биологических тканей, который навсегда останавливает их разложение. В отличие от простого бальзамирования, она не просто замедляет гниение, а полностью меняет химическую структуру препарата, делая его "вечным". Метод был запатентован немецким анатомом Гюнтером фон Хагенсом в 1977 году, когда тот работал ассистентом в Гейдельбергском университете. Сегодня он возглавляет собственный Институт пластинации в Германии, основанный в 1993 году. Продукт пластинации называется "пластинат". Такие образцы не имеют запаха, не разлагаются, могут храниться сотни лет и безопасны для изучения. Процесс создания пластината очень трудоемкий, на одно тело уходит 1000–1500 рабочих часов и десятки тысяч долларов. Фиксация и препарирование: Для остановки разложения ткани фиксируются с помощью формальдегида. Затем анатом препарирует объект, придавая ему нужную позу или обнажая интересующие структуры. Обезвоживание и обезжиривание: Образец помещается в ванну с очень холодным ацетоном на несколько недель, который вытягивает из клеток всю воду и жир. Импрегнация (пропитка): Это ключевой этап, происходящий в вакуумной камере. Под вакуумом ацетон начинает кипеть и испаряться, а на его место в каждую клетку проникает жидкий полимер: силикон, эпоксидная смола или полиэфир. Это делает ткань прочной и эластичной. Затвердевание (полимеризация): Образец затвердевает под воздействием газа, тепла или ультрафиолета, окончательно фиксируя форму. Пластинация используется как в сугубо научных, так и в публичных целях: В медицине и науке: Служит незаменимым дидактическим материалом для студентов и врачей, позволяя изучать тончайшие срезы органов и сложные анатомические области. В публичных экспозициях: Благодаря выставкам "Body Worlds" (Мир тела), пластинаты увидели более 50 миллионов человек по всему миру, что сделало фон Хагенса знаменитым.

14

Спастики - происходит от медицинского понятия "спастика". Уничижительное, жаргонное прозвище людей с тяжелыми, заметными невооруженным глазом формами ДЦП (детского церебрального паралича).