Котерия лжецов

Глава 1

Кейт Вестон

Котерия лжецов

Мемуары и дневник Аллегры Д'Олобелль, 18 лет

Поместье Д'Олобелль, сентябрь 1965 года

Вспоминая себя всего несколько недель назад, я лишь в отчаянии качаю головой. Сколько же в моих записях было наивности, сколько самонадеянной беспечности в каждом слове! Разумеется, сейчас я ненавижу себя за эту глупость. Впрочем, едва ли я одна такая: мне кажется, любой считает проклятие нелепым преувеличением, какими-то глупыми страшилками — пока оно не коснется его самого.

Я свято верила, что вместе, нашей Котерией, мы неприкасаемы. Что мы — сила, способная одолеть любое проклятие. Но если бы я только прислушалась к предостережениям предков, всё могло сложиться иначе. Всё пошло прахом из-за моей глупой, слепой страсти. И всё же мне повезло. Я выжила. А раз так, мне не стоит изводить себя воспоминаниями — ведь остальным повезло куда меньше.

Это моя последняя запись. Надеюсь, прошлые страницы послужат своего рода хроникой. Честным отчетом о том, как всё произошло — возможно, он принесет утешение тем несчастным, чей черед придет следующим.

С любовью к той бедной душе, в чьи руки попадет этот дневник. Ведь если вы держите его, значит, проклятие уже тянет свои удушающие руки и к вашему сердцу.

А.

Оглядываясь назад, нам, пожалуй, стоило посчитать дурным знамением то, что на выпускном с неба упали пять голов. Но никому не хотелось портить такой идеальный день.

Я до сих пор помню, как кожу пекло солнце, помню свежий, резкий запах скошенной травы и ромашек в воздухе. До сих пор слышу щелчки затвора: фотограф снимал нас, когда мы выстроились на ступенях из красного кирпича у аббатства Сент-Хильды. Наши белые мантии и академические шапочки буквально светились в желтом летнем свете.

Моя лучшая подруга Джесс стояла рядом. Мы позировали для общего снимка курса, зеркально повторяя улыбки друг друга и корча рожицы, которые репетировали всю жизнь. Зубы Джесс сверкали белизной под стать мантии, а длинные прямые темные волосы отливали глянцевой вороновой чернью на солнце, контрастируя с моими волнистыми рыжевато-каштановыми локонами. В момент, когда затвор фотоаппарата щелкнул вновь, она повернулась ко мне. Её пронзительно-голубые глаза без слов говорили с моими карими — как это бывало тысячи раз с самого нашего рождения, — а в уголках глаз от радости собирались лучики-морщинки. Я была так счастлива стоять рядом с ней в этих выпускных нарядах, что у меня, казалось, вот-вот сведет мышцы лица от улыбки.

Мысль о том, что этот выпускной вообще настанет, долго казалась чем-то немыслимым. Семь лет мы были не разлей вода: бегали по обшитым деревом коридорам Сент-Хильды глубокой ночью, обменивались приглушенным шепотом и хихиканьем, тайком пробирались друг к другу в спальни. Вместе смеялись, вместе плакали, дрочили друг другу под одеялом. Но теперь мы наконец-то сделали это.

Мы с Джесс говорили об этом дне с самого детства. Когда нам было по шесть лет, и мы играли в Барби и «Сильваниан Фэмилис», этот момент казался нам чем-то из области мифов. Мы примеряли мамину одежду и украшения, представляя, как вырастем и будем по-настоящему носить всё это на званые ужины и торжественные приемы. Именно из-за того, что Джесс запуталась в подоле маминого дизайнерского платья от Осси Кларка, у нее на подбородке остался крошечный шрам, который теперь выглядит как ямочка. А я тогда подвернула лодыжку, когда бросилась спасать её от падения. В этом были все мы. Мы всё делили на двоих — и радость, и боль. Так было всегда и так будет впредь. Лучшие подруги, сколько мы себя помнили.

— Скажите «фрумаж»1, сучки! — без предупреждения запрыгнул к нам на спины Тим, влезая в кадр.

От его веса мы едва не полетели кувырком, наши ноги опасно забалансировали на самом краю ступеньки. В последнюю секунду подоспел мой парень Хьюго. Он как раз кому-то увлеченно пересказывал историю недавней победы нашей команды по гребле — разумеется, случившейся благодаря его гениальному капитанству. Хьюго поймал нас, надежно заключив меня в свои крепкие объятия, и рассмеялся прямо мне в ухо, пока я с облегчением выдыхала. Я была уверена, что мы сейчас свалим весь выпускной класс со ступеней аббатства Сент-Хильды, как кучку элитного домино. От такого позора я бы точно умерла на месте.

— Полегче, тусовщик, — осадил его Хьюго, придерживая меня за талию одной рукой, а другой помогая Тиму обрести равновесие.

Я наслаждалась его объятием. Моя подушка безопасности, которая оберегала меня еще с седьмого класса.

Тим пил с самого утра, как только открыл глаза. Чуть раньше я застукала его в душевой, когда он глушил водку прямо из горла, и посоветовала притормозить, но он лишь отмахнулся — мол, праздник же. Впрочем, для него давно стало нормой отказываться проживать хотя бы один день своей жизни в трезвости. Сейчас он выглядел бодрячком, но кто знает, бывал ли Тим вообще когда-нибудь искренне счастлив. После всего, через что ему пришлось пройти за последние пару лет, я в этом сильно сомневалась.

Я подняла глаза и посмотрела в зеленые глаза Хьюго. Его русые волосы небрежно падали на скулу. От одного вида его ямочек на щеках у меня в животе до сих пор порхали бабочки — точно так же, как и много лет назад.

Хьюго наклонился и зашептал мне прямо на ухо; от горячего потока воздуха у меня едва снова не закружилась голова, грозя падением с лестницы.

— Он сегодня хуже обычного. Может, пора вмешаться?

— Если честно, он и так прыгнул выше головы. В это же время в прошлом году никто из нас вообще не верил, что он дотянет до выпуска, — так же тихо, театральным шепотом ответила я.

— Да-да, Хьюго, — Тим просунул голову прямо между нами. — И раз уж сама староста школы говорит, что я молодец, то тебе тоже стоит порадоваться моим успехам.

— Я староста школы еще от силы минут двадцать, а потом моя смена окончена, — поправила я его, сверяя время на своих золотых Apple Watch.

— Для меня ты всегда будешь старостой, — Тим мило, по-ангельски улыбнулся и сложил ладони в молитвенном жесте, а затем указал пальцами на Мадлен Борхес, стоявшую в конце ряда. — Дабы мы не забывали, какой кошмар мог бы нами управлять.

— Об этой альтернативе даже думать не хочется, — фыркнула Джесс, возмущенно моргая, но стараясь удерживать дежурную улыбку

— Посмотри на нее, скалится на тебя как бешеная, — бросил Хьюго, не сводя глаз с Мадлен. — Как думаешь, она не попытается устроить какой-нибудь финальный переворот?

Мне даже не нужно было оборачиваться, чтобы понять: Мадлен по-прежнему испепеляет меня взглядом. Она занималась этим все семь лет. Что мне какие-то последние двадцать минут под ее недовольным взглядом? Место старосты школы было пределом ее мечтаний. Ей хотелось власти, славы и возможности смотреть на людей свысока. Она наивно полагала, что если будет вести себя прилежнее остальных, то должность достанется ей. Когда выбрали меня, это стало для нее ударом под дых, она так и исходила желчью. Но я-то не виновата, что ребята проголосовали за меня, а не за нее. А чего она ждала после того, как во время своей предвыборной кампании во всеуслышание назвала соучеников «серой массой»? Даже сейчас, в точно такой же выпускной мантии, как у всех, она смотрела на нас свысока, а ее короткое светлое каре качалось как единое целое каждый раз, когда она высокомерно качала головой.

— Я бы в жизни не принял ее руководство, — вставил Тим.

— К черту авторитеты, чувак. Если это, конечно, не Иви.

— Это потому, что Иви потрясающая и стильная. А Мадлен — унылая грымза в полиэстере. Никто не уважает полиэстер, — отрезала Джесс.

— Господи, да почему вы обсуждаете полиэстер? — СиСи, вторая половинка Джесс, внезапно перегнулась через плечо со своего места, где стояла компания ребят из оркестра. Одним ловким движением СиСи выудила из пальцев Тима косяк и зажигалку, которые никто из нас даже не заметил.

— Но-о-оу, чувак! — надулся Тим.

Я шутливо щелкнула Тима по носу, словно нашкодившего котенка:

— Только после официальной части!

— Ага, а потом ты поделишься, — улыбнулась Джесс.

— Очевидно же, что мы про Мадлен. Больше здесь никто не носит этот огнеопасный шик2.

— Эти туфли наносят мне душевную травму, — СиСи с отвращением зыркнула на ярко украшенные туфли, высовывающиеся из-под мантии Мадлен.

— Где она их откопала? В супермаркете?

Тим уныло ковырял носком туфли землю. Потеря косяка расстроила его слишком сильно, чтобы еще и комментировать обувь Мадлен.

— О-о-о, Тим! Это твоя новая мамочка? — Джесс указала на зрительские ряды, где сидел отец Тима, суровый как никогда, а рядом с ним устроилась женщина, которая выглядела точь-в-точь как живой референс восемнадцатилетки, который моя мама обычно показывает своему косметологу.

Я вообще удивилась, что отец Тима пришел. Этот человек был холодным как скала. Ему явно было проще игнорировать Тима и делать вид, будто сына не существует, чем лишний раз видеть его поразительное сходство с покойной матерью. Впрочем, он и до смерти жены не особо интересовался сыном, который тянулся к искусству и был совершенно не силен в спорте.

— Ага. Кажется, она только в прошлом году выпустилась… и сразу заняла вакансию новой домашней шлюшки, — процедил Тим.

— Да уж, твой старик любит амбициозных, — съязвила СиСи, и Хьюго тихо хмыкнул.

— Господи, поверить не могу, что твой отец до сих пор трахается, — содрогнулась Джесс.

— Ну вот теперь вы понимаете, почему мне нужно покурить? — Тим умоляюще посмотрел на СиСи.

— Это ужасно вредно для здоровья, — отрезала СиСи.

— Ты еще не доктор, дорогуша, — парировал Тим.

СиСи лишь недовольно застонала. СиСи до сих пор передергивало от того, что родители заставили поступать на медицинский вместо музыкального.

Позади отца Тима я заметила своих родителей. Мамина улыбка казалась болезненно натянутой — похоже, ради такого случая она нанесла внеочередной визит к тому самому косметологу.

Наша компания, Котерия, правила этой школой. В моей семье — Д'Олобелль — Котерии существовали поколениями. Своя была у бабушки и ее друзей, до нее — у прабабушки, а еще раньше, разумеется, у прапрабабушки. Котерии семьи Д'Олобелль всегда были известны как лидеры в мире искусства и философии, несмотря на то что многие их участники умирали трагически молодыми. Быть частью такой многолетней традиции — большая честь.

Наша собственная Котерия началась с нас троих — меня, Джесс и Тима, когда мы были еще совсем мелкими. А когда мы перешли в Святую Хильду, к нам примкнули Хьюго и СиСи. Тиму наша поддержка требовалась чуть больше, чем остальным. Присматривать за ним в школе было полноценной работой на полставки. Тот косяк ему мог подкинуть кто угодно, с наркотиками в нашей школе проблем никогда не было.

В этом-то и беда частных школ. Все мы выросли в безумной роскоши и с твердой уверенностью: что бы мы ни натворили, родители всегда заплатят, чтобы замять дело. Некоторые ребята относились к своим трастовым фондам как к юридической и моральной индульгенции3.

Я не отрицаю собственных привилегий. По всей стране были тысячи умных выпускников, заслуживающих места в лучших университетах, — но, несмотря на все свои таланты, они туда не попадут. Потому что туда поступим мы. Мы были той самой элитой, которой даже не приходилось напрягаться. Впрочем, я хотя бы собиралась сделать что-то полезное для мира. Прежде чем пойти в RADA4, где я хотела выучиться на актрису, я планировала взять перерыв на год, чтобы заняться благотворительностью в странах, пострадавших от войны.

Подняв глаза, я заметила вертолет — черный хищный силуэт, похожий на стервятника, кружил высоко в синем небе. Мой выход. Стоило мне кивнуть друзьям, как они притихли, и вслед за ними тишина волной накрыла весь поток. Микрофон в моей руке казался тяжелым от эмоционального груза предстоящей задачи. Как староста школы, именно я должна была дать сигнал к финалу. Позади нас раскинулись массивные георгианские здания аббатства Сент-Хильды; они словно вздохнули с облегчением, освободившись от бремени и выплюнув нас во взрослый мир. Мы больше не были их заботой, а они — нашей.

— ПОЗДРАВЛЯЮ, ВЫПУСКНИКОВ 2026 ГОДА! — мой голос разнесся над толпой, и я вскинула свою академическую шапочку к небу.

По моей команде в воздух взмыли больше сотни шапок, их кисточки затрепетали на легком летнем ветру. Хьюго поцеловал меня в макушку. Джесс с радостным визгом запрыгнула на спину СиСи. Тим просто стоял и смотрел, потягивая виски из миниатюрной бутылочки, спрятанной в рукаве, пока косяк незаметно переместился в другой. Мы будем помнить этот день до конца жизни.

В момент, когда шапки достигли пика, вертолет пошел на посадку, оглушая всё вокруг ревом пропеллеров. Весь выпуск 2026 года завороженно уставился вверх. Полы наших мантий развевались от мощного потока воздуха. Из двери вертолета показалась рука

Оказавшись в воздухе, этот ком распался на сотни прямоугольных карточек с золотым тиснением. Они закружились и полетели вниз, осыпая нас словно голуби.

Саймон Дэвис, капитан команды по регби, поймал одну первым.

— Это же приглашения на вечеринку! — заорал он, размахивая карточкой в воздухе.

Вокруг Саймона все бросились ловить свои карточки. Еще секунду назад благонравные выпускники превратились в безумное, дикое стадо: они цеплялись ногтями, царапались и пихали друг друга, лишь бы урвать простое приглашение на вечеринку. Элегантное подбрасывание шапок, случившееся мгновение назад, было забыто. Эта вечеринка была для них всем.

Я стояла чуть поодаль вместе со своими друзьями. Мы чувствовали себя довольными дрессировщиками в цирке, режиссерами этого хаоса. Наш ежегодный Летний Вечер семьи Д'Олобелль ценился выше выпускного, выше аттестатов и, пожалуй, даже выше наших будущих свадеб. Мы наслаждались замешательством родителей, которые растерянно наблюдали за происходящим, явно потрясенные столь диким поведением своих безупречно воспитанных отпрысков.

Мы были так увлечены собственным триумфом, что не заметили первую голову. Не заметили, пока она с глухим стуком не шмякнулась прямо к моим ногам, ударившись окровавленной шеей о красные кирпичные ступени. Вторая голова приземлилась рядом с первой — ее шея была такой же перепачканной кровью и так же грубо отрубленной. Затем третья, четвертая, пятая. Пять глухих, жутких шлепков.

Должна признаться, мне потребовалось постыдно много времени, чтобы понять: это всего лишь манекены, отпиленные по самую шею и залитые красной краской. Но как только до меня дошло, я мгновенно сообразила, что они должны были изображать меня, Джесс, СиСи, Хьюго и Тима. Две с длинными волосами — темными и рыжевато-каштановыми. Одна с короткими, небрежно спадающими русыми прядями. Еще одна с каштановыми лохматыми волнами, и последняя — с выбритыми под ноль висками и осветленной, выкрашенной в блонд макушкой. Одинаковые пластиковые лица синхронно захлопали глазами, и их вызывающе длинные ресницы, словно щетки, прошлись по векам.

— Это что… роботы, типа? — Тим пришел в себя первым.

— Они правда моргают? — прошептал мне на ухо Хьюго. — Или у меня галлюцинации?

И тут их пластиковые рты широко, неестественно раскрылись, и из них вырвалась протяжная, пронзительная и леденящая душу песня:

«Раз, два, три, четыре, пять — рыбке замертво лежать».

Эта ядовитая считалочка прозвучала трижды, после чего воцарилась зловещая тишина.

Возможно, если бы в тот день мы уделили больше внимания всему, что происходило вокруг, история не закончилась бы так, как закончилась. Но в тот момент каждый из нас был слишком напуган мыслью о том, что кто-то, похоже, раскопал наши старые грехи.

Глава 2

Неделю спустя

Я чувствую, как тепло Д'Олобелль проникает мне в кровь, едва за деревьями показываются его готические башенки. Это место действует на меня как бальзам, мгновенно смывая весь стресс, накопившийся за недели выпускных экзаменов и суеты вокруг дипломов. Солнце слепит, отражаясь в арочных окнах усадьбы; на секунду оно прячется за узловатыми, перекрученными стволами вековых дубов, а мгновение спустя усадьба вырастает передо мной вновь — еще больше и величественнее, чем прежде. Чистая магия.

Рука Хьюго лежит на моем колене. Мы вдвоем подпеваем радио, и наши голоса вылетают из открытых окон его «Рейндж Ровера», нарушая покой безлюдных проселочных дорог. Я перевожу на него взгляд, любуясь линией его челюсти, сексуальной складкой на хмуром лбу, пока он сосредоточен на трассе, и золотистым загаром на покрытых легкими веснушками руках. Заметив мой хищный взгляд, он ласково трет мое обнаженное колено большим пальцем, выписывая узоры на разгоряченной коже.

— Нравится то, что видишь, крошка? — он наклоняется ко мне и быстро целует в макушку.

В этот момент сзади нагоняет старый «Джип» Тима.

— Придержи очки, малышка, — бросает Хьюго и утапливает педаль газа в пол.

Машина резко рвется вперед, из-под колес летит гравий. Я зажмуриваюсь из-за ослепляющего солнечного света, вспыхивающего стробоскопом сквозь мелькающие за окном деревья.

— Поцелуй мой бампер, Тимми! — орет Хьюго в окно.

— Я УЖЕ ПРИСТРОИЛСЯ К ТЕБЕ СЗАДИ, ДОРОГОЙ! — истошно вопит Тим в ответ.

— Черт, — ругается Хьюго, переключая передачу.

Я открываю глаза. Передний бампер Тима уже поравнялся с нашим задним. Хьюго начинает закладывать виражи по извилистой дороге, из-за чего меня швыряет по салону как тряпичную куклу, но он делает всё, чтобы не дать Тиму обойти нас. Тим упрям, но Хьюго просто обожает побеждать.

Мы приближаемся к такому крутому повороту, что обочина здесь уходит вверх крутым откосом — явный след от машин, которые вылетали с трассы до нас. Я слышу, как Джесс из соседней машины истошно орет на Тима, требуя сбросить скорость, а СиСи пытается воззвать к его разуму. Но Тим, наплевав на здравый смысл, в самом узком месте дороги решает пойти ва-банк. Его «Джип» взлетает на насыпь, едва ли не балансируя на двух колесах, и ровняется с нами. Нам приходится повторить этот трюк и заехать на противоположный откос, накренившись под тем же углом. Я мертвой хваткой вцепляюсь в дверную ручку и приборную панель, встречаясь взглядом с Джесс — она в соседней машине делает то же самое. Мы обмениваемся полными ужаса взглядами.

— Хагс5 … — зову я, но мой голос звучит так тихо, что я не уверена, услышал ли он меня вообще, не говоря уже о том, чтобы отреагировать. Но он, конечно же, реагирует, ведь с Хьюго я в полной безопасности. Благоразумие берет верх, и он притормаживает. «Рейндж Ровер» плавно возвращается на все четыре колеса.

— ПОКА, СОСУНКИ!! — вопит Тим, на полной скорости улетая в облаке пыли к кованым воротам Д'Олобелль и победно вскидывая средний палец к синему небу.

— А-а-а, пускай порадуется, — выдыхаю я, испытывая колоссальное облегчение от того, что мы вообще выжили. — Всё равно без меня он внутрь не попадет.

— Он до сих пор бесится, что это не он провернул фокус с головами на выпускном, — ворчит Хьюго.

Вскоре после того, как эти головы упали, все вокруг начали ржать, решив, что это чей-то розыгрыш. Тим тогда быстро сориентировался и объявил, что так оригинально презентовали тему вечеринки — «Расчленение». С тех пор вся школа только и трубит о том, как это было гениально и культово, пока мы сами пытаемся докопаться, кто за этим стоял и что это, черт возьми, значило.

— Я до сих пор не догоняю, как они умудрились протащить их в вертолет, — говорит Хьюго. — О его прилете знали только мы! О господи, глянь… детишки снова ссорятся. Ты совсем не паришься, что Джесс в

— Не-а, она же веган, — отзываюсь я.

Головокружительный адреналин от безумной гонки начинает спадать, по мере того как мы приближаемся к парадному въезду в Д'Олобелль.

— Она принципиально не убивает животных.

Впереди нас в считаных дюймах от массивных ворот со скрипом затормозил «Джип». К тому моменту как мы подъезжаем ближе, мы уже достаточно долго прислушиваемся к этому ору, чтобы понять, в чем дело. Как обычно, Джесс и СиСи пытаются спасти Тима от самого себя.

— Я говорю лишь о том, что, если мы сдадим назад и хорошенько разгонимся, я смогу вынести эти ворота в стиле крутого боевика. Протаранить их и проехать прямо насквозь! — протестует Тим. — Данная крошка создана для бездорожья. Давайте дадим ей шанс исполнить свое предназначение!

— А я говорю лишь о том, — резонно возражает СиСи, — что это наше последнее лето перед университетом. А не последнее лето вообще в жизни. Давай просто подождем две минуты, и мы все сможем насладиться каникулами без поездки в реанимацию. Гипс на всё тело мне как-то не к лицу.

Будучи самым здравомыслящим человеком из всех, кого я знаю (не считая меня самой), СиСи частенько оказывалась той, кому приходилось отговаривать Тима от его наиболее опасных идей. Джесс в таких ситуациях обычно просто орала на него.

— Меня сейчас стошнит, — запричитала Джесс, слегка позеленев.

Тим лишь посмеялся над ней, и это стало для нее отличным стимулом. Она тут же перемахнула с заднего сиденья в режиме берсерка.

— АЙ! ОЙ!! ПРЕКРАТИ МЕНЯ ЛУПИТЬ! — завопил Тим. — СиСи! Уйми свою женщину!

СиСи ахнула и театрально прижала руку к горлу:

— Сэр, вы только что сами себя закопали. И ни одна живая душа вам не поможет.

— Мы в глуши. Здесь все водят как сумасшедшие. Правда ведь, Иви? — потребовал поддержки Тим.

— Ну, не до такой же степени, — отозвалась я, выпрыгивая из своего «Рейндж Ровера».

Я направляюсь к возвышающимся воротам — они раза в четыре выше меня — и отдаюсь знакомому чувству собственной крошечности, которое они всегда внушают. На стыке замысловатых кованых узоров красуется фамильный герб с цитатой Беранже:

«Его сердце — подвешенная лютня; стоит тронуть её, и она отзовется».

Сам дом был построен моим пра-пра-пра-пра-пра-пра-прапрадедушкой — иллюзионистом и фокусником Эдгаром Д'Олобелль — еще в 17 веке, так что эти ворота и цитату, должно быть, добавил позже кто-то другой из предков. Мне кажется, что он бы одобрил такой въезд. Для меня это место наполнено глубоким смыслом. Иногда даже слезы наворачиваются на глаза при виде этого герба, когда я представляю, что мое собственное сердце — это подвешенная лютня, которая отзывается лишь тогда, когда я возвращаюсь в Д'Олобелль. Бабушка в шестидесятых даже сделала эту фразу девизом своей Котерии.

Я торжественно вставляю тяжелый ключ в скважину и с огромным усилием проворачиваю его. Попасть в поместье — та еще задача, но в этом весь Д'Олобелль. Чтобы получить его расположение придется потрудиться. Бабушка всегда говорила, что красоту нужно заслужить. Жаль, что мама понимает эти слова слишком буквально и тратит все заработанные папой деньги на пластические операции.

Хьюго выскакивает из машины как раз в тот момент, когда замок наконец щелкает, и мы всем весом наваливаемся на ворота, пока они не поддаются. Со скрежетом скользя по вековому гравию, они кирпичик за кирпичиком открывают перед нами багровую готическую красоту Д'Олобелль.

Не успеваем мы отойти в сторону, как раздается визг шин и из-под колес Тима летит гравий.

— До встречи, придурки! — кричит он сквозь горячий, неподвижный воздух, пока «Джип» несется по подъездной дорожке с потрясенными Джесс и СиСи на пассажирских сиденьях.

Мы смотрим вслед мчащейся между зеленых полосатых лужаек машине. Готова поклясться, я физически чувствую, как Д'Олобелль тяжело вздыхает от того, что кто-то посмел нарушить его многовековой покой.

Пока мы с Хагсом едем вслед за Тимом по полумильной подъездной аллее, я жадно вдыхаю простор раскинувшихся по обе стороны от нас светло и темно-зеленых полос газона. Эту безупречную геометрию лишь изредка нарушают фонтаны, пруды или клумбы с дикими цветами — идея Джесс, чтобы подкормить пчел. Наслаждаюсь ароматом лаванды, которую специально высадили вдоль дороги, чтобы очаровывать гостей Д'Олобелль с самых первых секунд.

Чуть в стороне от дома мне заманчиво подмигивает сверкающий прямоугольник бассейна, врезанный в зеленый ковер лужайки, — освежающее окно посреди удушающей дневной жары. Вокруг него расставлена пляжная мебель в леденцовую полоску с розовыми резными краями, похожая на кукольный набор от «Полли Покет». Бассейн летом — наше самое любимое место во всем поместье.

Впереди снова раздается шуршание гравия: Тим эффектно разворачивает машину волчком, тормозит и одним плавным движением запрыгивает на капот своего «Джипа». Он замирает в позе победителя, покачивая ногами у радиаторной решетки. На нем нет рубашки — только обрезанные джинсовые шорты, белые кеды «Чак Тейлор» и круглые солнцезащитные очки. Слегка растрепанные темные кудрявые волосы рассыпались по голове, а татуировки, которые он набил себе сам, выставлены напоказ. Без лишнего драматизма мы припарковались рядом с ним.

— Что так долго? — сияя, спрашивает Тим. На его лбу блестят мелкие бусинки пота.

— Хозяйка поместья никогда не торопится, — парирую я.

— И не все водят как маньяки, — добавляет Джесс, буквально вываливаясь из «Джипа», а следом за ней выходит СиСи.

Тим зыркнул на нее поверх солнцезащитных очков:

— Могла бы поехать на своей тачке. Но нет, ты решила включить заботу об экологии.

— Я просто не хочу усугублять проблему глобального потепления, которая у нас и так есть, — отозвалась Джесс, обмахиваясь ладонью в этой удушающей тридцатидвухградусной жаре.

— Но при этом ты с радостью позволяешь мне приближать глобальное потепление от твоего имени, — парировал Тим. — Лицемерие, имя тебе — Джессика!

Джесс закатила глаза:

— Придурок, имя тебе — Тимоти!

— Давайте уже зайдем внутрь, имя мне — СиСи, — вздохнула СиСи, подхватила их сумки с заднего сиденья «Джипа» и направилась к массивной, обитой железом входной двери.

Я удивилась, что наш дворецкий до сих пор не вышел нас встречать.

— Бёртон должен быть где-то здесь, — заметила я.

— Поверить не могу, что Бёртон всё еще на ногах, — хмыкнул Хьюго.

— Он казался древним, еще когда нам было по двенадцать. Ему, должно быть, уже восемьдесят миллионов лет. Боже, сколько историй я могу про него рассказать!

— А разве у нас нет законов, запрещающих гонять пенсионеров до смерти? — Тим вопросительно склонил голову, глядя на меня.

— Если бы он не работал, Тим, то выл от тоски, — перебила Джесс. — А скука убивает стариков. Вообще-то, чем больше мы его нагружаем,

Словно по команде, Бёртон бесшумно отворил дверь, возникнув в ее арочном проеме. В своем неизменном костюме и белых перчатках он выглядел таким же опрятным и чопорным, как и всегда.

— БЕ-Е-ЕРТИ! — Джесс бросилась к нему и повисла на дворецком так, что я невольно испугалась, как бы она не переломила его хрупкие кости.

— Как сам, Берти-бу! — ухмыльнулся Тим, протягивая руку для кулачка, который дворецкий, разумеется, проигнорировал.

— Выглядите потрясающе! — улыбнулась СиСи, протягивая руку для рукопожатия, и я с улыбкой наблюдала, как Бёртон вяло ответил на этот жест.

— Привет, Бёртон, — поздоровалась я. — Чемоданы в машине. Джесс и СиСи займут зеленую комнату, Тим — желтую, а мы с Хагсом устроимся в розовой.

— А чего это мне желтую? Разве Тим-Тиму не полагается зеленая комната с джакузи? — надул губы Тим, пока Бёртон направлялся к «Рейндж Роверу».

— В прошлом году ты устроил пожар и сжег весь плющ на балконе зеленой комнаты, — напомнила я.

Тим лишь пожал плечами:

— Готов был поклясться, что это не плющ, а чистая марихуана. Слушайте, век живи — век учись, а зеленая комната лучше всего подходит для траха. Меня не должны наказывать за человеческий фактор. И вообще, по-хорошему, моя комната — это та, где я первым делом оботру свой член обо все подушки, усекли?

Он пулей влетел в дом, а остальные бросились за ним в погоню, отчаянно пытаясь сделать всё, чтобы им не достались Тимовы подушки-хуюшки.

— Ты НЕ НАГРАДИШЬ наши подушки хламидиозом! — кричит ему вслед СиСи.

Я не спеша шагнула в похожую на замок тень Д'Олобелль. Если не считать Бёртона, который жил на территории поместья в доме, подаренном дедушкой за долгую службу, в эти дни Д'Олобелль большую часть времени пустовал. Иногда я задаюсь вопросом: существуют ли этот дом и сам Бёртон вообще, когда нас здесь нет? Мне становится не по себе, когда нас нет рядом и его некому нагружать работой, как заметила Джесс.

Мы начали приезжать сюда на лето три года назад. Папа знал, как сильно я расстроилась, когда застукала его в оружейной с личный помощником, делающим ему минет. И чтобы загладить вину, он разрешил мне привозить сюда друзей на все каникулы, ради компании. Мама после этого испарилась. Ну а кто бы остался? Особенно учитывая, что папа поселил этого своего сосуна в одном из крыльев особняка. Мама уехала на лечебный курорт, чтобы отборные пиявки высосали из нее все токсины, и осталась в полном восторге.

Теперь это наша ежегодная традиция — как лето здесь, так и пиявки в маминой заднице. Собственно, так и зародилась ежегодная летняя вечеринка в Д'Олобелль. Раз уж усадьба в нашем полном распоряжении, почему бы и нет? С каждым годом наши тусовки становились всё масштабнее и круче, но этот год обещает стать самым легендарным. Гости выкладываются по полной. Некоторых персонажей, не знакомых с этикетом, в конце праздника приходится выставлять за ворота под конвоем. Стоит им разок прикоснуться к чему-то столь величественному, как Д'Олобелль, и они начинают цепляться за каждую кроху. Я их не виню. Д'Олобелль — единственное место, где я чувствую себя по-настоящему живой. Кирпичи этого дома — физическая часть меня самой, часть алой крови в моих венах. Даже когда я далеко.

Бёртон месяцами готовится к летнему сезону. Это наполняет его жизнь смыслом в пустые, унылые месяцы межсезонья, когда поместье стоит заброшенным и печальным. Люди судачили, будто в этом году вечеринка станет последней, ведь мы все разъезжаемся по разным университетам. Но я-то знаю, что это не так. Д'Олобелль заставляет тебя возвращаться, как бы далеко ты ни уехал.

Внутри дом выглядел точно так же, как и всегда. Я остановилась в холле, закрыла глаза и глубоко вдохнула уникальный, присущий только Д'Олобелль аромат дыма и лаванды. Когда я снова открыла глаза, пылинки кружились в лучах солнца, словно вечеринка уже началась. Я сбросила сандалии, наслаждаясь прикосновением босых ног к тем самым блестящим коричнево-бежевым каменным плитам, по которым когда-то цокали каблуки моей мамы, когда она только-только узнала об «особом друге» папы.

Тогда она грозилась больше никогда не возвращаться. Разумеется, она вернулась. Мы всегда возвращаемся.

Первым делом я направляюсь к круглому столу из красного дерева в самом центре холла, где теперь обитает бабушка, и ласково глажу её по голове. Перед смертью бабушка Аллегра пожелала, чтобы её прах смешали с золотом и отлили из него большую статую её любимой собаки Милдред, которая скончалась на несколько лет раньше хозяйки. Милдред была жутко слюнявым старым бладхаундом, и теперь её статуя сидит здесь, охраняя входную дверь. Бабушка-собака.

— Привет, бабуль, — шепчу я. — Отлично выглядишь.

— Я отполировал её буквально сегодня утром. Вы в порядке, мадемуазель Иви? — Бёртон бесшумно вырастает за моей спиной с чемоданами в руках.

— Да, спасибо, Бёртон. А вы? — спрашиваю я.

— Как и всегда, мадемуазель Иви, — отвечает дворецкий. — Я подготовил дом к вашему приезду и к визиту ваших гостей. Просто дайте знать, если вам что-нибудь понадобится.

Я иду к гигантской лестнице из темного дерева, которая доминирует над всем просторным холлом, разветвляясь и уходя в противоположные стороны, к разным крыльям особняка. Я чувствую на себе ласковый взгляд Бёртона, пока поднимаюсь по ступеням. Большую часть своих детских каникул я провела, таскаясь за ним хвостом по всему дому в попытках найти хоть какое-то занятие. Он сыграл со мной в прятки больше раз, чем мои собственные родители за всю жизнь.

На обшитых деревом стенах вокруг парадной лестницы висят портреты моих предков — и на них нет ни малейшего намека на уродство, учитывая, сколько денег в свое время отваливали портретистам. Ближе к вершине лестницы висят уже мои фотографии: вот я младенец, вот только учусь ходить, и так всё старше и старше, пока снимки не доходят до меня нынешней. Глядя на них, кажется, будто я действительно на своем месте.

Хотя, по правде говоря, этот дом принадлежит Бёртону или Бабушке-собаке куда больше, чем мне. Я провожу пальцами по фотографиям, которые висят вперемешку с семейными портретами. Бабушка вставила в рамки снимки себя и своей старой Котерии, сделанные во время их летнего отдыха здесь: все в костюмах, все улыбаются в объектив. Она часто рассказывала мне истории об их вечеринках, вечерах живых квестов с расследованием убийств и спектаклях, которые они ставили. Я как-то попыталась поставить пьесу в их честь, но остальные мою идею не поддержали. Тим из-за своей пьянки пропустил все реплики,

На вершине лестницы я уже отчетливо слышу, как Джесс и СиСи жарятся как озабоченные кролики в зеленой комнате. Бабушка умерла именно в этой спальне. Она специально прилетела со своего Сен-Бартелеми, где жила на пенсии, чтобы испустить дух именно в стенах Д'Олобелль. Семейные легенды гласят, что её призрак до сих пор бродит там. Справедливости ради, умерла она за чтением «Пятидесяти оттенков серого», так что её вряд ли шокируют кувыркания моих подруг. Но именно поэтому мы с Хагсом ни за что там не остановимся. Я просто не могу трахаться, думая, что бабуля за нами подглядывает.

— Если вы собираетесь снимать порнуху в моем родовом гнезде, я требую роялти! — кричу я в закрытую дверь, но из желтой комнаты дальше по коридору неожиданно отзывается Тим:

— ОТКУДА ТЫ УЗНАЛА?!

Я пролетаю мимо и направляюсь в левое крыло, где находится розовая комната. Мне хотелось убедиться, что у нас с Хьюго будет немного уединения и личного пространства. Да и розовую комнату я всегда любила больше всего. Отсюда открывается безоговорочно лучший вид на передние лужайки и бассейн.

Я киваю Дейзи — рыцарским доспехам, которые стоят прямо у входа в розовую комнату и охраняют её с самого моего детства. В мои самые одинокие годы, когда я была совсем малюткой, Дейзи заменяла мне воображаемого друга или сестру. Я разговаривала с ней, притворялась, будто мы играем в «замри». Я назвала её в честь Дейзи, подруги из бабушкиной Котерии, которая была художницей и актрисой, специализировавшейся на молчании как форме драматического самовыражения. Она обожала напяливать эти доспехи на пьесах и вечеринках. Бабушка рассказывала, что иногда Дейзи просто влезала в них и пыталась танцевать, если видела, что кому-то нужно поднять настроение.

Я толкаю розовую панельную дверь со столетней латунной ручкой, и меня тут же слепит солнечный свет, струящийся из распахнутых французских окон. Тонкие белые льняные занавески пытаются шуршать от легчайшего дуновения ветерка. Деревянные панели на стенах кажутся еще розовее в лучах палящего предполуденного солнца. В этом весь Д'Олобелль: он без малейших усилий заставляет работать на себя красоту природы.

Я оглядываю кровать с балдахином в поисках Хьюго, но его там нет. Вместо этого я замечаю его снаружи — он развалился на балконном диванчике, рубашка расстегнута, обнажая уже загорелую кожу и татуировку на правой стороне груди — парную, точно такую же, как у Тима. В одной руке у него экземпляр «Тайной истории», в другой — косяк. Я выхожу к нему, на секунду задержав взгляд на раскинувшемся пейзаже: бассейн внизу поблескивает, словно мираж.

— Берти в норме? — спрашивает он, тлеющий косяк прилип к его губе, и лениво убирает волосы с лица.

Я обреченно вздыхаю:

— Берти в порядке. А Джесс и СиСи трахаются в бабушкиной комнате.

Я раздеваюсь до верха от бикини и коротких шорт и ложусь рядом с ним, пристроив голову на его обнаженную грудь; мои волосы рассыпаются по его загорелой коже рыжевато-каштановыми волнами. Прикрывая глаза ладонью от солнца, я наблюдаю, как оранжево разгорается кончик косяка, когда Хьюго затягивается, и легонько обвожу пальцем его пупок — это прикосновение к его мягкой коже кажется мне одним из самых привычных и родных чувств на свете.

— До ужина еще куча времени, — говорю я, перебирая пальцами вверх по его груди. — А из-за этой жары меня так и манит прилечь.

Хьюго затягивается в последний раз и тушит косяк в старинной пепельнице от «Эрмес». В его глазах вспыхивает голодный блеск, когда я присаживаюсь на диване, прикусив большой палец. Он притягивает меня к себе, поднимается с сиденья и одним махом закидывает меня на плечо. Я хихикаю, весело болтая ногами, пока он несет меня обратно в комнату сквозь развевающиеся занавески. В этом теплом розовом тумане он опускает меня на прохладные хлопковые простыни, забирается сверху и пристально смотрит мне в глаза, пока его руки тянутся к пуговице на моих шортах. Он горячий и влажный от пота, мы буквально липнем друг к другу, и когда он целует меня, аромат лаванды врывается в окна, окутывая наши переплетенные тела.

Глава 3

— ДА-А-А!!! — победно кричу я, когда мой потертый красный деревянный шар прокатывается через последние серебряные воротца, с треском врезается в разноцветный колышек и завершает партию.

Шелк моего длинного черного вечернего платья мягко струится по коже, словно вода, пока я прыгаю от радости. В Д'Олобелль начинается золотой час. Желтый вечерний свет заставляет даже старый дремучий лес выглядеть молодым и свежим. На душе сразу становится легче, беззаботнее, спокойнее. Д'Олобелль — наш дом, и я знаю, что мои друзья чувствуют то же самое. С самого момента приезда они стали гораздо более расслабленными.

— Наш победитель в этом году… — начинает Хьюго.

— Как и в каждом божьем году… — со вздохом вставляет СиСи.

— НАСЛЕДНИЦА, У КОТОРОЙ ЕСТЬ ВСЁ! — подхватывает Тим, перекрикивая СиСи.

— И это… Иви Д'Олобелль!

Мои соперники вежливо аплодируют. Хьюго победно вскидывает мою руку к небу, пока Тим делает приличный глоток прямо из горлышка бутылки так называемого «шампанского», которое я откопала в погребе — память об одном лете, когда папа решил побаловаться виноделием. Как выяснилось позже, существовали весьма веские климатические причины, почему игристое вино не производят в графстве Суррей.

— Слава богу, мы наконец-то можем прекратить этот спортивный фарс и пойти ужинать! — заявляет Джесс в своем красном атласном платье, опираясь на молоток для крокета.

— Я умираю с голоду! От физических нагрузок всегда хочется есть. Честно, в этом году игра затянулась. Это было почти так же нудно, как гребаный онлайн-дневник Мадлен.

Тим с ликованием потирает руки:

— Я об этом уже почти позабыл.

— Я так радовалась, когда мы его нашли, — подхватывает Джесс. — А в итоге это оказалось одним из самых больших разочарований в моей жизни.

— Ну, Тим хотя бы сделал его поинтереснее, — замечает СиСи.

Тим тихонько рассмеялся:

— Бедная Мадлен и её затянувшаяся молочница. Кто же знал, что это так завирусится, когда она строчила об этом в своем «дорогом дневнике»?

— Всё из-за этих синтетических тканей, — со вздохом заметила СиСи.

— Пожалуйста, я знаю, что эту молочницу Тим сам же и выдумал, но давайте закроем тему? — поморщилась Джесс, выхватывая бутылку из рук Тима и делая глоток. — Я хочу ужинать.

— СТОЙТЕ! — завопил Тим. — Мы ничего не можем делать, пока Иви официально не откроет сезон!

— Он прав, — согласился Хьюго, вставая рядом с Тимом. — Мы полностью во власти нашей королевы.

Когда мы познакомились с Хьюго в седьмом

— Блин, как же мне нравится на тебе это платье, — разглядывая меня, протянула Джесс. — Утащила из маминого гардероба?

— «Алайя», 1995 год, если не ошибаюсь, — отозвалась я, делая пируэт. Мамин архив одежды поистине огромен.

— Оно потрясающее, — прошептал Хьюго, утыкаясь носом мне в ключицу.

— Мы можем уже начать, пока я не помер от голода? — Тим кивнул в сторону выкрашенных в черный цвет французских окон, ведущих в столовую.

По старой летней традиции Д'Олобелль поперек них была натянута лента, которую еще днем приготовил дорогой Бёртон. Сейчас дворецкий как раз протягивал мне комично огромные золотые ножницы.

— Сначала все должны встать на свои места, — скомандовал Хьюго. — Она не может просто искромсать её как дикарка. Она же не супермаркет открывает.

Джесс и СиСи прыснули, пока Тим выстраивал всех в шеренгу. Бёртон почтительно склонил голову, понимая всю торжественность момента. Я шагнула к ленте, расправив плечи.

Хьюго сегодня выглядел чертовски привлекательно в своем выпускном костюме и ярко-красной шелковой бабочке. На его фоне СиСи в своем золотом костюме и светло-голубой рубашке с рюшами смотрелась так, будто уже начала уставать от всех этих мелких ритуалов. Я развела лезвия ножниц.

— Настоящим я официально объявляю летний сезон в Д'Олобелль открытым, — провозгласила я, и ножницы с приятной точностью перерезали ленту.

Все захлопали, а Хьюго с гордостью засиял, глядя на меня. Стоящий рядом с ним Тим выглядел абсолютно счастливым. Он обожал весь этот пафос и церемонии крупных официальных мероприятий.

— СКЛОНИТЕСЬ ПЕРЕД ВАШЕЙ КОРОЛЕВОЙ! — завопил он и застыл в глубоком театральном поклоне.

Хьюго плещет на него папиным псевдо-шампанским. Джесс и СиСи тут же присоединяются. Ответный удар Тима следует незамедлительно: он вовсю трясет бутылку в руке, заливая шипучей пеной всех вокруг без разбора.

Вспышка гениального озарения — и я хватаю садовый шланг, направляя струю ледяной воды сначала на друзей, а затем и на саму себя. Вода приносит долгожданную, спасительную прохладу посреди удушливого сухого вечера. Капли собираются на кончиках темных волос Хьюго, стекают по его лицу, катятся по щекам и застывают крупной бусинкой на верхней губе. Он поворачивается ко мне, убирая со лба промокшие пряди; его белая рубашка вымокла насквозь и стала совершенно прозрачной. Он наклоняется ко мне, и капля воды с его губы приятно холодит мою, когда наши рты встречаются. Хьюго на вкус как паленое шампанское — и новая его порция течет по нашим лицам, когда Тим выливает остатки из бутылки прямо нам на головы.

Хьюго отстраняется от меня, перехватывает шланг и срывается с места в погоню за Тимом. Они с криками несутся через весь газон, а затем, сделав петлю, мчатся обратно к нам, щедро обдавая всех водяной пылью. В полупрозрачном облаке брызг, искрящемся под лучами низкого вечернего солнца, вспыхивает радуга, и СиСи принимается кружить Джесс прямо под каплями. Они хватают меня за руки, и мы втроем вращаемся под струями воды, заходясь от хохота. Как же приятно видеть моих друзей снова такими расслабленными и счастливыми. Для всех нас это был невероятно тяжелый год.

— Кхм, — раздается деликатное покашливание со стороны французских окон.

Мы все, как один, поворачиваемся — мокрые до нитки, с ног до головы. В дверях стоит Бёртон, чинно скрестив перед собой руки в белых перчатках.

— Ужин подан.

Поместье Д'Олобелль, 1 июля 1965 года

Мы на месте! Летний сезон Котерии стартовал с абсолютным блеском. Бёртон был так рад нас видеть. Он накрыл роскошнейший стол — как умеет только он, особенно в такую невыносимую жару. Какая же это глупость — думать, будто здесь, в Д'Олобелль, может скрываться какая-то зловещая сила, когда сегодня весь дом был наполнен радостью, безопасностью и любовью. Находясь здесь, в этом месте, рядом с моим дорогим Руфусом и всеми нашими друзьями, я просто не могу не верить в то, что впереди нас ждет еще множество совместных каникул, и здесь же мы встретим старость. Мне кажется, что всё будет хорошо.

Глава 4

Тим занимает свое самопровозглашенное место во главе длинного темного обеденного стола — он сидит здесь во время трапезы еще со времен, когда мы ходили пешком под стол. Даже тогда, когда нас было всего трое — я, он и Джесс — и мы вовсю раскидывались детским пюре из пластиковых ложек по всему диванчику, ему обязательно нужно было восседать во главе стола. Прямо над ним высилось огромное чучело оленьей головы — трофей бабушки Аллегры, которую та подстрелила на охоте в компании королевы Елизаветы II и Элизабет Тейлор.

Остальные рассаживаются вокруг стола из красного дерева. Мама любит рассказывать гостям, будто его привезли из дворца Хэмптон-корт и подарили нашей семье аж в подарок от одной из жен Генриха VIII, хотя на самом деле она лично купила его в обычном универмаге в 2009 году. Справедливости ради, она всегда повторяла, что вся эта аристократия держится на красивом вранье.

Тим пускает очередную бутылку паленого шампанского вдоль стола, словно шайбу для аэрохоккея. Она чудом не сносит блюда с едой и латунные канделябры, бережно расставленные Бёртоном. Пламя свечей испуганно вздрагивает, когда бутылка проносится мимо, но Хьюго буднично вытягивает руку и ловит её на лету. Он наливает по бокалу нам обоим, а затем передает бутылку Джесс и СиСи.

Прямо за спинами Джесс и СиСи висит мой портрет в пятилетнем возрасте, написанный известным художником. Мои пятилетние глаза смотрят на меня со стены, словно у жуткой фарфоровой куклы. На мне черное праздничное платье с каким-то несуразным количеством оборок и кружев, ползущих по шее. Я до сих пор помню, какая колючая была эта ткань, и как кружево впивалось в кожу, словно душило меня, пока я неподвижно сидела в течение мучительного — и, честно говоря, просто нереального для пятилетнего ребенка — количества времени. Мама в детстве никогда не разрешала мне носить яркие цвета. Она утверждала, что черный — это вершина шика, и дополняла мой образ тем, что сама называла «детскими бриллиантами». Выглядела я так, словно потягивала коктейли в отеле «Раффлз» со своим вторым мужем, а вовсе не собиралась есть желе с мороженым, которые я, к слову, благополучно выплюнула полчаса спустя на надувном батуте.

— Всегда приятно провести время в своем кругу, пока не съехался всякий сброд, — Тим откинулся на спинку стула со своим бокалом

— Справедливости ради, «Расчленение» — культовая тема, — заметила Джесс.

— Куда лучше, чем «Д'Олобелль FOURever»6. От того названия веяло каким-то… — Хьюго сморщил нос.

— Отчаянием? — закончил за него Тим.

— Это сюжетная арка! — запротестовала я. — «Д'Олобелль», «Д'Олобелль-2», «Д'Олобелль-3: Безумие Д'Олобелль», а затем «Д'Олобелль FOURever». Джесс, ну подтверди!

Джесс неопределенно хмыкнула.

— «Д'Олобелль FOURever: Расчленение» звучит ничуть не хуже, — добавил Хьюго, явно почувствовав, что я расстроилась.

— Спасибо, — выдохнула я, утихомирившись. — И я уже разобралась с декорациями. Вместо гигантских диско-шаров у нас теперь будут гигантские отрубленные головы.

Джесс ахнула.

— Это же, типа, реальный триггер, — заявила она.

— Головы животных?

Я пожала плечами:

— Некоторые — да. А некоторые — исторические личности, которым отсекли голову. Мне как раз везут огромную Анну Болейн.

— Мертвые животные — это так ужасно, — Джесс прижала ладонь ко рту и закрыла глаза, скорбно покачав головой.

СиСи приобняла её, строго посмотрев на всех нас:

— Если честно, я думаю, у нас есть проблемы посерьезнее названия или декора, — сказала она. — Например, кто вообще изначально подбросил эти кукольные головы в вертолет. Потому что это точно были, черт возьми, не мы.

— О господи, не надо, — попросила я, и Хьюго ободряюще сжал мою ногу.

— По крайней мере, сообразительность Тима показала, что нас это не выбило из колеи, — заметил Хьюго. — Он дал понять, что нам нечего скрывать.

— Вот только нам есть что скрывать, — оборвала я его. — Причем очень даже много.

— Но ведь никто никак не мог об этом узнать. Правда? — спросил Тим.

Ох уж этот Бёртон! Принести богатеньким, избалованным подросткам горошек, картофельный салат и веганский стейк из соевого заменителя с видом величайшего кулинарного шедевра — это абсолютный триумф невозмутимости.

Бёртон вкатывает в комнату небольшую серебряную тележку, колеса которой тихо поскрипывают, протираясь о ворс ковровой дорожки. Пять тарелок, накрытых серебряными колпаками, со звоном бьются друг о друга, когда он останавливает её, а затем переносит блюда на стол с театральным спокойствием и полнейшим отсутствием спешки, что, как я вижу, просто доводит до белого каления бедного Тима. Когда всё расставлено, он поочередно обходит стол, снимая колпаки рукой в белой перчатке и являя каждому из нас ужин, точно фокусник, вытаскивающий кролика из шляпы. Перед нами предстают горошек, картофельный салат и какой-то заменитель мяса, спрессованный в форме стейка. Лицо Тима вытягивается.

С той же ледниковой неторопливостью Бёртон покидает комнату, и Тим театрально выдыхает воздух, который до этого даже не задерживал.

Мы возвращаемся к разговору.

— Если это кто-то, кто знает, что мы натворили, то нам следует присмотреться к команде по плаванию, — говорит СиСи. — Они могли что-то увидеть. Но бассейн был заперт.

— У капитана есть доступ к бассейну после закрытия, — замечает Джесс.

— Ладно, у парней это Руперт, а у девчонок… — СиСи выразительно смотрит на Джесс.

— Ах да, точно, это же я! — спохватывается Джесс.

— Ну, это мог быть Руперт, — с сомнением произношу я.

— Да не похож он на такого человека, — качает головой Тим. — Я как-то предложил ему косяк, так он побледнел от одного его вида. Как насчет Мадлен? Она бы сделала всё что угодно, лишь бы нагадить Иви.

— И ведь гадила, — соглашаюсь я. — Помните тот переворот, когда я баллотировалась в старосты школы, и она пыталась убедить всех, будто я годами над ней издевалась? Или леденец-трость, который она «случайно» засадила мне в волосы во время рождественского концерта в восьмом классе? А дохлый голубь, которого она засунула в мою постель в прошлом году в качестве какого-то варварского предупреждения? Она же просто помешана на мне.

— Не забывай, как она однажды нассала на твою юбку для нетбола, — вставляет Джесс.

— Она говорила, что это была не она, — пытаюсь я быть справедливой.

— О-о-о, золотой дождь, — ухмыляется Тим. — Что-то я запамятовал, ты надела эту юбку после осквернения? — Он прекрасно знает эту историю и ответ на неё. Извращенец.

— Боже, конечно, нет, — вспоминаю я. — У физручки нашлась запасная.

— Но если бы это была Мадлен, почему она просто не рассказала всем то, что ей якобы известно? — рассуждает СиСи. — Это же идеальный шанс уничтожить Иви.

— Для трюка с головами у нее не хватит фантазии, — отрезает Тим. — Слишком скучная. Как насчет той готки? Ну, которая балуется с доской Уиджи и принесла в жертву мотылька прошлой весной?

— О, а это хорошая мысль, — подхватывает Хьюго.

— Ты ведь трахал её, Тимми?

— Возможно. — Тим осушает свой бокал.

— Как её там звали?

— Я предлагаю приглядывать за нашими подозреваемыми прямо на вечеринке и использовать этот шанс, чтобы вычислить виновного или виновных, — подводит итог Хьюго.

— Мы могли бы напоить их в стельку и всё выудить, — предлагает Тим. — О-о-о-о-о!!! А можно выпытать у них правду? Мне наконец-то разрешат совершить набег на оружейную?!

— Никакого оружия, Тим, — осаживает его Хьюго.

Тим скрещивает руки на груди и обиженно надувается:

— Никакого оружия, никакого веселья. А я всегда думал, что из меня вышел бы отличный мушкетер.

— Мы просто спокойно наблюдаем и во всем разбираемся. Они себя выдадут. Люди всегда прокалываются. А дальше посмотрим, чего они от нас хотят. Раз они до сих пор не пошли в полицию, значит, явно затеяли это ради какого-то шантажа. Всё упрется в деньги. А они у нас есть, — Хьюго закатывает рукава. — Мы быстро со всем покончим, а потом будем наслаждаться летом.

— А что, если это Мадлен, и ей нужны не просто деньги? Что, если она хочет чего-то похуже? — делюсь я опасениями.

Джесс кивает, быстро закидывая в рот несколько горошин:

— Например, дружить с нами.

— О господи, только не это, — смеется Хьюго.

— Не знаю, чего ты ржешь, вам с СиСи придется терпеть её в Кембридже, — напоминает Тим. — Я-то, по крайней мере, буду философствовать в Оксфорде, достаточно далеко от этой ведьмы.

— Я до сих пор поверить не могу, что тебя вообще взяли на факультет философии, — качает головой СиСи.

— Я, между прочим, жутко философичен. Вы что, забыли тот лимерик7, который я написал про недооцененную, но жизненно важную промежность? — пускается в размышления Тим.

СиСи передергивает.

— В любом случае, — говорит она, — я иду на медицинский, а Мадлен — на английскую литературу. Мы едва ли будем пересекаться. Если она попытаться заявить, будто знает меня, я сделаю вид, что впервые в жизни её вижу. Или что она сталкерша.

— Я просто надеюсь, что поток на английской литературе будет достаточно большим, чтобы она не смогла меня выследить, — вздыхает Хьюго, и мы все сочувственно смотрим на него.

— Поверить не

— Что бы ни случилось и куда бы нас ни занесло, наше лето это не изменит, — уверенно говорю я. — Д'Олобелль — наш базовый лагерь, а мы — его почтовые голуби.

Тим расплывается в улыбке:

— Котерия голубей.

Я чувствую, как резиновое искусственное мясо застревает у меня в горле, во рту моментально пересыхает, и я слегка кашляю, пытаясь протолкнуть кусок. Звучит так, будто я подавилась.

— О, конечно, прости, — говорит Тим. — С голубями у тебя, наверное, до сих пор сложные отношения, Иви. Хотя готов поспорить, голубь на вкус куда лучше, чем это. — Он на секунду приподнимает резиновое нечто со своей тарелки на зубьях вилки, но кусок срывается и с влажным шлепком падает обратно.

Джесс наконец-то заглатывает наживку:

— Нет абсолютно никаких причин есть животных, Тимоти.

— А разве ты не в замше ходила на днях? — Тим ловит настоящий кайф, втягивая Джесс в то, что сам называет «оживленной дискуссией».

Но ему стоит быть поаккуратнее: на стене в другом конце комнаты висит средневековый кистень, который Бёртон еще не успел убрать перед вечеринкой.

— Это был «Версаче»! — выплевывает в ответ Джесс. — И корову я не ела.

— Было бы куда экологичнее, если бы съела. Если уж ты убиваешь ради одной части, то не лучше ли использовать животное по максимуму?

— Дети снова дерутся, — шепчет мне на ухо Хьюго, и от его дыхания мои пальцы на ногах приятно сжимаются.

— Нам стоит вмешаться? — шепчу я, касаясь его босыми пальцами под столом.

— Клянусь богом, следующую юбку я свою сошью из твоей шкуры! — орет Джесс через весь стол.

Бёртон возникает в дверном проеме словно по волшебству:

— Мадемуазель Иви, кому-нибудь из вас требуется острый нож, чтобы разрезать… э-э… Сейтан8?

Он произносит «сейтан» как «Сатана», держа в руке в белой перчатке пару стейковых ножей. Бёртон хоть и стар, и консервативен, но у него весьма жестокое чувство юмора.

— Господи, только не вооружайте их, — тихо шепчет СиСи, сдавливая переносицу.

Тим сияет, глядя на Бёртона, а затем делает еще один приличный глоток шампанского прямо из бутылки:

— Боже упаси, не давайте ей оружие, она же пойдет и сдерет шкуру с барсука, чтобы сшить себе туфли.

Бёртон кивает и покидает комнату, а Джесс сердито свирепствует, глядя одновременно на СиСи и Тима.

— Послушайте, мы все просто на взводе из-за этих голов, — берет наконец слово Хьюго. — Всё будет хорошо. Нам просто нужно выяснить, кто это сделал, а потом мы заставим их заткнуться.

СиСи настороженно спрашивает:

— Что именно ты имеешь в виду?

Хьюго пожимает плечами:

— Ну, вы же понимаете. Выяснить, что именно им известно, чего они хотят и сколько будет стоить заставить их заткнуться.

Под столом его вторая рука уже нащупывала длинный разрез моего платья. Он скользнул пальцами сквозь шелковые складки, поднимаясь выше по нежной внутренней стороне моего бедра. От его прикосновения мне стало легче.

— Не хочется снова поднимать эту тему, но это серьезно мог быть кто угодно, — заметила СиСи. — Полно людей, у которых есть причины нам завидовать.

Джесс кивнула:

— Ну да, мы же классные.

— К тому же в нашей школе учились эти… стипендиаты, — добавила СиСи.

— О господи, я о них даже не подумала, — выдохнула я.

— А я подумал, — Хьюго расправил плечи. — Как их там зовут? Тина и Томми, кажется?

В нашем потоке было всего двое детей, учившихся по гранту. Они выделялись за версту, потому что заявились в школу, не имея за душой ни единой брендовой вещи. Мы с ними никогда не общались, но это вовсе не означало, что они не следили за нами.

— А это — самая простая проблема в мире. Всё решается деньгами, — отрезал Хьюго.

— Но что, если это кто-то, кому деньги не нужны? — не унималась СиСи. — Что, если это человек, который, как нам казалось, хорошо к нам относился, но все эти годы втайне исходил завистью, просто выжидая момент нас уничтожить? И теперь у него в руках есть всё, чтобы разрушить наши жизни навсегда?

Мы притихли. Каждый молча созерцал мир, в котором деньги бессильны исправить то, что мы натворили. Мир, где вообще нет искупления для нашего поступка.

— Блять, — выругался Тим, когда кусок искусственного мяса сорвался с его вилки и со шлепком упал прямо на полированное красное дерево стола, заставив нас всех вздрогнуть.

— Так, нет смысла паниковать, пока мы не проясним ситуацию. Что бы это ни было, выход есть всегда, — твердо произнес Хьюго.

У меня перед глазами всё поплыло, стоило мне только представить последствия того, что кто-то знает наш секрет. Что где-то ходит человек, у которого есть информация — или, что еще хуже, доказательства, — способные пустить под откос всё наше будущее. Ладонь Хьюго на моей ноге стала влажной от пота. Я перехватила быстрый, тревожный взгляд, которым он обменялся с Тимом, и еще один — между Джесс и СиСи. А вдруг это конец? Что, если кто-то действительно знает, что мы сделали, и наши жизни теперь — просто бомбы с часовым механизмом, которые будут тикать до тех пор, пока этот кто-то не расскажет всем правду? И нам придется заплатить за то, что произошло той ночью.

Мы вздрагиваем от неожиданности, когда в дверях снова возникает Бёртон. Он подходит, чтобы убрать наши тарелки, незаметно протирает стол, а затем с явным отвращением подбирает кусок резинового «стейка», валяющийся на полированном дереве рядом с Тимом.

— Десерт? — осведомляется дворецкий, зажав ошметок искусственного мяса между большим и указательным пальцами в белой перчатке, так что тот безвольно свисает вниз, напоминая какой-то мясистый придаток.

Я поднимаю глаза и смотрю сквозь французские окна на темноту, окутавшую леса Д'Олобелль. Я представляю, как легкий ветерок колышет старую листву на деревьях, заставляя листья шептать свои секреты на ветру. Ночь опустилась так быстро, что я даже не заметила. Возможно ли, что мы с друзьями тоже вот-вот бесцеремонно рухнем вниз?

Восемь месяцев назад

— О господи, ты что, хочешь, чтобы нас поймали? — шиплю я, выбивая сигарету из рук Тима и выхватывая у него зажигалку.

В качестве объяснения я указываю пальцем на датчик дыма прямо над нашими головами, надеясь, что Тим перестанет смотреть на меня так, будто я только что пнула щенка. Терпеть не могу, когда он так делает. Чертовски трудно проявлять твердость, когда у него такой обиженный вид.

— Расслабься,

Полы её распахнутой накидки от «Миссони» слегка задевают мои ноги, когда она проносится мимо, демонстрируя подтянутый живот и безупречный бронзовый загар — результат жизни, проведенной между виллой её семьи на Сен-Бартелеми и их домом в Хэмптонсе.

Тим при её виде тут же расправляет плечи, начиная распускать хвост — впрочем, в её присутствии так поступают абсолютно все. Эмбер обладает каким-то ослепительным магнетизмом, качеством, которое буквально поглощает людей и заставляет их фанатично поклоняться ей. Каждый хочет быть рядом с ней, заговорить, удостоиться хотя бы мимолетного взгляда. Она для них как кислород. И этот эффект усиливается еще и тем, насколько она загадочна, и как мало времени им позволено проводить в её обществе.

Эмбер ворвалась в нашу жизнь в середине прошлого года, и вот, всего двенадцать месяцев спустя, она снова уезжает — возвращается в Нью-Йорк вместе со своим отцом, музыкальным продюсером. Её пребывание здесь было недолгим, но оно изменило каждого, кто с ней столкнулся. Она оставит в наших жизнях огромную пустоту и уедет, даже не обернувшись. Мне кажется, она просто счастлива вернуться в Нью-Йорк; она всегда вела себя так, будто Хильда — это какой-то глубоко второсортный и обделенный лоском вариант. Она всего лишь девчонка, но то время, что она провела с нами, заставило многих поверить, что в этой жизни возможно всё.

— Ну еще бы она их не отключила, — бормочет СиСи, едва заметно закатывая глаза. В отличие от всех остальных, её натуру Мисс Благоразумие всегда триггерило это далекое от законопослушного поведение Эмбер.

— И камеры безопасности я тоже вырубила, — Эмбер вальяжно проходит мимо СиСи и слегка щелкает её по носу. — Так что можешь оставить свои страхи при себе, моя маленькая паникерша.

СиСи выглядит смертельно оскорбленной, но Эмбер права. Она действительно паникерша; стервозная, но паникерша.

— Оставь свои страхи при себе, паникерша, — Джесс хлопает СиСи по голове, а затем вприпрыжку убегает вслед за Эмбер. Она прекрасно знает, что СиСи просто физически не способна отмахнуться от своих тревог. Ведь для неё пробраться в бассейн после закрытия, чтобы устроить небольшую вечеринку — пусть даже только для нашей шестерки — в ночь перед отъездом Эмбер, кажется из рук вон плохой идеей.

Мы с Джесс, взявшись за руки и хихикая, бежим за Эмбер к самому краю бассейна. Мы твердо намерены взять от её компании всё, пока она еще здесь. Эмбер опускает ноги в воду, а мы с Джесс усаживаемся по обе стороны от неё. Из колонок у бассейна начинает греметь музыка: Эмбер быстро пролистывает несколько треков в телефоне, останавливается на одном и блаженно запрокидывает голову, наслаждаясь ритмом.

— Нас же кто-нибудь услышит! — шепчет СиСи.

— Никого здесь нет, — отзывается Эмбер, пожимая плечами с закрытыми глазами. — У учителей сегодня какая-то своя тусовка в городе, смотритель заболел, так что мы в полной безопасности. А охранник у меня под полным контролем. Всё пучком, расслабься, любовь моя.

— Тебе-то легко говорить! Ты свалишь обратно в свой Нью-Йорк. А разгребать последствия в случае, если нас поймают, придется нам. Все эти отработки и выговоры в личное дело, — СиСи вздыхает и садится рядом с Джесс, которая начинает разминать ей плечи.

Эмбер тем временем снова открывает глаза и раскуривает косяк. Сделав пару затяжек, она передает его парочке.

— Держи, это должно тебя успокоить, — говорит Эмбер. Она прекрасно видит, что действует СиСи на нервы, но ей абсолютно плевать. — Кстати, детка, я говорила, что оставляю тебе свое пальто от «Прада»?

— Ай, к черту всё, делайте что хотите, — моментально сдается СиСи, чей гнев испаряется при одном упоминании «Прада».

— Ума не приложу, куда запропастился Хагс, — произношу я, сердито глядя на сообщения без ответа в своем телефоне.

— Он еще час назад сказал, что ему нужно позвонить сестре. Я знаю, что он за нее переживает, потому что у нее сейчас проблемы в школе, но они ведь созванивались всего пару часов назад. Это уже становится глупо.

— Держу пари, ты просто спать не можешь, так хочешь вернуться в Нью-Йорк, — говорит Джесс, прислоняясь к СиСи.

— Без обид, ребят, но, о господи, да, — отвечает Эмбер как раз в тот момент, когда Тим с воплем вылетает из-за наших спин и прыгает в бассейн сногсшибательной «бомбочкой», окатывая брызгами абсолютно всех.

Эмбер снисходительно смеется над этим чисто мужским способом Тима привлечь к себе внимание.

— Думаешь, вы сойдетесь с тем парнем? — интересуется Джесс, имея в виду сына одного голливудского актера, с которым Эмбер то сходилась, то расходилась последние два года в перерывах между интрижками с моделями и музыкантами.

Похоже, вся тусовка нью-йоркских частных школ просто кишит непо-беби9. Именно поэтому она даже не пыталась закрутить роман с кем-то из нашей школы. Справедливости ради, среди здешних родителей «Оскар» водился только у одних, да и тот они получили десять лет назад за лучший кастинг. Едва ли это тот уровень знаменитости, к которому она привыкла.

— Он пишет мне практически без остановки, — Эмбер закатывает глаза, болтая ногами в воде, пока Тим демонстрирует свои коронные развороты кувырком.

Джесс толкает меня локтем и приподнимает бровь: мы обе прекрасно понимаем, что он надеется, будто эти кувырки помогут ему перепихнуться. Мы ведь говорили ему, что его неприкрытое отчаяние выглядит более чем отталкивающе.

— О, а вот и он! — восклицает Эмбер, указывая на туннель, ведущий из раздевалок, откуда в главную зону бассейна как раз выходит Хагс.

Он идет к нам в полумраке аварийного освещения бассейна, с обнаженным торсом, под пристальными взглядами всей компании. На другом конце бассейна Тим продолжает крутить кувырки с таким усердием, что я начинаю опасаться, как бы у него не закружилась голова, хотя на него больше никто не смотрит.

— Привет, — произносит Хагс, усаживаясь рядом со мной на край бортика и целуя меня в макушку.

— Как твоя сестра? — спрашиваю я.

— А, да, всё отлично. У нее там крупный турнир по нетболу, сама понимаешь, — бросает он. — И давно Тим уже так кувыркается?

— Минуты три, — отзывается СиСи. — Пожалуй, пора бы завязывать.

— ЭЙ! ТИМ! — кричит Хагс через весь бассейн, пока Тим наконец не останавливается, тяжело дыша, убирая с лица намокшие, тяжелые кудри и растерянно моргая. — ОСТЫНЬ, ЧУВАК! У нас от тебя уже в глазах рябит.

Тим лишь пожал плечами и поплыл к бортику. Он выбрался из воды, слегка покачиваясь, и направился к сиденью, где оставил бутылку персикового шнапса.

— Кому-нибудь налить? — спросил

— Неси сюда! — отозвался Хьюго.

Пока бассейн пустовал, Эмбер скинула накидку от «Миссони», швырнула её на стоящий в стороне стул и скользнула в воду с изяществом русалки. Она поплыла элегантно, плавно перебирая ногами, а её накрашенные красным лаком пальцы были вытянуты с точностью профессиональной синхронистки.

— ЭЙ! КТО-НИБУДЬ ХОЧЕТ ПОСМОТРЕТЬ, СКОЛЬКО Я СМОГУ ВЫПИТЬ ЗА ТРИДЦАТЬ СЕКУНД?! — заорал Тим, поднося бутылку ко рту. — ЗАСЕКАЙТЕ!

Честно говоря, эта катастрофа была лишь вопросом времени. Мне следовало предвидеть нечто подобное. Тим потерял равновесие и с размаху налетел на свечи. Они повалились одна за другой, опрокидываясь по принципу домино, пока не приземлились прямо на накидку Эмбер. Она вспыхнула куда быстрее, чем можно было ожидать от дизайнерской вещи: языки пламени уже вовсю объяли трехсотлетнюю плитку, подбираясь к одной из каменных голов гаргулий, в которой администрация школы — весьма абстрактно — узревала лик самой Сент-Хильды.

— БЛЯТЬ! ТИМ! ХЬЮГО! СДЕЛАЙТЕ ЧТО-НИБУДЬ! — закричала я, вскакивая на ноги.

Тим застыл в шоке, после чего… вылил остатки шнапса прямо в огонь. Мы все истошно завопили, наблюдая, как пламя мгновенно рвануло выше по стене, облизывая каменное лицо Сент-Хильды.

Глава 5

Я просыпаюсь от жажды, вся в поту, простыни запутались вокруг тела. Ощущение такое, будто я тренировалась во сне. Рядом со мной точно так же ворочается и мечется Хьюго. Я осторожно выпутываюсь из постели, стараясь его не разбудить, но он всё равно шевелится. Я наклоняюсь и целую его в покрытый испариной лоб, убирая влажные пряди волос с лица. Он всегда спал беспокойно, но в моменты стресса всё становится только хуже. Весь час перед сном он пытался меня успокоить, твердя, что обязательно выяснит, кто подбросил эти головы, и что всё будет в порядке. Но за всем этим напускным мужеством я прекрасно видела, что он на взводе точно так же, как и я.

Медленно перебравшись на край нашей несуразно высокой кровати, я спрыгиваю вниз и с облегчением опускаю босые ступни на прохладные лакированные половицы. Я на цыпочках крадусь по комнате, ступая по давно заученному маршруту — я помню каждую половицу наизусть, чтобы обходить скрипучие места и торчащие гвозди, пока не добираюсь до двери. Поворачивая ручку, я слегка приподнимаю дверь вверх, чтобы петли не издали ни звука, выхожу в коридор и бесшумно прикрываю её за собой.

В коридоре Бёртон оставил гореть бра; теплый свет струится из-под небольших цветочных абажуров, ложась бликами на деревянные панели вдоль всего длинного холла. Рыцарские доспехи по имени Дейзи в этом мягком освещении в самом конце коридора выглядят особенно блестящими, и, проходя мимо, я улавливаю слабый запах средства для чистки серебра. Старинные напольные часы показывают половину третьего ночи. Я никогда не отличалась крепким сном, но, по крайней мере, в Д'Олобелль я могу наслаждаться тишиной и темнотой старинного поместья. Мертвенный покой, сквозь который движусь только я одна.

Я застываю на верхней ступеньке и смотрю в прямоугольное окно над входной дверью. Вдалеке леса Д'Олобелль кажутся темными и зловещими, полными переплетенных древних ветвей, а ветер и ночные звери словно шепчутся в кронах этих иссохших, полных тайн деревьев. Мне уютно наблюдать за ними издалека, чувствуя, как меня защищают стены поместья. Сегодня они кажутся еще более надежным щитом между нами и остальным миром. Стены словно не подпускают к нам физически того, кто прислал то зловещее сообщение, пусть даже этот некто теперь поселился в наших мыслях как постоянная угроза. Я так хотела подарить друзьям лучшее лето в их жизни, но теперь боюсь, что оно уже непоправимо испорчено.

Меня не отпускает страх, что завтра на вечеринке мы сами впустим эту опасность в Д'Олобелль, позволив ей прорвать наш защитный кокон. Кто бы это ни был — Мадлен, Руперт, Кэрри, эти нищие стипендиаты или кто-то еще, — все они будут здесь, в нашем пространстве. У них будет легкий доступ к нам и к нашим секретам. Чувствуя, как дыхание снова перехватывает в горле, я встречаюсь взглядом со своим отражением в зеркале на вершине лестницы, делаю глубокий вдох и расправляю плечи. Всё со мной будет хорошо. Со мной просто не случается ничего плохого. Я Иви Д'Олобелль, я могу всё исправить.

Ковровая дорожка на лестнице собирается мягкими ворсинками между пальцами, пока я спускаюсь, касаясь её влажными подошвами. Какое же облегчение — ступить наконец на прохладный каменный пол в самом низу. Я лавирую по холлу между вазами с прахом предков и длинными, похожими на человеческие лица тенями от их мраморных бюстов, что растянулись по стенам и полу, оставляя за собой крошечные влажные отпечатки ног на камне. Я протягиваю руку к Бабуле-собаке, чтобы потрепать её по голове, но странный шорох со стороны библиотеки прерывает этот момент. Я разворачиваюсь и направляюсь прямиком к библиотеке, предпочитая встретиться с источником шума лицом к лицу, а не стоять и гадать. Бабушка бы точно не испугалась ночного шороха. Вообще, из того, что я о ней слышала, она их, блять, просто обожала.

Дверь в библиотеку оказывается закрыта. Я берусь за круглую латунную ручку и медленно поворачиваю её. Внутри я обнаруживаю Тима: он сидит, закинув обутые в тапочки ноги на читательский стол, который в семнадцатом веке принадлежал самой графине Англси в 17 веке. В полумраке, приглушенном зеленым светом настольной лампы, он читает первое издание «Под стеклянным колпаком», а вокруг него вьются кольца сигаретного дыма.

— Привет, — говорю я.

Он выглядывает поверх книги сквозь свои круглые очки в тонкой металлической оправе и, не спуская с меня глаз, делает затяжку. На нем красуется изысканный курительный жакет, который, я почти уверена, принадлежит моему папе — не то, чтобы папа бывал здесь в последнее время и мог его носить. Этот наряд придает Тиму какой-то царственный вид.

— Привет, — отзывается он, стряхивая пепел в пепельницу «Эрмес», стоящую на бордовой кожаной столешнице.

— Не спится? — спрашиваю я, присаживаясь на стул напротив него, по другую сторону стола.

— Не-а, решил разузнать, как там поживает Эстер Гринвуд, — Тим кивнул на книгу.

Он перекинул ногу за ногу и развалился в кресле, широко скрестив ноги, — поза, для которой этот курительный жакет, честно говоря, был слишком коротким, чтобы сохранить хоть каплю достоинства, так что я поспешно отвела глаза.

— И как, хорошо проводит время? — поинтересовалась я.

— Абсолютно паршиво. Настоящая икона, — Тим перевернул страницу и затянулся сигаретой. — Тебе тоже не спится?

Я покачала головой:

— Может, тебе стоит выбрать для чтения

Тим пожал плечами:

— Слишком много томных вздохов и слишком мало действия.

— Джилли Купер? — выдала я новый вариант. — Бабуля обожала её книжки. «Лошади и трах», как она выражалась.

— О, а вот это уже ближе к делу. Тащи её сюда, — оживился он.

Я запустила в него этим тяжеленным кирпичом, рассчитывая, что он поймает книгу, но вместо этого все девятьсот двадцать восемь страниц «Наездников» с размаху припечатали его в грудь и с глухим стуком рухнули на пол. Тим заторможенно захлопал глазами.

— Ой, черт, прости! — вскрикнула я, бросаясь к нему.

— Всё нормально. Уверен, от этого еще никто не умирал, — сухо произнес он, но уже секунду спустя схватился за руку и повалился на пол. «Под стеклянным колпаком» со звоном отлетела на паркет рядом с ним.

Я инстинктивно рухнула рядом, подхватывая его, и он с жалким видом уронил голову мне на колени. Тим полежал немного с закрытыми глазами, а затем резко распахнул их, и по его лицу расползлась широченная ухмылка.

— Испугалась? — с гордостью спросил он, усаживаясь рядом со мной.

— Ни капельки, — ответила я, стараясь сохранять максимально каменное выражение лица.

— Поверить не могу, наша староста школы только что запустила в меня… — Он наклонился и подобрал книгу, взвешивая её на руке. — Почти тысячей страниц чистейшей пошлятины! За такое вообще-то сажать надо!

Он бросил книгу обратно на пол, и откуда-то из последних страниц выскочил снимок. Он плавно приземлился на паркет лицевой стороной вверх.

— Это еще что? — спросил Тим, и мы оба наклонились поближе.

Я подобрала черно-белую карточку. Фотография была сделана на парадном крыльце нашего особняка: группа из пяти человек стояла рядышком друг с другом. Фокус был смазан, да и зернистость приличная, но все равно отчетливо видно, что все они улыбаются и выглядят примерно нашими ровесниками. Парни — веселые, в костюмах и цилиндрах, и две девушки — в длинных юбках и блузках с кружевными воротниками.

В одной из девушек я узнаю бабушку в молодости. На ней тоже красуется цилиндр, в зубах — курительная трубка, а над губой наклеены бутафорские усы. Рядом с ней хохочет другая женщина с собранными в пучок волосами и зажатой между губ кисточкой.

— О, это же старая Котерия! — Тим наклоняется ближе.

— Старая Котерия, — повторяю я, разглядывая лица.

Я переворачиваю снимок и вижу размашистую надпись:

«Котерия Д'Олобелль, летняя вечеринка: Дейзи, Руфус, Роджер, Томми — 1965 год».

Затем я снова переворачиваю фотографию, чтобы всмотреться в неё еще раз.

— Они все выглядят такими счастливыми, — замечаю я. — Особенно бабушка Аллегра.

Я вглядываюсь в её улыбающееся лицо: она возглавляет эту разношерстную компанию писателей и художников. Бабушка всегда травила байки о том, со сколькими мужчинами из Котерии она переспала. Однажды, перебрав с хересом, она даже проговорилась, что не уверена на все сто процентов, будто дедушка — родной отец папы. Впрочем, именно дедушка взял на себя всю ответственность и был рядом, когда никого другого не осталось. Думаю, это многое объясняет в том, почему папа никогда не отличался верностью в браке.

— Вот этот, рядом с ней, немного напоминает мне тебя, — я указываю на мужчину, стоящего по правую руку от бабушки Аллегры.

В одной руке он держит фляжку и сигарету, а в другой — экземпляр «Истории О», самого скандального эротического романа тех времен. На нем круглые очки в тонкой металлической оправе, поразительно похожие на те, что сейчас носит Тим.

— О да, мне нравится этот тип. Как, говоришь, его звали?

— Руфус, — отвечаю я, прищурившись. — Арт-критик. Начал писать для «Таймс» сразу после школы — кажется, как раз в то время, когда был сделан этот снимок. На фото они, должно быть, примерно нашего возраста.

— Похож на знатного повесу, — ухмыляется Тим.

— Они выглядят такими беззаботными, — вздыхаю я. — Может, жизнь до изобретения телефонов и правда была лучше. Они просто приезжали сюда каждое лето, и им совершенно нечем было заняться, ничто не отвлекало их от искусства. Только живопись, писательство, чтение стихов и творческие салоны для гостей. Они были вольны творить и просто жить, без каких-либо рамок и условностей. От них никто не требовал зарабатывать деньги или быть кем-то еще — кроме как частью Котерии.

— Звучит круто, — соглашается Тим, но в его голосе снова сквозит какая-то рассеянность, будто сам он сейчас мыслями где-то очень далеко.

Я улавливаю, как изменились его настроение и тон.

— Ты ведь можешь поговорить со мной, ты же знаешь, — тихо произношу я. — Если хочешь выговориться о ней. О твоей маме.

— Ой, да не парься, у меня же для этого есть дневник, — говорит он, поправляя очки и складывая пальцы так, словно держит воображаемый карандаш, после чего делает размашистое движение в воздухе. — «Дорогой дневник, сегодня мне так грустно!»

— Тим. — Мой голос звучит тихо, но серьезно. Я знаю, что он отказался от психотерапии.

— Что именно ты хочешь услышать? — Голос Тима спокоен и размерен, но в нем появляется надрыв, почти незаметный для всех, кроме тех, кто по-настоящему его знает. — Каждый раз, когда я закрываю глаза, я вижу лицо мамы в ту ночь. Её страх. Я слышу, как она умоляет меня вытащить её из машины, а в следующий миг — умоляет бросить её там. Она знала, что умрет. Она сдалась и просила меня спасаться самому, а я… я ничего не мог сделать, чтобы ей помочь.

— Мне так жаль, Тим, — тихо говорю я, накрывая его ладонь своей и слегка похлопывая по его покрытым татуировками пальцам. На безымянном пальце красуется свежая татуировка в виде кривого креста. Подозреваю, что её, как и большинство остальных, он набил себе сам.

Слеза катится по его щеке, но он быстро её смахивает. Я видела его таким всего однажды с момента аварии. И исключительно тогда, когда рядом больше никого не было. Должно быть, он всё еще пьян после ужина. Одна из причин, почему терапия не сработала в случае Тима, заключается в том, что он способен говорить по душам только тогда, когда накидается в хлам. А у психотерапевтов обычно строгие правила насчет клиентов, являющихся в кабинет в стельку пьяными.

— В моих снах она жива, понимаешь? Мне снится, будто она там, в нашем коттедже, пишет акварелью в своей мастерской, заваривает чайник и зовет меня поболтать. Я чувствую её запах, чувствую её присутствие, и на душе сразу становится легче.

Я обнимаю его за плечи, и в этот самый момент со стороны лестницы доносится скрип. Тим тут же отстраняется от меня, проводя татуированным большим пальцем под очками и стирая остатки влаги под глазами.

— Хотя, честно говоря, даже не знаю, на что я жалуюсь. Эстер Гринвуд пришлось куда хуже, — натянуто шутит он, снова хватаясь за экземпляр «Под стеклянным колпаком».

— Так вот вы где, — застает меня врасплох голос Хьюго, раздавшийся из дверного проема библиотеки.

Мы с Тимом всё еще сидим на полу, привалившись к стене — как раз там, где я совершила на него покушение с помощью того, что бабуля назвала бы бульварным романом с тонной клубнички. Хьюго выглядит заспанным; он стоит без рубашки, в одних синих полосатых пижамных штанах, запустив руку в волосы и опершись о облупившийся дверной косяк.

— Я не хотела тебя будить, — говорю я, подходя к нему и прислоняясь головой к его плечу.

— Эх, нужно было, — отзывается Хьюго. — Я бы встал вместе с тобой. Надеюсь, ты не накручивала себя из-за всех этих проблем?

Тим принимается крутиться на папином стуле. Я ничего не отвечаю Хьюго. Он и сам прекрасно знает, что именно этим я и занималась. Он крепко прижимает меня к себе, возвращая чувство безопасности, и целует в макушку.

— Знаете, что нам всем сейчас помогло бы? — объявляет Тим, переставая вращаться. — Теплое молочко! Точь-в-точь как делала старшая медсестра. Джилли Купер наверняка одобрила бы… — Он двусмысленно подмигивает мне.

— Это еще почему Джилли Купер одобрила бы теплое молоко? — спрашиваю я и тут же мысленно жалею об этом.

— Сама подумай.

— Вообще-то, даже думать не хочу, — кривлюсь я: меня слегка подташнивает, и тяга к теплому молоку пропадает окончательно. — Ты отвратителен.

— А я бы, кстати, не отказался от теплого молока, — признается Хьюго.

— ВСЕ НА КУХНЮ! — Тим поднимается и увлекает Хьюго за собой из кабинета, пока я немного медлю.

Я задерживаю взгляд на фотографии бабушки Аллегры и её друзей, воскрешая в памяти все её рассказы. Надо бы отыскать дневник, который я обнаружила после смерти бабули — тот самый, где она подробно описывала их каникулы с Котерией.

Глава 6

— Как думаешь, что произойдет, если я останусь здесь на всю оставшуюся жизнь вместо того, чтобы в сентябре тащиться в университет? — Джесс смотрит прямо перед собой, развалясь на полосатом шезлонге и наблюдая за Хьюго, Тимом и СиСи в бассейне из-за своих нежно-розовых очков-сердечек.

— То есть, не поедешь изучать изобразительное искусство в Сент-Эндрюс, как это делала твоя мама, и о чем ты сама без умолку трещала лет так с двух? — спрашиваю я, обхватывая пальцами с красным маникюром — оттенок «Алая распутница», выбор Джесс — рифленый бокал со шприцем на приставном столике. — Лично я бы потребовала моральную компенсацию за все те годы, что мне приходилось выслушивать твои излияния на этот счет.

Я тихонько хихикаю и приподнимаю бровь.

— Ох, справедливое замечание, — вздыхает Джесс. — Просто у меня еще никогда в жизни не было первого учебного дня без тебя! А ты будешь так далеко!

— Знаю, — отзываюсь я, нащупывая её руку. — Сама поверить не могу, что мы окажемся на разных концах страны. Терпеть не могу эту мысль.

Я делаю глоток через соломинку и поверх солнцезащитных очков поглядываю на фургон, который только что припарковался на подъездной дорожке с декорациями для сегодняшней вечеринки. Бёртон сейчас вовсю руководит четырьмя рабочими, которые выгружают одну из пяти гигантских бутафорских голов. Самая большая из них — свиная голова метра полтора в диаметре, которую планируют повесить прямо над бассейном. Но до нее они, судя по всему, еще не добрались. Им стоит поторопиться, если они хотят успеть всё подготовить за те несколько часов, что остались до начала.

— А что, если я просто обманываю себя, думая, будто достаточно хороша для этого университета? — ударяется в рефлексию Джесс. — Что, если я приеду туда и окажусь самой бездарной на курсе, а все остальные будут на голову выше? Надо было идти на историю искусств, там хоть рисков меньше. Могла бы потом просто открыть свою галерею или типа того.

— Джессика! НЕТ! Даже не смей так говорить о моей лучшей подруге! — Я резко поворачиваюсь, всё еще с бокалом в руке, и грозно смотрю на неё поверх черных очков, сдвинутых на кончик носа. — Ты ОПРЕДЕЛЕННО достаточно хороша, иначе тебя бы туда не взяли. И какая еще история искусств? Серьезно, миру точно не нужно еще одно авторитетное мнение о том, о чем там, блять, думала Мона Лиза. С чего ты вообще в себе усомнилась?

Джесс слегка поежилась на шезлонге и сделала глоток из своего бокала.

— О-о-о-х, — простонала она, приспустив очки. — Кое в чем я тебе так и не призналась, но, пожалуйста, не ненавидь меня. Я молчала только потому, что дико из-за этого нервничала. И, как оказалось, нервничала не зря — меня в итоге не взяли.

— Куда не взяли? — спросила я, прищурившись.

Джесс села поудобнее и перехватила мою руку. Вела она себя максимально странно.

— Слушай, я подавала заявку на одну штуку… типа летней школы в Тоскане. Рисование с натуры.

— Рисование с натуры? В Тоскане? Этим летом?

— Ну да, — Джесс опустила глаза. — Я же знала, как много для тебя значит это наше последнее лето, поэтому не хотела ничего говорить, пока всё точно не выгорит. А поскольку меня не взяли, то и проблемы вроде как нет.

Я поверить не могла, что она скрыла это от меня.

— Я знаю, что ты бы всё поняла, если бы я прошла, — поспешно добавила Джесс. — Пожалуйста, не думай, будто я утаила это по какой-то другой причине, кроме дурацкого суеверия и нервов.

— Ну конечно же я бы всё поняла! — воскликнула я, полностью стягивая очки, чтобы посмотреть на неё в упор — пусть видит, что я серьезна. — Мне просто безумно жаль, что ты не прошла.

Мне было чертовски обидно, что она промолчала, но устраивать сцену и перетягивать одеяло на себя было бы эгоистично. Моя мамочка поступила бы именно так. На лице Джесс отразилось облегчение — что

— Нет, это ты меня прости! Мне следовало сказать, — вздохнула она. — Просто это… ну, знатно подкосило мою уверенность в себе.

— О, малышка, — я придвинулась и обняла её. — Послушай, я понятия не имею, кто эти люди и какого хрена они о себе возомнили, развернув тебя, но они полные идиоты и они не правы. Если уж на то пошло, это они тебя не достойны, и я их уже заочно ненавижу. Тебе вообще не о чем переживать: ты талантлива, и в Сент-Эндрюсе абсолютно все будут от тебя в полном восторге.

Джесс крепко обняла меня в ответ:

— И как я вообще буду справляться без тебя? Ты же будешь в совершенно другой стране! В какой-нибудь, блять, зоне боевых действий!

Я решаю не усложнять ситуацию и не напоминать ей, что мы в любом случае окажемся в разных странах, учитывая, что Сент-Эндрюс вообще-то находится в Шотландии.

Мой взгляд невольно перемещается туда, где Тим — величайший философ Оксфорда — торчит в бассейне и с огромным интересом разглядывает собственный член в шортах через увеличительные очки для плавания. Из соображений приличия я поспешно отворачиваюсь. Мы с Джесс снова откидываемся на спинки шезлонгов и закрываем глаза, подставляя лица солнцу и нежась в его лучах.

— Кстати, я вообще-то в курсе, что это мои очки от «Прада», — бормочет Джесс. — Ты единственный человек, которому я готова спустить с рук воровство.

— В чем вообще смысл любви, если вы не делите «Прада» на двоих? — философски спрашиваю я.

Тим, как раз закончивший осмотр своего достоинства, выныривает у самого бортика.

— Иви! А на вечеринке будет свежее мяско? — он ангельски улыбается, и на его щеках проступают аккуратные ямочки.

Я смотрю на него с тем самым неодобрением, с каким учительница по половому воспитанию обычно умоляет класс серьезно отнестись к натягиванию презерватива на банан.

— Люди — это тебе не скот, Тимоти.

— Ну… большинство людей, — поддевает Джесс. — Сегодня вечером там железно будет хоть кто-то, кого ты еще не успел трахнуть.

— Но это вовсе не значит, что ты обязан с ними спать, — вставляю я. — Это не соревнование, и тебе, возможно, пошло бы на пользу встретить кого-то, с кем ты не перепихнешься в первую же секунду. Может, попробовать сначала узнать человека? Поговорить, а не просто использовать ради секса, чтобы потом притворяться, будто его не существует в природе?

— Звучит как-то жестковато. Учитывая, что и с Томасом Райли, и с Кортни Каммингс я спал больше одного раза, — Тим невинно хлопает своими огромными карими щенячьими глазами, подкрепляя эффект приторно-сладкими ямочками. — И как, по-твоему, я должен устроить то «лето любви», которое запланировал, если мне будет не с кем поиграть?

— О господи, «лето любви», — бормочет Джесс, закатывая глаза.

Тим выпячивает нижнюю губу, делая вид, что смертельно обижен.

— Вообще-то ты напрочь забыл о своих предыдущих интрижках и с Томасом, и с Кортни, пока мы тебе о них не напомнили, — замечаю я, скрестив руки на груди и склонив голову набок.

— Ну, не все же у нас такие умные и организованные, как ты, — Тим тычет в меня пальцем. — Будь ты на моем месте, ты бы наверняка завела какую-нибудь картотеку, чтобы исключить риск двойных усилий на одном поле.

Джесс так и покатилась со смеху, а я зыркнула на неё как на предательницу.

— Ну а что, это правда, — откликнулась она, невинно приподняв брови. — Ты бы еще и по цветам всё рассортировала.

— Зеленый — для поцелуев, желтый — для орального, красный — для проникновения, — подхватил Тим, и его наглая ухмылка была единственным, что удержало меня от желания запустить в него чем-нибудь тяжелым.

В этот момент Хьюго запрыгнул Тиму на плечи, на секунду утянув его под воду, а затем уплыл обратно к бортику.

— Просто представь, приятель, в университете ты вообще никого не будешь знать. Целый новый курс, который ты сможешь щедро одарить хламидиозом! — СиСи взъерошила мокрые волосы Тима, проплывая мимо на своем надувном матрасе, после чего шустро погребла прочь.

— Эй! Я пропил антибиотики, инфекция ушла! Я проверялся! — прокричал Тим вслед её удаляющейся спине. — Я связался со всеми, с кем спал. Я поступил как ответственный гражданин. Прекратите этот слатшейминг10!

Хьюго уперся ладонями в кафельный бортик и с мощным всплеском легко вытолкнул свое тело из воды. Это было сродни какому-то религиозному откровению — словно Моисей, раздвигающий воды Красного моря. Он убрал темные волосы назад и зашагал ко мне; его мокрые ступни издавали едва слышный шлепающий звук по плитке, а промокшие плавательные шорты облепили пах так, что это выглядело почти неприлично. Мне срочно требовалось охлаждение, и он с радостью помог: подошел и демонстративно отряхнул воду с головы прямо на нас с Джесс, осыпав брызгами мое мгновенно ухнувшее в жар тело.

— Фу! Возьми полотенце, дикарь! — взвизгнула Джесс.

Тим, которому явно не хватало внимания, пулей выскочил из бассейна, легким движением сорвал с себя шорты, прикрыл руками член и, продемонстрировав нам свой голый зад, с разбегу прыгнул обратно в воду. Я почувствовала, как краска заливает мои щеки, пока Хьюго со смехом закрывал мне глаза ладонью.

— О ГОСПОДИ, ЧЛЕН В БАССЕЙНЕ! ЧЛЕН В БАССЕЙНЕ!!! — завопила СиСи, в рекордно короткие сроки скатываясь с матраса и вылетая из воды в сторону Джесс.

— Иди ко мне, моя сладкая, я защищу тебя от этого ядовитого брючного змея, — проворковала Джесс, раскрывая объятия.

— Я ЖЕ СКАЗАЛ, ЧТО ВЫЛЕЧИЛ ХЛАМИДИОЗ! — надрывался Тим.

— Никаких стручков в бассейне, Тимоти! — крикнула я через плечо.

Хьюго плюхнулся ко мне на шезлонг и улегся на бок, тесно прижавшись всем телом — он всё еще был абсолютно мокрым. От ощущения его насквозь пропитанных водой шорт, липнущих к моей ноге, по спине пробежал отчетливый разряд тока, стоило ему зарыться влажным лицом в мое плечо. Я очень надеялась, что оказалась единственным человеком, кто заметил его сырую и стремительно увеличивающуюся выпуклость.

— О господи! — вскрикивает Джесс, уставившись в телефон, который СиСи тут же выхватывает у неё из рук.

— Да ладно. Блять. Быть не может, — ахает СиСи.

— Что там?! — выкрикиваем мы с Хьюго почти одновременно.

СиСи сглатывает слюну:

— Кажется, нам больше не придется переживать из-за того, что Мадлен будет учиться в Кембридже. Да и вообще где бы то ни было.

— Она что, умерла? — спрашивает Хьюго.

— Считай, что так, — отвечает Джесс.

Мы с Хьюго испуганно утыкаемся в экран телефона Джесс. Там красуется фотография Мадлен, которая нюхает кокаин прямо со своего официального письма

— У меня такое чувство, что после подобного её место в универе накрылось медным тазом, — злорадствует СиСи.

Хьюго так и сияет:

— Честно, я просто безумно рад за нее. Она это заслужила.

— Что там происходит? — Тим лениво выползает из бассейна и направляется к нам.

— ТРУСЫ СНАЧАЛА НАДЕНЬ! — орет Джесс, затем он покорно бредет обратно к своим брошенным шортам и, хвала небесам, натягивает их.

— ОФИГЕТЬ МОЖНО! — Он заглядывает через плечо Джесс прямо в экран. — Я знал, что на выпускном у кого-то были тяжелые наркотики, но никогда бы не подумал на неё!

— Кто это выложил? — спрашиваю я.

— Какой-то аккаунт под никомAnonymous24, — говорит СиСи. — У них в подписках ноль, зато фолловеров уже около двенадцати тысяч. Наверняка все набежали чисто из-за этой фотки, потому что больше там ничего не опубликовано. Ребята явно знают, что делают.

— Да Мадлен в жизни не знала стольких людей! — удивляется Хьюго.

— Ну да, но всем же нравится смотреть, как публично позорят богатую девочку, — резонно замечает Джесс. — Нам в том числе.

— Это даже лучше, чем Рождество! — восхищается Тим. — Никакой религии, зато есть жертвенная индейка!

— Ей конец. Она настолько пустая и заменяемая, прямо ходячее воплощение одноразового пластика, — выносит вердикт СиСи.

— Сайонара11, сучка, — Джесс машет рукой в сторону экрана.

— Я всегда говорил, что она получит по заслугам, — тихо произносит Хьюго, аккуратно проводя пальцем по моей спине вдоль позвоночника.

— Не знаю, ребят… по-моему, нам не стоит так этому радоваться, — говорю я.

Не могу сказать, что крах этой девицы не приносит мне удовольствия, — но я также верю в карму. Если я буду злорадствовать, какую ношу мне придется понести? Будда говорил:

«Прежде чем сказать что-то, пропусти это через трое врат: Истинно ли это? Необходимо ли это? Добро ли это?»

Назвать Мадлен пустым местом и смаковать её позор — это, пожалуй, истинно, но едва ли благородно или необходимо. Нужно найти способ отпустить эту ситуацию, тем более что Будда также говорил:

«Если хочешь летать, откажись от всего, что тянет тебя вниз».

И, откровенно говоря, Мадлен тянула нас вниз сильнее всех. По крайней мере, теперь мы можем навсегда вычеркнуть её из жизни.

— Это всё потому, что ты слишком хорошая, Иви, — заявляет Тим. — Так что я позлорадствую за нас двоих.

— И я! — подхватывает Джесс.

— И я, — соглашается Хьюго, пролистывая комментарии в телефоне Джесс с видом голодного барсука в поисках вкусняшек. — Боже, меня даже немного возбуждает её провал, понимаете?

Он утыкается лицом мне в шею, и я подставляюсь под его губы, пока он спускается поцелуями к ключице.

— Вообще-то здесь присутствуют и другие люди, — тактично покашливает СиСи со своего шезлонга, который делит с Джесс.

— На редкость грязное поведение для старосты школы, — поддакивает Джесс.

— Сколько раз повторять? Я больше не староста. Уже как… дня три, наверное. Всё кончено, забудьте. У меня началась эра плохой девчонки, — глухо отзываюсь я, уткнувшись в плечо Хьюго.

Джесс разражается громким саркастическим смехом, который меня слегка задевает, но я этого и не скрываю.

— Думаю, Мадлен на вечеринку можно не ждать! — замечает СиСи.

— Как и на любую другую вечеринку до конца её дней, — Джесс злодейски поигрывает бровями, словно какой-то мультяшный злодей.

— А что, если это она подбросила те головы? — внезапно спрашиваю я. — Что, если она всё знает, и теперь ей просто нечего терять?

Хьюго, Тим, СиСи и Джесс смотрят на меня с таким видом, словно я только что отвесила им коллективную пощечину. Наконец Хьюго кашляет, нарушая тишину:

— Ну, теперь-то ей точно никто не поверит. У неё нулевой кредит доверия. Кто станет слушать отчаявшуюся наркоманку? — чеканит он. — К тому же, я всё еще считаю, что у нее кишка тонка провернуть такое с головами.

— Хьюго прав, — как попугай, вторит Тим. — Думаю, тебе стоит просто расслабиться и получать удовольствие от её падения. Кончай быть унылой занудой.

— Ладно, уговорили, не буду унылой занудой, — улыбаюсь я.

— Поверить не могу, что наша староста только что применила слово «стручок», — картинно ужасается СиСи, словно хватаясь за свои воображаемые жемчуга.

— Ну, когда это уже прекратится? — вздыхаю я.

— Для меня ты всегда будешь старостой, — Хьюго придвигается ко мне еще ближе.

— Кстати, о птичках: у нас есть еще два часа до приезда гостей, и я считаю, что нам просто необходимо кое-что отпраздновать. — Он проводит по моей щеке пальцем, кожа на котором всё еще слегка сморщена от воды.

— Пожалуй, я бы тоже не отказалась от небольшой сиесты, — отзывается СиСи, теснее прижимаясь к Джесс.

— Ну супер, а мне-то что делать? — дуется Тим. — Может, сообразим на троих, а?

Вместо ответа Хьюго укутывает меня в свое полотенце и, фыркая, начинает щекотать губами мой пупок, а затем подхватывает на руки. Он мчится к дому, неся меня, как драгоценный сверток, пока на его лице играет озорная ухмылка, и с разбегу влетает в столовую.

Он укладывает меня прямо на длинный обеденный стол, осыпая поцелуями: начинает с губ и спускается ниже к шее. Массивное дерево приятно холодит спину, контрастируя с жаром, исходящим от всё еще влажной кожи Хьюго.

— А если нас застукает Бёртон или кто-то из организаторов? — хихикаю я.

— Работа Бёртона — помалкивать и ничего не замечать, а ты здесь — хозяйка дома. Если кто-то и войдет, то тут же выйдет обратно. К тому же, разве элемент риска — это не горячо? — Хьюго подмигивает мне. — Я всегда считал, что этот стол используют непростительно редко…

— Ну, раз уж ты об этом заговорил… — Я запускаю пальцы в его волосы. Он гипнотизирует меня взглядом, пока его рука мучительно медленно и дразняще скользит по моему животу вниз, к плавкам от бикини.

Он едва касается края ткани и замирает. Я мысленно умоляю его не останавливаться. Хьюго на секунду улыбается мне, целует в живот и одним плавным движением сдергивает плавки. Я откидываюсь на прохладную столешницу, пытаясь раствориться в моменте, но из головы никак не идет Мадлен и то, что случилось на выпускном. А когда в проеме французских окон я замечаю Тима — одинокого, несчастного, стоящего у бассейна опять абсолютно догола, — в глубине живота начинает ворочаться тяжелое, липкое чувство вины.

Глава 7

Над Д'Олобелль начинают сгущаться сумерки — близится время начала вечеринки. Последний час у ворот полным-полно народу. И ведь абсолютно каждый из этой толпы может оказаться тем самым человеком, который подбросил отрубленные головы. Человеком, который явно знает наш секрет.

Пока розовое солнце садится за лесом, окрашивая последние лучи в пастельные тона, они бьют по массивным пикам на вершине ворот. Мы впятером направляемся через всё поместье, чтобы официально отпереть замки и открыть вечеринку. Мы с Хьюго едем первыми на квадроцикле, который я подарила ему на прошлый день рождения — с огромной золотой буквой «Х» на капоте. Моё платье из белого шелка и кружева развевается на ветру, пока я придерживаю на голове цветочный венок. Джесс и СиСи оседлали мой квадроцикл; Джесс тоже держится за свой венок, а нежно-голубой шелк её платья струится на ветру, словно водная гладь. Тим рулит в одиночку рядом с ними.

— Они реально прониклись темой! — кричит мне Хьюго, когда мы приближаемся к толпе людей. Одни нацепили окровавленные звериные головы, другие держат в руках бутафорские человеческие конечности и обрубки, словно сумочки.

— Поверить не могу, что они так легко повелись на эту тему с расчленёнкой! — выкрикивает в ответ Тим. — Люди бывают такими банальными.

— Столько звериных голов… Меня аж передергивает, — признается Джесс. СиСи ободряюще кладет руку ей на плечо.

— Слушай, тебе давно пора стать спокойнее относиться к человеческим головам, — подкалывает Тим.

— О господи, отвали, Тимоти, — устало огрызается Джесс.

Мне кажется, будто сердце застряло прямо в горле, пока я разглядываю беснующуюся перед нами толпу: люди в головах оленей и лошадей, с искусственной кровью на шеях. Мимо проходят девчонки в вечерних платьях, забрызганных красной краской. Но никто из нашей компании наряжаться не стал — мы посчитали, что нам лучше быть выше всей этой тематики.

В конце концов, мы сами её и придумали. Больше всего меня тревожат те, кто тащит кукольные головы под мышкой. Я вглядываюсь в них даже отсюда, отчаянно пытаясь разобрать, есть ли хоть какое-то сходство между этими игрушками и теми, что посыпались на нас из вертолета.

— Я кожей чувствую, как ты изводишься, — бросает Хьюго, сидящий впереди меня на квадроцикле.

— Всё нормально! — лгу я.

— Я же знаю тебя, Иви. Знаю, о чем ты думаешь, и всегда вижу, когда тебе страшно, — отзывается он.

Мы выстраиваем три квадроцикла в ряд перед парадными воротами и глушим моторы. Переглянувшись, спрыгиваем на землю и направляемся к толпе. Я встаю у замка, Тим и Хьюго занимают позиции у левой створки ворот, а СиСи и Джесс — у правой. Замершие в ожидании гости взрываются криками восторга, когда я вставляю массивный ключ в скважину и с намеренной медлительностью и торжественностью поворачиваю его. В ту же секунду мои друзья дружно толкают створки, распахивая ворота. Толпа застывает, пока ещё сдерживаемая плотной черной лентой, натянутой между опорными столбами. Я достаю большие ножницы с золотыми ручками — те самые, что использовала прошлой ночью, — и одним уверенным движением перерезаю её.

Вечеринка «Д'Олобелль FOURever: Расчленение» официально объявляется открытой.

Мы стоим плечом к плечу, наблюдая, как людской поток хлынул через ворота. Мы посылаем четкий сигнал любому, кому это адресовано: мы — единое целое. Мы непоколебимы. С нами шутки плохи. И нас не запугать — что бы мы ни совершили.

Глава 8

— Глядите, они все залезли в бассейн, — замечает Тим. — Было бы очень обидно, если бы…

Точно по расписанию дно свиной головы из папье-маше, подвешенной над бассейном, распахивается, и оттуда мощным потоком изливается тонна бутафорской крови. Она с ног до головы окатывает тридцать тел, которые в этот момент танцуют, дурачатся и, вполне возможно, вовсю трахаются в воде. Секундный шок сменяется взрывом хохота — толпа в полном восторге от происходящего, а одна парочка даже не прерывает своего увлекательного занятия, вообще ничего не заметив. Но больше всех доволен Тим: ведь именно ему я позволила дернуть за шнур, который активировал этот кровавый душ.

— Я бы пришла в ярость, если бы оказалась там, и вся эта жижа прилетела мне на волосы, — говорит Джесс, отпивая из бокала с мартини.

— Ну, справедливости ради, большинство из них и так уже пришли измазанными фальшивой кровью, — отзывается Хьюго. Он затягивается косяком и передает его Тиму; тот делает затяжку и выпускает дым. — Я тут присматриваю за этими нищими стипендиатами, — добавляет Хьюго. — Для них это, должно быть, чистый праздник, учитывая, что их выскребли из какого-нибудь Богом забытого социального гетто.

— Вообще-то, семья Тины живет в приличном доме на две семьи в Сурбитоне, — поправляю я. — А у родителей Томми трехкомнатный таунхаус в Дептфорде.

Хьюго небрежно отмахивается:

— Один хер.

— Честно, меня бы взбесило, если бы это оказались они, — подает голос СиСи. — Мы не виноваты, что они нищие. С какой стати нас должны наказывать за то, что у них нет денег?

Мы изо всех сил стараемся вести себя как обычно, но в то же время сканируем сотни гостей на предмет психопатических наклонностей и держимся плотной стайкой ради безопасности. Я переживаю, что мы с Джесс выглядим далеко не так расслабленно, как хотелось бы. Я лично видела, как она чуть раньше втихаря ела коктейльную сосиску.

— В любом случае, выглядят они весьма расслабленно, — замечает Хьюго, указывая туда, где Томми и Тина пьют папино «шампанское» из фужеров на патио, покатываясь со смеху. — Делают вид, будто они тут свои в доску.

— Я бы посмотрела, как ты сам попытался бы выбить стипендию хоть где-нибудь, — вставляет СиСи, выхватывая косяк из пальцев Тима и затягиваясь.

— А мне и не надо, — парирует Хьюго.

— Что насчет Руперта? — спрашиваю я.

— В бассейне, — отзывается СиСи, указывая на одного из парней, который играет в водное поло… бесценной вазой эпохи династии Мин.

— Вы только посмотрите на него: спортом занимается, пока все остальные упарываются в хлам, — фыркает Тим. — Настоящее кощунство. Саймона что-то не видать, ну а Мадлен, я так понимаю, сегодня не появится.

— Она сегодня ничего не постила в соцсетях, — добавляет Джесс. — Словно сквозь землю провалилась. Если честно, на её месте я поступила бы точно так же.

— Кэрри сейчас в доме, пытается устроить какой-то спиритический сеанс вокруг одного из старинных портретов. Утверждает, будто почувствовала исходящую от него ауру, — рассказывает СиСи.

— Да она просто в сопли под грибами, — хмыкает Тим. — Я видел, как она закинулась целой горстью, пока ждала у ворот. Позже найдем её беседующей с деревьями.

Я внимательно сканирую вечеринку, но абсолютно все, кроме нашей компании, выглядят так, словно проводят лучший вечер в своей жизни.

Внезапно со стороны дома раздается пронзительный крик. Люди в патио в панике бросаются врассыпную на траву, бокалы с грохотом валятся на пол, разлетаясь вдребезги в этой суматохе. Хьюго резко разворачивается, сжав кулаки и расправив плечи — готовый ринуться в драку, если потребуется.

Толпа на террасе расступается, являя нашему взору Саймона в костюме для фехтования с занесенной вверх рукой. Из его запястья фонтаном хлещет кровь, а в другой руке он сжимает испачканную в красном рапиру. Он тяжело рушится на землю, где под ним стремительно разрастается багровая лужа.

— МОЯ РУКА!!! — надрывается он. — Я случайно отрубил себе руку!

С глухим стуком кисть падает на пол. Кровь продолжает бить струей, и вся толпа испуганно ахает.

— Ой, да бросьте, это же фейк, — отмахивается Тим.

— Ну да. — Хьюго делает еще одну затяжку. — Но надо признать, это куда изобретательнее его обычного репертуара с подкладыванием бутафорских какашек в бассейн.

Все вокруг мгновенно теряют интерес к маленькому представлению Саймона. Бёртон будет в ярости. Чтобы отмыть залитые бутафорской кровью камни на террасе, потребуется немало времени и мощный Кёрхер.

— Я всегда считал признаком личностного застоя то, что с возрастом его шутки не становятся креативнее, — тянет Тим. — Что ж, признаю, я его недооценивал.

— Слушайте, а ведь есть вероятность, — подает голос Хьюго, — что мы просто всё усложняем? Что, если те кукольные головы тоже очередная дурацкая выходка Саймона?

— Я его, блять, живьем закопаю, — цедит сквозь зубы СиСи, пока Джесс сжимает кулаки.

Саймон тем временем шествует по газону к бассейну под редкие аплодисменты тех немногих, кто ценит плоский юмор. На его лице играет самодовольная ухмылка.

— Надо с ним поговорить, — заявляет Хьюго, включая режим строгого папочки. — Мы списали его со счетов, потому что раньше он дальше одного прикола не заходил. Но раз уж он расширил свою деятельность, то, может, это всё-таки его рук дело?

— Значит, наш секрет по-прежнему в безопасности? — с надеждой спрашивает Джесс.

Я едва могу поверить в нашу удачу. Неужели всё обойдется?

— Дело принципа. За весь тот стресс, который он заставил нас пережить, этот ублюдок должен заплатить, — ворчит Хьюго.

Я замечаю, как общее настроение компании начинает улучшаться, несмотря на злость Хьюго.

— Если это просто розыгрыш, то почему я торчу здесь с вами, а не тусуюсь вон с теми ребятами? — Тим указывает на окрашенных в красный цвет людей в бассейне.

Те поскидывали свои наряды сразу по прибытии и теперь яростно мутузят друг друга надувными игрушками, напоминая то ли кровожадных охотников, то ли жертв страшной катастрофы. Их багровая кожа зловеще поблескивает в лучах расставленных у воды пылающих факелов. А свиная голова всё так же болтается над ними, надменно наблюдая своими стеклянными глазками за беспорядочными перепихонами.

— Пожалуй, сначала нужно убедиться, что это действительно он, — резюмирую я. — Прежде чем делать выводы.

— Долбаный Саймон, — рычит Хьюго. — Спорим, он всё это время втихаря над нами угорал? Тимоти! Идем, надо с ним пообщаться.

— Ты права, Иви. Хватит это терпеть. Пора вывести его на чистую воду, — заявляет Тим, выпячивая грудь и поигрывая бицепсами. — Не переживай, мы с Хьюго сейчас со всем разберемся.

— Будьте осторожнее, у него вообще-то шпага, — предупреждает Джесс, округлив глаза.

— Да он буквально худший фехтовальщик в школе. Он даже не знает, как с неё защитный наконечник снять, — фыркает Хьюго. — Когда мы с ним закончим, он пожалеет, что вообще когда-либо в жизни видел кукол.

— Спорю, эти куклы — единственные, кто ему дает, унылый он ушлепок, — добавляет Тим.

Шагая по газону в сторону бассейна, парни становятся похожи на парочку брутальных громил: на ходу ослабляют галстуки-бабочки, скидывают пиджаки и закатывают рукава рубашек.

— Ну, вот и всё, — констатирую я.

— О-хо-хо, — протягивает СиСи, делая приличный глоток из своего бокала.

— Драма, драма, одна сплошная драма, — качает головой Джесс. — На самом-то деле я ни на секунду не поверила, что нам грозит реальная опасность.

— Ну еще бы, — соглашается СиСи, и они умиротворенно прислоняются головами друг к другу.

— Мне тоже хочется верить, что это очередная выходка Саймона, сильнее, чем кому бы то ни было, — делюсь я сомнениями. — Но кое-что всё-таки не сходится. Пение… Кажется, именно это дурацкое пение не дает мне покоя. С какой стати Саймону накладывать эту жуткую колыбельную поверх всего?

— Так или иначе, Хьюго и Тим сейчас всё выяснят, — отзывается СиСи, указывая в сторону бассейна, где парни уже угрожающе зажимают Саймона в кольцо.

Хьюго резким движением сдергивает с Саймона защитную маску, и они с Тимом начинают жестко предъявлять ему претензии. В какой-то момент, преисполненные гордости, Тим и Хьюго оборачиваются к нам, улыбаются и показывают большие пальцы — мол, всё под контролем. Но уже секунду спустя лицо Саймона искажается от неподдельного ужаса: парни хватают его за руки и прямо в полном фехтовальном обмундировании швыряют в бассейн. Саймон хохочет, брызгаясь и объявляя во всеуслышание причину, по которой его только что искупали, но мы-то успели заметить тот мимолетный проблеск паники на его лице.

— Ох, блять, слава богу, — выдыхает Джесс.

Плечи СиСи заметно опускаются:

— Господи, мне кажется, этот мелкий говнюк укоротил мне жизнь лет на двадцать.

— Вопрос закрыт! — гордо объявляет Хьюго, возвращаясь к нам вместе с Тимом.

— Мы преподали ему хороший урок, так что не переживайте, — хвастается Тим, прикуривая свежий косяк, который Джесс тут же ловко выхватывает прямо у него из пальцев.

Я наблюдаю за тем, как Джесс и СиСи выдыхают дым прямо друг другу в рты, а Тим уже нацелился к той блестящей от бутафорской крови толпе в бассейне. Но внутри у меня по-прежнему скребут кошки. Хьюго расслабленно приобнимает меня за плечи, победно целуя в щеку. Конечно, Саймон в этом году превзошел сам себя, но логистика по доставке этих голов в вертолет была слишком сложной и продуманной. Разумеется, он с радостью приписал эту заслугу себе — розыгрыш-то получился масштабный и грандиозный. И всё же мне кажется, что мои друзья упускают какую-то важную деталь.

— О господи, это что, реально она? — ахает Джесс.

СиСи застывает с открытым ртом, всё еще

По газону, покачиваясь на танкетке, шествует Мадлен в белом хлопковом платье — с таким видом, словно приперлась на какой-нибудь, блять, матч по поло. Все разговоры вокруг тут же смолкают, даже диджей делает музыку тише. Она скользит по лужайке, задрав нос так высоко, будто ей совершенно нечего стыдиться и за ней вообще не водилось никаких грешков — и это несмотря на то, что добрые две сотни присутствующих здесь людей еще сегодня утром видели обратное собственными глазами. Ну конечно, на вечеринку в стиле «кровавой расчленёнки» она вырядилась ангелом. В наступающей темноте Мадлен выглядит призрачно: белое платье струится за ней, бледные руки и ноги резко выделяются при ходьбе, а сама она движется с пугающей, четко выверенной целеустремленностью. Настоящее жуткое видение.

— У меня галлюцинации? — шепчет Джесс. Не сводя глаз с Мадлен, она нащупывает рукой одну из досок с мясными деликатесами, расставленных повсюду, хватает приличную стопку кружочков чоризо и молниеносно заталкивает их в рот — пока Тим не заметил и не поднял её на смех.

СиСи брезгливо кривится:

— Она ходит как нищенка.

— И выглядит как нищенка, — бубнит Джесс с набитым ртом.

— Бедные люди не виноваты в том, что они бедные, — шепчу я в ответ.

— Я так надеялась, что мы её больше никогда не увидим, — цедит СиСи. — И вот она снова здесь, совершает насилие над моими глазами. Думаешь, после такого позора она станет хоть чуточку скромнее? Как бы не так, спеси в ней хоть отбавляй. Как можно оставаться такой отчаянной потаскухой, даже когда все видели её с пятидесятифунтовой купюрой в носу?

Впрочем, мы все и так знаем ответ. Мадлен абсолютно бесстыжая.

— Энергия конченой стервы, — вздыхает Джесс.

— Надеюсь, на входе её обыскали на предмет метамфетамина, — подает голос Тим.

— А что, хочешь угоститься? — интересуется СиСи.

— Никогда не говори «никогда», дорогая СиСи. — Забрав свой косяк обратно из рук Джесс, Тим делает глубокую затяжку, чтобы выжать максимум, а затем передает его Хьюго.

Сама я особо не курю, просто никто никогда этого не замечал. Мне протягивают косяк, а я просто передаю его дальше. Если не заострять на этом внимания, люди обычно слишком заняты собственным кайфом, чтобы заметить, что ты в этом не участвуешь.

— Мне даже немного жаль её, — признаюсь я, заранее зная, что сейчас они все уставятся на меня в полном недоумении. — Ну а что? Как будто здесь больше никто не употребляет наркотики.

— Ей просто не повезло, и теперь ей придется расплачиваться за это всю оставшуюся жизнь. Я знаю, что она была стервой по отношению ко мне, но никто ведь не заслуживает такого финала. Правда?

— Господи, Иви, мне иногда прямо щелкнуть тебя по носу хочется. Ну как тебе может быть её жалко? После стольких лет, что она пыталась тебя убрать с пути, оказалось, она сама себя зарыла, — Джесс качает головой. — Саймон признался в розыгрыше, мы вне подозрений, а Мадлен официально отменили. Мне кажется, ты должна радоваться этому куда сильнее.

— Иви слишком хорошая, — вставляет Хьюго, разминая мне плечи с зажатым в губах косяком.

— Она что, идет сюда? К нам? — паникует Тим.

— О боже, точно к нам. Я пас. — И он убегает в сторону бассейна.

СиСи и Джесс тоже мгновенно тактично сваливают, бросая меня на амбразуру. Впрочем, все и так понимают, что Мадлен нужна именно я. Я — та самая, на кого у неё всегда был зуб. Просто потому, что у меня настоящие друзья, а не те, кого ей приходилось запугивать ради совместных тусовок. И потому, что я прирожденный лидер, а не фальшивый, действующий из-под палки.

— Быстро сделай вид, будто рассказываешь мне что-то очень серьезное, — шепчу я Хьюго, который всё еще стоит рядом со мной и с косяком Тима.

Он придвигается ко мне настолько близко, насколько это вообще физически возможно, не разрывая зрительного контакта, и выдыхает дым прямо мне в лицо.

— Меня так накрыло-о, — произносит он с такой интенсивностью, что это звучит почти как шепот, после чего сгибается пополам от смеха и уходит вслед за Тимом к бассейну. Вот так, в один миг, я остаюсь совершенно беззащитной.

И Мадлен Борхес не упускает свой шанс.

— И-и-иви-и-и! — Она намеренно растягивает гласные, чтобы придать своему голосу какую-то особую буржуазную важность. — Какая чудесная вечеринка! Какая великолепная ночь! Просто поразительно, как тебе удается затащить сюда столько народу, учитывая, что поместье так спрятано в глуши этих проулков. Я вечно забываю, в какой дали от цивилизации находится это место.

— Ну да, здесь довольно уединенно, — подыгрываю я ей, но сама кошусь в сторону дома, лихорадочно планируя побег. Меня просто поражает, что, будучи той, кого только что с позором отменили, она умудряется оценивать и судить меня.

Она закатывает глаза:

— Ты ведь, конечно же, слышала, что произошло.

— Разумеется, — отвечаю я. — Надеюсь, это никак не повлияет на твое зачисление в Кембридж? В эти слова я не вкладываю ни капли искренности, незаметно скрестив пальцы за спиной.

Мадлен отмахивается от меня, словно от назойливой мухи.

— Я имею в виду, что они, очевидно, больше не могут так рисковать и держать меня у себя после подобного скандала. Я прекрасно их понимаю. К тому же, если честно, тот, кто это устроил, оказал мне огромную услугу. Я всегда хотела заниматься актерским мастерством, а не изучать английскую литературу. Поступить в Кембридж идея папочки. А теперь у меня появился шанс делать всё, что я сама пожелаю. На самом деле я собираюсь подать документы в RADA, прямо как ты. И, возможно, тоже сначала возьму год перерыва.

Я чувствую, как земля уходит у меня из-под ног. Неужели в Королевской академии её примут после такого кошмара?

— Понимаешь, главная проблема Кембриджа заключалась в нецелевом использовании их официального бланка, что дискредитировало их университетский герб. А вот в таких местах, как RADA, наоборот, любят яркую индивидуальность, особенно если скандал не затронул конкретно их, — Мадлен победоносно улыбается. — У лучших звезд всегда есть арка искупления. К тому же, мы обе прекрасно знаем, что это фото было фальшивкой.

— Да неужели? — выдавливаю я.

Я оглядываюсь на Джесс и СиСи, отчаянно пытаясь поймать их взгляд, но СиСи сейчас вовсю дразнит Джесс, примеряя бутафорскую ослиную голову. Джесс, кажется, уже сама подумывает нацепить что-то подобное, просто чтобы слиться с беснующейся толпой. Еще немного, и они окончательно затеряются среди гостей. Вокруг бродят сплошные окровавленные, пучеглазые кентавры и минотавры.

— Ну конечно, — легкомысленно бросает Мадлен. — Ведь это сделала ты.

Я едва не давлюсь своим

— И я думаю, мы обе прекрасно понимаем, ради чего, — добавляет она.

Интересно, когда, по её мнению, у меня было время подстроить эту ловушку в промежутках между экзаменами, подготовкой к выпускному, написанием прощальной речи и организацией вечеринки в Д'Олобелль? Когда это я успела превратиться в задрота-технаря, виртуозно шопящего фотографии? Я лихорадочно ищу глазами Хьюго, уверенная, что он вот-вот придет ко мне на помощь, но он торчит у бассейна вместе с Тимом. Тим вовсю обрабатывает девицу с длинными прямыми темными волосами и какой-то татуировкой на пояснице. А Хьюго увлеченно травит байки девушке с густой светлой гривой и аккуратным, усыпанным веснушками курносым носиком.

— Что за бред ты несешь? — я пытаюсь сохранять ледяное спокойствие, пока мир вокруг меня начинает стремительно вращаться.

Курносый носик блондинки морщится от звонкого смеха. Внутри меня болезненным спазмом скручивает знакомое, удушливое чувство — мне физически плохо от одного вида того, как Хьюго любезничает с другой.

— Наивность тебе не к лицу, дорогуша, — отрезает Мадлен. — На твоем месте я бы начала вести себя со мной максимально вежливо, иначе у тебя могут возникнуть очень серьезные неприятности.

Хьюго, скорее всего, рассказывает о том, как он залез в кабинет директора школы и заменил его утреннюю речь по громкой связи на один из пошлых лимериков Тима. Я знаю все истории Хьюго наизусть. Мы вместе уже семь лет. И я ума не приложу, почему мне становится так паршиво каждый раз, когда я вижу его рядом с другой девчонкой.

— Думаю, тебе действительно лучше уйти, — говорю я.

Все, кто стоял поблизости, окончательно бросили попытки притворяться, будто не подслушивают наш разговор.

Мадлен высокомерно усмехается:

— Без проблем. Есть места и получше.

Тут как тут появляется Бёртон — вылитый самый вежливый вышибала в мире, готовый выпроводить Мадлен за ворота; через руку у него по-прежнему перекинуто полотенце. Люди вокруг тут же принимаются шептаться. Поверить не могу, что мне вообще когда-то было её жалко.

Джесс и СиСи мгновенно вырастают рядом со мной, и СиСи приобнимает меня за плечи. Мы наблюдаем, как Бёртон уводит Мадлен мимо её привычной свиты и прихлебал, которые сейчас шарахаются от неё как от чумной, отчаянно пытаясь дистанцироваться от человека, чьи акции так монументально рухнули на самое дно.

— Ты в порядке? — спрашивает Джесс.

— Да, всё отлично, — лгу я, потому что на самом деле мне хреново.

Слова Мадлен крутятся у меня в голове. А Хьюго тем временем продолжает увлеченно ворковать со светленькой. Их головы наклоняются всё ближе друг к другу.

— Быть безумной идет далеко не всем, и Мадлен явно не из их числа, — подмечает СиСи.

— Может, нам повезет, и мы больше никогда её не увидим, — надеется Джесс.

Голос Джесс доносится до меня словно из-под воды, пока меня окончательно начинает накрывать паника.

— Пожалуй, я отойду ненадолго в туалет, — выдавливаю я; из-за подкатившего к горлу плотного комка мой голос срывается на неестественно высокие ноты. — Я буквально на минутку!

Джесс и СиСи сочувственно улыбаются мне вслед. Я иду сквозь шумящую толпу, изо всех сил стараясь держать лицо и не сломаться до тех пор, пока не окажусь в полном одиночестве.

Глава 8

Я прохожу через французские окна в гостиную под звуки девичьего голоса, который без капли иронии насилует песню «I Will Survive» через караоке-автомат. В качестве сцены девица использует кресло «Честерфилд» цвета бычьей крови, датированное 1850 годом, пока подружки отчаянно пытаются вырвать у неё микрофон. Рядом, на журнальном столике, двое в смокингах и лошадиных масках вовсю чертят дорожки белого порошка. На ходу я продолжаю выдавливать из себя дежурную улыбку. В конце концов подруги певицы перехватывают её приемом из регби, и они вместе валятся на пол, отправляя белый порошок со стола в затяжной полет. Но девицу это ничуть не смущает: она просто продолжает выкладываться на полную, крича во всю глотку прямо с ковра.

В холле стоит точно такой же грохот: музыка валит из колонок «Сонос», подключенных к пульту диджея на улице, пока мимо бродят, болтают, бухают и трахаются гости и окровавленные мистеры Тумнусы12. Я поднимаюсь по лестнице, кожей ощущая, как сквозь балясины перил на меня пялятся десятки пар пучеглазых лошадиных глаз, словно насмехаясь своими вытянутыми резиновыми мордами и ушами. Некоторые маски приближаются почти вплотную, их головы кружатся и расплываются у меня перед глазами. Какие-то незнакомцы в забрызганных кровью масках лезут обниматься, выкрикивая приветствия, и мне начинает казаться, что я задыхаюсь.

Моя цель — ванная комната, расположенная дальше всего от этой толпы, прямо возле наших спален. Там меньше шансов, что меня кто-нибудь прервет. Наконец я добираюсь до заветной двери, проскальзываю внутрь и щелкаю замком. В эту ванную ведут еще две двери — одна из комнаты Тима, а другая из спальни с противоположной стороны, — так что я проверяю их обе, прежде чем официально разрешить себе расплакаться. Вот только слёзы не идут. Ощущение такое, словно я загнала их слишком глубоко внутрь, и они просто всосались обратно в мои органы через осмос.

Здесь темно, но я не включаю свет, просто разглядываю свое отражение в зеркале в золоченой раме при колеблющемся свете пылающих на улице факелов. Я сползаю на черно-белый каменный пол, прислонившись спиной к ванне на львиных лапах, стоящей в самом центре комнаты. Головокружение накатывает каждый раз, стоит мне вспомнить слова Мадлен или то, как Хьюго ворковал с той девчонкой. Это похоже на морскую болезнь, на приступ паники, от которой всё вокруг движется ходуном. От неё даже эти вековые полы кажутся зыбкими.

Что, если Мадлен всегда будет крутиться где-то рядом, пытаясь меня уничтожить? Мои друзья решили, что за головы отвечает Саймон, и со спокойной душой двинулись тусить дальше. Похоже, я единственная, кто ставит это под сомнение. Впрочем, я понимаю, что до завтрашнего дня всё равно придется подождать. Здесь слишком много народу, и кто-нибудь может случайно услышать, что нам есть что скрывать. К тому же Хьюго, судя по всему, слишком занят своей новой подружкой, чтобы обсуждать со мной шантажистов.

Раздается грохот — радиоприемник, стоявший на бортике, падает в пустую ванну. Я оставляю его там: голова кружится так сильно, что подняться на ноги выше моих сил. Что ж, по крайней мере, вечеринка удалась. Все развлекаются. Мне даже не приходится вбивать название Д'Олобелль целиком в поисковую строку телефона, чтобы на экране высветился хэштег#DolobelleSeverance. Там уже красуется больше двух сотен

Я еще какое-то время гипнотизирую взглядом чертово колесико загрузки, а затем сдаюсь, закрываю приложение и поднимаюсь с пола. Оперевшись о край раковины, я пристально вглядываюсь в собственные глаза в зеркале. Осыпавшиеся черные крупицы туши уже начали оставлять под ними темные дорожки. Я прижимаю указательный палец с красным маникюром к уголку глаза и аккуратно веду в сторону, собирая мелкие чешуйки на кончик пальца. Никому не нужно выглядеть как панда на собственной вечеринке. Тем же красным ногтем я провожу по контуру губ, убирая поплывшую помаду. Затем отстраняю руку, разглядывая скопившуюся на коже красно-черную массу. Я тянусь за салфеткой, стираю этот яркий след косметики о белую бумагу, после чего комкаю её и бросаю в урну под раковиной.

— Ну же, Иви, — шепчу я, глядя на свое безупречное лицо. — Соберись.

Расправив плечи, я отхожу от раковины, уверенно встаю на ноги и направляюсь прочь из ванной обратно на вечеринку, которая бушует снаружи.

В столовой люди вовсю беснуются прямо на «столе Генриха VIII», пребывая в самых разных стадиях блуда и алкогольного беспамятства, пока над их головами раскачивается чучело отрубленной головы Анны Болейн из папье-маше. Свет приглушен настолько, что разобрать, кто есть кто, практически невозможно.

Какой-то парень в маске оленя увлеченно беседует с оленьей головой, висящей на стене. И лишь когда он отходит, бросив на прощание своему рогатому собеседнику пару сентиментальных фраз, я замечаю собственный детский портрет. Холст пробит прямо по центру моего пятилетнего лица: из правого глаза торчат огромные золотые ножницы.

По четырем углам портрета приколоты четыре фотографии, намертво зафиксированные красными дротиками для дартса. Хьюго, Тим, СиСи и Джесс. На каждом лице нарисована мишень. На каждом, кроме Тима. Снимок Тима просто перечеркнут жирным крестом. Под ножницами прижата записка. Я выдергиваю их, чтобы рассмотреть текст поближе, отчего на портрете остается зиять жуткая рваная дыра.

Мэри, Мэри, упрямица Мэри,

Как растет твой сад?

Серебром колокольчиков, россыпью ракушек,

Да подсадными утками, что выстроились в ряд.

Кажется, никто вокруг ничего не заметил. Уж точно ни один из присутствующих в этой комнате не выглядит способным на такое. Я быстро фотографирую записку и рассылаю её ребятам, после чего один за другим выдергиваю дротики, пока их никто не забрал. Собрав фотографии, я прячу их в стоящую на каминной полке вазу. Мне нужно срочно отыскать остальных. Они должны узнать, что Саймон здесь ни при чем. Что всё это куда более зловеще, чем его дурацкие шутки. Уж этого-то доказательства им должно хватить с головой?

Я стою в патио, лихорадочно сканируя толпу в поисках Хьюго, Тима, Джесс или СиСи. Хоть кого-нибудь из них. Вокруг меня люди отрываются на полную катушку. Их громоподобные голоса и громкий, безумный хохот окончательно дезориентируют меня. Любой из этих упоротых гостей мог сотворить такое с моим портретом.

Вдруг со стороны леса раздается пронзительный крик. Поначалу он кажется совсем тихим и незначительным. Думаю, я расслышала его из общего шума только из-за своего состояния предельной бдительности. Гости вокруг уж точно ничего не замечают, пока этот крик не перерастает в истошный рев, буквально разрезающий вечеринку напополам. Из-за деревьев вылетает Тим и несется по лужайке сквозь толпу людей — абсолютно голый, прикрывая пах одной рукой. Его крик звучит настолько дико, что от него кровь стынет в жилах. Он пытается что-то сказать, но вместо слов из его рта вырывается лишь невнятный хриплый набор звуков.

Он несется к бассейну с такой неистовой решимостью, что гости вечеринки сами поспешно уступают ему дорогу. С разбегу он прыгает к воде, и бассейн мгновенно пустеет: люди судорожно карабкаются на бортики, явно не желая разделять водные процедуры с тем безумием, что сейчас здесь творится. Тим зависает в воздухе над водой — кажется, это длится целую вечность, хотя на деле занимает долю секунды, — а затем перелетает бассейн и с размаху приземляется прямо на гигантскую свиную голову. Конструкция опасно раскачивается, пока Тим мертвой хваткой цепляется за свиной пятак. Он продолжает истошно орать и вопить, выставив напоказ голый зад и широко растопырив ноги. Из всей одежды на нем остались только белые спортивные носки.

Диджей оперативно переключает трек, и над усадьбой разносится песня Майли Сайрус «Wrecking Ball», под аккомпанемент которой Тим продолжает беспомощно раскачиваться на этой туше. Однокурсники вовсю снимают его на видео. Прямо в тот момент, когда свиная голова издает оглушительный металлический скрежет, я наконец разбираю слова, которые Тим так отчаянно выкрикивает.

— Мой чле-е-ен! — надрывается он, идеально попадая в ноты «Wrecking Ball».

Раздается громкий металлический щелчок: цепь, удерживающая гигантскую голову, лопается. Паника Тима выходит на новый уровень. Весь Д'Олобелль замирает, наблюдая, как этот импровизированный шар для сноса зданий падает с двухметровой высоты прямо в бассейн. В стороны разлетаются фонтаны багровой воды, окатывая тех, кто не успел отбежать достаточно далеко. Пространство взрывается гулом голосов, пока несчастный Тим уныло восседает верхом на свиной голове, а Майли Сайрус на заднем плане завывает о том, как её оставили сгорать в огне.

— Чувак! — кричит СиСи. — Что стряслось?

Джесс вырастает рядом с СиСи, и я присоединяюсь к ним у самого края бассейна. Мы смотрим на Тима, который буквально застыл на уходящей под воду конструкции: пристыженный, поджав ноги и прикрывая руками свое несчастное достоинство.

— О боже, да не смотрите вы на меня! — орет он, пожалуй, впервые в своей жизни.

— Тим! — шипит Джесс. — Что ты натворил?

— Что Я натворил?! Что Я натворил?! Тут скорее вопрос в том, что со МНОЙ сотворили!

Он на мгновение деликатно убирает руку от паха — так, чтобы никто, кроме нас, этого не увидел. Я тут же мысленно умоляю его немедленно прикрыть этот ярко-красный, полыхающий кошмар.

— ОНО ГОРИТ, МАМОЧКА! ОНО ГОРИТ!!! — со слезами на глазах вопит он мне. — Я без понятия, что произошло! Сначала просто заныло, а потом… —

Я чувствую, как телефон в моей руке начинает вибрировать, и одновременно слышу писк мобильников СиСи и Джесс. Мы переглядываемся, а затем опускаем глаза на экраны, где светится сообщение с неизвестного номера.

Всего два эмодзи: утка и пламя.

Громкий рев мотора, раскатившийся по газону, заставляет нас обернуться: из чащи леса появляются слепящие огни фар квадроцикла Хьюго. Я отчетливо вижу его силуэт — он стоит во весь рост и на бешеной скорости несется прямо к вечеринке, прижав к губам мегафон.

— ТИМОТИ! Я ИДУ НА ПОМОЩЬ! Я СПАСУ ТЕБЯ! — орет он.

— ХА-А-ААА-А-ГС!! МОЙ ЧЛЕ-Е-Е… — вопит в ответ Тим, но его крик обрывается на полуслове, когда квадроцикл на полном ходу врезается в дерево.

Ощущение такое, словно я наблюдаю за происходящим в замедленной съемке.

— ХЬЮГО! — я пулей лечу через лужайку к пульсирующим вспышкам фар разбитого квадроцикла. — ХЬЮГО!!!

На мгновение повисает мертвая тишина, которую тут же разрывает грохот эхом прокатившегося по поместью взрыва. Квадроцикл мгновенно превращается в ревущий огненный столб — высокий, пронзительно яркий; пламя лижет черное небо, стремясь дотянуться до самых звезд. Чьи-то руки крепко держат меня, не пуская вперед, но я не соображаю, кто это. Я просто знаю, что исхожу диким криком, а весь остальной мир стремительно отдаляется и исчезает.

Восемнадцать месяцев назад

— Ты слышала новости? — Джесс с разбегу плюхается на мою кровать. — Господи, ну ты и бледная, с тобой всё в порядке?

Я разворачиваю стул, отрываясь от ноутбука. Последние три часа я просидела, сгорбившись за столом в желтом луче лампы, отчаянно пытаясь отыскать хоть какой-то смысл в пьесе «В ожидании Годо».

— Пытаюсь подготовиться к прослушиванию в RADA, — вздыхаю я. — Мне нужно вызубрить этот текст до последней запятой. Единственный способ вжиться в роль — это понять её до глубины души. — Я театрально развожу руки, пародируя нашу преподавательницу по актерскому мастерству.

— Ладно, дорогуша, это уже чересчур даже для тебя. У тебя ведь еще даже даты прослушивания нет. Может, тебе стоит покурить травки и немного расслабиться? — предлагает Джесс, открывая блеск для губ на моей прикроватной тумбочке и критически оценивая оттенок.

— Не думаю, что это поможет, — вздыхаю я, присаживаясь на кровать рядом с ней. — Так что там за новости?

Внезапно раздавшийся с улицы хруст гравия под колесами подъезжающего автомобиля заставляет Джесс подскочить и подбежать к окну.

— О боже, кажется, она приехала! — вскрикивает она.

Внизу, разрезая темноту, желтые фары черного «Бентли» с тонированными стеклами заливают светом подъездную дорожку. Мы устраиваемся на мягком сиденье у подоконника, затаив дыхание.

— Новенькая! — сияет Джесс, и мы обе приникаем ближе к стеклу.

— В нашем классе? Посреди семестра? — недоумеваю я.

Джесс округляет глаза и кивает:

— Интригует, правда?

— Что ты о ней знаешь? — спрашиваю я, наблюдая, как наша наставница, миссис Хоршем, направляется к машине.

— Она из Нью-Йорка. — Джесс вытягивает клубничный мармеладный шнурок из пачки на моем подоконнике и рассеянно жует его, приковав взгляд к происходящему внизу. — Её отец какой-то музыкальный продюсер. Его прислали сюда работать над телешоу, ну и он прихватил её с собой. Она будет жить в той пустой комнате по соседству с моей. Я как раз зашла, когда миссис Х. наводила там порядок.

— И сколько времени ты собиралась скрывать это от меня?

— Да я буквально сразу к тебе прибежала! — протестует Джесс. — Ты бы и сама заметила, если бы не была так увлечена своим покойным бойфрендом Беккетом.

Шофер уже вышел из машины и замер у одной из задних пассажирских дверей. Я забираю у Джесс один клубничный шнурок и принимаюсь жевать за компанию, глядя, как мужчина открывает дверцу.

После того, что показалось нам вечностью — и заняло половину мармеладинки, — из салона автомобиля показывается длинная нога в сапоге до колена, натянутом поверх синих джинсов. Следом плавно появляется и всё остальное: короткая черная куртка, длинные светлые волосы с безупречным объемом от стайлера «Дайсон» и блеском, который бывает только у тех, кто религиозно принимает омега-кислоты. Единственным звуком в нашей комнате, пока мы с Джесс вжимаемся лицами в стекло, становится её судорожный вздох вместе с недожеванным шнурком.

Миссис Хоршем протягивает руку для приветствия, но вместо этого новенькая резко подается вперед и крепко её обнимает. Они направляются к парадной двери, и в самый последний момент блондинка поднимает глаза вверх. Мы пригибаемся, но с большим опозданием.

— Черт, по-моему, она спалила, что мы подглядываем, — паникует Джесс. — Теперь решит, что мы какие-то криповые сталкерши.

— Да ничего она не решит, — отрезаю я. — Она подумает, что мы держим ситуацию под контролем. Это даже хорошо. Если она не дура, то сразу поймет, кто здесь главный.

— Она идет! — шепчет Джесс и ныряет ко мне на кровать, едва в коридоре раздается эхо двух пар шагов.

— Вот здесь ты и будешь жить. Я так понимаю, твой отец планирует изредка навещать тебя по выходным? — разносится заливистый голос миссис Х.

— Вряд ли, — фыркает голос с американским акцентом в ответ. — Он будет слишком занят лондонскими цыпочками, чтобы вспоминать о дочери.

Я буквально сквозь стены чувствую, как миссис Х. неловко от этих слов. Так и вижу, как она заливается краской, отчаянно пытаясь не встречаться с девчонкой взглядом и мило замять тему. Мы с Джесс принимаем максимально расслабленные позы на кровати — ложимся на живот, задрав ноги в воздух, — ровно в тот момент, когда миссис Х. стучит в мою дверь.

— Девочки? — Её мягкий голос звучит вопросительно, когда она заглядывает в комнату. — Я хочу вас кое с кем познакомить! Эмбер, это Иви Д'Олобелль и Джессика Рэтборн. Иви, Джесс, это наша новая ученица Эмбер Гоулетт. Эмбер, твоя комната будет прямо рядом с комнатой Джессики, то есть сразу вот за этой.

— Привет! — говорю я, стараясь выдать свою самую непринужденную и классную улыбку. — Добро пожаловать!

— Добро пожаловать в Полигимния-хаус13! — с очаровательной готовностью подхватывает Джесс.

— Я уверена, что девочки присмотрят за тобой, — воркует миссис Х. — Они знают здесь абсолютно всех и обо всем на свете. Держись их, и точно не пропадешь.

Скрывать не стану, меня слегка задевает то, что миссис Х. даже не поинтересовалась моим мнением, прежде чем вешать на нас роль «старших сестер» для новенькой. Я вообще-то занятая женщина. Эмбер улыбается, и когда её губы приоткрываются, меня прямо-таки слепит белизна её зубов.

— Ну конечно! — восклицает Джесс. — Просто стучи ко мне в дверь в любое время,

— И ко мне тоже! — добавляю я. — Джесс обычно всё равно тусуется в моей комнате.

— Супер, — бросает Эмбер, но её лицо мгновенно мрачнеет, а глаза становятся стеклянными. — Я безумно скучаю по своим девчонкам. В старой школе у нас была очень сплоченная компания. Я так зла, что мне пришлось их бросить.

— Оу, бедняжка! — Джесс сочувственно приобнимает Эмбер за плечи. — Представляю, как ты тоскуешь по дому! Но ты не переживай! Теперь у тебя есть мы!

Я чувствую, как внутри начинает подниматься волна ревности. Я изо всех сил пытаюсь подавить это чувство, напоминая себе, что она оставила позади всю свою привычную жизнь. Ей нужны наши помощь и забота.

Поместье Д'Олобелль, 4 июля 1965 года

Каждое утро я просыпаюсь от солнечного света, от этой желтой благодати, которая радует нас уже целую вечность. И все же меня не покидает это угнетающее чувство страха и ужаса. Прошло два дня с тех пор, как с Руфусом произошел несчастный случай, а я до сих пор испытываю потребность наблюдать за ним и поражаюсь тому, что он практически не пострадал, если не считать сломанной ноги. Я снова и снова прокручиваю в голове, как загорелся трактор. Мы все смотрели на это в полном ужасе, находясь слишком далеко, чтобы помочь ему. А затем наступил тот леденящий душу момент, когда он сбросился с огромной высоты трактора. Никто не был уверен, прорвется ли он сквозь пламя и сможет ли выжить. Но он справился, и пострадала только его нога.

Теперь я знаю, что авария была вызвана технической неполадкой, потому что из трактора подтекал бензин и проскочила искра. Случайность и совпадение, как называют это остальные. Но я ничего не могу поделать с мыслями о проклятии. Я оглядываюсь через плечо при каждом своем движении, словно этот дом может поймать меня. Словно все это вполне может стать началом чего-то еще более страшного. Разумеется, Августус уже продал эту историю в местную газету, преподнеся ее как своего рода доказательство того, что мы опасны.

Глава 10

Джесс и СиСи сидят на краю бассейна, опустив ноги в прохладную воду. На их погруженной в воду коже играют золотистые блики, когда утреннее солнце отражается от блестящих стеклянных глаз гигантской свиной головы, которая теперь, возможно, навсегда обосновалась на самом дне. Прошло два дня с тех пор, как произошел этот несчастный случай. Я стою рядом с ними у самой кромки воды и слышу, как Джесс сначала сдерживает тихий всхлип, а затем заходится в еще более интенсивном плаче. СиСи приобнимает её за плечи и притягивает к себе, чтобы утешить. Я же просто смотрю на воду, наблюдая, как очертания свиной головы искажаются и колышутся под ровной поверхностью.

Обугленное дерево, принявшее на себя основной удар от столкновения с квадроциклом, всё еще стоит там, обнесенное сигнальной лентой, а на траве четко видны прорезанные коричневые следы от шин. Я не могу на него смотреть. Все соцсети забиты банальными соболезнованиями и постами о Хьюго вперемешку с видеороликами, где голый Тим раскачивается на свинье под песню Майли Сайрус, что теперь кажется каким-то зловещим предзнаменованием всего случившегося.

На противоположной стороне бассейна мрачный Тим сидит на одном из шезлонгов в старом красном шелковом кимоно своей бабушки и круглых солнцезащитных очках. Я наблюдаю, как он подносит сигарету к губам, выпячивая нижнюю губу при затяжке и хмуря брови. После той аварии он едва находит в себе силы посмотреть мне в глаза. Думаю, он винит себя в случившемся, ведь Хьюго мчался именно ради его спасения.

Бёртон неторопливо выходит через французские окна столовой, неся серебряный поднос с кофе для нас, и протягивает мне чашку руками в белых перчатках.

— Мадемуазель Иви, — говорит он, — завтрак подадут в столовой, как только вы пожелаете.

Кофейник с пустыми чашками для остальных он так и оставляет на подносе. Напиток он считает нужным налить только мне, и я ценю это небольшое внимание.

Когда мы наконец вернулись вчера из больницы, все следы вечеринки были убраны, и усадьба Д'Олобелль вернулась в свое первоначальное состояние, если не считать мокнущей свиньи и обгоревших остатков того дерева. Бёртон с извинениями заверил меня, что этим вопросом займутся уже сегодня. Я была благодарна за то, что обгоревшие обломки квадроцикла Хьюго наконец увезли. Я бы просто не вынесла этого зрелища снова. Я всё еще слышу плач Джесс, но я смертельно устала, чтобы утешать её.

— Господи, она всё еще воет из-за этого несчастного дерева? А как же я? — от внезапного голоса Хьюго мы все вздыхаем, а рыдания Джесс становятся только громче. — Вообще-то это меня покалечили! Посмотрите на меня! Я даже ходить нормально не могу!

Он наполовину ковыляет, наполовину скачет от дома к нам по траве, используя обычный садовый стул вместо ходунков.

Спорю, вы все думали, будто он погиб, верно? Представьте себе меня, вдову в восемнадцать лет.

Если честно, когда взметнулось пламя, я тоже решила, что это конец. Но выяснилось: единственной его травмой оказался сломанный палец на ноге, потому что он успел вовремя среагировать. Когда он пришел в себя в больнице, то рассказал, что в самый последний момент осознал неизбежность аварии, и всё, что он мог сделать, это спрыгнуть с квадроцикла. Благодаря его быстрой реакции больше никто не пострадал.

Правда, его сильно озадачило одно обстоятельство: квадроцикл работал совершенно нормально, когда он подвозил нас к воротам перед самым началом вечеринки.

— Это дерево жило сотни лет! Оно росло и цвело из года в год, а потом ты врезался в него и сжег заживо! — разрывается в слезах Джесс.

Я беру Хьюго под руку, помогая ему добраться до ближайшего шезлонга. Он тяжело опирается на меня, прихрамывая, а затем осторожно опускается на полосатое сиденье.

— Я же не нарочно! Эта хреновина жутко неудобная, чтоб вы знали, — ворчит он, указывая на огромный ортопедический ботинок на левой ноге. Я приподнимаю спинку шезлонга, чтобы ему было поудобнее. — Не хочу показаться говнюком, но я вообще-то капельку важнее, чем какая-то старая коряга.

— Разница в том, Хьюго, что дерево вырабатывает кислород и участвует в газообмене, сохраняя здоровье нашей планеты. А какой вклад вносишь ты? — подкалывает СиСи.

— Это интересный философский вопрос, — глубокомысленно замечает Тим, затягиваясь сигаретой. — Что имеет большую ценность: человек или дерево?

— Ха-ха-ха, — саркастически цедит Хьюго. — Мой отец сейчас владеет крупнейшей медиакомпанией в мире, так что, я бы сказал, лично я приношу обществу немало пользы и стою довольно дорого.

СиСи

— Ну, вообще-то твоя семья владеет, а не ты.

Джесс продолжает болтать ногами в бассейне, шевеля пальцами и закатывая глаза от этого разговора. Она прекрасно знает о том, что Хьюго с минуты на минуту припомнит свою великую феминистскую победу, и будет гораздо лучше, если я перехвачу инициативу до того, как ему представится такая возможность.

— Если быть справедливыми, — говорю я, присаживаясь на край шезлонга рядом с Хьюго. — Если бы не он, его отец ни за что не убрал бы рубрику «Сиськи дня» из того таблоида. Так что, как по мне, он вернул обществу довольно весомый долг.

— Ну, спорный вопрос, — отзывается Тим. — Кое-кто мог бы счесть это скорее не возвратом, а потерей. Сам-то ты как, раненый боец? — спрашивает он, смотря на Хьюго поверх солнцезащитных очков.

— Спасибо, что поинтересовался, Тимоти. Проблема со сломанным мизинцем на ноге, — Хьюго демонстративно приподнимает пострадавшую конечность в мягком фиксаторе, чтобы проиллюстрировать свои слова, — заключается в том, что мизинцы необходимы для равновесия. Процесс восстановления после такого перелома весьма долгий, чтоб вы знали. Это реально пустит коту под хвост все мои планы на лето и университет.

— На этот сезон у тебя было запланировано много прогулок по канату, да? — язвит СиСи, заставляя меня тихонько хмыкнуть.

Хьюго машет рукой Бёртону, который тут же объявляется со своим неизменным белым полотенцем и непроницаемым выражением лица:

— Бёртон, мне свежевыжатый апельсиновый сок. Витамины сейчас критически важны для моей реабилитации.

— Как твой аппарат, Тимми? — интересуется Хьюго, пока Бёртон направляется обратно к дому.

Тим вальяжно откидывается на шезлонге, позволяя шелковому кимоно распахнуться на груди:

— Отек и краснота спали, благодарю. Я просто ума не приложу: зачем кому-то понадобилось подливать чили в мою смазку?

— Ты уверен, что это был именно чили? — уточняет Джесс.

— О да, сто процентов, — кивает Тим. — Кто-то конкретно заправил мой лубрикант острым соусом.

— Если бы не всё то, что Иви раскопала в столовой, я бы решила, что это дело рук какой-нибудь отвергнутой бывшей, — подает голос СиСи. — Но создается ощущение, будто у нашего тайного доброжелателя были цели покрупнее, чем твой член.

— Саймон признался, что к головам он непричастен, — Хьюго неловко ерзает на стуле. — Так что, полагаю, мы снова вернулись на исходную.

— Это Мадлен, — твердо заявляю я. — Я уверена, что это она. Должна быть, она испоганила портрет перед самым уходом. Удивляюсь, как ей вообще хватило терпения отправлять эти сообщения с неизвестного номера.

— Но Джесс говорила, что, когда она шла через столовую, там всё было нормально, а это случилось уже после ухода Мадлен, — замечает Хьюго, потирая подбородок. — Значит, портрет испортили где-то в промежутке между тем, как там прошлась Джесс, и тем, как зашла ты.

— А у кого был доступ к твоей смазке? — спрашивает СиСи. — И мне неловко это уточнять, но, когда ты пользовался ей в последний раз перед тем, как уединиться на вечеринке?

— Да я не помню, — отнекивается Тим. — Она просто валялась у меня в комнате, а перед тусовкой я сунул её в карман, ну, знаете, так, на всякий случай.

Джесс рядом со мной издает отчетливый дрожащий вздох от отвращения.

— Кто бы это ни был, сейчас они до нас не доберутся, верно? Здесь только свои. Чужие не пройдут. Драма окончена, — заявляет Хьюго.

— А если они раскроют наш секрет? — спрашиваю я. — Вас это совсем не пугает?

— Их слово против нашего, — Хьюго высокомерно выпячивает грудь. — Мои предки наймут нам лучших адвокатов в мире. Мы будем просто неприкасаемыми.

Все вокруг выглядят довольно неуверенно.

— Слушайте, какой план на сегодня? — переводит тему Хьюго. — Я не собираюсь изображать из себя подсадную утку, как они того хотят. Нам нужно жить дальше. Если они хотят выдвинуть требования, пускай, но я не собираюсь сидеть сложа руки в ожидании следующего удара. Мы заляжем на дно здесь и подождем, пока вся эта буря уляжется.

Тим кивает на его фиксатор:

— Ну, в твоем случае буквально заляжешь.

— А я бы не отказалась немного поплавать и просто поразвлечься, — подает голос Джесс. — Я дико истощена после всего этого кошмара.

— Да, мне определенно нужно пара дней полного релакса, — соглашаюсь я.

— Может, смешаем коктейли и просто зависнем вместе, причем так, чтобы никого больше не увезли на скорой, — СиСи выразительно смотрит на Хьюго поверх солнцезащитных очков.

Хьюго вовсю лыбится, разглядывая бесконечные сообщения с пожеланиями выздоровления, которые так и сыплются на лежащий у него на груди телефон:

— Аминь!

— Позвольте предложить устроить эдакий Д'Олобелльдон, — торжественно произносит Тим. — Я знаю, что никто из вас раньше не горел желанием играть в теннис, но корт-то прямо перед нами. — Он указывает вдаль, на край леса, где раскинулся заброшенный грунтовый теннисный корт. — И мне просто кажется, что это могло бы быть весело. Ну пожа-а-ажалуйста!

Хьюго указывает пальцем на свой сапог:

— Я не могу играть.

— Будешь судьей! — тут же находится Тим.

Эта идея, судя по лицу Хьюго, приводит его в полный восторг.

— Сыграем в парный разряд. Мы с Иви против СиСи и Джесс.

Этот план, кажется, немного взбодрил Тима. Я очень переживала, что авария Хьюго могла всколыхнуть в его памяти воспоминания о маме. До этого момента он был достаточно тихим.

СиСи равнодушно пожимает плечами:

— Если мы покончим с этим сегодня, жизнь будет спокойнее.

— Ладно, — сдаётся Джесс. — Господи, как же я ненавижу теннис. Тим, для человека, который курит столько травки, ты порой пугающе энергичен, чтоб ты знал.

Тим так и сияет. Вдали я замечаю Бёртона, который выходит из дома со стаканом апельсинового сока для Хьюго. Он приближается, вручает Хьюго напиток, а затем картинно достаёт из-под мышки маленький гонг и со сдержанной пассивной агрессией бьет по нему.

— Завтрак подан в столовой, — объявляет он с такой порцией яда в голосе, что моя мамочка точно бы гордилась им.

Глава 11

В самом центре обеденного стола Бёртон разложил всё, что только можно пожелать на завтрак: фрукты, тосты, йогурт, сыр, выпечку. Под серебряными колпаками посреди стола скрывались яичница-болтунья и бекон, от одного вида которых Джесс сморщила нос.

— Передайте мне, пожалуйста, кусочек тоста, — попросил Хьюго с самого конца стола. — Я бы встал сам, но… мой палец.

Тим тут же бросился за тостом и маслом:

— Просто зови меня старшей медсестричкой, — бросил он, несясь вдоль стола с тарелкой.

— Сестричка! — пропел Хьюго в ответ.

Я взяла с общего блюда ломтик дыни. Я всё еще была на взводе, и аппетита особо не было. Если честно, кофе ни

Хьюго заозирался по сторонам в поисках Бёртона:

— БЁРТОН! БЕРТИ! — Бёртон тут же возник в дверном проеме. — Можно мне яиц? Парочку? Глазунью? — спросил он с таким видом, будто приготовленная Бёртоном болтунья в центре стола ему категорически не подходила. — Протеин помогает восстановлению.

— Мне тоже, — подхватил Тим.

— И мне, — добавила СиСи.

— Да, пожалуйста, — отозвалась Джесс, заставив нас всех уставиться на неё.

СиСи слегка коснулась её руки:

— Джесс, дорогая, яйца вообще-то от кур.

— Я знаю это… — начала Джесс, а потом осеклась. — Ах, точно! Да, никаких продуктов животного происхождения для меня. Я же веган. Бёртон, а вы не могли бы сделать болтунью из тофу?

Бёртон снова скрылся за дверью столовой. Моя дыня показалась мне одновременно металлической и приторно-сладкой на вкус, стоило моему взгляду переместиться на изрезанный портрет на стене. Меня буквально подкосило от тошноты. Я отложила ломтик обратно на тарелку и вместо этого потянулась за соком.

— Поверить не могу в наглость Мадлен, — с раздражением в голосе произнесла СиСи, листая ленту в телефоне. — Она выложила видео с аварией Хьюго.

— Я видела! — подхватила Джесс. — Там уже шестьдесят тысяч просмотров. Она хайпует на твоей травме, Хагс.

— В этом вся Мадлен, — вставил Тим. — Абсурдно и аморально!

— Из твоих уст это звучит как приговор, — сухо заметила СиСи.

— Эта сучка на всё пойдет ради внимания, — фыркнула Джесс. — Помнишь, когда тебя выбрали старостой школы, Иви? Она в тот же вечер сломала лодыжку, играя в сквош, и устроила целую драму со скорыми и установкой металлического штифта.

— Вряд ли она сломала лодыжку нарочно, — резонно возразила я, хотя даже пока эти слова слетали с моих губ, я готова была признать, что могу ошибаться.

— Единственный раз, когда в её внешности появилось хоть что-то примечательное — это когда кость торчала у неё прямо из-под кожи, — обронила СиСи. Она нахмурилась. — Погодите, разве она не уехала к моменту аварии? Я думала, Бёртон её проводил?

— Если она осталась здесь, чтобы снять это видео, то она вполне могла испортить мой портрет и смазку Тима, — предположила я.

— О боже, представьте: тебя вышвыривают с тусовки, а ты ведешь себя настолько кринжово, что даже не уезжаешь! — хмыкнула Джесс.

— Она одержима Иви, — авторитетно заявил Хьюго. — Это прямо пугает. Поверить не могу, что она угрожала тебе и пыталась обвинить в том, что это ты её подставила и сделала те фотки, крошка.

— Как будто Иви вообще способна совершить что-то плохое. Она же идеальный ангел, — подал голос Тим.

За столом воцарилась тишина, нарушаемая лишь звуками пережевывания пищи. Все мы прекрасно знали: есть одна довольно весомая вещь, в которой мы всё-таки облажались, и я в том числе.

Хьюго вздохнул:

— Если она хочет и дальше ворошить прошлое и трепаться о нас ради подписок, как какая-то отчаявшаяся крыса, вместо того чтобы жить дальше, то это её проблемы. А я намерен наслаждаться летом. Вы знали, что количество моих подписчиков выросло на пятьдесят процентов после аварии?

— О господи, он теперь всё лето будет невыносим с этой историей про «обманувшего смерть», да? — пробормотала СиСи.

Я обреченно кивнула. Теперь, когда опасность миновала, они будут романтизировать этот случай до конца наших дней.

— Должны же быть хоть какие-то плюсы во всей этой ситуации, особенно когда я без понятия, смогу ли вообще пойти в университет в таком виде, — Хьюго уныло ткнул пальцем в сторону ноги. — А если придется брать академический отпуск?! Эта боль жутко отвлекает, и о футбольной сборной теперь можно забыть. А ведь мой отец и дед играли за клуб Кембриджа. Я обязан был туда попасть, но сейчас я даже по мячу ударить не в состоянии. Это же моя рабочая нога, я ей пасы отдаю!

— Не думаю, что команда понесет невосполнимую потерю. Ты всё равно никогда особо не блистал, — отозвался Тим, за что Хьюго тут же запустил в него шоколадным круассаном.

— Ну, возьмешь свободный год или начнешь чуть позже. Я в Африку вообще только в ноябре уезжаю, — предложила я.

Хьюго недовольно сморщил нос:

— Придется пропускать целый год. Кому охота быть тем самым лузером-новичком, который заявляется в середине семестра, когда все нормальные люди уже разбились по компаниям?

Мой взгляд зацепился за старую фотографию бабушки и её Котерии на каминной полке, как раз рядом с вазой, куда я всего пару дней назад припрятала те снимки. Все они были в спортивной форме: шорты, футболки, налобные повязки и теннисные туфли. Я наизусть знала эту карточку. Спортивный день в Д'Олобелль, 1965 год. Похоже, в своё время они тоже устраивали собственный Д'Олобелльдон.

Глава 12

Белая ткань «Аэртекс» натягивается на рельефном бицепсе Тима, когда он вытягивает руку, и ракетка с характерным звуком соприкасается с пушистым ярко-зеленым мячом, отправляя идеальный резаный бэкхенд через сетку. СиСи бросается вперед одновременно с Джесс: они сталкиваются прямо посреди корта — сначала с громким лязгом ударяются их ракетки, а следом и они сами. Стукнувшись головами, девчонки тяжело валятся друг на друга в облаке оранжевой пыли грунтового корта. Они приземляются так уже во второй раз, и я отчетливо вижу, что они начинают изрядно раздражать друг друга.

— 30-0 в пользу нашего мальчика Тимми и Иви! — объявляет Хьюго с судейской вышки. — Команда Тимми подает.

Хьюго посылает Тиму воздушный поцелуй, и Тим ловит его в ответ.

— Блять, как же я обожаю Д'Олобелльдон! — восклицает Тим, упирая руки в бока и блаженно зажмурившись навстречу солнцу.

— Пожалуйста, перестань так это называть, милый. Звучит дерьмово, — отзывается СиСи. — И я по-прежнему настаиваю, что эти шорты жутко отвлекают! Мне кажется, судье пора принять меры.

— Это непристойно! — подхватывает Джесс, прикрывая ладонью глаза от вида огромных зеленых теннисных мячей Тима, которые практически трещат по швам в его экстремально коротких шортиках.

— Я не из тех, кто занимается бодишеймингом! — кричит им сверху Хьюго. — ИГРАЙТЕ ДАЛЬШЕ! И, ОТКРОВЕННО ГОВОРЯ, ЕСЛИ ВЫ НЕ СПОСОБНЫ КОНТРОЛИРОВАТЬ СВОЙ ВЗГЛЯД, ТО ПРОБЛЕМА В ВАС, А НЕ В ЧЕЛОВЕКЕ В ШОРТАХ!

Тим складывает пальцы сердечком и поднимает руку к Хьюго, тот картинно хватается за сердце. Какое-то мгновение оба откровенно упиваются этой сценой, после чего Тим достает из кармана мяч — шорты, которые только что трещали по швам, теперь уныло обвисают, — пару раз ударяет им о землю и со всей дури вколачивает прямо в сетку. Со стороны СиСи раздается взрыв громкого, искреннего хохота.

— Сетка! — выкрикивает Хьюго, бросая на Тима взгляд, полный искреннего разочарования.

Я удивляюсь, как он вообще это заметил: телефон практически

— Случайность! Я отыграюсь, даже не сомневайся, Иви! — кричит мне Тим. Он поправляет махровую повязку на голове, напульсники и принимается бежать на месте, тяжело дыша.

— Я вообще-то, и сама могу подать, — кричу я в ответ. — Я в школе в сборной играла…

Но Тим меня игнорирует. Он снова лезет в карман и выуживает оттуда телефон.

— Боже правый, она просто неутомима. Кому-нибудь ещё приходили сообщения от Мадлен? — Он поднимает экран, демонстрируя длинное полотно текста.

СиСи и Джесс переглядываются с таким видом, будто они это уже обсуждали.

— Ага, — роняет СиСи.

— То же самое, — подхватывает Джесс. — Это какой-то неадекват.

— Да! — отзывается Хьюго, даже не поднимая глаз.

— Мне тоже пришло, — я киваю, но я лгу. Почему все получили сообщения, кроме меня? — И о чём она так отчаянно хочет с вами поговорить?

Неужели Мадлен снова пытается меня уничтожить? Пытается настроить против меня моих же друзей?

Но Тим вместо ответа подбрасывает свой телефон высоко в воздух и со всей дури размахивается ракеткой. Аппарат летит через весь корт и с грохотом разлетается вдребезги о сетку ограждения.

— Так-то лучше, — заявляет он. — Чувствую себя абсолютно свободным человеком.

— Ну, зато это хотя бы перелетело через сетку, — замечаю я, хотя для обычных смс от Мадлен реакция кажется чересчур театральной.

Тим достает из кармана очередной мяч и тут же без лишних слов снова вколачивает его прямо в сетку.

— Я не понимаю, почему ты не дал подать мне. Твоя подача всегда была слабой, — протестую я. — В следующий раз моя очередь.

— Господи, ладно, — кривится Тим. — Не обязательно сразу изображать сучку.

Я перевожу взгляд на Хьюго, ожидая, что он как-то отреагирует на то, что Тим назвал меня сучкой — в конце концов, это не особо спортивно, — но он снова залип в своём телефоне. Почувствовав мой взгляд, он поднимает голову, улыбается мне, а затем переворачивает мобильник экраном вниз и кладет себе на ногу. Телефон снова вибрирует, соскальзывает с ноги и падает на корт прямо под вышку. Я тянусь, чтобы поднять его, но он успевает перехватить первым. И всё же я успеваю заметить на экране имя Мадлен. Зачем ему отвечать ей и скрывать это от меня?

— Подача Джесс, — возвращается к своим обязанностям Хьюго. — Прошу тишины на корте.

Раздается глухой хлопок: струны на ракетке Джесс соприкасаются с мячом, отправляя его в высокий полет над сеткой. Я бросаюсь наперерез, но Тим бесцеремонно выбегает прямо передо мной и с размаху гасит мяч обратно в сетку.

— Зачем ты это сделал? Я бы его взяла! — возмущаюсь я, всплеснув руками.

Тим швыряет ракетку на землю и скрещивает руки на груди:

— Иви злая. Я ухожу к бассейну.

— Отличная мысль, мне как раз жарко, — подхватывает Хьюго.

— Аллилуйя! Наконец-то мы можем вернуться к нашему любимому занятию — ни хрена не делать! — СиСи бросает свою ракетку, и мы все дружно тянемся вслед за Тимом прочь с корта.

— По-моему, там, в самом конце корта, обустроено маленькое лисье логово с лисятами, — Джесс указывает на небольшую дыру в самом низу сетки ограждения, ведущую прямиком в кусты. — Я, пожалуй, схожу проверю, как они там.

— Это самое милое, что я слышала в своей жизни, — улыбаюсь я. — Тебе помочь?

— Нет! — слишком резко отрезает Джесс, и лицо её на мгновение принимает странное выражение. — Не хочу их спугнуть.

Мы послушно разворачиваемся и оставляем её одну. Но стоит нам пройти половину дорожки, как доносится её пронзительный крик. Мы со всех ног несёмся обратно к корту, и видим, как пушка для теннисных мячей без остановки выстреливает снаряд за снарядом, пока Джесс сидит на корточках, вжавшись в землю.

— Она сама включилась! — истошно орет она, пытаясь закрыться руками. — И это ни разу не теннисные мячи, посмотрите!

Машина на бешеной скорости швыряет во все стороны плоские диски, которые с грохотом бьются о землю или стальные прутья калитки, разлетаясь на мелкие осколки. От этого непрекращающегося грохота мне приходится заткнуть уши пальцами.

— Это же тарелочки для стендовой стрельбы! — выкрикивает Хьюго. — Иви! Какого черта в теннисную пушку зарядили глиняных голубей?!

— Да что это за херня вообще?! — кричу я в ответ, всё ещё не отрывая рук от ушей.

— Это диски для охотничьих тренировок, по ним стреляют из ружей, имитируя полет птиц!

— Это птицы! — воет Джесс, сворачиваясь калачиком прямо на грунтовом покрытии. — Птицы умирают! Птицы умирают!

— Я иду, малышка! Ползи мне навстречу! Извивайся, как я, видишь?! — СиСи принимается по-пластунски пробираться по корту, попутно ворча себе под нос: — Этот костюм больше никогда в жизни не будет белым.

— Какой долбоеб додумался забить пушку для мячей глиняными голубями?! — надрывается Тим, испуганно прячась за забором, пока Джесс и СиСи ползут навстречу друг другу, словно пара змей.

Хьюго вздрагивает, когда очередная тарелочка с грохотом разлетается о прутья ограждения, и они с Тимом мертвой хваткой вцепляются друг в друга. Но в тот самый момент, когда крики Джесс, казалось, заполнили собой всю усадьбу Д'Олобелль, машина так же внезапно замолкает.

На смену звукам бьющейся глины приходит хоровой писк наших телефонов: на каждый из них одновременно падает сообщение с неизвестного номера.

Всего два эмодзи: череп с костями и голова голубя.

— О боже мой, кто бы это ни был, он всё знает! Они знают, что я сделала! — заходится в рыданиях Джесс, бросаясь в объятия СиСи. — Они знают абсолютно всё! Тот голубь в кровати Иви… Это была я! — воет она.

— Я так и знал, что твоё веганство — это липа! — орет в ответ Тим.

— Я ничего не понимаю, — бормочу я, пока Джесс несется уже в мою сторону. — Я думала, это дело рук Мадлен.

— Это вышло случайно! — умоляет меня Джесс, пока по её щекам градом катятся слёзы. — Я сбила этого голубя на машине и притащила в усадьбу, потому что хотела его выходить. Я пошла к тебе в комнату, чтобы попросить о помощи, но тебя не оказалось, а потом я случайно выронила его прямо на твою кровать. У бедняги было сломано крыло, и тут я услышала, что идет миссис Х. Я подумала, что если просто укрою его твоим одеялом, то ему хотя бы будет тепло и уютно, когда он очнется, а я смогу забрать его, как только всё утихнет. Я честно собиралась вернуться, но тут вспомнила, что должна быть на собрании по поводу выпускного альбома, да и ты

Я пытаюсь переварить услышанное.

— Мне так стыдно, что я так долго скрывала это от тебя, меня это съедало изнутри! — плачет Джесс. — Я собиралась признаться, но ты сразу решила, что это Мадлен, а если быть честной, это было вполне в её духе. Она ведь нассала на твою юбку для нетбола, так что…

Я просто не могу больше выносить её затравленный вид, поэтому протягиваю руки и крепко прижимаю её к себе.

— Ну тихо, иди сюда, не переживай, — успокаиваю я её. — Всё в порядке. Я тебя прощаю.

— Значит, это сообщение напрямую связано с тем, что только что случилось с Джесс. А то, которое мы получили, когда Тим прыгнул в полыхающий бассейн, относилось к его истории, — рассуждает Хьюго, переводя взгляд со своего экрана то на Джесс, то на Тима. — Что, если кто-то подстроил всё так, чтобы эти случаи вскрывали наши секреты? Ведь так оно и есть, верно?

— А о чем было то сообщение после огненного заплыва Тима? — спрашиваю я.

— Может, это кто-то из моих обиженных бывших? Тот, кто считает, будто мне есть что скрывать по части моих сексуальных подвигов? — не без гордости предполагает Тим.

— Кто бы это ни натворил, они явно хотят причинить нам вред. Это становится опасным, — мрачно роняет Хьюго, кивая в сторону теннисной пушки.

— Кто еще мог знать про голубя, Джесс? — уточняет СиСи. — Ты кому-нибудь рассказывала?

— Только Эмбер, — тихо говорит Джесс.

Все замирают в гробовом молчании, на лицах парней и девчонок застывает полное недоумение. Сейчас вычислить шутника должно было быть проще простого — если бы не тот факт, что Эмбер мертва.

Четырнадцать месяцев назад

— И новой старостой нашей школы, набрав восемьдесят пять процентов голосов, становится Иви Д'Олобелль! — объявляет директор, стоя за своей трибуной.

Джесс взвизгивает настолько оглушительно, что со своего места на сцене актового зала я отчетливо выделяю её голос из всей этой ликующей толпы. Она, Хьюго, Тим и СиСи вместе со всем нашим потоком прыгают от радости. Я же стою на сцене рядом с Эмбер и изо всех сил стараюсь не выглядеть чересчур самодовольной. Мадлен, мягко говоря, не церемонилась со мной во время предвыборной гонки, но мне совсем не хочется тыкать её носом в эти жалкие пятнадцать процентов или выслушивать обвинения в злорадстве. В конце концов, если эта кампания меня чему-то и научила, так это тому, что Мадлен Борхес просто обожает сыпать в мой адрес обвинениями.

— Тебе нужно толкнуть речь, — шепчет Эмбер, исполнявшая роль главы моего предвыборного штаба, и аккуратно подталкивает меня к микрофону.

Она действительно проявила себя как потрясающая подруга. Без неё я бы ни за что не выиграла эти выборы. Особенно когда Мадлен начала играть грязно и обвинять меня в вещах вроде «травли».

Я беру себя в руки, улыбаюсь Эмбер и на ходу обмениваюсь с Мадлен дежурным утешительным рукопожатием. Она едва касается моей ладони, будто я могу заразить её какой-то омерзительной смертельной болезнью. Директор же, напротив, от души трясет мою руку и, наклонившись ближе, тихо говорит, как он рад, что победила именно я.

— Вау, — произношу я, подходя к трибуне и буквально купаясь в улыбках, обращенных ко мне из зала. — Я безмерно горжусь всем тем, что я и моя команда обещали вам, и мне не терпится воплотить эти планы в жизнь. Я обещаю всегда выслушивать каждого из вас, с чем бы вы ни пришли, и всегда действовать в ваших интересах, а не только в своих собственных.

Собственно, именно на этом кампания Мадлен и прогорела: всем было очевидно, что большая часть её обещаний была выгодна исключительно ей самой.

— Мне не терпится заступить на пост вашей новой старосты в следующем году, — добавляю я. — Давайте сделаем его лучшим годом в истории Сент-Хильды!

— Да-а-а!!! — сквозь бурные крики и аплодисменты я отчетливо слышу протяжное американское произношение Эмбер.

Под прицелом сотен глаз я чувствую себя немного глупо, поэтому знаками показываю Эмбер, что собираюсь уйти со сцены, и она послушно идет впереди. Мы пробираемся сквозь толпу, принимая бесконечные «дай пять» и похлопывания по плечу. Если честно, от этого шума голова идет кругом, но мне нельзя показывать свою робость и то, как сильно я хочу сбежать.

Хьюго приобнимает меня за плечи, будто демонстрируя всем свой главный трофей.

— Моя маленькая заучка, — шепчет он мне на ухо и целует в щеку.

Краем глаза я замечаю, что Мадлен всё еще стоит на сцене. Смотреть на это — сплошной испанский стыд; лично я бы пулей испарилась оттуда в ту же секунду, как узнала о проигрыше.

Я обвожу взглядом старинный величественный зал с его лепниной и богатой историей, смотрю на резные деревянные панели на стенах, где выгравированы имена всех старост, которые были здесь до меня. В Сент-Хильде нет старост-мальчиков. Наша школа всегда воспевала силу женщин-лидеров, и этот список прямое тому подтверждение: сплошь знаменитые фамилии, дамы и леди. И теперь моё имя тоже окажется среди них. Это честь, о которой я и мечтать не могла. Главная же проблема Мадлен заключалась в том, что она считала эту честь своей неприкосновенной собственностью по праву рождения.

— Ты не видел, куда делась Эмбер? — спрашиваю я у Хьюго.

— Без понятия, — отзывается он.

— Мне показалось, они с Тимом пошли обратно в штаб, — вставляет СиСи.

— Пойду заберу её, — говорю я, выпутываясь из объятий Хьюго. — Я не могу праздновать без неё.

— Давай, увидимся через секунду, — бросает Хьюго, который теперь с удовольствием купается в чужом внимании, ведь его девушка официально стала самым влиятельным человеком в школе.

Жалюзи в кабинете старой школьной газеты, который мы приспособили под наш предвыборный штаб, были опущены, но сквозь дверь до меня доносятся голоса Тима и Эмбер. Тим говорит о своей маме. Должно быть, ему чертовски тяжело теперь, когда её не стало. Я знаю, он изо всех сил пытается делать вид, будто всё в шоколаде, но мы-то понимаем, каково ему. Наверняка надеется, что Эмбер из жалости с ним перепихнется. Ну уж нет, святая простота, без вариантов. Я дожидаюсь, пока он договорит, и только потом стучу в дверь.

— Вот вы где! — восклицаю я, глядя на Эмбер. — Там все празднуют! И ты должна быть там! Со мной! Пошли скорее! — Я хватаю её за руку и

— Сейчас, секунду! — голос Тима звучит как-то чересчур эмоционально, поэтому я не настаиваю.

— Слушай, я очень хотела кое-что у тебя спросить, пока мы не вернулись к остальным, — говорю я Эмбер, когда мы идем по коридору. — Как ты знаешь, мы с ребятами из Котерии каждое лето проводим в Д'Олобелль, в моём семейном поместье. Мы бы очень хотели, чтобы ты к нам присоединилась.

— Я бы с огромным удовольствием! — восклицает Эмбер и крепко меня обнимает. — Спасибо тебе огромное!

— Ты действительно стала для меня незаменимой, — отвечаю я, обнимая её в ответ. — Я теперь просто не представляю нашу компанию без тебя. Такое ощущение, будто ты всегда была частью нашей жизни.

— У меня то же самое чувство, — соглашается Эмбер. — Между нами теперь есть связь, которую уже ничем не разрушить. Тебе так не кажется?

И мне действительно так кажется.

Глава 13

Просмотр фильма ужасов в уютной гостиной, пока за окном в кромешной тьме бушует летняя гроза, казался приятной и атмосферной затеей. Уже не помню, кто именно предложил включить «Изгоняющего дьявола», но сейчас об этом решении жалеют абсолютно все.

На экране проектора из вращающейся головы Риган Макнил во все стороны хлещет рвота, и в этот момент Тим, сидящий на полу рядом с нашей кушеткой, испуганно подпрыгивает с истошным воплем и намертво вцепляется в диванную подушку. Он раскачивается из стороны в сторону, уткнувшись лицом в неё лицом.

— Вот именно поэтому я и не доверяю современным подросткам с их цепкими крысиными глазками, — бормочет Тим, выглядывая из-за горчичных бархатных швов подушки, так что бахрома в стиле Регентства лезет ему прямо в лицо. — Никогда ведь не знаешь, когда очередной малолетний ублюдок выкинет нечто подобное со всеми этими своими приколами в духе «я вижу мертвецов».

Джесс нервно посасывает прядь волос, а СиСи крепко прижимает её к себе, так что её костяшки пальцев побелели от неестественного напряжения. На другом конца кушетки Хьюго благополучно спит: его нога всё так же покоится на пурпурной подушке, намертво придавив меня к сиденью, а его периодическое похрапывание и сопение лишь сильнее расшатывают и без того взвинченные нервы Тима.

Когда Риган на экране наконец затихает, Тим пытается сделать вид, будто полностью расслаблен. Но от внезапного оглушительного раската грома за окном он резко вскакивает и в поисках защиты падает прямо на колени к Хьюго, едва не придавив его травмированную ногу. В этот момент комната озаряется яростной вспышкой молнии, и Джесс издает по-настоящему леденящий душу крик. Хьюго мгновенно просыпается, садится как вкопанный и начинает орать в ответ вместе с Джесс и Тимом, который снова валится на пол. Секунду спустя вся комната и проектор погружаются в абсолютную темноту.

— Ну что ж, теперь мы хотя бы знаем, к кому обращаться в случае апокалипсиса, — подает голос СиСи с таким видом, будто сама только что не визжала вместе со всеми. — Господи, а я ведь была о вас лучшего мнения.

— Пожалуйста, не поминай Бога всуе, — стонет Тим в темноту прерывистым голосом. — Я почти уверен, что сломал копчик.

— Что вообще происходит? — хрипит Хьюго со сна.

— Скорее всего, просто свет вырубило, — успокаиваю я его, мягко похлопывая по руке и параллельно нащупывая телефон, чтобы внести хоть немного ясности в эту ситуацию.

— Маленькая девочка прокрутила голову на триста шестьдесят градусов прямо перед священником, а потом хлынул гром, — Тим подсвечивает лицо снизу экраном мобильника, отчего становится похож на рассказчика страшилок у костра. — Это было как-то слишком уж натуралистично.

— Клянусь богом, я больше ни одному ребенку в жизни не поверю, — заявляет Джесс, и свет от её телефона красиво отражается на подсвеченных хайлайтером щеках. — Мне идет такое освещение?

— Очень, — улыбаюсь я, но свое лицо подсвечивать не спешу. На самом деле мне даже нравится темнота, в которой так легко спрятаться.

— Мадемуазель Иви? — голос Бёртона доносится откуда-то со стороны дверного проема. — Из-за грозы отключилось электричество. Я принесу свечи.

— Спасибо, Берти! — кричит Тим.

Вдруг раздается резкий, скрежещущий стук в стекло французских окон. Они жалобно дребезжат под порывами воющего ветра.

— А это ещё что за херня?! — паникует Тим, с разбегу прыгая в объятия Хьюго. — О боже мой, Берти! Сделай так, чтобы свет вернулся побыстрее!

— Не бойся, приятель, я с тобой, — Хьюго похлопывает его по плечам, и Тим заметно расслабляется под этими нежными уговорами. — Ну всё, всё, мой храбрый мальчик.

— Я почти уверена, что это всего лишь ветка, — говорю я.

Очередной раскат грома заставляет Тима снова взвизгнуть и зарыться головой в грудь Хьюго.

— Кто-то пытается прорваться внутрь, папочка! — глухо доносится из его импровизированного убежища.

— Может, это призрак Эмбер, — шутит Хьюго. Никто не смеется.

За окном снова резко полыхает вспышка молнии — так, что я невольно ожидаю увидеть у двери чей-то призрачный силуэт. Похоже, страхи Тима всё-таки немного передались и мне. Но за стеклом пусто. Это становится смешным. Я решительно направляюсь к окнам.

— О боже мой, ты куда? — Тим вскидывает руку, словно пытаясь удержать меня от смертельной опасности.

— Пойду посмотрю проблеме в лицо, — отвечаю я, указывая на французские окна.

— Я бы пошел сам, но… — Хьюго кивает на свою водруженную на подушки ногу и на Тима, который намертво пригвоздил его к дивану.

— Ты такая смелая, — благоговейно шепчет Тим.

— Боже правый… — бормочет СиСи.

— Тим просто боится лесной старухи, — хихикает Джесс, болтая ногами.

Я вздыхаю:

— В лесу нет никакой старухи.

— В лесу всегда есть какая-нибудь старуха, которая насылает проклятия, — возражает Тим. — А в лесу вокруг Д'Олобелль их, скорее всего, сразу две. Однажды ночью я совершенно точно видел, как кто-то жёг там костёр. Там был дым, и кто-то сгорбленный стоял над…

Очередной, ещё более мощный раскат грома обрывает Тима на полуслове.

— Быстрее, просто задёрни шторы! — вскрикивает Джесс, и они с СиСи тут же прыгают друг другу в объятия.

Стук в окно становится всё настойчивее.

— ЗАБАРРИКАДИРУЙСЯ ОТ ЭТОЙ ЛЕСНОЙ СУКИ! — истошно орет СиСи, а я лишь закатываю глаза.

— Нет. Я выйду туда и докажу вам, что бояться абсолютно нечего, — заявляю я.

— Какая смелая, — снова бормочет Тим себе под нос.

Джесс в знак солидарности включает фонарик на телефоне.

— Тебе разве не нужно оружие? — спрашивает она, пока я приближаюсь к окну. — Что-нибудь для самообороны?

— Я собираюсь показать вам всем, что там ничего нет и никакой женщины в лесу не существует. Мы в безопасности, — терпеливо объясняю я.

Тим морщится. Они с Хьюго мёртвой хваткой цепляются друг за

— Со мной всё будет в порядке, учитывая, что пугаться тут нечего…

Стоит мне аккуратно повернуть ручку французского окна, как сквозняк из другой части дома резко распахивает створки настежь, впуская внутрь шуршащую темноту. Рядом с дверью что-то слетает со спикера и с грохотом разлетается вдребезги о половицы.

— ОТЧЕ НАШ, ИЖЕ ЕСИ НА НЕБЕСЕ-Е-Е-ЕХ! — вопит Тим.

— Если я выживу, то куплю себе распятие от «Тиффани», — стонет СиСи. — И больше никогда в жизни не буду обсерать чужие брови.

— О боже, согласна. Так мило, — тут же оттаивает Джесс при упоминании аксессуаров. — Можем взять парные.

— ИЗЫДИ, НЕЧИСТАЯ СИЛА! — орёт Тим, сложив пальцы в виде креста.

В гостиную залетает одинокий сухой лист, и Тим с головой зарывается в грудь Хьюго. Мы с Хьюго переглядываемся и синхронно пожимаем плечами.

Я шагнула во тьму ночи. Петли французского окна громко скрипнули, и порыв ветра с дождем хлестнул меня по лицу. После удушливой жары последних дней это было настоящим спасением. Я запрокинула голову, подставляя её под крупные прохладные капли, а затем отцепила сломанную ветку от куста, росшего прямо у окон, и задернула створки.

— Вот и наш виновник! — объявила я. — Обычная ветка.

— Мой герой, — пропел Тим, хотя, судя по тому, как крепко он цеплялся за Хьюго, эти слова предназначались скорее его спасителю.

В гостиную вошел Бёртон, держа в каждой руке по зажженному латунному канделябру на четыре свечи; язычки пламени тянулись за ним следом. Он аккуратно расставил их на столе.

— Бёртон, как насчет виски? — спросил Хьюго и повернулся к нам. — Кто-нибудь еще будет виски?

— Нет, — отрезала Джесс. — Я вообще-то не пятидесятилетний директор банка. Но от комбучи я бы не отказалась, Бёртон.

Мы с СиСи тоже выбрали комбучу. Тим же заказал «Малибу» с колой.

Когда я босиком возвращалась обратно к дивану, большой палец правой ноги вдруг пронзила резкая, колющая боль. Выругавшись, я застыла на одной ноге и подняла ступню, чтобы осмотреть рану. Из пальца выкатилась капля крови. Я подсветила себе фонариком телефона: на половицах тускло поблескивали осколки разбитого стекла — всё, что осталось от рамки. Черно-белый снимок внутри неё чудом не пострадал.

Я завороженно уставилась на фотографию, всё еще балансируя на одной ноге.

Члены старой Котерии смотрели на меня прямо со ступеней Д'Олобелль. В самом центре они позировали вместе с Руфусом, другом моей бабушки: его нога была в гипсе, а сам он опирался на костыли. На других карточках они обычно выглядели счастливыми, полными озорства. Здесь же в их глазах застыла какая-то пугающая пустота.

Джесс протянула мне коробку с салфетками.

— Что это там у тебя? — спросила она, пока я промакивала ногу от крови.

Я протянула ей снимок:

— Старая Котерия. Бабушкина компания. Те, в чью честь названа и наша.

Хьюго прищурился, разглядывая фото при свете свечей, и фыркнул:

— Они ведь и правда относились ко всему этому с жутким пафосом, да? Словно мнили себя новым Блумсберийским кружком14.

Я прижала салфетку к пальцу, наблюдая, как расплывается кровь, пропитывая волокна бумаги тонкими багровыми нитями, похожими на паучьи лапки.

Джесс перевернула карточку и нахмурилась, пытаясь разобрать надпись на обороте:

— А что здесь написано?

К обратной стороне фотографии был приклеен старый газетный клочок с заголовком:

«ПРОКЛЯТИЕ КОТЕРИИ».

СиСи присмотрелась к вырезке:

— Тут написано, что этот парень, Руфус, сломал ногу, и они считают, что во всём виновато проклятие Котерии.

Хьюго фыркнул:

— Ну да, конечно.

— Бабушка действительно верила в проклятие Котерии, — заметила я. — Она постоянно рассказывала мне о нём, когда я была маленькой.

— И в чём заключалось это проклятие? В том, что он сломал ногу? — поинтересовался Тим.

— О господи, какая скукотища, — объявил Хьюго, швыряя телефон на диван. Экран оставался темным, если не считать замигавшего символа севшей батареи. — Может, сыграем во что-нибудь?

Равнодушие Хьюго ко всему, что касалось моей семьи, всегда задевало меня, но он был таким всегда. Наверное, когда твоя семья ворочает миллиардами и имеет такое влияние, как его, все остальные на этом фоне кажутся ему пустым местом.

— Знаете, во что мы всегда играли, когда вырубали свет? — спросила я, вспоминая наши вечера с Бёртоном, иногда с папой, а позже с Джесс и Тимом.

— В стрип-покер? — с надеждой уточнил Тим.

— Господи, точно нет, — СиСи сняла эти слова прямо у меня с языка.

— В «сардинки», — ответила я.

— Это те знаменитые прятки? — проворчал Хьюго.

— Я ОБОЖАЮ «САРДИНКИ»! — Тим аж подпрыгнул на месте. — У меня к этому настоящий талант.

— Просто хочу убедиться, что я всё правильно поняла, — медленно произнесла Джесс. — Мы только что до усрачки напугались на «Изгоняющем дьявола», сидим и трясемся, что за нами кто-то следит, и твой гениальный план — отправить кого-то одного прятаться в кромешной тьме, пока остальные будут бродить по дому в его поисках?

— Что, струсила, Джесс? — поддел её Тим с таким видом, будто сам пять минут назад не наложил в штаны от стука ветки по стеклу. — И кто пойдёт прятаться? — я заметила, что свою кандидатуру он предлагать не спешил.

— Я пойду, — вызвалась я. — В конце концов, этот дом я знаю лучше всех.

Глава 14

В библиотеке есть потайной ход, который обустроили ещё при строительстве дома, но ни на один план наносить не стали. И я сейчас, к слову, говорю не о набившем оскомину штампе, когда дёргаешь за книгу и полки разъезжаются в стороны. Нет, здесь это дверь за массивным портретом Эдгара Д'Олобелль — человека, который и возвёл это поместье, — так что проход вообще не бросается в глаза. Сама дверь расположена почти в метре от пола, так что, открыв её, внутрь приходится забираться.

Поговаривали, будто Эдгар соорудил этот лаз на случай, если его близкому другу, королю Карлу I, понадобится надёжное укрытие в период политических смут — ну или если кто-то решит, что пора отрубить его величеству голову, к чему у людей в те времена, похоже, была особая склонность. Насколько мне известно, за всё время этот ход использовали исключительно для игры в прятки и для тайных интрижек. Тоннель вел через весь сад прямиком к семейному мавзолею — идеальное место, чтобы либо спрятаться от смерти, либо перепихнуться с кем-то, кто не является твоим супругом.

Я забралась внутрь, притянула за собой портрет и опустилась на деревянную церковную скамью, приставленную к сырой, покрытой плесенью кирпичной стене. Из-за подвальной темноты и сквозняка, свистящего между кирпичами, это место было, пожалуй, самым прохладным во всём доме.

Включать фонарик на телефоне мне не хотелось: свет мог пробиться сквозь щели по краям картины снаружи, став для остальных сияющим маяком. Поэтому я просто сидела, наслаждаясь тишиной и темнотой, ощущая холод дерева голой кожей бёдер под потрёпанными краями чёрных джинсовых шорт.

Вдруг в библиотеку с грохотом кто-то вошёл. Судя по звуку, этот кто-то знатно навернулся через медную кочергу и ведро, которые я специально оставила в дверях, чтобы вовремя услышать чужое приближение.

— Блять, да чтоб тебя. — Это СиСи.

Сейчас они стояли прямо по ту сторону холста. Узкий луч света скользнул под дверь, прорезав ровной лентой покрытый пылью каменный пол тоннеля, и тут же исчез. Снова воцарилась тишина. Я уже подумала, что СиСи ушла, но затем её голос разрезал безмолвие торопливым, прерывистым шёпотом:

— Я просто хотела убедиться, что она никогда не догадается, что это пошло от меня. Она же меня возненавидит… Связь тут дерьмовая, так что не знаю, когда до тебя дойдёт, но когда прослушаешь, пожалуйста, дай мне слово, что никому не говорил о том, что это была я.

О ком это СиСи? Явно не о Мадлен. То, что Мадлен ненавидит СиСи — это обычное дело. СиСи вообще ловит кайф от её ненависти. Она бы оскорбилась, если бы Мадлен к ней хорошо относилась. И потом — с кем это она говорит? С кем-то, кого здесь нет?

С той стороны холста донёсся короткий писк отправленного голосового сообщения и глухой шлепок ладони по кожаной обивке письменного стола.

У меня возникло непреодолимое желание высунуть голову и посмотреть, что происходит. Но вместо этого я плотнее прижалась спиной к кирпичам, пытаясь буквально слиться с ледяной стеной. Судя по всему, СиСи даже не подозревала о существовании этого лаза, иначе не стала бы записывать свои голосовые так близко от моих ушей.

Конденсат со стены начал медленно капать мне за шиворот. Шаги СиСи становились всё тише, удаляясь к выходу. Я ощутила странный укол гордости от того, что они стояли в каких-то сантиметрах от меня и даже не догадались о моём присутствии. Раздался очередной грохот, СиСи снова зацепила каминные принадлежности, и наконец покинула комнату.

Мой экран вспыхнул от уведомлений. Прикрыв дисплей ладонью, чтобы приглушить яркость, я открыла телефон. Я настолько зачиталась бесконечными соболезнованиями и пожеланиями выздоровления, которые сыпались Хьюго под его последним постом об «обманутой смерти», что заметила новую полосу света слишком поздно. На секунду луч фонарика ослепил меня, и я смогла разобрать лишь силуэт фигуры. Но затем раздался его голос.

— Ну надо же, мадемуазель, какие люди. — Тон Тима был насмешливым, сухим и чертовски самодовольным. Он уже вовсю карабкался внутрь.

— Заткнись, пока остальные тебя не услышали! — прошипела я, резко задвигая портрет у него за спиной.

Мы сидим рядышком на скамье. Сам проход в ширину от силы метра полтора, так что втиснуть сюда церковную скамью изначально было довольно смелым решением. Возможно, её просто пытались протащить по тоннелю, да так здесь и оставили.

— Бьюсь об заклад, ты думала, будто я забыл про это место, — шёпотом произносит Тим.

— Я вообще напрочь забыла, что ты о нём знал, — отзываюсь я, чувствуя странный уют от того, как привычно он устроился рядом со мной на этой скамейке.

— А кто ещё в курсе? — спрашивает Тим.

— По-моему, одна СиСи не знает. Хьюго, скорее всего, уже забыл, а Джесс до смерти боится мертвецов, так что она сюда ни за что не сунется, — говорю я.

Брови Тима резко взлетают вверх:

— Мертвецов?

— Ну да, ход ведь ведёт прямиком к мавзолею, — поясняю я. — Примерно с милю в ту сторону.

И я указываю в бесконечную, простирающуюся рядом с нами утробную тьму тоннеля.

— Господи, я бы точно не торчал здесь столько времени, если бы знал об этом, — передёргивает плечами он. — Как по мне, здесь нужен барьер посерьёзнее, чтобы удерживать злых духов, а не просто какая-то картина и хлипкая дверца.

— Я бы не стала называть моих предков злыми духами, — заступаюсь я за родню. — Д'Олобелль промышляли искусством, а не оккультизмом.

Глаза Тима в темноте напоминают два чёрных, блестящих и весьма осуждающих диска.

— Ладно, хорошо, пускай некоторые их методы добычи произведений искусства были, мягко говоря, сомнительными, — вынуждена признать я. — Но кто в те времена вообще отличался высокой моралью? Планка-то была на уровне плинтуса! Не думаю, что они рубили кому-то головы или грабили целые поселения… Во всяком случае, ни в одном документе это не зафиксировано.

Вдруг снаружи раздаётся шорох. Я резко кидаюсь к Тиму, чтобы спрятать свет от его экрана, и в процессе буквально валюсь на него сверху. Его загрубевшие пальцы рефлекторно вцепляются в моё голое плечо и затылок. Под дверью проскальзывает полоса света, сканируя нас двоих словно поисковый прожектор. Я как ошпаренная отскакиваю от Тима, когда петли портрета со скрипом поддаются, и тоннель заливает яркий свет очередного телефонного фонарика, заставляя влажный камень стен зловеще заблестеть.

— О, привет, — доносится голос Хьюго, который явно не ожидал застать нас здесь вдвоём.

— Залезай быстрее, пока никто не увидел! — шипит Тим.

— Поздно! — из темноты библиотеки выныривает Джесс. — Это с какого перепугу вы все знали про этот тоннель? Иви, ты же говорила мне, что это секрет!

— Ну… так и есть, — вяло оправдываюсь я.

— Очевидно, за эти годы мы провели в этом тоннеле немало времени, — ухмыляется Хьюго.

— Осталось дождаться только СиСи, — говорит Тим. — Погодите, выходит, СиСи теперь лузер? Игра окончена?

— Нам всё ещё нужно дождаться, пока нас найдут, — отзывается Хьюго, присаживаясь рядом с Тимом. — Ай! — Он тут же подскакивает и подбирает с сиденья вещь, на которую только что сел.

Это большая, массивная золотая сережка-кольцо. Одна из тех, что принадлежали Эмбер. И я знаю, что её узнали абсолютно все.

Воздух в тоннеле словно сгущается. Всё вокруг становится оглушительным, хотя в усадьбе не слышно ни звука.

— Должно быть, она обронила её здесь ещё в прошлом году, — наконец выдавливает Тим.

— Я уверена, что они были на ней, когда она… — Мой голос затихает, потому что мне не хочется говорить об этом вслух.

— Может, это была другая пара, — предполагает Хьюго.

Тим уже набирает в легкие воздуха, чтобы выдать какую-нибудь шутку и разрядить обстановку, как вдруг снаружи раздается шорох. Из библиотеки доносится отчетливый, ни с чем не сравнимый звук: кто-то двигает приставную лестницу и перебирает книги на полках. Должно быть, СиСи. Мы все четверо замираем, наше дыхание смешивается в один тревожный клубок пара, пока мы готовимся быть обнаруженными. Но в этот самый момент узнаваемый, пронзительный крик СиСи разносится из совершенно другой части дома — откуда-то из глубины особняка.

Тим приходит в себя первым:

— Если это СиСи орет там, то… кто тогда в библиотеке?

Хьюго бросается к потайной двери и с силой распахивает портрет. Но в библиотеке никого нет. Только несколько книг валяются разбросанными по полу.

В комнату из коридора вбегает Бёртон, держа в руке одиночный латунный подсвечник.

— Мадемуазель, скорее! В кабинете произошел ужасный несчастный случай!

— О боже мой, СиСи! Я иду, СиСи! — кричит Джесс, обгоняя нас и пулей вылетая в коридор.

— Возможно, они обнаружили экземпляр «Любовника леди Чаттерлей» вашей бабушки с её… примечаниями на полях, — сухо бормочет мне на ухо Бёртон, пламя свечи зловеще подсвечивает его лицо снизу.

Крики СиСи становятся всё громче и неистовее. В них отчетливо слышится физическая боль. К тому времени как мы с Тимом и Бёртоном вбегаем в кабинет, Джесс и Хьюго уже стоят по обе стороны от СиСи, пытаясь их успокоить. Из-за спин мне трудно разобрать, что стряслось, пока прямо мимо моих ног не проскальзывает что-то длинное и гибкое.

— ЗМЕЯ!!! — истошно орет СиСи. — Это змея! Она меня укусила!!!

Я тычу пальцем в сторону выхода:

— Она поползла туда!

Тим тут же бросается в погоню.

— Мне жарко, — хрипит СиСи, в теплом свете канделябров Бёртона видно, как на их лбу проступает крупный пот, пока Джесс осматривает следы от зубов на ноге.

— Кто-то должен отсосать яд, — заявляет Хьюго.

Бёртон послушно отставляет канделябр в сторону, опускается на колени и принимается отсасывать яд из раны на ноге СиСи.

В этот момент в комнату триумфально возвращается Тим, держа на вытянутой руке извивающуюся змею.

— Это всего лишь обычный уж, — заявляет он. — Не ядовитый. Бояться нечего.

Бёртон тут же прекращает свое занятие и поднимается с пола, и в ту же секунду в усадьбе с треском включается электричество. СиСи бессильно сползает по стене, испытывая колоссальное облегчение.

И тут наши телефоны синхронно пищат от нового входящего сообщения с неизвестного номера. На этот раз там нет никаких эмодзи. На этот раз там красуется полноценное предложение.

«Кто здесь змея?»

СиСи бессильно сползает по стене, бледнея ещё сильнее, чем секунду назад.

— Иви, — выдавливает она. — Мне нужно во всём признаться. Без понятия, как этот урод всё разузнал, но, похоже, настала моя очередь выворачивать перед вами душу и делиться своим позором… Слушай, в итоге ведь всё закончилось хорошо, тебя ведь взяли в RADA и всё такое. Мы, может, потом ещё посмеёмся над этим. Тебе это даже покажется забавным, понимаешь?

— Что бы там ни было, я уверена, что всё в порядке, — роняю я.

— Это касается RADA, — продолжает она. — Я совершила глупость, пожалуйста, не ненавидеть меня. Ты ведь знаешь, что мои предки близко знакомы с главой приёмной комиссии? И помнишь, что в Сент-Хильде они предлагали место только одному человеку? Так вот, этот куратор спросил меня, кто, по моему мнению, сильнее, и я назвала Эмбер.

Мои друзья затихают, выжидающе глядя на меня.

— Мне так жаль, — лепечет СиСи. — Я сделала это только потому, что безумно хотела вернуть её в Великобританию, и знала, что, если она получит место в RADA, то вернётся.

Я уже думаю, что на этом всё, но она продолжают сыпать соль на рану:

— И я знала, как сильно все хотят её возвращения… Так что я, возможно, ещё обмолвилась им, что ты не очень хорошо запоминаешь текст, но это было вскользь, я ничего такого не имела в виду…

Я закрываю глаза. Напоминаю себе, что умение прощать — это признак высокого класса. К тому же Эмбер погибла. Она никогда не пойдёт ни в какую RADA. И это ужасная трагедия. Так что мне нужно проявить сострадание.

— Тот, кто всё это устроил, просто пытается натравить нас друг на друга, раскрывая наши секреты. Пытается разрушить наше доверие. Но у него ничего не выйдет, — уверенно произносим я. — Всё в порядке. В конце концов, меня всё равно пригласили на прослушивание, и я поступила. Никто не пострадал.

— Ты просто святая, — с восхищением шепчет Джесс. — Сначала мой голубь, теперь вот это.

— Всё хорошо, — повторяю я. — Правда, всё нормально.

Я крепко обнимаю СиСи, пока Тим на заднем плане демонстративно издает рвотные звуки.

— И кто знал об этом? — уточняет Хьюго.

СиСи внезапно отстраняется от меня, виновато опуская глаза:

— Только Эмбер и наш друг семьи из приёмной комиссии.

Не буду врать, что это жутко бьёт по самолюбию. Мало того что СиСи сочла Эмбер лучшей актрисой, чем я, и откровенно саботировала мое поступление, так она ещё и ей самой во всём призналась.

— Она никак не могла понять, откуда взялось это приглашение на кастинг, и меня сожрало чувство вины. Вот и выболтала как-то раз, — СиСи выглядит сейчас такой же растерянной и напуганной, какой, должно быть, была тогда, поэтому я ободряюще кладу руку им на плечо. Смысла психовать уже нет.

— Джесс тоже рассказала Эмбер про голубя, — задумчиво протягивает Хьюго.

В этот момент мой взгляд цепляется за фотографию старой Котерии на книжной полке. Они запечатлены в охотничьих костюмах. Руфус держит в руках змею. И тут я вспоминаю тот странный шум в библиотеке, когда мы все прятались в потайном ходу. И книги, разбросанные по полу, которых там изначально точно не было. Звук, будто кто-то швырял их в ярости.

— Бёртон, — оборачиваюсь я к дворецкому. — Ты заходил в библиотеку пару минут назад? Переставлял книги?

— Я находился на кухне, пока не услышал крики мадемуазель СиСи, — с неизменным почтением отвечает Бёртон.

— Я заходила в библиотеку, но гораздо раньше, — подает голос СиСи. Я сразу вспоминаю их суетливое голосовое сообщение. — И книги я не трогала.

— Тогда кто это сделал? — спрашиваю я, чувствуя, как внутри зарождается холодный панический узел.

— Ребят, мы можем вообще-то сосредоточиться на том, что меня только что укусила змея? — жалобно канючит СиСи.

Тим пулей вылетает из комнаты и через мгновение возвращается,

— Это книги про змей, — бледнеет Тим, демонстрируя нам обложки.

Я не могу поверить, что собираюсь произнести это вслух, но из головы никак не идет та проклятая сережка. И то, что Эмбер была единственным человеком, знавшим секреты и Джесс, и СиСи.

— Эмбер… — выдавливаю я.

Мой хриплый шепот тут же тонет в раскатах язвительного хохота Хьюго.

— Это самый фантастический бред, который я слышал в своей жизни! — заливается он.

Поместье Д'Олобелль, 6 июля 1965 года

Этим утром я навещала портрет дорогого Эдгара. Люблю посидеть с ним немного, когда бываю здесь, ведь в конце концов именно он подарил нам Д'Олобелль со всеми её секретами и сюрпризами. В доме стояла такая тишина, все остальные ещё спали. Думаю, бедняге Томми с этим его ужасным укусом во рту отдых сейчас нужен больше всего. Вчера мы не могли поверить своим глазам: он чуть не проглотил пчелу, которая залетела к нему прямо в бокал с вином! Слава богу, у него с собой нашлись антигистаминные. Страшно представить, если бы он её всё-таки проглотил, бог знает, чем бы всё закончилось! После этого вчерашний день принял совсем уж неожиданный оборот, мы все были буквально сами не свои, а Дейзи и Роджер отпаивались так, что опустошили чуть ли не половину винного погреба. Наверняка это всё адреналин. Я чувствую, как Руфус изводится от нетерпения: он ворочался всю ночь, сломанная нога жутко ныла и причиняла ему боль. Его это дико злит. Ему ведь так легко наскучить абсолютно всем. Надо будет приложить все усилия, чтобы хоть как-то его развлечь.

А Августус неутомим как никогда. Так и преследует нас. Выглядит жалко. Он так озлоблен из-за того, что его не приняли в Котерию. Озлоблен, что стипендия на написание портрета досталась Роджеру, а не ему. Какой же он всё-таки жалкий и несчастный человек.

Глава 15

— Доброе утро, дорогие! — Тим вваливается в столовую, с головы до ног облаченный в твидовый охотничий костюм: бриджи-брикс с длинными белыми гольфами, жилет и плоская кепка. По тому, как он застывает в дверях, покачиваясь с пятки на носок, сразу видно, что он ждет бурной реакции.

— Ну и как у нас у всех сегодня дела? — спрашивает он, наконец вальяжно шествуя вглубь комнаты. На ходу он подергивает края жилета, широко расставляет ноги, а затем, уперев руки в бока, принимается делать глубокие выпады.

— Очень надеюсь, что под папины бриджи ты надел трусы, — замечаю я.

— Я оделся убийственно стильно на случай очередного змеиного нашествия, — Тим с напускным пафосом оттягивает подтяжки, удерживающие его брюки, и сам же вздрагивает от громкого шлепка, с которым они встают на место.

— Ха-ха, — безжизненным голосом цедит со своего места СиСи, ковыряя ложкой гранолу. — Ну и юморист же ты.

Вчера нам даже пришлось вызвать врача, просто чтобы убедиться, что СиСи не умрет от укуса змеи, в неядовитости которой мы были почти уверены. Как и ожидалось, всё обошлось: доктор просто налепил на ранку пластырь и мимоходом удивился, как змею вообще занесло в дом. Хотя мы-то уже прекрасно знали, как именно она здесь оказалась. Кто-то её подбросил.

Тим усаживается на свое место прямо под оленьей головой и наливает кофе. Мой взгляд невольно переносится на портрет, висящий напротив. Кажется, порез на холсте стал еще шире, а края перерезанной ткани обтрепались, из-за чего на моем пятилетнем лице образовалось подобие зияющей пасти.

— Доброе утро, Тимоти! И в кого мы сегодня стреляем? — интересуется Хьюго, входя в столовую и садясь рядом со мной.

— Посмотрим, как пойдет день, — уклоняется от прямого ответа Тим. — Но если я поймаю того урода, который издевался над нами вчера ночью, то пущу его в расход.

— Я усилил охрану на территории поместья, мадемуазель Иви, — произносит Бёртон, доливая мне кофе.

— Спасибо, Бёртон, — отвечаю я.

— Берти, а можно мне бекончика? — просит Тим, дразняще высовывая язык в сторону Джесс. — У меня сегодня с утра прям настоящая жажда плоти. Ты-то как сегодня, Иви? Всё ещё веришь, что призрак Эмбер швыряется книгами в библиотеке?

— Ха-ха, как смешно, — цежу я, потому что за мою вчерашнюю теорию меня уже успели застебать до полусмерти.

— Тим, как ты вообще можешь быть таким спокойным? — возмущается Джесс. — Если они знаюттакое про меня и СиСи, то, где гарантия, что они не знают чего-то ещё? Мне нельзя в тюрьму, я уверена, что там нет сыра из орехового молока!

— Думаю, там возникнут проблемы с любыми аллергенами, — легкомысленно бросает Тим. — Послушай, они ведь пока ничего никому не рассказали. Мы выясним, кто это, и остановим их до того, как они что-то сделают. Если они вообще хоть что-то знают.

— Но единственным человеком, который знал абсолютно всё, была Эмбер, — упрямо повторяю я.

— Может, вы сами всё разболтали Мадлен? — предполагает Хьюго. На его лице играет какое-то странное, злорадное веселье, из-за чего я невольно задаюсь вопросом: неужели вся эта ситуация приносит ему удовольствие?

— Нет! — в один голос выкрикивают Джесс и СиСи, идеально синхронно.

— Если авария на квадроцикле была чистой случайностью, и если прибавить сюда испорченный портрет Иви, то выходит, что этот аноним сотворил какую-то дичь с каждым из нас, кроме тебя, Хьюго, — замечает СиСи. — Похоже, ты ему достаточно нравишься, раз он решил тебя не трогать.

Хьюго пожимает плечами:

— Я думаю, те механики ошиблись. Уверен, что квадроцикл повредили умышленно.

— Это лучшие специалисты в своем деле, я пользуюсь их услугами всю жизнь. Они никогда не ошибаются, — подает голос Бёртон. Он ставит тарелку с беконом в центр стола, перекладывает пару хрустящих ломтиков Тиму и накрывает блюдо серебряным колпаком. Хьюго сверкает глазами, явно недовольный тем, что дворецкий заговорил без разрешения.

Я замечаю, как Джесс сверлит Тима взглядом, пока тот уплетает бекон.

— Тоже хочешь, Джесс? — спрашивает Тим, махая перед её носом хрустящей полоской, словно это морковка.

— Господи, нет, меня сейчас вырвет, — огрызается Джесс, возвращаясь к своему бирхер-мюсли с фруктами. — Когда это всё уже закончится? Я просто хочу спокойно поваляться у бассейна.

— Я вот тут подумал. Может, мне заглянуть в оружейную и достать парочку охотничьих ружей? — размышляет Тим. — В конце концов, поместье изначально для этого и предназначалось. Здесь есть и винтовки, и охотничьи костюмы, и даже подвес для дичи на кухне. Это такая штука, на которую подвешивают дохлых фазанов, пока ощипывают.

Джесс выглядит так, словно не может решить: то ли ей расплакаться, то ли блевануть. Я

— Тим, ты же прекрасно знаешь, что я тебя в оружейную и на пушечный выстрел не подпущу, — говорю я. — К тому же в поместье нет ни лошадей, ни гончих.

— Ты плюс пушка — это худшая идея из всех, что я слышал, приятель, — хмыкает Хьюго.

Джесс незаметно просовывает пальцы под колпак с беконом, быстро хватает крошечный хрустящий кусочек розового мяса и отправляет в рот. Она наивно полагает, что никто не заметит её антистресс-перекус, но я всё вижу.

— Такое ощущение, будто мы находимся на волоске от гибели, — говорит она с набитым ртом.

— Мы сможем защитить друг друга, — заверяет Хьюго. Он тянется к серебряному колпаку, куда Джесс только что запустила свои веганские пальчики, и поднимает его. По комнате разливается аромат горячего бекона в медовой глазури, который искушает даже меня.

Джесс брезгливо отпрянула. Я поначалу решила, что это очередное представление для публики. Но тут Хьюго резко выдыхает и с грохотом швыряет серебряную крышку на стол. Из тарелки лавиной хлынули полчища черных тварей длиной около сантиметра. Меня буквально выворачивает.

— Что за… — Тим испуганно пятится назад.

СиСи крепко прижимает к себе Джесс, которую уже вовсю тошнит от вида копошащейся черной массы, полностью облепившей бекон. Всё новые и новые жуки отделяются от общего роя; они быстро перебирают своими тонкими лапками, улепетывая с тарелки с зажатыми в челюстях кусочками жареной свинины.

Тим с разбегу запрыгивает на стул, пока жуки расползаются во все стороны, точно пролитая жижа.

— О боже мой, кто это такие?! — визжит он.

— Dermestes lardarius, — раздается от двери голос Бёртона. Он резко сдергивает полотенце с руки и принимается прихлопывать первых беглецов, которые уже добрались до краев стола, попутно раздавливая ногами тех, кто успел упасть на пол. — Ветчинный кожеед. У нас тут целое нашествие.

Хьюго присоединяется к Бёртону: он яростно топчет и бьет жуков, их панцири с хрустом лопаются под его подошвами, а раздавленные тельца оставляют мокрые бурые пятна на белоснежной льняной скатерти, пока Хьюго глушит их тарелками и чашками. Тим наконец слезает со стула, хватает сервировочную ложку и начинает шлепать их по жестким маленьким задницам.

— О БОЖЕ МОЙ, НЕ СМЕЙТЕ ИХ УБИВАТЬ! — истошно кричит Джесс, обхватив лицо руками.

Я прекрасно вижу, что СиСи и сама горит желанием присоединиться к зачистке, но преданность Джесс удерживает её от любых действий.

— Это же вредители! — заявляет Бёртон, вовсю размазывая внутренности жуков по старинному ковру. — Мы обязаны уничтожить их, пока они не расползлись и не начали размножаться. Они же могут заполонить весь дом! Они питаются исключительно мясом, оно их привлекает.

— Вот именно поэтому я и не ем трупы животных, — высокомерно заявляет Джесс, забираясь с ногами на стул. Но в этот самый момент один из жуков взбирается по ножке стула прямо к ней на ступню, и она принимается панически скакать на месте, пытаясь его сбросить: — О БОЖЕ МОЙ, СНИМИ ЕГО С МЕНЯ, СИСИ, СНИМИ ЕГО С МЕНЯ!

СиСи резко бьет по жуку и смахивает его, так что он падает прямо возле её собственной ноги на соседнем стуле. СиСи с силой наступает на него, превращая в лепёшку. Окончательно потеряв контроль над собой, она принимается яростно топтать остальных жуков своими кожаными мюлями от «Гуччи» на меху без задников.

— УБЕЙ ЕГО-О-О-О! — истошно визжит Джесс. — СИСИ!!! ОН МЕНЯ КАСАЕТСЯ! ПРИБЕ-Е-ЕЙ!!!!!

Поместье Д'Олобелль, 7 июля 1965 года

Вокруг одни жуки! НАШЕСТВИЕ! Руфус говорит, что это вряд ли саранча, скорее обычные домашние вредители. Ничего себе обычные — Дейзи весь день бегает по кругу и вопит, нацепив рыцарские доспехи ради «защиты от этих мелких тварей». Томми на удивление спокоен, учитывая, что недавно он пострадал от укуса. А вот дорогой Берти просто сам не свой. Прямо сейчас, пока я пишу эти строки, снизу доносится шлепанье — это он гоняет мелких гадов своим тапком.

Раз уж зашла речь о вредителях: Августус продолжает ошиваться поблизости, как дурной запах. Я знаю, что он всех нас раздражает, но Руфуса он, кажется, выводит из себя сильнее обычного. Каждый день он торчит у ворот, выслеживает нас, пытается заговорить или обрывает телефон, требуя кого-нибудь позвать. Просто наказание какое-то! Пытается всех нас взвинтить ради собственного удовольствия. Хоть бы хобби себе какое-нибудь нашел, честное слово. Я знаю, что все мы твари божьи, но, по-моему, даже Бёртон с радостью отлупил бы его тапком, как этих жуков, и сомневаюсь, что хоть кто-то из нас стал бы его останавливать.

Глава 16

Жара начинает по-настоящему давить. Казалось бы, после вчерашней грозы должно было хоть немного посвежеть, но по ощущениям стало только хуже. Джесс отбросила в сторону своего «Талантливого мистера Рипли» — слишком душно, чтобы читать. Я аналогичным жестом швырнула свою книгу рядом.

Для смены обстановки мы ушли подальше от здания и устроились у пруда в надежде либо хоть как-то отвлечься, либо поймать озарение, кто же всё-таки творит с нами всю эту дичь. На данный момент у нас всего два варианта: Мадлен, которая нас люто ненавидит, но никак не могла разузнать наши секреты, либо мертвая девчонка.

— Мадлен сегодня ничего не выкладывала, — подал голос Хьюго. Он развалился прямо в камышах без рубашки, устроив свою ногу в ботинке у меня на коленях.

— Слишком занята планированием следующей пакости, — хмыкнула СиСи, почесывая укушенную лодыжку. — Праздность — мать всех пороков, а она без дела сидеть не привыкла.

— Но зачем ей так отчаянно пытаться покалечить мой пенис? — Тим обиженно выпятил нижнюю губу. — Он ей ничего плохого не сделал.

— Сам-то он нет, но вообще-то ты как-то раз обвинил её в том, что она делает римминг15 стаканчикам из-под йогурта, — напомнила Джесс. — Да ещё и видео в сеть выложил.

— Это было год назад. Явно не повод ломать мне жизнь.

— От неё и сообщений сегодня не было, — заметила я, гипнотизируя экран телефона.

— Кажется, ты немного поторопилась с выводами, — отозвался Тим, разворачивая свой мобильник дисплеем к нам.

Там было видео от Мадлен, опубликованное буквально пару минут назад.

— Почему я его не вижу? Почему у меня его нет? — заворчал Хьюго, яростно обновляя свою ленту.

— Тим, погоди, я думала, ты разбил свой телефон? — нахмурилась Джесс.

— Это мой запасной— поясняет Тим. — Всегда ношу его с собой. Короче, зацените это. Ходячий Трэш.

Мадлен сидит в каком-то уродском

«С самого детства я была жертвой ужасного заговора, целью которого было разрушить мою жизнь. Группа людей, чьи имена я не могу назвать по юридическим причинам, травила меня на протяжении всей моей учебы. Их возглавляет особа, настолько лишенная морали и сострадания к окружающим, что готова уничтожить меня любой ценой. Я только что со своей командой юристов и частным детективом провела встречу — он как раз копал под эту компанию — и узнала такие вещи, огласки которых они точно не захотят. Мои адвокаты пока советуют мне помалкивать, но моему терпению пришел конец. Мне больше нечего терять. У них есть время до конца дня, чтобы явиться с повинной и сознаться во всём, что они со мной сделали, а также заявить руководству университета, что всё это было ложью, чтобы я могла вернуть свою жизнь. Иначе я вытащу всё их грязное бельё наружу. На законы мне теперь плевать». Она придвигается ближе к экрану, сверля камеру тяжелым взглядом. «Вы сами прекрасно знаете, о ком речь. У вас есть десять часов, или я солью на вас абсолютно всё и превращу вашу жизнь в ад. Игнорируйте меня на свой страх и риск, сучки».

В самом конце видео она улыбается на камеру, слегка склонив голову набок, а её глаз при этом безумно подергивается.

— Нам конец, — выдыхает СиСи. — Если она реально всё раскопала, нам просто конец.

— Я ведь не в университет поеду, да? Я поеду нары согревать, — Джесс начинает всхлипывать.

— Да не может она ничего знать, — отмахивается Тим. — Ладно, про всякие мелкие косяки она, допустим, в курсе, но прото самое она знать точно не может.

Мой пульс зашкаливает, ладони мгновенно становятся влажными.

— С чего ты взял, что не может? Нас уже змеи в собственном доме кусают. Какая чертовщина будет следующей?

— Не может, — повторяет Хьюго, выпячивая грудь колесом. — Мы действовали максимально аккуратно. К тому же мы не сделали ничего плохого.

Хьюго всегда гнул эту линию. Я знаю, что он искренне считает себя неприкасаемым для большинства юридических и моральных рамок, которые писаны для обычных людей, но только не в этот раз. В этот раз мы действительно совершили преступление, и сколько бы он ни притворялся, что мы чисты, это нас не спасет.

— Слушайте, а что за фильтр у неё на этом видео? Сама выглядит как поехавшая, но кожа просто топ, — замечает Джесс.

— О боже мой, она мне в директ написала! — вскрикивает СиСи, от ужаса роняя телефон прямо в камыши.

— Тебе надо разбить его к чертям, как это сделал я, — авторитетно советует Тим.

— Мне она тоже прислала сообщение, — мрачно произносит Хьюго.

Я судорожно проверяю свой телефон.

Мадлен: нам нужно поговорить, хватит меня игнорировать. Я могу рассказать всё всем, а можем как-то договориться.

Мадлен: Я СКАЗАЛА, ХВАТИТ МЕНЯ ИГНОРИРОВАТЬ. Если я всё расскажу, это тебя уничтожит. Тебе конец.

Мадлен: Либо ты сама признаёшься во всём, что со мной сделала, и тогда я молчу, либо я тебя утоплю и солью абсолютно всё и всем.

Мадлен: Ты хоть понимаешь, что то, что ты натворила, противозаконно?

Мадлен: У тебя два часа до того, как я нажму кнопку уничтожения твоей жизни.

— Это она, — говорю я. — Всё это — её рук дело. Без понятия, откуда она про всё прознала, но она в курсе. Она просто издевается над нами, методично, один за другим сливает наши секреты, пока не подберётся к самому главному. Мы должны помешать ей рассказать об этом кому-то ещё.

Остальные быстро перечитывают сообщения на моём экране.

— И что нам делать? — сглотнув, спрашивает Тим.

— Пригласим её сюда. Прямо сегодня, вечером, — заявляю я. — И разберёмся со всем этим раз и навсегда.

— А мы можем… ну, не знаю, держать полицию наготове на всякий случай? — робко предлагает Джесс.

СиСи берёт её за руку:

— Джесс, любовь моя, мы не можем привлекать полицию, ведь речь идёт отом самом поступке, из-за которого нам всем будет очень, очень плохо, если копы о нём пронюхают. Понимаешь?

Она говорит мягко, но её слова тут же вызывают у Джесс волну паники.

— Блять, ты права. Мы обязаны её остановить! — вскрикивает Джесс. — Хотя я всё равно считаю, что это может быть дело рук Эмбер. От неё всегда веяло чем-то в духе «я вернусь с того света и заставлю вас страдать», ну вы понимаете?

— Я напишу ей, — вызывается Тим.

Мы все нависаем над его плечом, гипнотизируя экран телефона, пока он набирает текст.

Тим: Приезжай в Д'Олобелль сегодня вечером, как стемнеет. Сделай так, чтобы тебя никто не видел, иначе все сразу поймут, что в своём видео ты говорила именно о нас. Выключи телефон и заблокируй геопозицию. Мы готовы поговорить, но должны быть на 100 % уверены в собственной безопасности. Никто и никогда не должен узнать, что твоя речь шла о нас.

— Блять, это что, ещё одна змея?! — вскрикивает СиСи, выпрыгивая из камышей, пока в траве скользит длинная, похожая на зелёный шланг тварь.

— БЛЯТЬ! ЗМЕЯ! — вопит Джесс, тоже подпрыгивая на месте.

Небо над нашими головами снова начинает хмуриться, собирается огромная темная туча, и по всему поместью проносится сильный порыв ветра. Камыши колышутся, пригибаясь к самой земле от яростного рева ветра, который приятно холодит нашу липкую кожу. Над головой раздается оглушительный грохот, и на нас обрушиваются крупные, тяжелые капли дождя. Мы со всех ног мчимся к дому. То, что должно было принести долгожданное облегчение и сбить духоту, напротив, кажется гнетущим и агрессивным. Темные облака опускаются всё ниже и ниже. Мы бежим прочь от ливня и настоящей змеи — прямиком в дом, чтобы подготовиться к явлению змеи метафорической.

В холле темно. Остальные спорят и ругаются наперебой в гостиной, решая, как лучше прижать Мадлен к стене, но я незаметно ускользаю. Мне нужно побыть одной пару минут, чтобы проветрить голову. Статуя Бабушки-собаки стоит немного криво, не совсем там, где обычно. Я подталкиваю её обратно на законное место и хлопаю по голове. Интересно, что бы она обо всём этом подумала? Наверняка весь этот цирк привел бы её в полный восторг.

— Ты смотришь, бабуля? — шепчу я. В конце концов, она сама просила поставить её в холле, чтобы всегда присматривать за тем, что творится в Д'Олобелль.

Погладив её напоследок, я поднимаюсь по лестнице, то и дело останавливаясь, чтобы поразглядывать развешанные вдоль ступеней семейные портреты в рамах. Папа любил называть это место «Галереей

Я веду пальцами по позолоченным краям рам, на ощупь пробираясь вдоль темно-бордовых стен, пока ступеньки скрипят под моими ногами. На самом деле на этих стенах не осталось ничего ценного. Всё самое дорогое раньше висело в галерее рядом с библиотекой, но папе пришлось распродать большинство значимых картин, чтобы покрыть расходы на бесконечные судебные тяжбы и оплату моей учебы. Сейчас та комната пугает своей пустотой; её заперли на замок, ведь покажи мы кому-нибудь, насколько опустела некогда великая коллекция Д'Олобелль, позора было бы не избежать. И без того тошно: если присмотреться, по углам уже вовсю разрастается плесень, а от плинтусов незаметно поднимается сырость. Нельзя, чтобы все узнали, что мы лишились нашего бесценного искусства.

Я останавливаюсь у портрета, где изображена я вместе с родителями, написанного несколько лет назад. К тому времени они уже жили порознь, но мамочке кровь из носу нужно было разослать рождественские открытки, чтобы сохранить видимость благополучия, так что нам всё равно пришлось позировать. Следующая картина — из времён, когда я была намного младше: мне семь лет, и я снова в том ужасном праздничном платье. Я улыбаюсь, а мои глаза сияют блеском, который, могу с уверенностью сказать, целиком и полностью на совести художника. Я вообще не помню периода в жизни, когда выглядела настолько живой. Дальше я становлюсь ещё моложе: три года. Затем совсем младенец. А ещё раньше — в мамином животе, её обнаженный портрете, который написал какой-то известный художник. Она всегда считает своим долгом демонстрировать его гостям, когда те приходят в дом — правда, только если они привлекательны.

Затем мы доходим до Бабули — до её кричащих костюмов, безумных фиолетовых волос, огромных очков и броских, массивных украшений, которые она сочетала абсолютно с каждым своим нарядом, пока дедушка наблюдал за ней с восхищением. Он всегда говорил, что без неё его жизнь была бы серой. Я останавливаюсь, потому что добралась до своей любимой части: снимков Бабули с папой, когда тот был ещё ребёнком, и портретов, где она беременна им — в платке и огромном струящемся кафтане. Дальше идут её фотографии с членами Котерии. С её друзьями. Один из них был фотографом — вечно забываю, кто именно. Кем бы они ни были, сами они в кадре никогда не появлялись.

Следом висит групповой портрет их всех, старая Котерия. Но он выглядит меньше — на нём не хватает троих. Есть ещё одна, финальная картина, где они запечатлены в полном составе. Мне кажется, её писали с фотографии: дата в углу рядом с подписью гласит, что полотно закончено в ноябре, но небо на нём лазурно-голубое. Судя по зелёной траве и густой листве деревьев на заднем плане, там запечатлено лето. Я наклоняюсь ближе и замечаю красные крапинки на блузе моей прабабушки. Они выглядят намеренными — словно капли краски нанесли поверх одежды уже потом. Я отвожу взгляд.

Следующий портрет — статный мужчина в армейской форме. Без сомнения, запечатлён как раз перед отправкой на фронт. Но когда я снова бросаю взгляд на Котерию, красные пятна буквально пляшут перед моими глазами. Они кажутся крупнее, агрессивнее, они выпрыгивают вперёд, словно издеваясь надо мной.

После этого экспонаты становятся менее интересными, вплоть до картин с самим Эдгаром. На них он исполняет те самые иллюзии, благодаря которым прославился на весь мир, которые он встроил в конструкцию этого дома при его проектировании. Я иду дальше по коридорам. После вчерашних разоблачений в воздухе Д'Олобелль появилось какое-то гнетущее напряжение, будто из клетки выпустили нечто зловещее. Я вздрагиваю от резкого порыва холодного воздуха, охваченная внезапным чувством, что сзади кто-то есть. Я сворачиваю за угол, оглядываясь через плечо, уверенная, что слышу шаги, но там никого нет. И лишь когда я снова поворачиваю голову вперёд, я понимаю свою ошибку и на всём ходу врезаюсь в Дейзи — те самые рыцарские доспехи. Она со скрежетом и стоном покачивается, а затем начинает заваливаться на меня.

Последнее, что я успеваю заметить перед тем, как вес Дейзи обрушивается на меня — это лезвие топора, выпадающее из её руки. Топора, которого у этой статуи раньше никогда не было.

Глава 17

— Сколько пальцев я показываю? — Хьюго суёт мне прямо в лицо три пальца, да так близко, что мне приходится зажмурить один глаз, чтобы разглядеть хоть что-то, кроме телесного размытого пятна, нацеленного мне прямо в глазницу.

— Три, — выдыхаю я и, попытавшись сесть, тут же замечаю слева от себя лужу крови. — Что произошло?

Хьюго помогает мне опереться о стену:

— Несчастный случай. Дейзи рухнула прямо на тебя, и… ну, судя по всему, там как-то замешан топор…

Меня прошибает адреналином.

— Топор? — шепчу я. — Погоди, кровь рядом со мной…

Я порываюсь посмотреть, но Хьюго перехватывает мою голову:

— О нет-нет, туда смотреть точно не надо, в этом нет никакой необходимости. Просто крошечный кусочек твоего пальца отрубило… ну, может, самую… самую малость. Но хорошая новость в том, что кость цела, и Бёртон считает, что сможет всё исправить, так что в больницу ехать не придётся! — Хьюго выдаёт это таким жизнерадостным тоном, от которого мне почему-то становится только страшнее.

И всё же Хьюго прав. Лучше туда не смотреть. И я доверяю Бёртону. В конце концов, он уже столько раз меня лечил.

— Кто сейчас премьер-министр? — спрашивает Тим, явно пытаясь меня отвлечь.

— Кир Стармер, и папа от этого просто в ярости, — отвечаю я.

— Ну вот, она в порядке! — объявляет Тим остальным. — Всем отставить панику! Будет жить! Берти! Зашивай её!

Я чувствую, как теплая кровь заливает мою левую ладонь, но всё равно не опускаю взгляд. Просто не могу.

— Вот, мадемуазель Иви, выпейте воды, — Бёртон возникает рядом со мной, держа стакан воды в правой руке и аптечку в левой, а через его предплечье перекинуто полотенце. Хьюго подносит стакан к моим губам.

— Берти, а можно мне бренди? Чисто ради того, чтобы снять шок? — встревает Тим.

— Вообще-то шок тут не у тебя, — подмечает Джесс.

СиСи садится передо мной на корточки:

— Голова не кружится? Как шея? Не затекла? Не болит?

— Я в порядке, — говорю я. — Голова не кружится, шея не болит.

— Я сейчас сделаю маленький укол в пострадавший палец, а потом пришью всё обратно в лучшем виде, — говорит Бёртон. — Мы можем вызвать врача, чтобы он вас осмотрел, если хотите, но

— Всё нормально, — отвечаю я. — Я вам доверяю.

— Тошноты нет? — спрашивает СиСи, доставая из кармана шорт маленький фонарик-ручку и светя мне прямо в глаза.

— Нет, — щурюсь я от яркого света.

— А у неё есть прививка от столбняка? — интересуется СиСи. — Бог его знает, сколько веков этому топору.

— У неё всё по графику, — отвечает за меня Бёртон. — Обычная царапина.

Я чувствую резкий укол в палец, морщусь, а затем — пустота. Палец становится каким-то губчатым, одновременно невесомым и налитым свинцом; он словно онемел.

— Что произошло? Ты помнишь? — спрашивает Хьюго.

Я перевожу взгляд дальше по коридору, где на красном ковре валяются разлетевшиеся части Дейзи и тот самый топор, испачканный кровью. Должно быть, это моя кровь. Мне ещё повезло, всё могло закончиться куда хуже.

— Сама толком не знаю, — говорю я, делая глоток воды. — Я просто завернула за угол, и она сама на меня рухнула.

Наши телефоны пищат одновременно. Джесс стонет. Тим закатывает глаза:

— Опять сообщение с неизвестного номера?

Джесс разворачивает экран, чтобы показать ему. Хьюго поворачивает свой телефон ко мне, пока Бёртон колдует над моим пальцем. Я чувствую, что он там что-то делает, но не могу разобрать, что именно.

«Драма идёт далеко не всем».

Мой палец теперь полностью онемел. Глядя на это сообщение, я жалею, что не могу заморозить и всё остальное тело.

— Это что, типа каламбур? — спрашивает Тим. — Терпеть не могу каламбуры. Низший сорт юмора. Либо шутите с пошлым подтекстом, либо вообще заткнитесь. — Он оборачивается и кричит во весь голос вглубь коридора:

— Мадлен! Если ты здесь, живо покажись и расскажи, как ты это подстроила! С нас хватит!

— Она у себя дома, — Джесс разворачивает экран телефона к нам, показывая фотку, которую Мадлен выложила пару минут назад — там чётко видно её собственную комнату.

— Значит, она подготовила эту ловушку ещё во время вечеринки, а мы заметили только тогда, когда всё это рухнуло на Иви, — рассуждает Хьюго. — Или этот топор всегда там был?

Я качаю головой, стараясь лишний раз не двигать рукой.

— Очень аккуратно получается, — замечает СиСи, заглядывая через плечо Бёртона. — Да ещё и на таком неудобном, крошечном лоскутке кожи.

— Я обучался таксидермии. Мне не привыкать шить по плоти, — невозмутимо отзывается Бёртон. — Мёртвая кожа, живая кожа — когда работаешь иглой и нитью, разницы особой нет.

Джесс издаёт рвотный звук.

СиСи принимается собирать разлетевшиеся части Дейзи. Сначала мне кажется, что они хотят сложить её обратно, но СиСи просто сваливает доспехи в угол, чтобы те не путались под ногами, причём её конечности ложатся в абсолютно хаотичном порядке. Грустно видеть крах столь великой женщины. СиСи берёт её шлем, и забрало16, которое до этого всегда было поднято — мне всегда нравилось, когда Дейзи могла «видеть», — внезапно захлопывается, и оттуда вылетает какой-то клочок бумаги.

СиСи разворачивает обрывок ко мне лицом:

— Смотри, это фото друга твоей бабушки в рыцарских доспехах, — говорят они. — Судя по всему, они стоят на какой-то сцене прямо на лужайке. На заднем плане я вижу лес.

Удушающее чувство, которое преследовало меня с самого момента, как я пришла в себя, взлетает ещё на одну отметку выше. Настала моя очередь делиться секретом. Всем остальным уже пришлось это сделать. Это единственный способ пройти через этот кошмар. Но я знаю, что как только я открою рот, меня станут уважать гораздо меньше. Да я и сама себя презираю с тех пор, как это случилось.

— Я знаю, что значит это сообщение, — говорю я, стараясь не смотреть на Хьюго. Если я взгляну на него, то просто не смогу довести дело до конца. Не смогу рассказать друзьям о самом постыдном поступке в моей жизни. — СиСи, пожалуйста, пойми, я меньше всего хочу, чтобы тебе было неловко. Я знаю, что ты говорила вчера вечером, но… я не поступила в RADA. Меня даже на прослушивание не позвали.

Я чувствую, как Хьюго вздрагивает и слегка отстраняется. Движение едва заметное, но это означает, что он меня больше не поддерживает. В коридоре воцаряется такая долгая, звенящая тишина, что мне становится страшно: вдруг я больше никогда в жизни не услышу голосов своих друзей.

— Всё готово, мадемуазель Иви, — произносит Бёртон, аккуратно похлопывая меня по пальцу.

Я перевожу взгляд на бинт и снова откидываюсь на стену.

— Спасибо, Бёртон, — говорю я. Он кивает и спускается по лестнице со своим швейным набором.

— Дело в том, — продолжаю я, обращаясь к остальным, — что я соврала о поступлении просто потому, что не хотела, чтобы кто-то знал о моём провале. Я собиралась подавать документы снова в этом году. Хотела всё исправить, мне просто было жутко неловко кому-то признаться. Не хотелось, чтобы вы разочаровались во мне, — добавляю я, чувствуя, как по щекам катятся горячие, постыдные слёзы.

Глаза Хьюго лихорадочно бегают из стороны в сторону.

— Да мы бы никогда тебя не осудили! Никогда в жизни! — восклицает Джесс, сжимая мою здоровую руку. — Жаль, что ты не рассказала нам всё сразу! Бедняжка, ты ведь тащила этот груз в одиночку!

— Честно, Иви, — вставляет Тим. — В этой приемной комиссии сидят полные идиоты. Уверен, они ещё очень скоро запоют по-другому.

— Мне так жаль, — бормочет СиСи, выглядя ещё более виновато и потерянно, чем вчера вечером.

— Пожалуйста, не извиняйся! — я протягиваю неповреждённую руку и беру их за ладонь. — Вы тут вообще ни при чём.

Хьюго — единственный, кто до сих пор не проронил ни слова.

— Значит, вот он — твой секрет, — подытоживает Тим. — Но как она об этом разузнала?

— На вечеринке она обмолвилась, что теперь, когда её вышвырнули из Кембриджа, она собирается поступать в RADA, — вспоминаю я. — Может, через это и раскопала.

— А Эмбер знала? — задумчиво спрашивает Джесс.

— Да. Когда Эмбер зачислили в RADA, ей сказали, что из нашей школы взяли только её одну. Она догадалась и пришла ко мне с расспросами. Но она пообещала, что мой секрет умрет вместе с ней, пока я сама не решу обо всём рассказать.

— В этом была вся она, святая душа, — кивает Тим. — Но, Джесс, ты ведь не думаешь серьёзно, что ко всему этому причастна Эмбер? Она не может строчить нам смс с того света.

Хьюго по-прежнему молчит. Когда я пытаюсь поймать его взгляд, он упорно смотрит куда угодно, только не на меня.

— Вообще-то, версия с призраком многое бы объяснила. Как ещё они умудряются пролезать сюда незамеченными раз за разом? — упорствует Джесс. — К тому же мы нашли её

— Мне всё-таки кажется, что Мадлен — куда более реалистичный вариант, — отрезает СиСи. — Чисто за счёт того факта, что она вообще-то жива.

— Знаете, что нам нужно сделать? — Тим прямо-таки загорается от подступившего азарта. — Экзорцизм! Выясним, действительно ли Эмбер… зависла здесь, а затем деликатно спровадим её в чертоги вечного… ну, этого, упокоения.

— Боже мой, да-а-а! — подхватывает Джесс.

— Я знаю одну женщину, она вроде как ясновидящая, готов поспорить, она сможет помочь, — тараторит Тим. — Ей даже не придётся приезжать в Д'Олобелль. В этом-то вся прелесть мадам Офелии.

— Я даже знать не хочу, откуда ты её знаешь, — кривится СиСи. — Спорим, там замешана какая-то библейская история.

— Она изгоняла из тебя похотливых демонов, Тим? — ехидничает Хьюго. Он так ни разу и не посмотрел в мою сторону.

— Истинная леди никогда не хвастает своими победами, — отнекивается Тим. — Короче, она проводит сеансы по «Зуму». Однажды она очистила от нечисти ферму в какой-то глухомани в Австралии, пока я крутил ей косяк. Трава помогает ей лучше слышать мертвецов.

— По-моему, идея супер, — подхватывает Джесс.

— Думаю, я смогу созвониться с ней и забронировать время ещё до приезда Мадлен, — планирует Тим. — Если она разберется с Эмбер, а мы — с Мадлен, считай, все тылы прикрыты. Убьем двух зайцев одним выстрелом, так сказать. И сможем наконец нормально насладиться летом.

По лестнице возвращается Бёртон, неся бренди для Тима.

— Берти! Нам нужен чеснок! — командует Джесс.

— Чеснок вроде как от вампиров, — замечает СиСи.

— Точно, — соглашается Джесс. — Берти! Нам нужен шалфей.

Палец начинает нещадно дергать — похоже, действие анестетика подходит к концу. Бог знает, где вообще Бёртон его раздобыл. Наверняка тут как-то замешана бабуля. Поговаривали, что в своё время она переспала с изрядным количеством докторов.

— Ай, черт с ним. Звони своей шизанутой гадалке! — вздыхает СиСи. — Вряд ли экзорцизм сделает хуже, чем есть. Если мы ничего не предпримем, то при таких раскладах кто-нибудь из нас двинет кони до конца лета, и услуги подружки Тима понадобятся нам уже совсем по другому поводу. В этом доме вообще есть «Библия»?

— Нет, — качаю головой я. — Зато есть экземпляр «Камасутры».

— Святая вода? — надеется Джесс.

— На тележке с выпивкой стоит бутылка бабушкиного абсента из семидесятых, — говорю я, внимательно изучая лицо Тима на предмет чувства вины.

— Я к нему не прикасался! — Тим демонстративно поднимает руки. — Когда я пил его в последний раз, очнулся вообще в другой стране.

— Распятие? — спрашивает СиСи.

— У мамы есть винтажное платье от «Версаче», всё расшитое крестами, подойдет? — предлагаю я. — Из бриллиантов.

— Насколько мне известно, у вашей матушки найдется немало вещей с изображением распятия, — подаёт голос Бёртон. — И уж точно пара-тройка ожерелий времен её увлечения Мадонной в восьмидесятых.

— Вы все окончательно свихнулись. Это просто безумие, — отрезает Хьюго. — До приезда Мадлен я побуду в стороне. Я в этом бреду не участвую.

Неужели я и правда верю, что Эмбер может преследовать нас с того света? В самом воздухе Д'Олобелль стоит какое-то тревожное гудение, стены усадьбы будто шепчутся между собой. Может, это магия, а может, Хьюго прав, и это чистой воды безумие. Единственное, что я знаю наверняка — у меня начинает кружиться голова, и мне точно нужно прилечь, пока не случилось что-нибудь ещё.

Глава 18

Тим предложил созвониться прямо в столовой, чтобы к приезду Мадлен всё уже было готово к ужину, а само пространство — хорошенько очищено от скверны. Стол накрыли длинной, хрустящей белой льняной скатертью, расставили канделябры и доски с мясными нарезками.

«Айпад», с экрана которого на нас взирала мадам Офелия, водрузили в самый центр обеденного стола, подперев его первым изданием «Камасутры» 1883 года и «Сумерками» в твёрдом переплёте — это были самые «духовные» книги, какие нам только удалось откопать в библиотеке. Стоило её лицу всплыть на экране, как я тут же узнала в ней Кэрри из нашей школы. Надо признать, я понятия не имела, что у неё есть такая экзотическая подработка.

— Это почти как косяк, — поучает Тим, размахивая дымящейся палочкой шалфея, которую Джесс заставила Бёртона соорудить из сушёных трав. — Тлеть она должна постоянно, но разгораться ей не давай. И не вздумай давать Хьюго затянуться, а то вернёт её обратно размякшей, как размокшее печенье.

«Мадам Офелия» демонстративно кашляет, будто ей уделяют слишком мало внимания, и Тим передаёт палочку Джесс.

— Значит, вы без понятия, кого именно ищете. Вы просто хотите узнать, есть ли здесь, рядом с вами, какое-то потустороннее присутствие? — уточняет она.

— Именно, — подтверждаю я. Мой палец нещадно ноет под комично огромной повязкой.

Мы не могли прямым текстом заявить Кэрри, что нас, по нашему мнению, преследует призрак Эмбер, которую мы случайно убили. Пришлось напустить туман. Сказали, будто боимся, что в доме завелся полтергейст, который подстраивает несчастные случаи.

Во главе стола восседает Тим. На голове у него красуется самодельная шляпа из фольги с крестом на макушке — вылитый епископ-самоучка. Джесс и СиСи нацепили гигантские золотые распятия из маминого гардероба (привет из времен её католическо-девственного периода в девяностых). На мне же надето то самое платье от «Версаче», которое советовал Бёртон.

Хьюго, само собой, даже не подумал нарядиться. Если честно, это жутко бесит, учитывая, что все остальные хоть как-то постарались.

— Этот дом очень старый, — говорю я. — Он принадлежит моему роду с момента постройки в семнадцатом веке.

— И есть что-то такое, из-за чего ваши предки могли бы на вас разозлиться? — спрашивает мадам Офелия.

— В нашей семье из поколения в поколение существовала традиция: в каждом из них должна быть своя Котерия, возглавляемая женщинами нашего рода, — объясняю я. — В этом поколении главой Котерии являюсь я, и я переживаю, что мы, возможно, не совсем соответствуем идеалам Котерии, как следовало бы? — Я старательно игнорирую фырканье Хьюго, сидящего рядом. — Но усадьба действительно древняя. Здесь может находиться сколько угодно других призраков.

Несмотря на попытки стоять на своем, фырканье Хьюго меня всё-таки задело.

— Вполне возможно, что таким образом предки выражают вам свое крайнее неудовольствие, — заявляет она с невероятно серьёзным видом.

— Чисто для справки, — вклинивается Хьюго. — Могут ли духи преследовать места, где их физическая оболочка на самом деле не умирала?

— Духи не привязаны к конкретному пространству. Они вольны являться туда, куда им необходимо, чтобы завершить свои земные дела.

При словах «завершить свои земные дела» я замечаю, как Джесс заталкивает в рот круглый ломтик чоризо и с трудом сглатывает его, почти не жуя.

— Вы имели в виду кого-то конкретного? — уточняет мадам Офелия.

— Пожалуйста, во время работы называйте меня мадам Офелия, — поправляет Кэрри. — Мы же не хотим запутать духов.

Джесс переглядывается через стол с Хьюго, чье лицо по-прежнему остается каменным. Я не могу прочесть этот взгляд.

— Ну что, давайте посмотрим, кого нам удастся вызвать? — жизнерадостно предлагает мадам Офелия и закрывает глаза.

Мы все уставились на неё. Она ничего не делала, просто сидела перед экраном «Айпада» с закрытыми глазами. Было полное ощущение, что нас надули. У неё не было даже захудалого хрустального шара для приличия, да и вообще никаких звуков, намекающих на контакт с потусторонним миром, не доносилось. Я заметила, что Тим рядом со мной чем-то занят под столом — на его колени падало тусклое свечение от телефона. Он и в лучшие-то времена не умел сидеть смирно. Ничего удивительного, что ему не терпится свалить из-за стола. Если честно, мне теперь тоже становилось скучно и не по себе, хотя, думаю, это было скорее из-за пульсирующей боли в пальце и постоянной прокрутки в голове утренней сцены, когда Дейзи нависла надо мной со своим топором.

Хьюго так со мной и не заговорил. Вообще ни разу на меня не взглянул, если на то пошло. Всё, чего мне хотелось — чтобы он обнял меня и сказал, что всё в порядке, но по нему было видно, что он разочарован. Я опозорила его.

— ОТОЙДИ, МАТЬ ТВОЮ, ОТ КАМИННОЙ ПОЛКИ! — внезапно выкрикнула мадам Офелия голосом, который явно ей не принадлежал, отчего мы все подпрыгнули на месте — за исключением Хьюго, на которого это не произвело никакого впечатления.

Джесс запрыгнула к СиСи на колени, продолжая что-то судорожно жевать, её пальцы были покрыты жиром от чоризо. Тим через весь стол схватил Хьюго за руку. Другой рукой он сорвал с головы свою шляпу и прижал её к груди крестом наружу.

Мы все одновременно уставились на камин. Никого из нас рядом с полкой не было. Я старалась никого не осуждать — мадам Офелия ещё в самом начале предупредила, что негативные эмоции помешают духам выйти на связь, поскольку те якобы чуют сомнения, но все улики указывали на то, что у камина абсолютно ничего не происходит. На лице Хьюго по-прежнему читалось раздражение.

— НЕ СМЕЙ, БЛЯТЬ, ТРОГАТЬ ЭТО! — снова заорала мадам Офелия диким, хриплым голосом, точь-в-точь как злобная ведьма. — Я СКАЗАЛА, ЭТО МОЙ ДОМ. ВОН ОТСЮДА, ВОН, ВОН!!!

Затем мадам Офелия резко откинулась назад. Она улеглась прямо по центру экрана, но прихватила с собой ноутбук, так что мы по-прежнему могли крупным планом видеть её лицо с закатившимися глазами. Она принялась крутить головой из стороны в сторону, изо всех сил стараясь закосить под Риган Макнил, но выходило так себе.

— Я ХОЧУ ТЕБЯ СОЖРАТЬ. Я БУДУ ПИНАТЬ ТЕБЯ, ПОКА ТЫ, БЛЯТЬ, НЕ УБЕРЕШЬСЯ ОТСЮДА! — орала она в экран.

— Это что, в самого экзорциста вселились? — шепотом спросила СиСи через стол, прикрывая рот ладонью.

— Это так сексуально, — отозвался Тим.

— ИЗЫДИ, ОКАЯННОЕ ОТРОДЬЕ, ИЗЫДИ! — закричала мадам Офелия, после чего вцепилась себе в голову, со скрипом царапая виски, и заверещала на таких децибелах, которые скорее могли бы поднять мертвых, чем всё, что она делала до этого.

— О боже мой, если в неё вселились на расстоянии, когда её даже здесь нет, то в нас точно вселятся, мы-то прямо здесь! — паникует Джесс.

Хьюго лениво тыкает в экран своего телефона.

Мадам Офелия начинает тяжело дышать:

— Она… кажись… меня… сцапала…

Она хватает себя левой рукой за шею и судорожно заглатывает воздух, одновременно вцепляясь правой рукой в крест.

— Оставь… меня… в покое… Я ЗНАЮ, ЧТО ВЫ СДЕЛАЛИ, МЕЛКИЕ ЗАСРАНЦЫ… — Она резко замолкает, и её голос возвращается в норму. — Здесь очень много духов. Меня буквально накрывает. Если честно, у них тут идет борьба за власть.

Она издает глухой рык, хватает бутылку воды «Фиджи», на которую наспех наклеили этикетку «Святая вода», и с ног до головы обливает себя. Бабуля, конечно, обожала драму, но даже для неё это, по-моему, уже явный перебор.

— Боже правый, — бормочет Хьюго.

Мадам Офелия на экране судорожно ловит воздух ртом и поворачивается к камере; с её лица ручьями стекает вода.

— Кто бы там ни был, вы их жутко бесите, — заявляет она. — Вам стоит к ним прислушаться. О господи, сюда идёт кто-то ещё… МОИ ГЛАЗА! МОИ ГЛАЗА! ПЕРЕСТАНЬ МЕНЯ ТРОГАТЬ! МОИ ГЛАЗА!!!!

В этот раз нам всем становится не по себе. Даже Хьюго отрывается от телефона. Вопли мадам Офелии не прекращаются — долгие, пронзительные звуки, от которых кровь стынет в жилах: сразу понимаешь, что с ней происходит что-то неописуемо жуткое.

Я тянусь к Хьюго и сжимаю его руку, но он не отвечает на жест — его пальцы так и остаются сжатыми в кулак. СиСи и Джесс выставляют свои кресты перед собой, натягивая цепочки на шеях, пока мадам Офелия продолжает истошно орать. На лице Тима застыло выражение, которое можно принять то ли за ужас, то ли за похоть. Его порой вообще невозможно прочесть.

— ИЗЫДИ, САТАНА, ИЗЫДИ!!! — принимается орать Джесс, пытаясь перекричать этот душераздирающий визг мадам Офелии.

Внезапно французские окна столовой с грохотом распахиваются, и створки с шумом влетают внутрь комнаты. Хьюго вскакивает со своего места, готовый нас защищать. Однако за окном ничего не видно. Лишь темень Д'Олобелль, накрывшая нас, точно плотное одеяло. Хьюго закрывает окна, пока мадам Офелия на экране снова заходится в одышке. Она поворачивается к камере и смотрит на нас в упор с разинутым ртом.

— Здесь кто-то есть. — Она выглядит искренне, неподдельно напуганной, отчего у меня начинает идти кругом голова. — Эль дьябло, эль дьябло, ЭЛЬ ДЬЯБЛО! — Она вскидывает пальцы к небу, сложив их крестом. — Видение в черном платье! Она идет к вам! Сзади тебя, Тимоти! ТИМОТИ, БЕРЕГИСЬ!

Мы все одновременно оборачиваемся. На сей раз страх читается даже на лице Хьюго. Мы поворачиваемся к Тиму — и видим у него за спиной черное бархатное платье, длинные светлые волосы и яростное выражение лица.

— Ну, не совсем такого приема я ожидала, — произносит Мадлен, скрещивая руки на груди. — Я, конечно, знаю, что мы не то что бы друзья, но обзывать меня дьяволом — это вообще-то грубовато.

— Мы думали, ты призрак, — выдыхает Тим, ощупывая себя, чтобы убедиться, что цел.

— Опять же, — отвечает колкостью Мадлен. — Не совсем тот прием, на который я рассчитывала.

Экран «Айпада» погас. Мадам Офелия либо просто бросила трубку, либо потусторонние силы оказались слишком мощными, и её окончательно

Глава 19

Бёртон вкатывает в столовую тележку с ужином, серебряные купола крышек побрякивают на ходу — и ровно в этот же миг напольные часы, стоящие рядом с моим изрезанным портретом, бьют девять вечера. Кажется, будто полоса разреза, прошедшая по моему глазу на холсте, стала еще шире, а края — еще более растрепанными, пока мы тут сидели.

Если не считать бьющих напольных часов, которые вечно требуют к себе внимания, и тележки Бёртона, в комнате стоит гробовая тишина. Тим уступил Мадлен свое место, так что теперь она восседает во главе стола как королевская особа, устраивая самый неловкий в мире суд прямо под чучелом оленя, которого когда-то подстрелила бабуля. Тим и Хьюго честно пытались разрядить обстановку парой пустых фраз за закусками, но этот разговор быстро сошел на нет. С тех пор молчание превратилось в своеобразную игру на слабо — кто же первый его нарушит. Тим делает очередной глоток из своего бокала.

— Могу я подавать? — спрашивает Бёртон.

Я жестом указываю на Мадлен:

— Начните с нашей гостьи.

Плюс того, что Мадлен заняла место во главе стола, заключался в том, что никому не пришлось цапаться из-за того, кому придется — или, наоборот, не придется — сидеть с ней рядом.

— Брокколи-суп, — объявляет Бёртон, ставя перед ней тарелку.

Он бережно, одну за другой, разносит нам всем полные тарелки зеленоватой жижи, и звук её плеска — единственное, что нарушает тишину. Похоже, Тим и Хьюго пьянеют все сильнее, и это начинает казаться опасным. Бог знает, что может взболтнуть Тим, если нажрется в хлам. Я изо всех сил стараюсь не смотреть на остальных. Сидящий рядом со мной Хьюго делает еще один большой глоток виски. Этот запах так и бьет мне в ноздри.

— Она такая сухая, что у меня уже обезвоживание началось, — шепчет мне на ухо Хьюго, щекоча щеку своим дыханием.

Это первые слова, которые он произнес в мой адрес за последние несколько часов, и я чувствую колоссальное облегчение. Может, он уже успел напиться до такой степени, что простил меня за тот позор с враньем. По крайней мере, на данный момент.

Я чувствую на себе пристальный взгляд Мадлен. Придется прервать это молчание, я больше не могу это выносить.

Бёртон ставит последнюю тарелку перед Джесс, и лишь пара крошечных зеленых капель падает на белую льняную скатерть. Скрип колес тележки все еще отдается эхом в неловкой тишине, даже после того, как он выходит из комнаты.

— Мадлен, как проходит твое лето? — спрашиваю я под громкое черпанье Тима, который вовсю уплетает суп. Я даже благодарна ему за этот звук.

— Не совсем так, как я планировала, спасибо, что спросила. У вас такой прелестный дом, — отзывается Мадлен. — Как давно он принадлежит вашей семье?

— Тебе-то какое дело? — огрызается СиСи.

Джесс тянется к остаткам мясной нарезки, которая все еще красуется в центре стола, хватает очередной кусок колбасы и запихивает его в рот. Брокколи-суп её явно не впечатлил.

— Просто стало любопытно, — протестует Мадлен, невинно округлив глаза. — Твои родители просто оставили его вам на лето?

— Да, — бросаю я. Мне хочется отвечать как можно более уклончиво. Дело ведь не во мне и не в Д'Олобелль. Нужно завязывать с пустой болтовней и переходить к главному.

Напольные часы тикают громче, чем когда-либо на моей памяти. Нам нужно действовать осторожно. Нельзя просто взять и пойти на таран. Если мы допустим ошибку, а она действительно знает, что мы сделали с Эмбер, мы можем спровоцировать её и сломать себе всю жизнь.

— Давайте просто перейдем сразу к делу? — заплетающимся языком выдает Хьюго. — Мы позвали тебя сюда сегодня — пригласили в наше пространство, в дом Иви, — чтобы потребовать прекращения разговоров о нас, от угроз в наш адрес, от сочинения лжи и от расстановки этих мелких ловушек, из-за которых происходят несчастные случаи. Что бы ты там ни думала, будто знаешь, всё это не имеет никакой силы. И всё, что ты запустила, тебе нужно остановить. — Сейчас он говорит точь-в-точь как его отец.

Мадлен уже собирается ответить, но Тим её перебивает.

— Прежде чем мы начнем, нам нужно проверить её телефон, — заявляет он. — Условием твоего прихода было то, что он будет выключен. Можно взглянуть на устройство, пожалуйста?

Мадлен кладет свой телефон на стол. Я проверяю, действительно ли экран погас, а не просто яркость выкручена на минимум. В конце концов, будь я на месте Мадлен, я бы поступила именно так.

— Расскажи нам в деталях, что именно, по твоему мнению, ты знаешь, — требую я.

— Я не дура, — отрезает Мадлен, соскребая со дна тарелки остатки супа. — Это мой единственный козырь.

— Сначала вы во всем признаетесь — расскажете, что это вы сделали то фото, где я нюхаю кокс, и вернете меня в Кембридж. Вот тогда ваш секрет умрет вместе со мной.

— Ну, во-первых, какой еще секрет? А во-вторых, это сделали не мы, — отрезаю я.

Я сегодня чуть пальца не лишилась, и то, как он сейчас пульсирует под бинтом, уже проверяет мое терпение на прочность. У меня просто нет сил играть в игры Мадлен Борхес.

В комнату снова вкатывается поскрипывающая тележка Бёртона.

— Могу я убрать со стола, мадемуазель Иви? — спрашивает Бёртон.

— Пожалуйста, — киваю я, указывая на тарелки с недоеденным супом. Похоже, сегодня вечером аппетит прорезался только у Мадлен.

Он собирает посуду, пока мы буравим Мадлен взглядами. Проскрипев напоследок колесами, Бёртон снова скрывается за дверью с пустой посудой.

— Да ничего она не знает, — подает голос Хьюго еще до того, как Мадлен успевает что-то вставить. Он откидывается на спинку стула, покачивая виски в хрустальном бокале, и фамильная печатка на его мизинце ловит отблеск свечей в центре стола. — Вся эта затея — пустая трата нашего времени.

— Это просто уловка, чтобы выбить из нас признание, — как обычно, подыгрывает ему Тим.

Мои плечи напрягаются. СиСи через стол награждает Тима и Хьюго тяжелым взглядом.

— Признание в чем именно? — подхватывает Мадлен, и по её обычно унылому и серьезному лицу расползается ухмылка.

На лице Тима на мгновение мелькает понимание, что он, кажется, только что жестко налажал. Хьюго продолжает сидеть развалившись, абсолютно расслабленный. Его высокомерие одновременно сексуально и невыносимо бесит.

— Если ты хочешь, чтобы мы признались в создании того фото или взяли на себя публичную ответственность, то тебе не повезло, потому что мы этого не делали, — беру я инициативу в свои руки, понимая, что нужно вмешаться, пока Хьюго или Тим не

Мадлен внимательно изучает меня, прежде чем ответить:

— Я потеряла место в университете. Мне нужно либо вернуть его, либо чтобы ты, — она выразительно смотрит на меня, — протащила меня за собой в RADA.

Неужели она знает, что я пролетела с RADA? Или она без понятия и на полном серьезе ждет от меня помощи? Если первое, то ей крупно не повезло — ребята-то теперь всё знают, хоть они ей в этом ни за что не признаются.

— Иначе что? Расскажешь всем наш секрет? Или, может, решишь прикончить нас с помощью новых ловушек? — кричит Хьюго. Он жестом указывает на мой бинт. — Иви сегодня чуть пальца не лишилась!

Мадлен держится абсолютно спокойно и неподвижно.

— Я понятия не имею, о чем вы говорите. Но если честно? У вас тут друг от друга столько секретов, что, если здесь и происходит что-то странное, я бы сказала, что убийца находится в доме. Как в фильмах ужасов.

— Это что еще значит?

Брызги слюны вылетают изо рта Хьюго и падают на белый лен прямо рядом с моими пальцами, которые мертвой хваткой вцепились в край стола. Мне кажется, что если я отпущу его, то просто упаду.

Колеса тележки для горячего со скрипом возвращаются в комнату, и Бёртон снова стоит у руля.

— На горячее у нас рыбные палочки, горошек и пюре, а для веганов — альтернатива из джекфрута.

Бёртон ставит первую тарелку перед Мадлен, ловко сдергивая крышку-купол. Он бережно, один за другим, разносит блюда каждому из нас — точно так же, как делал это с супом. Тарелку Тима он ставит последней, но три горошины умудряются выкатиться за пределы фарфора и удрать. Бёртон пускается в погоню за горошинами по столу, но безуспешно. Ему требуется попыток десять, чтобы наконец собрать их все. Я вижу, что Хьюго уже на грани взрыва. Бёртон возвращается к тележке и направляется прочь из столовой.

Никто не тянется к ножу и вилке. Мы все просто буравим Мадлен взглядом.

— Не понимаю, почему вы так на меня смотрите, — говорит Мадлен. — Я ничего не знаю ни про какие несчастные случаи. Понятия не имею, как Иви повредила палец или что там еще произошло. Я вообще-то была немного занята попытками вернуть место в университете. И я своего добьюсь, чего бы это ни стоило. У вас есть двадцать четыре часа, чтобы признаться в создании того фальшивого фото, иначе я расскажу всем всё, что мне известно.

— И что же ты, по твоему мнению, знаешь? — цедит Хьюго.

— Подливка! И томатный… кетчуп, — с явным пренебрежением произносит Бёртон, возникая в дверном проеме с серебряным подносом, на котором стоят два соусника. — Если, конечно, соизволите.

— Просто поставьте на стол, Бёртон, мы сами нальем, — говорю я. — Спасибо.

Я вижу, что оскорбила его, но он всё равно ставит поднос и покидает комнату.

— Ты подбросила змею в этот дом? — взрывается СиСи, стоит Бёртону выйти. — Она меня укусила! Я помереть могла!

— А тарелочки для стрельбы? — наседает Джесс. — Ты пыталась запустить в меня этими тарелочками насмерть!

— А испорченные картины? — добавляю я, указывая на свой изрезанный портрет. — А рыцарские доспехи и топор, который сегодня рухнул на меня и чуть не отрубил мне палец?

Глаза Мадлен округляются. На её вилку всё еще насажен приличный кусок рыбной палочки.

— Это ведь ты подлила чили в мою смазку, признавайся! — орет Тим.

Мадлен с размаху бьет вилкой по столу — совершенно без всякого уважения к ценной древесине.

— Я уже сказала, я ничего вам не делала, — говорит она. — Но я знаю, чьих это рук дело.

За столом раздается дружный коллективный вдох.

— Я не собиралась вам говорить, потому что мне нужно всего лишь обелить свое имя, — продолжает она. — Мне глубоко насрать, что будет со всеми вами, но я могу открыть вам глаза на то, что здесь творится.

За столом тут же включается стадный инстинкт: все начинают перекрикивать друг друга, буквально жаждая крови Мадлен.

— Ты просто не получаешь желаемого, вот и пытаешься стравить нас между собой!

— Ничего не выйдет, мы слишком давно дружим!

— Ты всегда нам завидовала!

— Да никто из вас не знает друг друга так хорошо, как вам кажется! Здесь ставки куда выше, и вам всем пора узнать...

Мадлен вздрагивает. Хьюго резко встает со своего места и, сжимая в руке нож для стейка, подается к ней, его взгляд не предвещает ничего хорошего. Я чувствую, как подступает первая волна слёз бессилия, и у меня больше нет желания их сдерживать.

— Кое-кто из вас прекрасно понимает, что я говорю правду. Именно поэтому вы так и беситесь, — заявляет она. — Не так ли, Хьюго?

Каждая мышца Хьюго напряжена до предела. Джесс и СиСи пытаются удержать его. Я смотрю Мадлен прямо в глаза, пока она говорит. Для меня она больше не человек — её глаза кажутся просто двумя круглыми бездушными стекляшками, лишенными каких-либо эмоций.

— Иви далеко не такая умная, как вы все думаете. Вы преклоняетесь перед ней, словно она какой-то лидер, но так ли это... — начинает она.

— Оставь Иви в покое! — кричит Джесс. — Про RADA мы и так всё знаем, мы в курсе, что она туда не поступила!

Мадлен моргает.

— Чего? Пф, да без разницы, не завидую я ей! Однако весьма занятно, что ты бросилась на её защиту, Джессика. Вы все настолько не в курсе, чем занимается каждый из вас! Очнитесь уже. Повторяю еще раз! Убийца находится внутри дома, но никто из вас не блещет умом, чтобы сообразить, кто именно ведет игру.

— Господи, неужели я случайно приложился к тому средневековому абсенту? — подает вдруг голос Тим. — Мы можем её просто выключить и снова включить?

— Мне кажется, она клонит к тому, что всё это устраивает кто-то из нас. Но я без понятия, кто бы это мог быть, если пострадали мы все, — рассуждает СиСи. — Зачем кому-то из нас подставлять самого себя?

Джесс вскидывает руки:

— Кого ты обвинишь следующим? Бёртона? Сраных сов в лесу?

— Вы можете и дальше вести себя как послушные сучки Иви, но я знаю ваши секреты, — чеканит Мадлен. — Начнем с того, что я знаю, что вы убили Эмбер Гоулетт...

Сложно сказать, кто именно первым вцепился в Мадлен. В приступе полного отчаяния на неё бросились все, кроме меня. Кое-кто сжимал в руках оружие — от рыбной палочки СиСи до ножа для стейка Хьюго. От страшной силы этого коллективного броска Мадлен

От стены раздался громкий гул. Мадлен издала короткий вскрик, который мы все сочли попыткой привлечь внимание… пока по комнате не прокатился оглушительный грохот. Обеденный стол затрясся, и нас всех окатило чем-то мокрым.

Мадлен лежала лицом на столе, а сверху на неё рухнула голова оленя. Один из острых ветвистых рогов пронзил её голову насквозь и каким-то образом вылез с другой стороны. Кровь расползалась по белой льняной скатерти, точно ветчинные кожееды за завтраком; брызги красного и какие-то более плотные ошметки полетели на нашу одежду, на наши лица, оседая среди горошка на тарелках. В соуснике в самом центре стола я увидела плавающий белый шарик с красными прожилками. Мне потребовалась минута, чтобы сообразить, что это такое. Это был глаз, идеальный ореховый зрачок Мадлен — с перебитым зрительным нервом, — который теперь покачивался прямо в подливке.

Что ж, в конечном итоге весьма маловероятно, что Мадлен Борхес теперь кому-то расскажет, что мы натворили.

Девять месяцев назад

Мы все замерли в ужасе, наблюдая, как Эмбер хватает мокрое полотенце, швыряет его на пламя и принимается топтать огонь своими туфлями-слингбэками от «Лабутен». К моему удивлению, это действительно помогает немного сбить огонь, а затем СиСи передает ей огнетушитель, и Эмбер доводит дело до конца.

— Ты просто герой! — выдыхает Джесс из-под трибун, где они забились в кучу вместе с СиСи.

— Мощь! — восхищается Тим.

Эмбер лишь пожимает плечами:

— Я ходила на курсы пожарных, когда жила в Лос-Анджелесе. Пришлось, лесные пожары там такие непредсказуемые. Умение сразу потушить огонь может спасти жизни сотням животных. — Джесс смотрит на неё с благоговением.

— Ну, наши задницы ты точно спасла, — заявляет Хьюго.

— «Попки», — передразнивает Эмбер на американский манер с тонким смешком. — Да ладно вам, пустяки.

— Давайте накидаемся в хлам! — орет Тим, прыгая обратно в бассейн с бутылкой водки в руке, пока Джесс, СиСи, Хьюго и я снова усаживаемся на бортик.

— Вот уж точно, давайте накидаемся, — соглашается Эмбер, чокаясь своим бокалом о наши.

— И что мы будем без тебя делать? — дуется Джесс, болтая ногами в воде. — Такое ощущение, будто из города уезжает праздник.

— Господи, Джесс, — вставляю я. — А я тогда кто? Пустое место?

— Я буду так сильно по вам скучать, — говорит Эмбер. — Почему бы вам всем не приехать ко мне в Нью-Йорк этим летом? Мамы с папой почти никогда нет дома, так что я буду одна тусоваться в квартире в Вест-Вилладж. Приезжайте пожить.

Я чувствую, как Джесс практически вибрирует от восторга, её глаза округлились так сильно, что она начинает смахивать на кота из «Шрека».

— О боже мой, мы с СиСи с превеликим удовольствием! — визжит она.

— Это было бы невероятно, — говорю я, пытаясь контролировать свой голос и не выдавать, что я думаю об этой идее на самом деле.

— Так, у меня пусто, кто хочет еще выпивки? — спрашивает Эмбер, гремя своим пустым бокалом. Приподнимаясь, она слегка пошатывается. — Вы, англичане, так медленно пьете.

— О БОЖЕ МОЙ, Нью-Йорк — это было бы так круто! — шепчет Джесс, едва Эмбер отходит на безопасное расстояние.

— Ну да, только… не раскатывай губу раньше времени, — осторожно замечаю я. Мне не хочется видеть её разочарование. На Эмбер не всегда можно положиться.

Эмбер возвращается и подливает всем просекко в пластиковые стаканчики.

— Я, кажется, буквально влюблен в тебя, — заявляет Тим, прикладываясь к своему пластиковому стакану.

— О, это совершенно нормально, — отмахивается Эмбер. — В моей старой школе было так сложно решить, чье приглашение на выпускной принять, что я чаще всего просто никуда не ходила.

— Мы с Джесс приготовили для тебя прощальный подарок, — говорю я. Джесс так и сияет, пока я достаю из-под шезлонга оранжевую коробку от «Эрмес» и протягиваю её Эмбер. — Кое-что на память о нас.

— Ребята, ну зачем, вовсе не обязательно было это делать! — восклицает Эмбер. Она открывает коробку и находит там шарф в цветах нашей школы Сент-Хильда. — О боже мой, я в полном восторге!

— Его можно носить как угодно: на волосах, на шее. Он очень универсальный! — добавляет Джесс.

— Мамуля всегда говорила, что у каждой уважающей себя девушки должен быть «Эрмес», — вставляю я, пока Эмбер повязывает его на шею на манер стюардессы.

— Кажется, мы должны в честь твоего отъезда устроить тебе качание или типа того, — предлагает Тим.

— Что за качание? — Эмбер выглядит растерянной, пока Хьюго и Тим с энтузиазмом подступают к ней.

— Ну, это когда тебя хватают и как бы… чествуют… — кривится СиСи.

— Что ж, перед отъездом я просто обязана испробовать все местные культурные традиции, — заявляет Эмбер.

Хьюго перехватывает её за руки, а Тим хватает за ноги. Они поднимают её, пару раз раскачивают и запускают прямо в бассейн. Судя по её хихиканью, в момент полета она ловит полный кайф. Она плавно уходит под воду, её ноги смыкаются вместе, напоминая изящный хвост русалки.

— Я буду скучать по ней, — вздыхает Тим.

— Чувак, ты слишком много выпил, — осаживает его Хьюго.

— Да как ты смеешь! — возмущается Тим, пытается встать на одну ногу и тут же валится с ног. — Стоп. Я могу сделать колесо.

— Только подальше от бассейна, Тим! — предупреждаю я. — Это небезопасно.

Тим отходит к трибунам ради своего грандиозного перформанса. Мы все наблюдаем, как он криво крутит колесо у края бассейна. Довольно скоро становится заметно, что он вот-вот отключится.

— Хватит уже, милый, — бросает СиСи. — Никому не хочется смотреть, как тебя вывернет.

— Ребята, — внезапно кричит Джесс, хлопая Хьюго по руке. — С Эмбер что-то не так. Смотрите!

Мне требуется какое-то время, чтобы разглядеть в бассейне силуэт Эмбер — она неподвижно, безжизненно покачивается на поверхности воды.

Глава 20

Я не знаю, кто закричал первым. Этот звук давит своей тяжестью, он бьётся о стены столовой, намертво пригвоздив нас к месту — точно так же, как рог пригвоздил к столу голову Мадлен Борхес, пробив её глазницу. Каждая живая душа за этим столом исходит истошным воем. Кровь у нас в волосах, на одежде, на лицах — она покрывает кожу, будто слой ржавого грима или какой-то кровавый инстаграмный фильтр.

— Ой-ёй, — бормочет вошедший в комнату Бёртон. Он пытается сдвинуть оленью голову, но та не поддаётся ни на миллиметр.

Обмякшее тело Мадлен так и остается лежать на обеденном столе. Сейчас трудно разобрать, где размазанные в кровавое месиво остатки картофельного пюре, а где куски её мозга.

— О боже, Иви, что нам делать? — рыдает Джесс, зажимая рот ладонью.

Из моего рта

— Что мы натворили? Что мы натворили? — задыхается СиСи.

Я рада, что Бёртон усердно пытается нащупать её пульс, пусть мы все и понимаем, что обнаружить признаки жизни на шее, запястье или где бы то ни было ещё у Мадлен Борхес уже попросту невозможно. Я благодарна ему за эту крошечную иллюзию, за которую ещё можно уцепиться.

Хьюго наклоняется, заглядывает трупу Мадлен прямо в лицо и начинает смеяться. Это жутко. Джесс и СиСи яростно смотрят на него, пока Тим глушит алкоголь. Я практически вижу, как он уходит в глубокую диссоциацию. Думаю, с Хьюго сейчас происходит то же самое, пусть и проявляется это совершенно иначе.

— Динь-дон, ведьма мертва, — оскалился Хьюго. От его волчьей улыбки у меня внутри всё заледенело.

— Разве мы не должны вызвать скорую? — спросила СиСи.

Хьюго резко обрывает свой смех:

— Категорически нет!

— Мы убили её, — прошептала Джесс. — О боже мой, мы реально её убили.

— Не говори глупостей, — отрезал Хьюго. — Её убил олень.

— Мы убийцы! — взвыла Джесс, пока СиСи молча стояла рядом, не отрывая взгляда от тела Мадлен.

— Никакие мы не убийцы! — парировал Хьюго.

— Ну, мы и не совсем не убийцы, — поправил его Тим. — Я имею в виду… конечно, с нами такое происходит уже не впервые… но технически мы до сих пор никого не прикончили собственными руками всей нашей честной компанией. В тот момент, когда это случилось, до неё никто даже не дотрагивался.

Я опустила голову на руки. Поверить не могу, что Тим пытается рассуждать об этом, словно на философских дебатах.

— Она точно мертва? — спросила я сквозь пальцы, уставившись на то, что, кажется, было кусочком её мозга у меня на топе.

— Да, конечно, она мертва! — пафосно выкрикнул Хьюго. — На нас сейчас больше её крови, чем осталось внутри неё самой!

По сквозящей столовой пронесся порыв ветра, задув одну из свечей в центре стола. Я открыла было рот, чтобы что-то сказать, но Хьюго меня опередил.

— Дело дрянь, — он вдруг заметил, что всё еще сжимает нож в руке, и швырнул его на стол. — Джесс, ты определенно толкнула её первой.

Джесс вцепилась в СиСи:

— Нет, не я! Передо мной кто-то был!

— Кто? — спросил Тим.

— Да неважно уже, кто кого толкнул, — отмахнулся от Джесс Хьюго. — Любому, кто станет это расследовать, достаточно будет расспросить хоть одного человека в Сент-Хильде, чтобы узнать, что мы терпеть не могли Мадлен. Всё будет выглядеть так, будто мы заманили её сюда на смерть. А если нам совсем не повезет, это снова вытащит наружу всю историю с Эмбер.

— Мы обязаны заявить в полицию, — вмешалась СиСи.

— Как только полиция обо всём узнает, мы можем поцеловать на прощание наше будущее, — огрызнулся Хьюго. — Ближайшие три года мы скорее проведем в тюрьме, чем в студенческом общежитии. К тому же, если Мадлен пронюхала про Эмбер, у неё могли остаться какие-то улики. И их найдет любой, кто решит там покопаться.

— Но это же был несчастный случай! — рыдает Джесс, глотая слезы и умудряясь при этом тянуться за ломтиком чоризо в центр стола. — Оба раза! Они поймут!

— Исключено! — Рёв Хьюго, наполненный властным, высокомерным авторитетом, раскатывается по комнате. Так бьется за жизнь лев. — Ты бредишь, если думаешь, будто они не устроят над нами показательный процесс, учитывая богатство и известность наших семей. Представляешь, какие поползут заголовки обо мне и моем отце, если я сяду в тюрьму?

— Мы не виноваты в том, что на неё рухнула голова оленя, — задумчиво произносит СиСи, вытирая перепачканный в крови подбородок и приобнимая Джесс за плечи. — Возможно, Хьюго прав.

— Если нас обвинят, то свидетелей, способных подтвердить нашу невиновность, у нас как бы нет, — вставляет Тим.

— Улик на её теле минимум. Я имею в виду, её щеку теперь вообще не разглядеть, а этот глаз… — СиСи указывает на соусник, где всё еще плавает окровавленный шарик.

— Даже если нас не закроют за убийство, это клеймо на всю жизнь. Новости разлетаются мгновенно, все всё узнают. В наших университетах на нас поставят крест как на проблемных студентах еще до начала учебы, — отчеканивает Хьюго.

— Но это же просто неправильно! — шепчет Джесс.

— Если моему отцу придется делать еще одно пожертвование, чтобы Оксфорд не попер меня после всего, что я уже натворил в этом году, он просто перекроет мне кислород. Но я понимаю, о чем ты, Джесс. Это действительно выглядит… — голос Тима затихает, он бледнеет, глядя на Мадлен. — Недостойно.

— Она мертва, это был несчастный случай. Смысла переживать о её достоинстве теперь нет. У неё её и при жизни-то не было. Мы должны защитить себя, — отрубает Хьюго, жестикулируя рукой на каждом слове, точь-в-точь как политик.

— Разве главная проблема сейчас не в том, как нам сохранить всё в тайне? — СиСи указывает на жуткое месиво, в которое превратилось тело Мадлен, и на то, как сильно всё вокруг заляпано. — Она же не может просто испариться с лица земли так, чтобы никто этого не заметил.

— Мы могли бы выложить пост от её имени в «Инстаграм», написать, что ей очень жаль, что фото было настоящим, ей жутко стыдно за содеянное, и она ложится в рехаб, — предлагает Тим, делая приличный глоток бренди прямо из хрустального графина, который он подобрал с тележки с выпивкой. — И кто поспорит? Единственная, кто могла бы это опровергнуть, мертва, так что сучке крышка.

— А затем мы избавимся от её тела где-нибудь на территории усадьбы, где её никто и никогда не найдет, — подытоживает Хьюго. — Вариантов тут предостаточно.

Я отворачиваю голову от тела Мадлен, больше не в силах наблюдать за тем, как красная волна ползет по скатерти. Если мы собираемся это провернуть, мне нельзя на неё смотреть.

— Её можно спрятать в мавзолее, — говорю я.

Хьюго смотрит на меня с какой-то извращенной гордостью.

— СиСи, ты ведь наверняка знаешь, как бальзамировать трупы или типа того? Тебе же как-никак предстоит изучать медицину, — заявляет он. — Разве там не нужно вытаскивать все внутренности? Ну, по крайней мере, эту часть работы за нас уже начали.

Во рту разливается металлический привкус, и мне

— Вообще-то, цель медицины обычно в том, чтобы сохранять людям жизнь, — качает головой СиСи. — Мы приносим клятву «не навреди».

— Ну, тут либо это, либо «не поступи в университет», — рычит Хьюго.

— Это просто омерзительно, — хнычет Джесс, на нервной почве запихивая в рот новые куски мясной нарезки, хотя по консистенции они до ужаса похожи на то, что, как мне кажется, является размазанным по столу веществом мозга Мадлен. — Я всё еще думаю, что нам нужно кому-то рассказать.

— И как тебе перспектива сесть в тюрьму, Джесс? Потому что лично мне это кажется полной задницей, — отрезает Хьюго.

Я с трудом могу разобрать хоть какие-то чувства, кроме ползущего по костям леденящего холода, сковывающего их одну за другой. Хьюго прав. Мы должны сделать то, что должны. Либо мы, либо она, а её здесь больше нет. Неужели я монстр?

— Это же безумие! — поражается СиСи. — Это вам не тот случай, когда Тим сломал Барби Иви и закопал её в саду, разобрав на двенадцать разных частей!

— Кто-то назвал бы это предзнаменованием, — иронизирует Тим, доставая из смокинга сигару и прикуривая её от одной из свечей. Я вижу, как у него дрожат руки. — Но как бы мы все ни наслаждались происходящим, мне вот интересно: может, нам стоит… поторопиться… и со всем этим разобраться?

У меня такое ощущение, будто я смотрю кино, словно они все разыгрывают пьесу. Бёртон стоит и ждет следующей режиссерской команды.

— С нами всё будет в порядке, если мы это сделаем? — спрашивает Джесс.

— Это защитит нас всех. После сегодняшней ночи мы больше никогда об этом не вспомним. Честное скаутское, — заявляет Хьюго.

Похоже, это её успокаивает, так что я не стану говорить Джесс, что он никогда не был скаутом.

— Если позволите, я мог бы кое-что предложить, мадемуазель Иви? — подает голос Бёртон, чинно сложа руки в перчатках.

— Конечно, — слова выходят из меня с трудом, густые, словно из йогурта.

— Если мы воспользуемся потайным ходом, нам не придется выносить её на улицу и рисковать быть замеченными, — говорит Бёртон.

— Да! — подхватывает Хьюго. — Тогда мы засунем её в гробницу, и никто никогда ничего не узнает. Вот и всё. Мы можем подселить её к кому-нибудь из предков.

— Бабушкин склеп пустует, потому что она в собаке, — вяло роняю я.

Бёртон начинает убирать посуду с дороги. Он расчищает стол и заворачивает Мадлен в скатерть.

— Всегда знал, что ты человек дела, Берти. — Хьюго хлопает Бёртона по спине.

Бёртон с чавкающим звуком выдергивает оленью голову из черепа Мадлен. Новая порция крови и плоти разлетается по сторонам, осыпая нас как осколками.

— Вы уверены, что нам не стоит просто вызвать полицию? По-моему, всё это выглядит абсолютно нормально, — иронизирует Тим, затягиваясь сигарой. — Эй!

Прежде чем мы успеваем сообразить, что происходит, раздается глухой удар. Хьюго в два счета сгреб его за горло и припечатал к стене. Лицо Тима остается бесстрастным, но в глазах читается неподдельный ужас; его грудная клетка ходуном ходит под кулаком Хьюго.

— Хватит строить из себя размазню. Я не намерен — повторяю, не намерен — ломать свое будущее из-за гребаной Мадлен Борхес, — шипит Хьюго прямо в лицо Тиму, обжигая дыханием его нос и губы.

— Чувак, это была шутка, — бормочет Тим.

Хватка Хьюго становится еще сильнее:

— Это не шутка. Чувак.

Я осторожно кладу руку на спину Хьюго, чувствуя, как под моей ладонью напрягается и сокращается его лопатка.

— Хагс?

От них двоих веет жаром, их дыхание смешивается, как густой туман вокруг острова. Кадык Тима дергается, когда он сглатывает слюну, а над верхней губой выступает капелька пота. Хьюго ослабляет хватку.

— Я пытаюсь спасти нас от потери всего, что у нас есть, — говорит Хьюго, отступая назад и взъерошивая волосы. Он оглядывается по сторонам, и в его глазах блестит какая-то стеклянная пелена. — Некоторым людям не дано прожить свою жизнь. Мы должны цепляться за те шансы, которые есть у нас.

— Мне унести её, мадемуазель Иви? — спрашивает Бёртон, указывая на Мадлен.

Я коротко киваю. Мы обязаны пойти на это, если хотим сохранить хоть какое-то подобие нормальной жизни. Бёртон снимает белые перчатки и достает из кармана черные кожаные — так, словно он был готов к подобному всё это время. — Нам нужно поторапливаться, пока труп не окоченел, — заявляет он. Тим даже не пытается пошутить по поводу слова «окоченел»17.

Я краем глаза замечаю бледную кожу Бёртона с синеватыми прожилками вен. Я никогда не видела его без перчаток. В этих руках есть что-то такое, что выдает его истинный возраст гораздо сильнее, чем его лицо, зачесанные назад седые волосы, длинные мочки ушей или всегда угодливое выражение лица. Я отворачиваюсь в смущении, чувствуя себя так, словно только что увидела его голым.

— Мне понадобится помощь, чтобы её донести, — говорит Бёртон, поправляя новые перчатки. Я невольно задаюсь вопросом: а не приходилось ли ему заниматься подобным и раньше? Я знаю, что он работал на бабулю и дедулю, но до этого… Я без понятия, как давно Бёртон служит нашей семье.

— Я в деле, — отзывается Хьюго.

— Ладно, — кивает Джесс с набитым салями ртом.

— Думаю, мы зашли слишком далеко, чтобы отступать, — соглашается СиСи.

Хьюго буравит Тима взглядом, пока тот наконец не кивает в ответ.

Глава 21

— Разве нет другого входа, до которого проще добраться снаружи, чтобы нам не пришлось пробираться здесь, внизу? — спрашивает СиСи, придерживая правую ногу Мадлен.

— Только если ты хочешь тащить её через весь лес, — отрезает Хьюго. Он с натугой придерживает голову Мадлен — точнее то, что от неё осталось, — пока мы продвигаемся по сырому, темному туннелю под Д'Олобелль, ведущий прямиком к мавзолею.

Из-за заплесневелого, затхлого запаха в туннеле мне хочется одновременно и чихнуть, и извергнуть все содержимое желудка. Я стараюсь не смотреть по сторонам, разглядывая лишь то пространство, что освещает налобный фонарь Бёртона. Если честно, я рада, что это единственное, что нам видно. Никто не взял с собой телефон. Перспектива случайно набрать чей-то номер задницей, пока мы заняты таким делом, казалась слишком ужасающей.

— По-моему, в лесу куда более жутко, чем здесь, — подает голос Тим, держа Мадлен за левую руку.

— Говори за себя, — отзывается Джесс, которая тащит её левую ногу. — В лесу хотя бы есть воздух.

— Тебя никто не заставлял идти, — огрызается Хьюго.

Я бы тоже предпочла здесь не оказываться. Мавзолей наводит на меня ужас и в самый обычный день.

По правде говоря, я спускалась туда всего один раз, когда

Таким образом, бабулю сожгли в платье от «Шанель», бюстгальтере «Вандербра» и туфлях от «Лабутен», с помадой от «Мак» в оттенке «Леди Дэнджер» и бриллиантами на сумму два миллиона фунтов. Включая тот самый камень, который она приказала огранить в форме пениса дедули.

— О господи, кажется, она начинает коченеть, — говорит СиСи. — Бёртон, мы уже скоро? Нам нужно плотно прижать её конечности к телу, иначе мы никогда не уложим её в гроб, не сломав ничего.

— Моё терпение? — уточняет Хьюго.

Я то и дело зацепляюсь бинтом за дешевую ткань одежды Мадлен.

— Уже совсем близко, — отзывается Бёртон, и я снова невольно задаюсь вопросом, сколько же раз у Бёртона был повод ходить в мавзолей этой дорогой.

Пусть изнутри я бываю здесь всего второй раз, я частенько стояла по ту сторону леса Д'Олобелль и размышляла о поколениях носителей моей ДНК, покоящихся в этой усыпальнице. Дико думать, что до нас жили люди, которые тоже совершали ошибки и делали неверный выбор.

Когда мы добираемся до двери, Бёртон, Хьюго, СиСи и Джесс опускают завернутое в окровавленную скатерть тело на землю. Бёртон достает из кармана связку ключей. Он вставляет самый большой из них в каменную дверь и с тяжелым скрипом толкает её. Когда он отступает назад, я прохожу внутрь. По центру зала высятся два величественных надгробия в форме гробов с высеченными на вершинах птицами. Вокруг них выстроились каменные саркофаги — каждый из них добавляли, едва в семье рождался новый человек. Мой — самый свежий. Если у меня не будет детей, он станет последним.

Воздух здесь прохладный, с какой-то ладанной ноткой, а вовсе не с тем зловонием смерти и тления, которого я ожидала. Но тут холодно, так что, возможно, это сохраняет тела свежими. Или они просто все надежно запечатаны.

Бёртон мягко подходит ко мне, пока остальные заносят тело следом за нами. Мы замираем перед пустым гробом бабушки, и он безмолвно просит у меня разрешения положить Мадлен на это место, прямо рядом с моим дедушкой. Я беззвучно киваю.

Бёртон и Хьюго принимаются сдвигать каменную плиту с вершины гроба. Хьюго выглядит нетерпеливым и расслабленным, словно всё происходящее ни капли его не трогает. Звук сдвигаемого камня разносится эхом, подобно шуму волн, бьющихся о берег, и я мысленно переношусь в альтернативную реальность, где вместо Д'Олобелль я выбрала бы пляжный отдых. С другой стороны, без меня здесь трудно даже представить, что Д'Олобелль вообще существовал бы. Мне всегда казалось, что он материализуется из небытия ровно в тот миг, когда я сюда приезжаю.

— Нам придется хорошенько напрячься, — командует Хьюго. — Все по местам.

Мы тащим Мадлен к её последнему пристанищу. Я невольно представляю, как она сейчас резко садится, судорожно хватая ртом воздух, и всё это оказывается лишь дурацким розыгрышем. Но она не двигается.

— Так, на счет три, — выкрикивает Хьюго, когда мы подступаем к краю гроба. — Раз, два… ТРИ!

Мы швыряем её вверх с кряхтением, вкладывая в этот бросок все силы. Вдруг Мадлен оказывается в воздухе. Я чувствую облегчение, которое тут же сменяется ужасом, когда я понимаю, что мы переборщили с размахом. Без лишнего пафоса Мадлен с грохотом рушится прямо на каменный край пустого гроба. Раздаются три тошнотворно четких хруста — это её пальцы ударились о камень. Когда мы заглядываем внутрь, я без удивления замечаю, что три пальца Мадлен безжизненно болтаются, оставаясь при этом абсолютно затвердевшими. Похоже, трупное окоченение всё-таки взяло свое.

Даже Бёртон делает небольшой шаг назад от жалкого трупа Мадлен.

— Она определенно мертва, — констатирует СиСи. — По моему почти профессиональному мнению.

Глава 22

Я лежу в теплой ванне при приглушённом свете, наблюдая, как вода окрашивается в персиковый цвет, смывая засохшую кровь Мадлен с моей кожи. Входит Хьюго, его брови нахмурены, а на рубашке и брюках виднеются пятна крови.

— Подумал, что мне тоже пора привести себя в порядок, — говорит он.

— Можешь присоединиться ко мне, если хочешь? — предлагаю я, ненавидя себя за попытку выглядеть соблазнительно в этой кровавой воде, стараясь при этом не намочить свой большой забинтованный палец.

Хагс просто направляется к раковине, снимает испачканную белую рубашку и начинает плескать воду на свою голую грудь прямо из-под крана.

— Здесь полно места, — говорю я с постыдной ноткой мольбы в голосе.

Мне нужно, чтобы он поговорил со мной про RADA. Неужели после всего, что произошло сегодня ночью, он всё еще продолжает цепляться за мое вранье? Он по-прежнему игнорирует меня, брызгая на себя водой с удвоенной силой.

— Хагс? — я не понимаю, почему он не нуждается в утешении так же, как и я.

Трещины на зеркале ложатся шрамами на его лицо, подчёркивая сгущающиеся тучи. Я понимаю, что у меня проблемы, ещё до того, как он начинает говорить.

— Ты меня действительно опозорила, Иви, — произносит он, опираясь на раковину и скрестив руки на груди.

Я опускаю взгляд на окровавленную воду в ванной, чувствуя себя неловко и беззащитно. Хотелось бы мне быть хотя бы в одежде, пока мне выговаривают, какое я ничтожество. Слёзы подступают к глазам, а в горле встает ком.

— Не поступить в RADA — это уже само по себе позорно, но врать об этом как какая-то чокнутая? Ты преподносишь себя как успешную девушку, которая добивается всего, как и я. Но это ведь не так, верно? Ты лузер, — бросает он. — К тому же ещё и лживый лузер.

— Представь, что подумали бы обо мне люди, если бы узнали. Представь, что наши друзья, скорее всего, уже обо мне думают. Поверить не могу, что меня обвела вокруг пальца собственная девчонка!

Мои слёзы пускают рябь по мутной красной воде.

— Я хотела тебе сказать, но ты так мной гордился. Я боялась, что ты больше не будешь смотреть на меня как прежде. Пожалуйста, Хьюго, не злись.

— И правильно боялась, — отвечает он ледяным тоном, едва удостаивая меня взглядом.

Я же,

— Пожалуйста, Хьюго? — скулю я. — Мы нужны друг другу, особенно после сегодняшней ночи.

— Я ни в ком не нуждаюсь. Я не слабак, в отличие от тебя.

Когда он направляется к двери, я поднимаюсь из ванной, мои ноги скользят по эмали, вода выплескивается через края в моем отчаянном порыве добраться до него. Я хватаю полотенце, заматываюсь в него, пытаясь выбраться как можно быстрее, чтобы перекрыть ему выход.

— Хьюго…

— Мадлен больше нет, нам всем пора жить дальше, — отрезает он, берясь за дверную ручку. — С RADA то же самое. Имей хоть каплю достоинства.

Я сильнее прижимаю к себе полотенце, вода стекает с моего жалкого тела.

— У нас всё будет хорошо? — мой голос звучит так тихо, что я сама его едва узнаю.

Он оглядывает меня с ног до головы с глубоким отвращением.

— Возьми себя в руки, — бросает он.

Он действует как робот: открывает дверь, выходит и снова её закрывает, ставя жирную точку в разговоре, хотя мне кажется, что между нами осталось ещё много невысказанного.

Как он может радоваться остатку лета после того, что только что произошло? После того, что мы только что натворили? Как это даётся ему так легко, так просто? То, что мы сделали с Эмбер, было уже достаточно скверно, но с Мадлен… мы закопали её, мы поглумились над её телом, мы устроили ей наспех сделанную могилу. А ему хоть бы что. Он просто смывает кровь и идёт дальше.

Я дрожу в полумраке ванной комнаты, всё ещё кутаясь в проеденное молью полотенце, пока последние капли кровавой, ржавой воды с журчанием уходят в сливное отверстие. И я задаюсь вопросом: как человек, которого я люблю, может быть настолько спокойным, настолько холодным и настолько расчётливым?

Глава 23

Портрет Эдгара Д'Олобелль начинает пузыриться, холст местами натягивается, словно кто-то давит на него с обратной стороны, пока картина с треском не вылетает из рамы. Из пустого позолоченного прямоугольника расслабленно выходит Мадлен Борхес. Часть её головы отсутствует, а тот самый глаз, что накануне плавал в соуснике, теперь примотан к её щеке малярным скотчем.

— Вы думали, что сможете от меня избавиться, — произносит она, скользя по полу столовой в мою сторону. Сейчас она двигается вдвое быстрее, чем при жизни.

Появляются ветчинные кожееды — целое полчище жуков хлынуло прямо из её пустой глазницы. Она кричит. Ещё больше жуков вылезает из её раскрытого рта. Они выползают у неё из носа, но она ни на секунду не прекращает преследовать меня. Я разворачиваюсь и бегу, понимая, что она вот-вот меня настигнет. Мне никогда от неё не убежать.

Я резко просыпаюсь, сажусь, прижавшись спиной к изголовью кровати, и тяжело дышу. Простыни влажные, а ночная сорочка липнет к коже. Половина постели Хьюго пуста — остался лишь отпечаток на ткани, где его тело явно лежало какое-то время назад, но теперь его там нет. Когда я засыпала, он ещё не пришёл в спальню, так что меня даже утешает мысль, что он побыл здесь хотя бы недолго.

— Хьюго? — спрашиваю я, всматриваясь в темноту. — Хагс?

Я собираюсь включить лампу, но меня останавливают звуки голосов за окном. На цыпочках я перехожу через комнату, оттягивая влажную сорочку от кожи, и замираю чуть поодаль от стекла — мне не хочется, чтобы тот, кто там стоит, заметил меня.

Это Хьюго, и кто-то ещё, в худи с накинутым на голову капюшоном. Они прижимаются друг к другу в темноте и перешёптываются. Что-то в жестах Хьюго подсказывает, что он в лучшем расположении духа. Но отсюда трудно разобрать. До меня доносится его проплывающий наверх голос:

— Может, она и знала, но теперь она уже ничего не сможет поделать.

Второй голос тише. Сперва мне кажется, что это СиСи, но затем они шевелятся, и фигура становится похожей на Тима. А может, это Джесс? Я вглядываюсь так пристально, что в глазах всё расплывается. Хьюго внезапно вскидывает взгляд на дом, и я чувствую резкий укол адреналина, отпрянув от окна. Но я ведь не боюсь Хьюго. Или боюсь? Я начинаю опасаться, что мой собственный разум играет со мной в прятки.

В ванной я замираю перед зеркалом. Крупные куски моего лица отсутствуют в отражении, заменённые изъянами треснувшего стекла. Мой облик кажется искажённым: нос крупнее, губы меньше, будто я превратилась в совершенно другого человека. Тусклое бра из бразильской латуни рядом с моим лицом создаёт иллюзию тёплого оранжевого свечения.

Почувствовав прилив головокружения, я опускаю ладони на край ванны и присаживаюсь на её изогнутый бортик. Вокруг сливного отверстия видны остатки пены, там же стоит догоревшая свеча; стенки ванны всё ещё влажные. Кто-то ещё, возможно СиСи и Джесс, принимал ванну перед сном, потому что в своей я пену не использовала. Мне казалось кощунством смешивать смерть Мадлен с расслабляющим ароматом.

Я сижу в кромешной темноте, глядя сквозь разделённые на квадраты створки большого окна на лужайки и деревья леса Д'Олобелль, раскинувшегося вдали. Ни ветра, ни туч. Звёзды мерцают с неба, словно доказывая, что далеко за пределами Д'Олобелль есть жизнь — и всё же это место кажется мне сейчас целым миром. Газетная вырезка, которую мы нашли прошлым вечером, никак не выходит у меня из головы: проклятие Д'Олобелль. И это стойкое ощущение, что смерть Мадлен лишь начало чего-то, а не конец.

— Оу, прости, — голос Тима заставляет меня вздрогнуть, когда открывается одна из трёх дверей, ведущих в ванную. — Не думал, что здесь кто-то есть.

— Моя вина, — говорю я. — Я решила, что остальные двери заперты.

Из этих дверей одна ведёт в пустую спальню, и её я не запирала, но ту, что выходит в коридор, я точно закрыла на замок.

— Когда ты делаешь предположения, то выставляешь дураками нас обоих, — отзывается Тим. — Ты как, в порядке? Как палец?

Если Тим здесь, значит, Хьюго на улице разговаривает точно не с ним. Это была Джесс или СиСи? Или вообще Бёртон? Вряд ли бы он стал подходить к Бёртону так близко, так интимно.

— Иви?

Я понимаю, что Тим всё ещё ждёт моего ответа на свой вопрос.

— Да, я в норме. С пальцем всё хорошо. Просто все на взводе из-за Мадлен, —

— Сомневаюсь, что сейчас хоть кто-то уснёт, — произносит Тим. — Всё это так похоже на… то, что было с Эмбер.

Он опускается рядом со мной на бортик ванны. Я чувствую исходящий от него запах пота — след его собственной беспокойной ночи.

— Ты ведь не думаешь, что Мадлен успела кому-то рассказать? — спрашивает он.

— Какой ей был смысл шантажировать нас, если она уже проболталась, — отвечаю я.

— Поверить не могу, что она реально мертва, — качает он головой. — Ну, то есть она была тварью, так что глупо было бы ждать от себя такой же скорби, как после смерти Эмбер, понимаешь? Но мне всё равно грустно, потому что она этого не заслужила.

Мне хочется объяснить Тиму, что то, что он сейчас чувствует, называется эмпатией, и это то качество, которое, похоже, напрочь обошло Хьюго стороной, но я молчу. Мне не хочется говорить о нем, потому что я могу разрыдаться.

— А я всегда думала, что ты нравился Мадлен, знаешь ли, — перевожу я тему.

— Ну, у неё есть пульс, так что этого и следовало ожидать, — отшучивается Тим, и в его улыбке проскальзывает след мальчишеского обаяния, который, однако, не передаётся его глазам.

Какое-то время мы сидим молча, прислушиваясь к скрипам дома.

— Тим? Как думаешь, у нас всё будет хорошо? — я чувствую, как глаза снова наполняются слезами, а нижняя губа начинает подрагивать.

— Ну, это самое грустное лицо, какое я только видел у Иви Д'Олобелль, — произносит Тим и тянется ко мне, чтобы пальцами растянуть мои губы в улыбке. Он обнимает меня за плечи и прижимает к себе, как мы делали в детстве, и я мгновенно чувствую себя в большей безопасности. Это всё, чего я так ждала от Хьюго, когда он меня оттолкнул.

— Я полагаю, мадемуазель Иви, — Тим пародирует Бёртона, — что мы с тобой всегда будем в полном порядке. Мы лучшие друзья с пяти лет, и, честно говоря, я не представляю себе жизни, в которой мы бы не вытаскивали друг друга из передряг.

— Даже после всего, что случилось? И даже когда ты будешь в университете, а я нет? — спрашиваю я.

— Конечно, ты будешь в университете, — уверенно говорит он. — Ты будешь в RADA. Обязательно. А я буду приезжать к тебе в кампус, чтобы клеить девчонок.

— Надеюсь на это, — шепчу я, чувствуя лёгкость при мысли о будущем, далёком от кошмара сегодняшней ночи. О будущем, где я всё ещё могу попасть в RADA. Я прижимаюсь к нему, наслаждаясь привычным, родным ощущением нашей дружбы. Всегда плечом к плечу.

— Как думаешь, нам стоит оставаться в Д'Олобелль? — внезапно, ни с того ни с сего спрашивает Тим.

Я отстраняюсь от удивления:

— А почему мы не должны оставаться?

— Ну, просто после всего, что произошло… только не говори мне, что у тебя нет ни малейшего желания свалить отсюда как можно дальше? — спрашивает Тим.

Эта мысль заставляет меня почувствовать себя потерянной, сбитой с толку. Д'Олобелль — это утроба, а я — её плод. Я не могу уехать, пока не закончится лето, когда она, возможно, насильно сожмётся и вытолкнет меня наружу, в большой мир.

— Мы проводим здесь каждое лето, — говорю я. — Люди этого ждут.

— Ты права, я знаю, что ты права. Но чисто по-человечески какая-то моя часть, очевидно, хочет сбежать с места преступления, — вздыхает он. — Наверное, это естественная реакция. Я слышал, как СиСи и Джесс обсуждали это перед сном.

Мы не можем уехать. Если кто-то вообще сообразит, что последнее место, где видели Мадлен перед исчезновением, было именно здесь, мы будем выглядеть ещё более виноватыми. Но, возможно, и оставаться мы тоже не можем? Я как-то не задумывалась о том, каким будет завтрашний день, или следующий, или день после него. Просто здесь, в том самом месте, где всё произошло.

— То есть завтра мы вот так просто сядем завтракать за тот стол? В той самой столовой? — спрашивает Тим. — Бёртон сервирует его как обычно? Поставит тарелку с беконом туда, где ещё вчера были разбросаны куски её внутренностей?

От одной мысли о беконе меня начинает тошнить, и голова снова идёт кругом. Мне кажется, я сейчас просто свалюсь с бортика ванны. Я делаю глубокий вдох и опускаю голову между колен, судорожно хватая ртом кислород.

— Иви? — Тим сидит совсем рядом, но его голос звучит откуда-то издалека, словно я нахожусь под водой. — Иви?

Его ладонь лежит на моей спине; в месте, где его пальцы соприкасаются с кожей, ощущается покалывание. Я задыхаюсь, сильнее прижимаясь к его руке, но это покалывание лишь сильнее расползается по телу — меня будто бьёт током изнутри, и этот гул выталкивает из меня остатки воздуха.

— Иви? — снова доносится голос Тима, более тревожный, но парадоксальным образом ещё более далёкий. Он тянется к моему лицу, приподнимая его. Всё вокруг кружится и расплывается, но я могу различить его лицо — оно искажено, точно на картинах Пикассо, а глаза словно плавятся и плывут.

— Посмотри на меня, Иви, сделай вдох, — Тим кладет руку мне на грудь. — Вдыхай прямо туда, где мои пальцы.

Я пытаюсь податься грудью вперёд, чтобы упереться в кончики его пальцев, пытаюсь наполнить лёгкие воздухом вопреки давящему кому в горле. Моё тело налилось свинцом — руки, голова, ноги, — но я не прекращаю попыток. И чем сильнее я давлю, тем легче мне становится. Его лицо передо мной наконец замирает. Я чувствую, как воздух начинает входить и выходить, а прикосновение его руки к моей груди больше не напоминает мягкие тиски.

— Хагс знает о твоих панических атаках? — спрашивает Тим.

Я качаю головой. Моя первая паническая атака случилась в седьмом классе, когда мы только пошли в новую школу и впервые встретились с Хагсом. Тим был единственным человеком, кому я вообще об этом рассказала.

— У меня их не было уже несколько лет, — выдыхаю я; мой голос и конечности всё ещё дрожат, пока я дышу в его ладонь.

Я поднимаю на него глаза:

— Спасибо, что ты рядом.

— Всё будет хорошо, Иви, — говорит Тим. — Обещаю, у нас всё будет хорошо.

За пределами ванной раздаются чьи-то шаги — кто-то на цыпочках пробирается по коридору. Мы тут же убираем руки и замираем в тишине, прислушиваясь к звуку двух пар ног, поспешно семенящих по половицам. Первая пара затихает, но вторая продолжает движение дальше по коридору. Вторая дверь со скрипом открывается и закрывается, и я понимаю, что мне пора идти.

— Иви, — произносит Тим, пристально глядя на меня. —

Я понимаю, к чему он клонит, потому что, разумеется, заметила это сама. Но я не могу заставить себя говорить об этом. Не сейчас.

— Мне пора возвращаться в постель. Пока Хьюго не начал искать меня, — говорю я.

— Я видел его чуть раньше, он стоял перед этим оленем. Словно возился с ним или типа того, — добавляет Тим.

— Уверена, он просто на него смотрел, — отмахиваюсь я. Я не могу это слушать. — Он обожает этого старого оленя. Зовёт его Морисом. Мне правда пора в кровать. Тебе тоже. Мы сможем обсудить всё это утром.

Я поднимаюсь и направляюсь к двери, ведущей в коридор. Тим тоже встаёт и идёт к двери в свою спальню. Его рука замирает на дверной ручке, он оборачивается ко мне.

— Напиши мне, если понадоблюсь, — говорит он. — Или просто приходи. Ты знаешь, где меня найти.

В коридоре на деревянном полу виднеются влажные, покрытые росой следы. Я иду по ним, время от времени наступая ступнями прямо внутрь отпечатков и чувствуя прохладу влаги. Я замираю у двери нашей спальни, прислушиваясь на мгновение и гадая, интересно ли Хьюго вообще, где я. Может, он заметил моё отсутствие и теперь нервничает из-за того, что я могла увидеть его на улице? Затем я перевожу взгляд назад, на влажные следы у двери Джесс и СиСи. Но даже если они там и были, они уже высохли и исчезли с дерева. Я качаю головой. Был ли Хьюго вообще с кем-то на улице? Я на взводе, я не спала. Я не могу верить собственным глазам.

Я поворачиваю дверную ручку, горя желанием поскорее забраться обратно в постель и почувствовать рядом тепло Хьюго — единственное, в чём я сейчас могу быть абсолютно уверена.

— Эй, — тихонько зову я, видя неподвижный силуэт Хьюго: он лежит, свернувшись калачиком под одеялом на самом краю матраса на своей половине кровати. — Мне нужно было в туалет. Когда я проснулась, тебя не было. Куда ты уходил?

Он ничего не отвечает, просто лежит без движения. И чем дольше между нами растягивается это молчание, тем сильнее меня охватывает паника.

Глава 24

Утреннее солнце освещает стены столовой, пока я топчусь на пороге, баюкая свой забинтованный палец. Пятна света танцуют бок о бок с тенями от ветвей деревьев за окном. Разрез на моем портрете теперь стал таким широким, что кажется, будто моё лицо распахнулось настежь.

Прошлой ночью в этой комнате разверзся настоящий ад, а сегодня утром солнце струится сквозь хрустальные оконные стёкла на свежую, безупречно чистую скатерть. Там, где ещё недавно проливался поток крови и ошмётков, о происхождении которых у меня нет ни малейшего желания долго размышлять, сегодня утром красуются фигурно нарезанные фрукты, рожицы из бекона и яиц на серебряных подогреваемых подносах и аппетитные на вид шоколадные булочки. Голова оленя вернулась на своё законное место на стене, и в её глазах нет ни следа убийственного умысла. Дикий зверь, полностью отмытый после того, как растерзал свою добычу.

— Ты уже встала, — раздаётся из-за моей спины голос Хьюго, и его рука ложится на полоску голой кожи между моей футболкой и шортами. После вчерашнего это воспринимается дико, заставляя меня думать, будто наш разговор мне приснился: вся эта дистанция, весь этот холод. Но, несмотря на растерянность, ощутить его кожу на своей — настоящее облегчение.

Из другой комнаты на противоположной стороне холла доносится громкий одобрительный возглас.

— Мы все в гостиной, я уже принёс тебе завтрак. Подумал, что тебе не захочется туда заходить, — говорит Хьюго, направляя меня туда, откуда из открытой двери орёт телевизор.

— Крутите барабан и заключайте сделку! — Тим устроился на полу перед телевизором на одном из старых пушистых ковров. Он скрестил ноги по-турецки, как ребёнок на часе сказок, и на нём надет папин смокинг. — Крути его!!!! Па-ба-ба-пам, КРУУУ-ТИИИ ЕГОООО…

— Кру-у-ути-и-и его-о-о! — подхватывает СиСи.

Джесс сидит на диване, болтая ногами и тоже подпевая, полностью поглощённая кричаще-ярким телешоу. Зал взрывается аплодисментами, и Тим хлопает вместе с ними.

Всё выглядит так, словно ещё прошлым вечером мы не хоронили собственную одноклассницу. Может, смерть Мадлен мне просто показалась — точно так же, как, по моим сомнениям, показался холод Хьюго? Вот только я знаю, что нет. Всё это было по-настоящему, всё это произошло.

Неужели даже смерть может быть хуже этого чувства? В конце концов, смерть — лишь мимолётный финал. Мне же придётся жить с этой темнотой в костях до конца моих дней. Пока смерть не придёт и за мной.

— Крути эту штуковину, Морин!! Ты сможешь!! Заключай сделку и забирай тачку, детка!! — снова взрывается криком Тим, подбадривая пожилую женщину, чьё лицо сейчас растянулось на весь экран.

Хьюго провожает меня к дивану, обнимая за плечи. Это именно то, чего я хочу, именно то поведение, которого я от него жду, но от этого мне не по себе. Мы ничего не решили, он просто вернулся к своему обычному состоянию.

— Доброе утро, сладкие щёчки, — бросает Тим, когда я присаживаюсь.

По глазам Тима я вижу, что он не сомкнул за ночь ни единого глаза. Он ушёл в это телешоу с головой — точно так же, как обычно уходит в бутылку водки, случайный секс или косяк, отчаянно цепляясь за него, лишь бы не провалиться во тьму. Я не понимаю, как остальные этого не замечают. Но, возможно, у них сейчас точно такая же диссоциация. Может, мне стоит поступить так же. На экране Морин крутанула барабан и задаёт доставшийся вопрос женщине с бейджиком «Дженис».

— Обедать будем в столовой, — пафосно объявляет Хьюго. — Мы не можем просто взять и никогда больше туда не заходить. Чем быстрее мы начнём, тем проще всё станет.

— О боже мой, я не могу на это смотреть, — лепечет Джесс, слишком поглощённая телевизором, чтобы ответить Хьюго. — Дженис сейчас всё испортит для Морин, и их дружба после такого уже никогда не восстановится… Ну я так и знала, она всё просрала!

На экране Морин сидит, обхватив голову руками: её подвела глуповатая, тошнотворно выглядящая напарница, которая дала неверный ответ.

— Твою мать, Дженис! — кричит СиСи. — Ты разрушила жизнь Морин. Надеюсь, ты никогда себя не простишь!

Мои друзья испытывают больше сострадания к двум незнакомкам из телеигры, чем к человеку, убитому в этом доме ещё вчера. Я вглядываюсь в их лица,

— Пожалуй, я позавтракаю у бассейна, — заявляет Тим теперь, когда всё кончено и мечты Морин официально растоптаны. — На улице просто чудесный день.

Он шагает прямиком через французские окна в сад. Джесс следует за ним.

Я решаю последовать за ними. Впервые в жизни Д'Олобелль кажется мне слишком тесным, удушающим, словно сам Эдгар Д'Олобелль сдавливает мне горло всякий раз, когда я пытаюсь заговорить. Но едва мы устраиваемся на шезлонгах, как над нами сгущается мрачная туча, и уже через пару минут всё выглядит так, будто солнца никогда и не было. Дождь хлынул стеной, намочив нас всех до нитки за считанные секунды. Кажется, стоит обстановке хоть немного разрядиться, как сам Д'Олобелль становится ещё темнее.

Неужели это и есть проклятие Котерии? Неужели теперь над нами вечно будут нависать тучи?

Глава 25

— Вы не думаете, что нам, может, стоит хоть что-то с ней сделать? — голос Джесс пронзает тишину, которая висела между нами всё утро, пока мы валялись по диванам в гостиной и наблюдали, как за окном хлещет дождь — истинное английское лето.

— С кем? — переспрашивает Хьюго. Он развалился на кушетке, снова закинув на меня ногу. Его большой палец так и порхает по экрану телефона, он даже не смотрит на Джесс.

— С Мадлен, — говорю я. Это имя отзывается свинцовым привкусом на моем языке. — Её семья скоро начнёт задаваться вопросом, куда она пропала.

— Я просто думаю… Ну, то есть она была стервой, — Джесс задумчиво жует сушёную говядину. — И она нассала на юбку Иви, да и вообще, если вспомнить всё, что она творила… Но она не заслужила смерти.

— Позволь спросить тебя вот о чём, Джессика. Если бы она не умерла, как думаешь, чем бы сейчас занималась Мадлен? Вот прямо в эту самую минуту? — Тим задаёт вопрос, но не ждёт ответа Джесс. — Будь она всё ещё жива, она бы тратила эти драгоценные вздохи на то, чтобы нас уничтожить.

— Она спала и видела, как бы превратить нашу жизнь в сущий ад, — соглашается Хьюго. — Тут либо она, либо мы. Ты бы предпочла, чтобы на её месте были мы?

— Боже, очевидно, что нет. Типа, это лучший исход для всех, — говорит Джесс, пережевывая говядину так, словно это клубничные мармеладные шнурки. — Но я как-то не горю желанием сесть в тюрьму за убийство человека или портить себе карму на всю оставшуюся жизнь. Я просто подумала, что, если сделать для неё хоть что-то, это, ну знаете… сбалансирует ситуацию. Я пытаюсь защитить свой внутренний покой.

— Во-первых, это был несчастный случай. А во-вторых, никто никогда об этом не узнает, — отрезает СиСи. — Никто даже не в курсе, что она была здесь.

— Бёртон посреди ночи увёз её телефон к скалам в Сассексе, выложил пост о том, что она уезжает побыть одной и подумать над своим поведением, удалил все наши переписки, а потом швырнул его в море, — перечисляет Хьюго. — Люди скорее подумают, что она сама сиганула в воду после того, как разрушила собственную жизнь. И это только в том случае, если они вообще найдут мобильник. Честно говоря, если бы я увидел в море телефон, я бы просто решил, что это не моё дело, и прошёл мимо. Разве вы нет?

— Думаю, на её месте я бы и правда прыгнула в море, — бормочет Джесс, явно позабыв на секунду о карме.

— Нам просто нужно закрыть эту тему раз и навсегда, — заявляет Хьюго. Между нами почти не осталось прежних прикосновений, если не считать его ботинка, упёршегося в меня. Я для него подставка для ног, а не девушка. — Серьёзно, мы спалимся только в том случае, если продолжим это бесконечное трепание нервов.

Тим кивает:

— Ага. Заканчивайте трепать, народ.

— Всем насрать, где она, — мрачно роняет Хьюго. — Её мелкая свита не общалась с ней со времён кокаинового скандала. Её родители интересуются ей примерно так же, как мои мной — то есть вообще никак. Её мамаша смотрела на выпускной исключительно через призму своего аккаунта в инстаграме, а через пять минут после церемонии уже накатала пост в блог. У папаши куча дел, он даже приехать не соизволил. Никто её не любил. Она была пустым местом.

— Однако ты, похоже, до хрена о ней знаешь, — произносится из меня почти помимо воли.

Хьюго усмехается:

— Просто вся эта херня кажется мне угарной. Люди ведут блоги… Мы что, в 1990 году? Видит бог, если она когда-нибудь поймет, что её дочь мертва, её блог на эту тему будет просто невыносим.

Со стороны двери раздаётся громкий щелчок. Тим слегка подпрыгивает и вскрикивает:

— Ой!

— Чёрт, ты как, в порядке?

Я вскакиваю, но он отмахивается от меня, указывая на выключатель возле своей руки.

— Всё нормально. Просто током долбануло. Кажется, это тот самый выключатель, которым Бёртон вечно запрещал нам пользоваться в детстве. Мой косяк! Продолжайте!

— А что будет на Рождество, когда она не вернётся домой? Или через несколько лет, когда люди поймут, что она окончательно исчезла? — допытываюсь я.

— Тогда это станет международной проблемой, — отзывается Тим. — Клянусь, она же сама хвасталась, что в любом случае собирается укатить в Лос-Анджелес на всё лето.

— Вот именно. Все решат, что с ней что-то стряслось там, за океаном. А вовсе не в Суррее, — подытоживает Хьюго. — План идеален.

Он вскидывает телефон:

— А ТЕПЕРЬ СУДОРOЖНО УЛЫБНУЛИСЬ! Нам нужно выложить контент в соцсети, чтобы показать, что у нас всё как обычно! УЛЫБКУ! СДЕЛАЙТЕ ВИД, ЧТО ВАМ ВЕСЕЛО!

Пока Хьюго делает снимки, я вглядываюсь в лица своих друзей. Тьма рассеялась, оставив их. Они уверены, что вышли сухими из воды.

— Мы должны выкладывать посты каждый божий день, — командует Хьюго, пока мы маниакально улыбаемся в камеру. — Нужно, чтобы люди видели, что мы развлекаемся как обычно!

За окном дождь стихает, и сквозь тучи начинает проглядывать солнце, а сквозь покрытое каплями стекло едва заметно проступает радуга.

— Хьюго прав. Мы должны стараться жить дальше, — соглашается СиСи. — Нельзя тратить свои жизни впустую. Кто-нибудь хочет сыграть в водное поло?

— Бабуля и её Котерия раньше устраивали такие мероприятия, — произношу я. — Они делились друг с другом своим искусством. Но разве вам не кажется, что без Ма…

Никто меня не слушает. Прошло меньше суток с тех пор, как Мадлен умерла, а они все ведут себя так, будто списали на экзамене, а не незаконно закопали труп, скрыв убийство.

— КТО ПОСЛЕДНИЙ В БАССЕЙН, ТОТ ЛУЗЕР! — орёт Тим, сдёргивая с себя

Хьюго скидывает свой тяжеленный ботинок, чтобы тоже окунуться в бассейн. Я подхожу к французским окнам, пока остальные наперегонки несутся по лужайкам. Вдыхая запах петрикора18, я задаюсь вопросом: неужели они всегда были настолько поглощены собственными жизнями, что просто не способны заставить себя позаботиться об ещё одной уже неживой душе?

— И никто даже не спросит, с какой стати оленья голова вот так просто рухнула со стены, — шёпотом произношу я.

Я всю жизнь убеждала себя, что мои друзья в порядке, что все мы хорошие люди. А что, если нет? Что, если мы все чудовища? То, с какой лёгкостью они перешагивают через смерть Мадлен, не может не пугать. Неужели они способны сотворить то же, что сделали с Мадлен и Эмбер, с кем угодно? Могут ли они ополчиться на меня? Неужели мне теперь вечно придётся трястись над тем, как бы остаться у них на хорошем счету? Ведь я точно так же могу оказаться мёртвой и всеми забытой, как Мадлен.

Вдалеке Тим с разбегу бомбочкой залетает в бассейн, словно у него вообще нет никаких забот в этом мире. Я вспоминаю все те прекрасные моменты, что мы пережили вместе, все добрые поступки, которые они совершали ради меня, и пытаюсь сопоставить это с людьми, стоящими передо мной. Получается с трудом, особенно в случае с Хьюго.

После Эмбер на восстановление ушло гораздо больше времени. Неужели всё действительно упирается в то, что Мадлен им не нравилась, а потому им плевать? Или дело просто в том, что во второй раз всё это уже не кажется чем-то значимым? Вот только подобное означало бы, что мои друзья входят во вкус смерти, а об этом мне думать хочется меньше всего.

Поместье Д'Олобелль, 9 июля 1965 года

Пытаюсь не вешать нос ради Котерии, но после того, что случилось с Августусом, боевой дух упал ниже некуда. Я стараюсь держаться на каком-то упрямом «стиснув зубы» духе Блица 19, но не могу отделаться от мысли: а не проще ли мне просто сдаться и поддаться этому общему унынию? Мне кажется, Руфус ускользает от меня всё дальше и дальше. Чуть раньше они с Дейзи сидели в гостиной, и стоило мне войти, как оба тут же замолчали. То же самое происходит, когда он с Роджером. Он разговаривает со всеми вокруг, кроме меня. Как бы я ни старалась. Я пытаюсь сохранить веру в Д'Олобелль, хотя всё кажется таким мрачным. Это единственное, что у меня осталось, единственное, что не даёт мне окончательно погрузиться во тьму.

Восемь месяцев назад

Прошёл месяц со дня смерти Эмбер. Как только её тело обнаружили в бассейне, вся школа погрузилась в траур. Разумеется, нас, как самых близких друзей Эмбер, всех допросили, но никто из нас ничего не знал. В том бассейне не осталось никаких следов, а поскольку мы обеспечили друг другу алиби, ни у кого не было причин копать под нас дальше.

Я сижу за письменным столом и смотрю из окна своей комнаты в общежитии, наблюдая, как на прекрасную территорию Сент-Хильды начинает падать снег. Через несколько недель наступит Рождество, а затем начнётся наш финальный семестр перед экзаменами. Последний школьный год пролетает в одно мгновение. Всё закончится быстрее, чем я успею это по-настоящему осознать.

Прошедший месяц казался мне кошмаром наяву, но некоторые из моих друзей смогли куда проще вернуться к привычной жизни, будто всё в порядке. Я попыталась заговорить о своих чувствах с Хьюго, но он лишь накричал на меня и заявил, что мы больше никогда не должны это обсуждать.

Заключение коронера о её смерти всё ещё на стадии подготовки, но пока первоначальной причиной считают то, что она потеряла сознание от удара. В её организме обнаружили так много запрещённых веществ, что никто особо не удивился. Никто, кроме нас, разумеется. Мы знали, что она любила тусоваться, и той ночью она знатно накидалась. Но даже Тим был потрясён тем количеством, которое якобы нашли в её крови.

Наша шестёрка довольно быстро превратилась в пятёрку, полагаю. В школе всё ещё шушукаются и изредка показывают пальцем, когда мы заходим в комнату. Но в основном благодаря моей речи в качестве старосты школы мне удалось пробудить в людях эмпатию и донести до них, что сплетничать сейчас просто дурной тон.

Поначалу ходили разговоры о том, что учителя перенесут пробные экзамены и продлят сроки сдачи курсовых работ, но в итоге от этой идеи отказались. Вот почему я сейчас учусь, а не иду гулять под снегом. С тех пор как Эмбер умерла, концентрироваться на вещах стало намного труднее. Мне нужно как можно больше времени на подготовку к этим пробным экзаменам. Но чем дольше я здесь сижу, тем глупее кажется упускать веселье. Будь Эмбер здесь, она бы силой вытащила нас на заснеженный двор.

Я хватаю пальто, шапку, шарф, перчатки, обуваю сапоги и направляюсь по коридору к комнате Джесс. Стучусь и сразу же вхожу.

— Эй, зануда!

Джесс вздрагивает за столом и резко захлопывает ноутбук. Я практически уверена, что она разглядывала что-то порнографическое, поэтому просто закрываю на это глаза.

— Ты чего тут замуровалась, когда на улице такой снег валит? — спрашиваю я.

Джесс с удивлением смотрит в окно.

— Я даже не заметила! Прости, просто работала. И вообще, тебе не кажется, что мы уже немного староваты для этого? Там ведь, небось, одни первоклашки да второклашки резвятся?

— Ну уж нет! Мы должны быть там, радоваться этому и брать от жизни всё, — заявляю я, сдергивая её пальто с крючка и протягивая ей. — Эмбер больше никогда не доведётся поиграть в снегу. Мы обязаны сделать это ради неё — ради неё получить удовольствие.

— Абсолютно справедливо, — соглашается Джесс, с благодарностью принимая пальто.

Я беру её шарф и шапку с вешалки и только в этот момент замечаю, что висело под ними. Шарф «Эрмес», который я подарила Эмбер в нашу последнюю совместную ночь. Тот самый, который, как я думала, был на ней, когда она лежала в бассейне.

Глава 26

— Вот ты где! — говорю я, обнаружив Хьюго в кабинете за папиным столом. — Я тебя повсюду ищу.

Он даже не смотрит в мою сторону, продолжая сосредоточенно листать что-то в телефоне, сгорбившись под светом папиной стеклянной настольной лампы. Я присаживаюсь на край стола; сквозь открытую дверь доносятся звуки фортепиано — это играет СиСи, а Тим ей подпевает.

Сегодня

— Я думала, ты уже лёг спать, — произношу я, потягиваясь и распуская собранные в пучок волосы. Я запускаю в них пальцы, и они падают на плечи каштановыми волнами, когда я слегка встряхиваю головой в его сторону. Он всегда обожал мои волосы. — Я и сама довольно сильно устала, как раз думала пойти наверх, если ты хочешь со мной.

Мой голос звучит легко и непринуждённо. Я касаюсь пальцем внутренней стороны его запястья, медленно ведя по венам.

— Я могла бы… если хочешь… я могла бы… — я спускаю палец по его руке к груди, намекая, что могла бы доставить ему удовольствие, но он остаётся совершенно равнодушен. Я не понимаю, зачем я это делаю, зачем пытаюсь заставить его заговорить со мной, заметить меня, снизойти до того, чтобы позволить мне сделать ему минет — буквально что угодно, — когда очевидно, что меня всё ещё наказывают.

Весь этот год я провела в предвкушении лета, когда мы сможем делить одну постель и проводить время вместе. Я и подумать не могла, что мы можем быть неразлучны целыми днями и при этом я буду чувствовать себя более одинокой, чем когда-либо наедине с собой.

Я вспоминаю наше первое совместное лето в этом доме пару лет назад, когда мы впервые спали в одной кровати. Каким взрослым это тогда казалось, словно мы были настоящей, зрелой парой.

Мы были так влюблены. Всю ту первую ночь он обнимал меня, не выпуская из рук. Мы проснулись, хихикая и запутавшись в простынях, словно единое целое, а не два куска мяса, между которыми сейчас пролегала целая вселенная. Я уже и не помню, когда Хьюго в последний раз засыпал без телефона перед носом или хотя бы повернувшись в мою сторону. Вообще-то, я даже не помню, когда он в последний раз смотрел на меня, а не в свой экран.

Меня внезапно захлёстывает ярость.

— Хьюго, я больше так не могу! Ты любезен со мной при всех, а наедине ведёшь себя как последнее дерьмо!

Хьюго резко вскидывает голову.

— Хочешь, чтобы я и на людях вёл себя с тобой как с дерьмом? Ты опозорила меня и опозорилась сама.

Да сколько можно мусолить эту тему?

— Я клянусь, у меня есть план!

Хьюго наконец встречается со мной взглядом.

— Ну конечно, у тебя есть план, Иви, ты же у нас умная, — его губы дёргаются в подобии улыбки, он протягивает руку и касается моего лица. — Ты слишком умная, в этом-то и беда. И красивая… — он приближает своё лицо к моему, и на секунду мне кажется, что он собирается меня поцеловать, но в последний момент он отстраняется. — Вот только ты всё просрала. Что мы скажем людям, когда ты не поедешь в RADA? Как мы это объясним? Я не хочу иметь к этому никакого отношения.

— Я пойду на прослушивание в следующем году, во время перерыва, и на этот раз точно поступлю.

— Либо останешься лузером, который умудрился пролететь дважды, — Хьюго смотрит на меня с жестокой, издевательской сосредоточенностью.

Я чувствую, как вспыхивают мои щёки.

— Я поступлю, — твёрдо говорю я. — И всё будет хорошо!

— Поживём — увидим, верно? — ледяным тоном бросает Хьюго. — А пока будем поддерживать видимость. Нам ни к чему привлекать к себе лишнее внимание всякими глупостями вроде расставания перед университетом. А в университете мы сможем свести всё на нет, и, если потребуется, я смогу от тебя дистанцироваться.

Его слова бьют по мне как пощёчина. Он говорит обо мне так, словно я какой-то бизнес-план. Он резко встаёт и выходит из комнаты, оставляя меня у стола в полном шоке от услышанного.

Глава 27

Я натягиваю на себя одеяло в надежде укутаться поплотнее, ощутить хоть какое-то облегчение или комфорт. Но оно жёсткое и горячее, ткань неприятно колется. Я долго лежала в темноте, прислушиваясь к дыханию Хьюго, выжидая тех самых поверхностных, медленных выдохов, которые служат знаком: он заснул так крепко, что не заметит моих дальнейших действий.

Услышав тихое похрюкивание, я выползаю из постели и на цыпочках обхожу её, пробираясь к его половине. Телефон лежит на матрасе рядом с его рукой. Я осторожно приподнимаю мобильник, подношу к его лицу, чтобы разблокировать экран, и забираю с собой. Устроившись у туалетного столика перед зеркалом, я сверяюсь с его мерным похрапыванием, которое меня немного успокаивает, и замираю над главным экраном, пытаясь сообразить, куда заглянуть в первую очередь.

Я всегда обещала себе, что никогда не стану такой девчонкой, но после нашего сегодняшнего разговора в папином кабинете я так и не смогла уснуть. Я знаю, что мой поступок был скверным, но Хьюго даже не пытается понять, почему я так поступила. Он ведёт себя так, будто для него всё уже в прошлом, словно он просто искал повод всё закончить, и я не могу избавиться от мысли, что за этим кроется что-то ещё. Вот почему я копаюсь в его телефоне. Мне нужно убедить себя, что с человеком, с которым я делю постель, ещё есть хоть какая-то надежда. Что всё не так ужасно, как сейчас рисует мой воспалённый мозг.

В приложении «Заметки» нет ничего подозрительного: пара строчек про футбол и регби, да чья-то электронная почта. Даже не знаю, чего я ожидала. Черновика прощальной речи перед расставанием? Расписанного до мельчайших деталей плана, как меня бросить? Следующее приложение — «Снапчат». Я нажимаю на иконку с призраком, молясь, чтобы там ничего не оказалось. И натыкаюсь на пять непрочитанных сообщений во входящих.

Яркая красная точка уведомления манит с непреодолимой силой. Я кликаю на значок входящих и читаю превью пяти непрочитанных сообщений, выделенные жирным шрифтом в самом верху ленты. Все они от девчонок. Кого-то из них я знаю, кого-то — нет.

А под ними есть и другие, более ранние — уже прочитанные. В них я могу зайти, не боясь выдать Хьюго, что кто-то чужой залез в его телефон. В основном они за сегодня или за вчера. Большая часть — фотосообщения с ограничением по времени, которые теперь уже удалены, но по мере того, как я листаю ленту, мне попадаются и текстовые сообщения. Я читаю их в лихорадочной спешке и

Я продолжаю прокручивать входящие, но внезапно замираю как вкопанная, когда моё внимание привлекает одно имя. Мадлен Борхес.

Здесь сотни сообщений, растянувшихся на месяцы — даже на годы. Но я не могу на них сосредоточиться. Их слишком много, они просто проносятся перед глазами сплошным размытым пятном. Я возвращаюсь к самому началу последней переписки.

Хьюго: С меня хватит, Мадлен. Ты зашла слишком далеко. Всё кончено.

Мадлен: Я не понимаю, о чём ты. Ты же в курсе, что она пригласила меня к вам сегодня вечером?

Хьюго: Разумеется, я в курсе. Это было моё предложение.

Хьюго: Иви и шагу не ступит без моего одобрения.

Мадлен: Думаешь, ты так хорошо её знаешь?

Хьюго: Так и есть.

Мадлен: А я вот знаю то, чего не знаешь ты.

Хьюго: Вряд ли.

Мадлен: И тем не менее. А ещё я знаю то, чего она не знает о тебе.

Мадлен: Так что все карты сейчас у меня на руках.

Мадлен: Как думаешь, что она почувствует, когда узнает, что мы с тобой спали с одиннадцатого класса и вплоть до прошлой недели?

Хьюго: Она тебе ни за что не поверит. Она верит каждому моему слову, а я просто скажу ей, что это очередная твоя тупая выходка и ложь, чтобы уничтожить её. Она сама тебя убьёт за попытку встать между нами.

Последнее сообщение было отправлено в тот самый день, когда Мадлен умерла.

Я блокирую телефон, перед глазами всё плывёт. Кажется, будто стул подо мной начинает качаться. Хьюго изменял мне годами. Он отчитывал меня за то, что я опозорила его, опозорила нас обоих, в то время как сам занимался этим на протяжении нескольких лет.

Интересно, что бы он сказал, если бы я предъявила ему всё прямо сейчас? Стало бы ему вообще хоть каплю не плевать?

Я напоминаю себе, что собственными глазами видела, как тело Мадлен заколачивали в гроб. Теперь она не сможет добраться до Хьюго. Но как быть с остальными девчонками? Все эти другие переписки… Их здесь так много, и это только в одном приложении.

Глубоко в душе я, кажется, всегда знала, что Хьюго изменяет мне годами. Я и раньше видела его имя на экранах чужих телефонов в школе, но притворялась, будто мне показалось. Я упорно игнорировала слухи. Как-то раз я спросила об этом Джесс, но она ответила, что люди просто завидуют нам, и что всё это бред, ведь мы созданы друг для друга, так и должно быть.

Я столько раз обманывала себя, что стала почти такой же соучастницей в его лжи, как и он сам.

Позади меня в зеркале мелькает тёмная тень. Я резко оборачиваюсь, но там никого нет — очередная игра света. Может, и вся эта история — не более чем обман зрения.

В первый же день, когда я встретила Хьюго, меня поглотило непреодолимое желание сделать его счастливым. Заставить его рассмеяться или улыбнуться было всё равно что искупаться в золотых лучах солнца. Я думала, что это и есть любовь. В первые несколько лет он заставлял меня чувствовать себя особенной, такой красивой, какой я не чувствовала себя никогда в жизни. И речь шла не только о внешней красоте, но и о том внутреннем тепле, которое впервые в жизни убедило меня, что со мной всё в порядке. Он был таким всепоглощающим — его голос, его харизма, его истории. Он был всем, что мне требовалось, чтобы защитить себя от чужих глаз, чтобы никто не заметил трещин, пронизывающих меня с самого рождения. Я знала, что никогда не смогу вернуться в мир без него и снова почувствовать себя полноценной.

Но теперь я оказалась здесь, и гниль, которую мне удавалось сдерживать всё это время, заполнила мои пазухи. Это вонь, это привкус, это зловонная заноза в моём разлагающемся сердце. Разумеется, я никогда не была бы достаточно хороша для Хьюго. Кто я и кто он? Я — пустое место.

Смогу ли я вообще остаться собой, если буду одна? Неужели то, что я из себя представляю, — это лишь половина Хьюго? Я так долго была частью единого целого:

«Иви-и-Хьюго».

Позади меня в зеркале снова возникает тень, но на этот раз она выглядит более осязаемой. Я всматриваюсь, прищурив глаза, пока она обретает чёткие очертания. Проступают волосы, тёмные глаза, лицо. Это Мадлен, и она бесшумно плывёт по направлению к Хьюго. Я пытаюсь закричать, но из горла не доносится ни звука. Я резко разворачиваюсь, чтобы броситься к ней, но её там нет. А когда я снова поворачиваюсь к зеркалу — там только моё собственное отражение.

Возможно, я начинаю сходить с ума. А может, я просто стала именно тем, кем меня сделал Хьюго.

Глава 28

Я чувствую, как прохлада касается моих голых ног, и понимаю, что входная дверь приоткрыта. Я бесшумно спускаюсь по лестнице и пересекаю холл, но замираю, заслышав снаружи голоса, как раз когда ровняюсь с бабулей-собакой. Я застываю у приставного столика бабули, опёршись ладонью о его прохладную поверхность и прислушиваясь к звукам эмоционального шёпота. Я проснулась от гнетущего чувства одиночества всего после часа или двух прерывистого сна и, увидев на часах три часа ночи, решила отправиться на поиски компании. Д'Олобелль всегда её дарует, даже если Хьюго на это не способен.

— Она должна знать, что происходит, — доносится до меня шёпот СиСи, подхватываемый ночным ветром.

Я заглядываю в дверную щель. Они разговаривают с Тимом, который прислонился к одному из двух каменных псов с мордами гаргулий, охраняющих дом.

— Я пытался сказать ей прошлым вечером, — отзывается Тим. — Но она просто отмахнулась от меня.

— А он в курсе, что ты знаешь? — спрашивает СиСи.

— Конечно. Но мне кажется, ему теперь вообще плевать. Он слишком обнаглел от всей этой безнаказанности.

— Господи, я знаю, что ты его друг…

Тим перебивает её:

— Как и вы.

— Но это не может продолжаться бесконечно, — настаивает СиСи. — Ты должен что-то сделать. Ты ближе к Иви. Ты знаешь её гораздо дольше.

Я чувствую, как воздух застревает у меня в горле, удушая меня. Они говорят обо мне и Хьюго. Они наверняка знают всё то,

— Думаю, от этого станет только хуже, — говорит Тим. — Из-за того, что я знал всё это время…

— Он слетел с катушек. Уже сто лет как. С меня хватит. Я уезжаю в университет и рву все связи, — слова СиСи звучат куда более поспешно, чем у Тима.

— А как же Иви? — в голосе Тима слышится неподдельный ужас. — Я никогда не смогу бросить Иви.

— Если она останется с ним, у нас может просто не быть выбора, — отрезает СиСи.

Слёзы замерзают на моих щеках. Они разорвут со мной связи? Они просто возьмут и уйдут? Мне хочется выбежать к ним и умолять рассказать мне всё, рассказать, как я могу уйти от него, когда он был частью стольких моментов в моей жизни. Но я парализована: я застряла по ту сторону их разговора, чувствуя себя чужой и одновременно нагло подслушивающей.

— И дело не только в том, что он делает с ней, — продолжает СиСи. — Дело в том, что он делает со всеми нами. Эмбер? Мадлен? Ты же знаешь, что я нашла. Я тебе показывала. Он тотально всё контролирует. Ему-то легко рассуждать с его деньгами и папашей-медиамагнатом. Но думаешь, кому-то из нас это сойдёт с рук так же просто, если нас поймают? Лучший друг или нет, ты правда думаешь, что он не подставит тебя при первой же возможности и не бросит подыхать?

Тим прислоняется к статуе, на мгновение задумавшись.

— Я знаю, что ты права, но… мы с ним прошли через многое, — произносит он.

— Мы все прошли, — возражает СиСи. — Но он полностью контролирует сюжет всей нашей жизни. Он втягивает нас в дерьмовые ситуации, и в один прекрасный день мы из них уже не выпутаемся.

— Нельзя всё валить только на него, — говорит Тим. — Мы все были там, когда умерла Эмбер. Мы все были здесь, когда умерла Мадлен.

— Ага, и он трахал их обеих, — заявляет СиСи.

Мне приходится зажать рот кулаком, чтобы заглушить вырвавшийся вздох. Что за херня? Мне нужно уходить, пока я не услышала ещё чего-нибудь.

Вдруг тишину Д'Олобелль прорезает крик. Он доносится из самой глубины дома, а вовсе не из моей собственной головы, пока я слушаю, как рушится мой мир.

Я бросаюсь к подножию лестницы, надеясь сделать вид, будто только что сонно сбежала вниз на крик, когда Тим и СиСи с шумом влетают обратно через входную дверь. Ни один из них меня даже не замечает.

К тому времени как мы втроём добегаем до кухни, крики Джесс уже переходят в мольбы о помощи.

Бёртон уже на месте.

— Мадемуазель Джессика оказалась зажата под подвесом для дичи, — сообщает он нам. — Крючья едва не пронзили её насквозь. Прошли на волосок от неё! Я пытался поднять конструкцию с помощью тросов, но они лопнули. Она слишком тяжёлая, мне одному её не поднять.

— Я заперта в мясной тюрьме! — вопит Джесс, дёргая крючья, которые с оглушительным, режущим слух скрежетом царапают пол.

Тим, СиСи и я беремся каждый за свой угол массивной стальной рамы, стараясь не порезаться о крючья, когда они приподнимаются от пола, и одновременно пытаясь не зацепить ими Джесс.

— Технически, это вешалка для дичи, — поправляет её Тим. — Почему она, блять, такая тяжёлая?

— Ей приходилось удерживать дичь для всего дома, особенно по выходным, когда мистер Д'Олобелль принимал гостей. В доме могло разместиться до пятидесяти человек, когда все двадцать пять спален были заняты, — подаёт голос Бёртон, он сам едва ли вспотел, пока остальные из нас стонут под тяжестью стальной конструкции.

Наконец мы приподнимаем её достаточно для того, чтобы Джесс смогла выскользнуть наружу. Она тут же бросается в объятия СиСи.

Тим приподнимает оборванные концы тросов, державших подвесную систему.

— Чистый обрыв на одном тросе — это ещё куда ни шло, но на двух сразу? Выглядит как-то подозрительно.

— Тим прав, тросы были именно перерезаны, а не лопнули сами по себе. Если бы они порвались, края бы разлохматились, — соглашается СиСи, осматривая их. — Джесс, здесь с тобой кто-нибудь был?

— Нет! То есть… — Джесс осекается и задумывается. — Не думаю. Было темно. Я никого не видела.

Я оглядываю кухню с её старинной терракотовой плиткой на полу и плитой «Ага», которая стоит здесь дольше, чем живёт любой из нас. В последний раз ремонт в этой кухне делали, вероятно, примерно во время моего рождения, когда мамуля занималась обустройством гнезда. Это крыло для прислуги, мы сюда толком никогда и не заходили.

— И что ты здесь делала? — спрашивает Тим.

— Я проголодалась, просто шла к морозильнику за мороженым, — оправдывается Джесс.

Ведёрко самого обычного, не веганского мороженого «Бен энд Джеррис» валяется на полу огромной холодильной комнаты рядом с упавшей ложкой. Тим удивлённо приподнимает бровь.

— О БОЖЕ МОЙ, ТИМ, НЕ ОСУЖДАЙ МЕНЯ! — голосит Джесс. — Я в таком стрессе! А вдруг эта мясная клетка рухнула на меня из-за кармы? Вдруг меня наказывают? Казалось бы, после того как вчера мозги Мадлен буквально, типа, разлетелись по мне, я вообще больше не смогу притрагиваться к продуктам животного происхождения, но я ничего не могу с собой поделать!

— А где Хьюго? — спрашивает СиСи. — Иви, он всё ещё был в постели?

— Не тогда, когда я проснулась, — отвечаю я.

Мой взгляд приковывает надпись на вешалке для мяса — грубо выцарапанные буквы, которые выглядят так, словно их вырезали циркулем или чем-то подобным:

Аллегра

— Что тут происходит? — Хьюго стоит у двери, без рубашки, в одних боксерах, сонный и почёсывая затылок. Моё сердце всё равно замирает при виде него — словно мышечная память, которую я не в силах отключить.

— На неё рухнула вешалка для дичи, — отвечает Тим.

— Мы её подняли, — добавляю я, но он даже не смотрит в мою сторону, ведя себя так, будто вообще меня не слышал.

— Тросы кто-то перерезал, — заявляет СиСи.

— Это ещё кто? Кроме нас здесь никого нет, — бурчит Хьюго.

— А где ты сам был, Хьюго? — спрашиваю я, удивляясь собственной смелости.

— В постели, — отрезает Хьюго.

— Тебя не было в постели, когда я проснулась, — настаиваю я.

Хьюго усмехается:

— Может, ты просто не разглядела меня в темноте.

— Это чьих-то рук дело, — рубит СиСи. — И это была явно не Мадлен, восставшая из могилы.

Джесс беззвучно открывает и закрывает рот, точно рыба, уставившись на свою голую ногу, перемазанную растаявшим мороженым из коровьего молока.

— И вы думаете, это я, — чеканит Хьюго, и его голос опасно заостряется, словно он вот-вот сорвётся.

Тим приподнимает слегка обуглившийся на вид палец:

— А ещё меня чуть раньше долбануло током.

— Со мной тоже произошёл несчастный случай! Вообще-то, алло! Это было довольно драматично! — Хьюго тычет пальцем в сторону своего ортопедического ботинка, но СиСи лишь качает головой.

— Ты буквально пьяным въехал на квадроцикле в дерево, — отрезают они. — Бёртон отдавал механикам байк на проверку, никто его не портил. Откуда нам знать, что ты не сделал это нарочно, просто чтобы отвести от себя подозрения?

— Вы что, блять, издеваетесь? — спрашивает Хьюго. — Иви! Ну ты-то хоть в этот бред не веришь?

Я храню молчание.

— Тим! Дружище! — не унимается Хьюго. — Ты же не можешь в это верить! Джесс?

Тим лишь пожимает плечами, а Джесс утыкается взглядом в свою ногу ещё более сосредоточенно, чем прежде.

— И нахрена мне это делать? — допытывается Хьюго.

Бёртон начинает демонстративно греметь посудой, намеренно заполняя неловкую тишину грохотом и лязгом кастрюль. За окном начинает вставать солнце, заливая поместье оранжевым сиянием. Деревья мерцают, купаясь в золотых лучах.

— Потому что ты хочешь нас контролировать, — шёпотом произносит наконец СиСи. — Точно так же, как и когда умерла Эмбер. Точно так же, как и когда умерла Мадлен.

— Невероятно, — бросает Хьюго. — Я иду спать. Поговорим, когда к вам вернётся хоть капля здравомыслия.

Глава 29

Лесная подстилка искрится от росы, небо снова ярко-синее, и солнце уже палит вовсю с прежней нещадной силой. Я шагаю между деревьями, наслаждаясь тенью от густого навеса листьев над головой и упоительным чувством простора и облегчения подальше от Хьюго. Этим утром внутри дома было невыносимо душно, словно стены Д'Олобелль начали сжиматься. И дело не только в том аду, каково это — находиться в одной комнате с Хьюго, СиСи и Тимом, зная то, что они знают. Лицо Мадлен теперь повсюду: на любой отражающей поверхности, за каждым углом. Оно напоминает мне о том, что мы натворили.

Сегодня утром я зашла в столовую с полной уверенностью, что оленья голова превратилась в лицо Мадлен. Мне казалось, я вижу её в отражениях окон веранды, в стекле напольных часов и даже в чайной ложке. Она везде — и в то же время нигде. Она в мавзолее. Она мертва. Я сама видела, как её мозги разлетелись по скатерти, а глазное яблоко плавало в соуснике «Роял Долтон». И всё же я постоянно чувствую её присутствие рядом, словно она выжидает момент, чтобы наброситься на меня и совершить свою месть. Интересно, остальные тоже это чувствуют? Джесс уж точно.

Упавшие ветки хрустят под моими сандалиями. Сильная буря ненадолго принесла прохладу, но сегодня, по мере того как солнце поднимается всё выше, я чувствую, как его лучи припекают кожу, прорываясь сквозь просветы в кронах деревьев и предвещая очередной удушливый день. Я оглядываюсь сквозь чащу на дом. Несмотря на всё то, что рухнуло и разбилось вдребезги, по крайней мере, Д'Олобелль всё ещё стоит.

Справа позади меня раздаётся шорох, и я резко оборачиваюсь. Но там ничего нет, кроме, пожалуй, едва уловимого шлейфа духов «Шанель № 5», которыми всегда душилась Мадлен. Её аромат висит в воздухе. Почему она не уходит?

Я снова иду вперёд, пытаясь вдыхать древесный запах коры и падающих на землю листьев — что угодно, только не «Шанель № 5». Запах моей бабушки, моей мамы, запах Мадлен.

— Оставь меня в покое! — шепчу я деревьям, пока листья шуршат под лапками одинокой сороки, которая приземляется у моих ног и начинает клевать землю. — Уходи! — шепчу я громче, но рядом садится вторая сорока, затем третья, четвёртая… Они всё прибывают и прибывают, пока их не становится семь. Семь сорок.

Семь — для тайны, что навек погребена.

Появляются новые птицы, одна за другой, слетаясь в общую кучу. Они яростно клюют землю, копошатся в листьях у моих ног, жадно разрывая почву. Целая стая сорок. Если точнее — тринадцать.

Тринадцать — берегись самого Дьявола.

— УХОДИТЕ!! — кричу я.

Я чувствую, как они обступают меня, и бросаюсь бежать через чащу. Колени двигаются всё яростнее и быстрее, ноги с силой впечатываются в лесную подстилку, с треском ломая ветки и выбивая камни. Я бегу, не оглядываясь — и вдруг замечаю его. Хьюго сидит на корточках на поляне и что-то копает.

Я прячусь за одним из огромных старых дубов, выглядывая из-за его широкого ствола и наблюдая, как Хьюго зарывает что-то в землю. Наконец он поднимается, утрамбовывает почву ногами и уходит. Обратно в сторону Д'Олобелль.

Я выжидаю, пока он уйдет окончательно. Затем подхожу к месту, где отпечаток его подошвы изуродовал землю, и начинаю копать голыми руками, забыв о необходимости беречь забинтованный палец от грязи. Повязку я поменяю потом, потом же и промою. Сейчас мне жизненно необходимо узнать, что он здесь делал, что именно он спрятал.

Мои пальцы натыкаются на что-то твёрдое. На ощупь оно пластиковое, гладкое. Я руками разгребаю землю вокруг, пока не удаётся разглядеть предмет отчётливо. Мороз мгновенно пробегает по коже, когда я выкапываю двух безголовых кукол.

Рядом виднеются другие его следы, вдавленные в почву. Я принимаюсь раскапывать землю под каждым отпечатком ботинка и нахожу новых кукол. Всего пять штук. И все без голов.

Я сгребаю их в охапку, вцепившись в их маленькие пластиковые ручки, ножки и торсы, и мчусь обратно к дому. Ветер свистит в моих волосах и ушах, сливаясь с гулом в моей собственной голове. Добежав до опушки на одном лишь адреналине, я слышу, как Хьюго о чём-то говорит с СиСи. Я уже знаю, что СиСи примет мою сторону — тем более, похоже, у них там собственный спор: СиСи яростно размахивает какими-то большими листами бумаги в руке.

— ЧТО ТЫ, БЛЯТЬ, НАДЕЛАЛ? — кричу я, швыряя в него безголовых кукол.

Я застала его врасплох. Он отступает на шаг, хлопая глазами, потрясённый и растерянный.

— Иви? — спрашивает СиСи. Она смотрит на кукол, крепко сжимая пергамент в руке. — Где ты это взяла?

— В лесу. Там, где я только что видела, как он их закапывал, — огрызаюсь я.

Хьюго бледнеет:

— Я понятия не имею, откуда они взялись. Кто-то подкинул их

— А как быть вот с этим? — спрашивает СиСи. Она поднимает пергамент, на котором красуются слова, выведенные фирменным размашистым почерком Эдгара Д'Олобелль.

— А что с ним? — настороженно уточняет Хьюго.

— Они были спрятаны под бюваром20 на столе, за которым ты просидел почти весь вчерашний день, — чеканит СиСи. — Это чертежи, показывающие, как управлять оленьей головой, чтобы она рухнула со стены при помощи гидравлического подъемника. И угадай, где находится кнопка активации этого подъемника? Как раз там, где ты сидел, когда Мадлен пришла на ужин.

— Что тут происходит? — спрашивает Тим. Они с Джесс подходят к нам, привлечённые нашими криками.

— Это всё твоих рук дело, верно, Хьюго? — шипит СиСи. — Головы на выпускном, оленья голова... теперь всё сходится.

Джесс и Тим принимаются изучать схемы механизма оленьей головы.

— Вот, смотрите, голова держалась на гидравлической системе и приводилась в движение кнопкой там, где сидел Хьюго, — повторяет для них СиСи. — Ему нужно было всего лишь нажать её, чтобы голова упала и убила её. Это не было несчастным случаем. Он сел туда намеренно, он сам всё подстроил.

— Хьюго убил Мадлен? — шёпотом произносит Джесс, округлив глаза.

— Это ты насыпал чили в мою смазку? — допытывается Тим.

— И как раз перед этим он сам попал в «аварию», разыграв из себя героя — как удобно, — подливает масла в огонь СиСи.

— Ты ведь уже знал про RADA? — подаю голос я. Если он сотворил всё остальное, то и это тоже. А ведь подумать только, я едва не лишилась пальца! — Ты заставил меня чувствовать себя виноватой!

— И с глиняными голубями это тоже был ты, — ахает Джесс. — И прошлой ночью тебя не было на месте. Иви сказала, что тебя не было в постели. Ты был внизу, я знаю, что это был ты. Ты прокрался за мной на кухню и обрушил на меня мясные крючья. Зачем?

— А ещё я знаю, что ты спал и с Мадлен, и с Эмбер! — выпаливаю я, понимая, что если не скажу этого сейчас, то уже не скажу никогда.

— Что, прости? — переспрашивает Тим, пока Джесс сочувственно кладёт руку мне на плечо.

— Мне следовало догадаться, — бормочет СиСи. — Горбатого могила исправит.

Я не знаю, притворяются ли Тим и СиСи или у них действительно такая реакция. Мне кажется, прямо сейчас я способна сконцентрироваться только на чём-то одном.

— Да я понятия не имею, о чём вы все говорите! — протестует Хьюго. — Я в глаза не видел эти чертежи! А кукол я закапывал только потому, что знал: тот, кто подкинул их мне в сумку, пытается меня подставить!

— Ты трахался с Мадлен, — вскрикивает Джесс с глубоким отвращением на лице. Полагаю, она ничего не знала. И точно не могла знать.

Хьюго вскидывает руки:

— Ладно, хорошо, я спал с Мадлен! Но всего остального я не делал! Клянусь вам!

— Как мы можем верить хоть какому-то твоему слову? — спрашиваю я. В горле пересохло. — У тебя не просто хватило наглости сотворить всё это — ты ещё и сувениры себе оставил. Мы думали, что знаем тебя. Я думала, ты меня любишь, — злые слёзы теперь сплошным потоком катятся по моим щекам.

— Тим, дружище, ну ты-то мне веришь, а? — Хьюго смотрит на него взглядом побитой собаки, от которого я когда-то растаяла бы на месте. Но не сейчас. Все наши отношения были сплошной ложью.

— Я думаю, тебе пора убираться, — роняет Тим, не поднимая глаз от земли.

— Да вы подумайте башкой! Зачем мне это? Зачем мне троллить самого себя? Даже если квадроцикл никто не портил…

— Ты отделался лёгким испугом, ты знал, что сможешь спрыгнуть. К тому же, куда подозрительнее было бы вообще исключить себя из списка жертв, верно? Вычеркнув себя первым, ты отвёл любые подозрения, — методично раскладывает по полочкам СиСи.

— Да нахер мне это делать?! — не унимается Хьюго. — Это же полный бред!

— А зачем ты вообще всё это творил?! — визжит Джесс.

— Тим прав, — произношу я, чувствуя, как меня внезапно окутывает странное спокойствие и собранность. — Тебе пора уходить.

Хьюго в ярости шагает в сторону дома, по пути окликая Бёртона, который весело нарезает ровные полосы на лужайке, сидя на своей красной газонокосилке-тракторе. Махина со скрежетом глохнет. Хьюго что-то кричит ему, и Бёртон слезает на землю. Они о чём-то переговариваются, но никто из нас не слышит ни слова. Полагаю, Хьюго сообщает ему, что уезжает. Затем он идёт дальше — надеюсь, собирать вещи, — а Бёртон направляется к краю газона, к своим розам.

Остальные из нас так и стоят на месте — потрясённые и разбитые. Я едва заставляю себя посмотреть СиСи и Тиму в глаза. Джесс пытается приобнять меня за плечи.

Внезапно старая, ржавая красная косилка сама по себе трогается с места — и это при том, что Бёртон всё ещё стоит на другом конце лужайки, ухаживая за розами. Машина стремительно набирает ход, катясь под уклон прямо на Хьюго. Должно быть, он не слышит её, слишком погружённый в собственные мысли, а мы стоим чересчур далеко, чтобы хоть как-то помочь. Косилка настигает его в мгновение ока. Её ножи вращаются так же бешено, как и колёса, пожирая Хьюго. Он падает, исчезая в её металлических зубьях.

Кровь Хьюго Вильдерштайна разлетается брызгами по зелёным полосатым газонам Д'Олобелль, раз и навсегда перечёркивая ту жизнь, которую я знала. Ноги у меня подкашиваются. Рот раскрывается в беззвучном крике. Моё сердце разлетается на миллионы осколков. Падая на колени, я задаюсь вопросом: был ли у него хоть какой-то шанс выжить — или Д'Олобелль просто не пожелал его отпускать?

Поместье Д'Олобелль, 10 июля 1965 года

Руфус погиб, и моё сердце разбито вдребезги. Ужасный несчастный случай прямо возле теннисных кортов. Его нигде нет — и в то же время он повсюду. Теперь я как никогда убеждена в силе этого проклятия. Оно держит меня в своих тисках, оно вскрыло меня и сожрало мою душу. Я лишь надеюсь, что вонь смерти когда-нибудь будет вычищена из моего существа. Сегодня мне кажется, будто она будет преследовать меня повсюду до конца моих дней. Проклятие Д'Олобелль действительно нависло над нами, и теперь никто из нас не сможет уйти. Ибо, как гласит само проклятие: «Уйти — значит никогда больше не вернуться в Д'Олобелль и не попасть ни в одно другое место».

Все вы, кто пытается бежать, — погибнете. И моя любовь мертва.

Глава 30

— Нам нужно вызвать скорую? — спрашивает Тим.

Он заговаривает первым.

Бёртон направляется к Хьюго с белым полотенцем на руке, готовый оказать помощь. Но это всё равно что подходить к обезглавленному телу с пластырем. Даже сейчас, когда останки Хьюго разбросаны клочьями по газонам Д'Олобелль, подобно ржаво-красным мазкам на картине Моне, моя первая мысль — я должна рассказать ему о случившемся, ведь он точно будет знать, что делать. Какая-то часть меня всё ещё ждёт, что он выйдет из дома, помашет нам всем рукой и объяснит, как избавиться от его трупа, чтобы у нас не возникло проблем.

— Мы должны ему помочь, — шепчет Джесс.

— Не думаю, что тут можно хоть чем-то помочь, — мягко говорит СиСи, поглаживая Джесс по плечу. — Его головы… больше нет.

Слова отскакивают от моих барабанных перепонок. Интересно, что причиняет больше боли: то, что Хьюго существует в этом мире, но больше не является частью моего, или то, что его просто больше нет вообще? Это как книга-игра «Выбери себе приключение», где тебе оставили только самые жестокие варианты финала.

— Мадемуазель Иви, мои соболезнования. Боюсь, он совершенно точно скончался, — произносит Бёртон, пока мы осторожно приближаемся. — Сообщите мне о вашем дальнейшем решении, и я всё выполню.

Почему я не плачу? Почему не швыряюсь на землю, пытаясь собрать воедино ошмётки любви всей моей жизни, воя и проклиная небеса?

Тим обнимает меня за плечи, но я ничего не чувствую. Наверное, без Хьюго я тоже мертва.

— Что нам делать? — шепчет Джесс.

Сороки клюют траву. Мне страшно даже подумать, чем именно они там лакомятся.

— Хьюго ни за что бы никого не вызвал. Он бы ни одной живой душой не обмолвился, — заявляет СиСи.

Мы недоверчиво уставились на нее.

— А что? — возражает она. — Так и есть. Он бы точно не стал рисковать и доводить до того, чтобы сюда приехала полиция и заметила следы гибели Мадлен. Он бы сказал, что не собирается садиться в тюрьму из-за той, кого уже не вернуть. Он ведь заставил нас всех сбежать от бассейна после того, что случилось с Эмбер. Мы просто бросили её там, потому что он до ужаса боялся последствий, а мы слишком трусили, чтобы с ним спорить. Он был тираном. И я не собираюсь садиться в тюрьму из-за него.

— Он был моим другом, но даже я не могу с этим поспорить, — признаёт Тим.

— Иви, скажи нам, что делать! — у Джесс начинается истерика, она цепляется за мои плечи и кричит мне прямо в лицо.

Ошмётки моего свежеиспечённого бывшего парня валяются по всей лужайке. Меня уже тошнит от того, что я вечно должна знать, как поступить. Почему для разнообразия кто-то другой не может принять решение?

— Мы должны сделать то же самое, что сделали с Мадлен, — говорит Тим, вероятно, почувствовав мою ярость. — Хьюго поступил бы так с любым из нас, и вы сами это знаете. Давайте не забывать, что Иви нашла в лесу и что СиСи раскопала в кабинете. Он убил Мадлен, он всё лето издевался над остальными, пытаясь нас контролировать. Даже надо мной, его лучшим другом.

Прежде чем я успеваю сообразить, что происходит, я уже стою, согнувшись в три погибели, и меня рвёт прямо на траву. Джесс придерживает мои волосы, её слёзы падают мне на затылок. Наконец я чувствую себя морально и физически опустошённой. Я выпрямляюсь и вытираю рот. Единственное чувство, способное пробиться сквозь это странное, пустое, затуманенное состояние, — злость. Мне хочется самолично втоптать то, что осталось от Хьюго, глубоко в землю.

— Хьюго не заслуживает ничего большего, чем то, как он сам поступил бы с кем-то другим, — произношу я, и мой голос звучит чисто и ледяняще холодно. — Он бы любого из нас прикопал в неглубокой могиле, если бы это спасло его собственную шкуру. Мы будем полными идиотами, если посчитаем иначе.

Джесс испуганно смотрит на меня.

— Возможно, он и нас собирался убить, — подхватывает СиСи. — Нам просто нужно сделать так, чтобы никто не заметил его исчезновения. Надо действовать с умом.

— Он пытался выбить себе место в Йеле или Гарварде, — добавляет Тим. — Хотел уехать в Штаты и учиться там, — он виновато кривится в мою сторону. — Прости, Иви, он запретил мне говорить тебе об этом.

— Ладно, значит, скажем всем одноклассникам, что он уже в Штатах, — накидывает план СиСи. — И сделаем ровно то же самое, что он велел нам делать после смерти Мадлен. Будем выкладывать посты каждый день. Делать вид, что мы счастливы и отлично проводим время.

— Без него? — сомневается Тим. — Люди заметят, что его нет с нами. Может, нам стоит уйти в тень и вообще ничего не постить? А как быть с его телефоном и банковскими счетами?

— Господи, вы просто монстры, — Джесс в ужасе переводит взгляд с одного на другого. — Как можно быть такими черствыми? Он только что погиб! А его родители? Они ведь заметят, что он пропал!

— Его родители большую часть времени вообще без понятия, где он находится. Его отец забил бы тревогу только в случае, если бы Хьюго перестал тратить деньги. Так что нам нужно создать видимость, будто он вовсю обживается в США, за тысячи миль от каждого из нас, а со временем просто перестать публиковать посты, — рассуждает Тим.

— То есть нам нужно просто тратить его деньги? — уточняет СиСи. — Что ж, назовём это искуплением.

Они принимаются обсуждать, как именно нужно тратить деньги Хьюго в Нью-Йорке и что у Тима есть там знакомый, который мог бы провернуть это для нас и выдать себя за Хьюго. Мелькают упоминания «Талантливого мистера Рипли» — СиСи сомневается, работают ли подобные схемы где-либо за пределами послевоенных триллеров. Я слушаю их вполуха, но не нахожу сил вставить ни слова. Наверное, если я буду достаточно долго внушать себе, что Хьюго улетел в Америку, я и сама в это в конце концов поверю.

— Прекратите, — хнычет Джесс. — Хватит говорить о нём так, словно он какой-то логистический груз. Он же прямо здесь! — она истерично указывает на залитую кровью лужайку.

— Мадемуазель Иви, я полагаю, нам стоит убрать территорию как можно скорее, — подаёт голос Бёртон, пока СиСи виновато приобнимает плачущую Джесс за плечи.

Мне удаётся лишь выдавить утвердительный кивок — боюсь, если я открою рот, меня снова вывернет наизнанку. Бёртон всегда знает, что делать.

— Он действительно

Я стою рядом с Тимом и наблюдаю за СиСи, задаваясь вопросом: что ещё они могут знать о Хьюго из того, о чём предпочитают помалкивать, и почему? Хьюго мёртв, теперь ему не придётся отвечать за последствия. Но я никак не могу избавиться от навязчивой мысли о газонокосилке. Могла ли она действительно просто покатиться сама по себе и убить Хьюго?

В конце концов, земля здесь абсолютно ровная.

Глава 31

Я не знаю, когда успела наступить ночь. Этот день одновременно пронёсся перед глазами сплошным размытым пятном и казался бесконечным. Я понятия не имею, сколько уже сижу в гостиной, в этом кресле, уставившись в стену. Возможно, Тим усадил меня сюда, пока Бёртон наводил порядок снаружи, но с тех пор, должно быть, прошли часы. Вокруг меня ходили люди, но я не шевелилась. Интересно, остались ли там, на улице, в темноте, частички Хьюго, застрявшие в траве? Может, он теперь навсегда станет частью газонов Д'Олобелль, и его кровь послужит удобрением для почвы.

За роялем застыла СиСи в чёрном коктейльном платье с пайетками, склонив голову над клавишами. Она резко расправляет плечи, а затем с силой опускает пальцы на инструмент, обрушивая на комнату первые, полные тревоги аккорды Пятой симфонии Бетховена.

— Может, не надо? — бормочет Тим. — Тут и так атмосфера довольно апокалиптическая.

Джесс одаривает его тяжёлым взглядом из своего угла — она свернулась калачиком в старом дедушкином кресле рядом с роялем, крепко прижав колени к груди, её лицо покраснело и опухло от слёз. Она была настолько поглощена собственным горем, словно вообще не замечала моего. Она продолжает свирепо смотреть на Тима.

— Что? Я просто констатирую факт, — Тим делает глоток виски, закинув ногу в брюках-чинос на колено. — Не думаю, что Хьюго так же убивался бы по кому-то из нас, будь он жив.

СиСи прекращает играть, с яростным грохотом захлопывая крышку рояля.

— Хьюго много чего сделал бы из того, на что я никогда не пойду, — огрызается она.

В комнату входит Бёртон.

— Ужин подан в столовой, мадемуазель Иви.

— Спасибо, Бёртон, — отвечаю я. — Думаю, теперь уже «мадам Иви». Я чувствую себя вдовой.

Джесс дуется:

— Я не голодна.

— Да никто, блять, не голоден! — срывается Тим. — Но мы должны хотя бы попытаться вести себя как обычно.

— Не ори на неё! — кричит СиСи.

— Прости, но она ведёт себя так, будто сама мечтает, чтобы нас поймали! — парирует Тим. — Выкладывать сегодня днём в «Инстаграм» эти блядские цитаты страдающей девчонки, как какая-то дурочка. У нас вообще-то должно быть лучшее лето в жизни. Так сделайте, блять, вид, что это так, иначе вы нас всех утопите!

Сейчас он говорит точь-в-точь как Хьюго. Но затем я вглядываюсь в его лицо. Хьюго никогда не показывал страха или печали.

— Господи, перестаньте ругаться, — произношу я, плавно двигаясь к двери и едва ощущая, как ноги касаются пола. — Хьюго хотел нас рассорить. Теперь его нет, и мы обязаны держаться вместе.

Никто не садится во главе стола, хотя смерть Хьюго каким-то образом заставила гибель Мадлен казаться менее масштабной. И всё же садиться на то самое место, где её пронзило насквозь, до сих пор жутко. Я благодарна Тиму за то, что он занял стул Хьюго рядом со мной, так я хотя бы не чувствую себя одинокой. Пустота там, где раньше был Хьюго, никуда не делась, но Тим служит пластырем.

Бёртон раскладывает еду по нашим тарелкам с монотонным шлепаньем. Этот звук до боли напоминает тот, с каким ошмётки Хьюго падали на газон. Тим наливает в мой бокал портвейн — любимый напиток бабули, — и я глушу его одним глотком, как стопку, чувствуя, как алкоголь обжигает горло. Мой судорожный глоток нарушает это наполненное шлепаньем безмолвие.

— Это неправильно, что мы просто живём дальше, — шёпотом роняет Джесс.

— Я понимаю, — отзывается СиСи, — но ты же знаешь, почему мы вынуждены так поступать?

— Это просто кажется таким… жестоким, — Джесс всхлипывает и залпом выпивает бокал красного вина. — Разве мы не должны хоть что-то сделать?

— Что именно? Устроить ему что-то вроде поминок, ты имеешь в виду? — фыркает Тим.

— Это могло бы быть красиво, — настаивает Джесс.

— Он не заслуживает красоты, — слова ложатся на мой язык точно кислота. — Изнутри он был уродливым человеком.

К нам приближается Бёртон.

— Соус? — спрашивает он, приподнимая соусник.

Каждый из нас молча качает головой, не желая даже смотреть в его сторону. Джесс от одного его вида слегка зеленеет.

— Церемония могла бы помочь нам пережить его смерть, — спустя какое-то время делает новую попытку Джесс.

— Пожалуй, нам стоит обдумать это, — неожиданно соглашается СиСи.

Тим задумывается.

— Когда умерла моя мама, похороны стали для меня своего рода финальной точкой. И это может дать тебе шанс выплеснуть свои чувства, Иви.

Я удивлена такой перемене в их настроении, особенно со стороны Тима, хотя удивляться не стоит. В глубине души он всегда был чувствительным. И он прав. Возможно, это принесёт хоть какое-то облегчение? Хоть что-то, на чём мы все сможем сосредоточиться.

— Мы можем устроить всё через несколько дней? — спрашиваю я. — Где-нибудь у камышей, подальше от дома.

— Я займусь украшениями, — вызывается Джесс.

— А после этого, я считаю, нам нужно уехать, — заявляет СиСи. — Здесь произошло слишком много «несчастных случаев», и мне это место просто не кажется… безопасным.

— Хьюго больше нет. Мы можем провести остаток лета вместе, — говорю я, чувствуя, как подступает тревога. — Мы нужны друг другу.

— А что, если это был не он? — допытывается СиСи. — С чего вдруг газонокосилка переехала его, если за рулём никого не было?

— Она была старой, тормоза отказали, она потеряла управление и влетела в него, — говорит Тим. — Никто ничего не мог сделать. И что, по-твоему, делать Иви, если вы уедете? Это её дом. И если на то пошло, куда вы вообще планируете податься? Ты, смотрю, уже всё продумала.

— Но вдруг это не было случайностью? — упорствует СиСи. Джесс медленно встаёт и направляется к комоду. — Мы с Джесс подумывали рвануть в Италию на остаток лета. Куда-нибудь в Рим или в Тоскану.

— То есть вы собираетесь просто бросить нас с Иви здесь, среди изувеченных трупов и этого блядского оленя, а сами упорхнёте жрать пасту? — цедит Тим.

Я чувствую облегчение от того, что Тим, по крайней мере, не собирается меня оставлять. Но я не могу поверить, что СиСи и Джесс

— Может, нам стоит ещё немного подумать над этим, — робко подаёт голос Джесс.

— Мы видели, как он умер, — отрезает Тим. — Мы все созерцали это собственными глазами.

— Здесь творится что-то странное, — упрямо стоит на своём СиСи.

— Ребята, а кто-нибудь раньше замечал эту картину? — Джесс разворачивает к нам чёрно-белый снимок в толстой чёрной рамке, который она только что взяла с комода. — По-моему, это парень из Котерии твоей бабушки, Иви. Он сидит на газонокосилке.

— Никогда её не видел, — бросает Тим.

— Обычно её здесь нет, — медленно произношу я и наклоняюсь вперёд, пытаясь получше её разглядеть.

— А кто-нибудь вообще замечал, что каждый раз, когда происходит несчастный случай, поблизости обязательно оказывается какая-то картина, связанная с Котерией? — спрашивает Джесс. — Может, они пытаются нам что-то сказать. Что там за штука с проклятием Котерии, которую мы откопали несколько дней назад? Вдруг оно настоящее?

Мы все уставились на Джесс. Она права. Я ведь даже видела имя бабули, выцарапанное на вешалке для дичи.

— А если мы уедем, что тогда? — спрашивает Тим, готовый и дальше продолжать борьбу. — Они за нами увяжутся? Или подставят нас, указав на тела Мадлен и Хьюго в мавзолее? Как по мне, если за нами кто-то охотится, нам нужно оставаться здесь и держать эту блядскую ситуацию под контролем, пока мы не выясним, кто это, и не убедимся, что они больше не смогут нам подгадить. Вы так не думаете?

— Мы не можем уехать, — шепчет Джесс, её голос звучит мрачно, пока она неотрывно смотрит в свой телефон. — Гляньте.

Появился пост от окружения Мадлен. Они не могут выяснить, в каком именно рехабе она находится. Они подозревают, что её нет ни в одном. Они напуганы тем, что никто не знает, где она.

— Вот и всё, значит, мы должны оставаться здесь, — подтверждает Тим. — Если мы уедем, это может привлечь к нам лишнее внимание или покажется, будто нам есть что скрывать. Мы обязаны провести самое обычное лето в Д'Олобелль.

Я уже собираюсь согласиться, как вдруг Джесс начинает визжать. Я перевожу взгляд на неё: глаза у неё буквально вылезают из орбит, а из горла от какого-то ужаса непрерывной тонкой нитью тянется истошный высокочастотный звук. Я прослеживаю за направлением её взгляда и смотрю на её тарелку, где не меньше тридцати тараканов ползают друг по другу, давясь в попытках выбраться за пределы её ужина.

Медленно я опускаю глаза на собственную тарелку, хотя заранее знаю, что там обнаружу. Целое полчище тараканов выползает из сердцевины артишока в самом центре моей порции — ровно то же самое происходит и у всех остальных. Они кишат по всему столу, пульсируя и копошась сплошной массой.

Все как один резко отодвигают стулья от стола. Я же остаюсь сидеть на месте, заворожённая проклятием Котерии. Я думаю об останках Хьюго, которые всё ещё лежат там, снаружи, смешавшись с землёй — кусочках, превратившихся в такой фарш, что их невозможно было собрать. Теперь это пища для насекомых, лисиц, ночной темноты… и, быть может, для этих тараканов тоже.

Глава 32

В темноте спальни мне кажется, будто я вижу очертания Хьюго на матрасе рядом со мной или слышу его дыхание. Но затем я осознаю, что это Джесс. Она не хотела оставлять меня одну, поэтому легла спать здесь, со мной. Тот факт, что это не Хьюго, накатывает на меня новой волной скорби. Я больше никогда не повернусь на другой бок, чтобы положить руку ему на спину, и больше никогда не почувствую его тёплую влажную кожу рядом со своей.

Я чувствую себя пассивным наблюдателем собственной жизни. Я так и не уснула, но при этом без понятия, сколько уже лежу в темноте. Мир перевернулся с ног на голову, и всё же жизнь просто продолжается. Даже пока я здесь, всё идёт своим чередом.

Телефон показывает три часа ночи. Льняные шторы влетают в спальню под порывами ночного ветерка, который со свистом гуляет по Д'Олобелль, выветривая из его коридоров события ушедшего дня. Я встаю и подхожу к проёму открытых французских окон, встав под поток лунного света. Меня бросает в озноб: руки покрылись мурашками, а по спине струится пот. Я убираю с лица волосы, прилипшие к щекам, — возможно, я заболеваю. Я пристально вглядываюсь в безмятежную темноту, задаваясь вопросом: знает ли Хьюго, что он всё ещё там, снаружи, и знает ли Хьюго вообще хоть что-нибудь?

В Д'Олобелль тихо, но я знаю, что есть как минимум один человек, который сейчас бодрствует. С тем же успехом я могу пойти и отыскать его.

Есть так много вещей, которые делают Тима Тимом. То, как хмурится его лоб во время чтения, когда он держит книгу в одной руке, а в другой сжимает сигарету. Очки, примостившиеся на носу, — круглые, золотые, в тонкой металлической оправе; они увеличивают его красивые тёмные глаза. Его короткие светло-каштановые кудри мерцают в пламени свечи, при свете которой он читает. На нём снова папин шёлковый смокинг тёмно-красного цвета, подпоясанный длинным шнуром с горчичными кистями; его рукава слегка широкие и эффектно смотрятся на запястьях, а лацкан приподнят — изысканно, но с лёгкой небрежностью. Он сидит за папиным столом в папином кресле, закинув лодыжку на колено, перелистывает страницу и подносит сигарету к губам. Фильтр вдавливается в его нижнюю губу, оставляя след, похожий на подушечку, которая не вернёт прежнюю форму ещё долго после того, как сигарета исчезнет.

— Не спится? — спрашивает Тим, но не поднимает глаз на меня, стоящую в дверном проёме. Он просто продолжает читать.

— Нет, — вздыхаю я, проходя вглубь комнаты. — Тебе тоже?

— Думаю, можно смело ставить на то, что пока все остальные спят, я буду бодрствовать, — Тим наконец переводит взгляд на меня, когда я присаживаюсь на край папиного стола. Холод зелёной кожи приятно ощущается сквозь ночную рубашку. Он откладывает в сторону кожаный переплёт первого издания «Маленьких женщин».

— После смерти мамы я ненавидел, когда люди спрашивали, как я себя чувствую. Так что я не стану спрашивать, — произносит Тим. — Но я хочу, чтобы ты знала: я рядом.

— Спасибо, — отвечаю я, расправляя лацкан на его смокинге. Я задерживаю там руку на мгновение, прижав ладонь к ткани и наслаждаясь утешительным ощущением шёлка на моей коже.

Тим разворачивается в кресле. Это движение настолько мимолётное, почти неощутимое, но теперь мы оказываемся лицом к лицу. Его рука на секунду замирает, прежде чем он стирает слезу с моей щеки своим большим пальцем. Я осознаю,

Медленно его большой палец скользит по моей коже к губам, замирая посреди них и едва заметно надавливая. Они приоткрываются, и меня затапливает желание, а пальцы на ногах сжимаются в голодном предвкушении. Я повторяю его движения, прижимая собственный указательный палец к подушечке его нижней губы — туда, где ещё недавно видела сигарету. Мне хочется оставить след. Мне хочется, чтобы он это почувствовал.

Его взгляд на мгновение опускается, когда он перемещает другую руку к моему правому колену. С той же ловкостью, с какой он раскрыл мои губы, он протискивает ладонь выше, между моих бёдер. Я судорожно вздыхаю. Тепло моего дыхания смешивается с его, когда он прижимается своим лбом к моему. Из моей груди вырывается глубокое, тяжёлое дыхание, а в ногах разливается покалывание, когда он разводит их в стороны, и его пальцы зарываются между тёплой и влажной плотью моих бёдер. Я умоляю его одновременно и ускориться, и замедлиться, но в этот самый миг в коридоре снаружи раздаются шаги.

Мы отпрянули друг от друга, словно куски земли, расколотые землетрясением.

Тим тут же вскакивает. Я же обнаруживаю, что не в силах пошевелиться: голова идёт кругом, а сердце пытается вырваться наружу. Я делаю несколько глубоких вдохов, чтобы взять себя в руки, прежде чем подойти к книжному шкафу на другой стороне комнаты, цепляясь за твёрдые предметы, пока весь мир уходит у меня из-под ног.

Глава 33

Моё отражение в позолоченном зеркале спальни напоминает мне маму на похоронах бабули. Наверное, потому что на мне то самое платье от «Оскар де ла Рента», которое она тогда надевала, да и на поддержание своей молодости она ежегодно тратит тысячи. Я помню, как папа отчитывал её за то, что она спустила столько денег на платье ради похорон женщины, которую даже не любит, а она в ответ заявила, что хочет выглядеть на все сто, провожая старую суку в могилу, и вообще это её личное дело, на что тратить его алименты.

— Нам нужно дать ей немного времени, — тихо говорит СиСи, мягко коснувшись плеча Джесс.

— Ждём тебя внизу, — произносит Джесс, наклоняясь и целуя меня в макушку.

— Ты выглядишь потрясно, — добавляет СиСи, сжав мою руку на плече.

Они оставляют меня одну, наедине со своим отражением в зеркале. С тех пор как он погиб, я почти не оставалась одна. Джесс, СиСи и Тим последние несколько дней были рядом. Это напомнило мне лето, когда мои родители разводились и друзья точно так же сплотились вокруг меня. И, с тех пор как Хьюго не стало, больше никаких инцидентов не происходило. Даже СиСи начала понемногу расслабляться.

Я тянусь за бронзером. Мои щёки всё ещё бледные, а Хьюго терпеть не мог, когда я выглядела бледной. Я открываю золотую пудреницу, собираясь нанести немного средства на свои мертвенно-бледные щёки, как вдруг замечаю на прессованной пудре маленький круглый кусочек бумаги. Я снимаю его с футляра и читаю слова, написанные в самом центре:

«Я вижу тебя х»

— Мадам Иви, ритуал готов к началу, — голос Бёртона отвлекает меня от мыслей. — Разрешите заметить, это платье вам очень к лицу.

Дом ещё никогда не казался таким беспокойным: он постоянно стонет и скрипит. Бёртон обнаружил, что в кладовой обосновалось целое семейство мышей, да и пятна плесени по стенам теперь ощущаются как-то отчётливее, чем раньше. Она расползается точно гниль, пуская свои споры глубоко в толщу стен. Возможно, я просто не замечала этого, пока Хьюго занимал всё моё внимание. Бывали дни, когда я вообще ни о чём другом думать не могла. Но моя скорбь по нему не была чем-то новым или внезапным. Она тихонько зрела внутри, выжидая своего часа. Теперь оплакивать его наконец-то стало прилично, но это вовсе не значит, что я уже не горевала по нему долгие месяцы, а то и годы. Я потеряла не просто физическое воплощение Хьюго. Я потеряла хорошие воспоминания о нас, какие у меня когда-либо были.

Мы с Бёртоном подходим к камышам последними. Мои друзья выстроились у самой кромки воды. Тим в чёрном костюме и очках «Рей-Бэн», Джесс в ещё одном чёрном мамином платье, а СиСи в комбинезоне от «Диор». Джесс сжимает мою руку в знак солидарности, точно так же, как и в детстве.

Тим встаёт по другую сторону от меня. Я пытаюсь поймать его взгляд, но он смотрит строго перед собой, нервно перебирая пальцами в карманах. Может, он хочет взять меня за руку, но считает, что сейчас это неуместно.

Джесс кивает в сторону странной конструкции, сооружённой из палочек от мороженого, сверху которой закреплена распечатанная фотография лица Хьюго, а вокруг вставлены сорванные в саду розы. Всё это дожидается момента, чтобы быть спущенным на воду.

— Мы подумали, нам нужно хоть что-то, что символизировало бы Хьюго, учитывая, что больше… ничего особо и не осталось, — говорит она.

— Мне нравится, — мои слова звучат глухо и неровно. Меня немного подташнивает, и на секунду мне кажется, что к горлу подступает желчь, но это оказывается лишь крошечной отрыжкой горьким воздухом, поднявшимся по трахее.

СиСи ставит маленькую свечку в самый центр этой хлипкой конструкции и зажигает её. Интересно, СиСи и Джесс всё ещё планируют бросить меня здесь, в этом доме, наедине с моей скорбью? Я помню, как читала дневник бабули о том лете, когда погиб её первый возлюбленный. О том, как она осталась здесь совсем одна, и дни сливались один с другим, пока она погружалась во тьму.

— Мы подумали, ты, возможно, захочешь сама подтолкнуть его по воде, — предлагает СиСи. — Это могло бы стать своего рода символом того, что Хьюго отплывает навстречу своему следующему жизненному этапу.

Я не могу сдержать воображение и представляю, как Хьюго на том свете вовсю блядует и отлично проводит время. Интересно, он там снова с Мадлен? Эта мысль уязвляет меня ревностью, и слёзы катятся ещё быстрее, чем прежде.

— Это так красиво. Спасибо вам, — произношу я.

Я опускаю хлипкую конструкцию в пруд, слегка покачиваясь, так что Тиму приходится придержать меня, затем слабо подталкиваю её вперёд. Какое-то мгновение мы наблюдаем, как плот дрейфует по усыпанной солнечными бликами воде, но камыши мешают его продвижению, и он застревает. Деревянные палочки уже начинают пропитываться тиной на поверхности пруда, прежде чем порыв ветра снова гонит его дальше.

— Хочешь сказать несколько слов, Иви? — спрашивает Джесс.

Я качаю головой, глядя, как плот бесполезно

Тим откашливается:

— Мы с Хьюго познакомились, когда учились в седьмом классе. Он был первым парнем, с которым я по-настоящему подружился. Он был готов сделать для тебя что угодно, всё, что тебе было нужно. Он всегда меня поддерживал. Он был весёлым, он был добрым, он был легендой.

СиСи прищуривается в сторону Тима — вероятно, потому, что всё, что Тим только что наговорил чушь собачья.

— Я тоже хочу кое-что сказать, — произносит Джесс, слегка шмыгая носом. — Хьюго любил Иви. Она была для него всем. Я так благодарна ему за то, что он любил мою лучшую подругу.

Слёзы душат меня. Я вспоминаю, как мы с Джесс и Тимом играли здесь, когда были маленькими — камыши тогда были почти с нас ростом. Мы целыми днями пели, вили гнёзда и плели венки из маргариток.

— Покойся с миром, дорогой Хьюго, — выдавливаю я, скорее потому, что чувствую себя обязанной это сделать.

— Покойся с миром, здоровяк, — говорит Тим, целуя кончики пальцев и махая рукой миниатюрному погребальному костру.

— Покойся с миром, — шепчет СиСи.

— Покойся… — начинает Джесс, но заходится в рыданиях.

Я целую свои дрожащие пальцы и вскидываю их в сторону плота как раз в тот момент, когда он с толчком замирает рядом с очередным островком сухих камышей. От пламени свечи вспыхивают камыши, точно дешёвое синтетическое платье на костре. Мы все в ужасе наблюдаем, как языки пламени облизывают лицо Хьюго. Бёртон бросается вперёд с переносным огнетушителем. Но уже слишком поздно. Всё, что остаётся — это горстка обугленных обрывков: сиротливый клочок уха, крошечный кусочек подбородка.

Прямо как в реальной жизни.

Глава 34

Небеса разверзаются как раз в тот момент, когда Бёртон наливает последнюю «Палому». Дождь разбавляет напитки своей кислотой, пока мы мчимся к дверям гостиной. Джесс хватает меня за руку, мокрые пальцы скользят друг по другу, пока мы вместе бежим в дом. Мы пили весь день в честь Хьюго, изо всех сил стараясь вспомнить о нём хоть что-то хорошее и одновременно осознавая, как сильно каждого из нас он подставил в то или иное время. Во многих смыслах мы с Джесс сейчас близки как никогда.

Мы стоим, промокшие до нитки, посреди гостиной; смокинги и платья облепили тела от дождя, а с подолов капает прямо на старинную мебель с вековой историей. Бёртон уже разжёг камин — словно предвидел этот ливень и резкое похолодание, последовавшее сразу же, как только солнце скрылось за лесом. Джесс дрожит. Она сдёргивает с плеч промокший палантин и вешает его сушиться на каминную решётку перед самым огнём. У проигрывателя СиСи выбирает одну из старых джазовых пластинок папы, поднимает иглу и опускает чёрный винил на крутящийся диск. Раздаются первые переливы музыки, сливаясь с шумом дождя. Тяжёлые капли бьют по гравию снаружи, попадая в такт музыки.

На другом конце комнаты Тим сидит в одном из старых кресел, закинув левую лодыжку на правое колено, с бокалом виски в правой руке. Эта поза так и излучает уверенность. Иногда я задаюсь вопросом: неужели я единственный человек, который видит скрывающуюся за этим уязвимость? Я весь день едва заставляла себя смотреть в его сторону. Я снова отвожу взгляд, наблюдая, как Джесс проводит рукой по плечу СиСи, пока те возятся с настройками колонок проигрывателя, и устраиваюсь на кушетке.

— Я умираю с голоду, — говорит СиСи, явно оставшись довольной звуком. — Спущусь на кухню, узнаю насчёт ужина.

— Ты могла бы просто отправить нам какие-нибудь закуски на старом кухонном лифте, — предлагаю я, указывая на крошечную дверцу малого подъёмника в углу столовой, который установили ещё в 1880-х годах и который всегда так сильно завораживал Тима.

— О ДА!!! — восклицает Тим, хлопая в ладоши, и его глаза загораются. — Мы же не пользовались этой штукой всё лето!

— Я мигом! — СиСи радостно вылетает из комнаты.

Свет в гостиной мягкий, он собирается островками под тёплыми абажурами с бахромой и струится по сине-белым фарфоровым лампам на столиках из красного дерева, покрытых многолетними следами от чайных чашек и кофейных колец. Дождь смывает тучи, и сквозь их редеющие края начинает пробиваться оранжевый отблеск заходящего солнца. Я делаю глоток из своего бокала, покрытого снаружи застывшими каплями воды. В комнате никто не разговаривает, слышно лишь потрескивание дров в камине.

Кухонный лифт с грохотом и скрипом оживает. Я слышу шаги СиСи по каменной лестнице из кухни, а затем по полу прихожей — она бежит наперегонки со старым шумным подъёмником прямо к гостиной.

— Он здесь! — визжит Тим. Лифт с глухим стуком прибывает в тот самый миг, когда запыхавшаяся СиСи влетает в дверь.

Тим пытается рвануть створку лифта на себя, но у него не выходит поймать нужное движение.

— Дай я, — говорю я, подёргивая деревянные дверцы, пока они плавно не расходятся в стороны, открывая нашему взору зрелище, которое заставляет всех отпрянуть.

Внутри подъёмника, прямо рядом с закусками, которые СиСи раздобыла на кухне, лежит кусок плоти Хьюго. Ошибиться невозможно. На коже отчётливо видна та самая парная татуировка, которую Тим набил Хьюго и себе в прошлом году.

Раздаётся шуршащий звук: Джесс слишком сильно дёргает нить жемчуга на шее, та рвётся, и бусины со стуком разлетаются в разные стороны. Тим ахает, зеленеет и тут же падает в обморок прямо на кушетку, которую я только что освободила. Я бросаюсь к нему и принимаюсь обмахивать старым экземпляром справочника «Современные манеры от Дебретта», изо всех сил стараясь не смотреть на содержимое кухонного лифта.

— Что там?! — тяжело дыша, СиСи заглядывает через наше плечо и в ужасе отстраняется.

Нам требуется несколько минут, чтобы прийти в себя. Тим возвращается в сознание так же театрально, как и потерял его: едва открыв глаза, он тут же блюёт в ведёрко для шампанского.

— Этого там не было, когда я отправляла лифт наверх! — восклицает СиСи.

Тим недоверчиво прищуривается в их сторону:

— А как ещё оно там оказалось? Мы все слышали, как кухонный лифт поднимался ровно в то же время, пока ты бежала по лестнице. Ни у кого другого просто не хватило бы времени, чтобы туда нагадить.

— Что ты, блять, такое несёшь?! — СиСи выглядит взбешённой.

— Ровно то, что сказал, — Тим садится, игнорируя мои попытки обмахивать его. — Ты была единственной, кто загружал этот лифт.

Я чувствую, что должна вмешаться, но мой желудок всё ещё выворачивает наизнанку.

Я краем глаза вижу, как Джесс тянется рукой внутрь малого подъёмника, но я слишком напугана перепалкой СиСи и Тима, чтобы отвести от них взгляд.

— Без понятия, — отрезает Тим. — Но раз уж мы решили, что за всем предыдущим дерьмом стоял Хьюго, то почему это произошло сейчас? И что это, блять, вообще значит?!

Я собираюсь подать голос, но СиСи меня перебивает.

— Что, теперь ты думаешь, будто я и за всё остальное в ответе?! — кричат они.

— На воре и шапка горит! — орёт в ответ Тим. — Погоди-ка, а не ты ли случайно нашла чертежи оленьей головы?

СиСи молча и свирепо буравит его взглядом, пытаясь взять себя в руки.

— Знаешь, что… Я думаю, нам с Джесс пора убираться отсюда.

Джесс резко оборачивается на то, что застало её врасплох.

Тим встаёт с дивана и надвигается на СиСи:

— Уехать? Как удобно! Свалить как раз в тот момент, когда на тебя пало подозрение!

— Или уехать как раз тогда, когда начинается новое дерьмо, чтобы самой в нём не увязнуть! Очевидно же, что тот, кто это сделал, хочет перевести стрелки на меня. Но это была не я. А ты слишком туп, раз с потрохами заглатываешь их наживку! — кричит СиСи. — Я уезжаю не потому, что пытаюсь уйти от подозрений. Я уезжаю, чтобы спасти свою шкуру в буквальном смысле! — Они жестом указывают на открытую дверцу лифта.

— О господи, так это ты, да? Я только что сомневался в своём лучшем друге и обвинил его в куче вещей, которые натворила ты?! — Тим обхватывает голову руками.

— Да ты сомневался в своём «лучшем друге» задолго до его смерти! Ты ненавидел его за то, как он поступал с Иви, потому что сам её любил! Тоже мне, «лучший друг». Если здесь кого и стоит подозревать, так это тебя!

Я уставилась на пятна чёрной плесени на потолке гостиной, на то, как соединяются их споры. Если прищуриться, они почти складываются в злобную гримасу. На секунду мне кажется, что это лицо Мадлен, пока чёрные точки снова не расплываются в сплошное мутное пятно. Я так устала.

— Я?! — ревёт Тим. — ПОЧЕМУ Я?!

— Джесс, нам нужно уезжать! — настаивает СиСи. — В этом доме творится какой-то пиздец, нам пора убираться. Если мы останемся, то все закончим как Хьюго! — Она хватает снимок старой Котерии у камышей с огромной дохлой рыбой. — Мёртвая плоть! Видите? — Она тычет пальцем то в картину, то в кухонный лифт. — Мёртвая плоть! Проклятие Котерии реально!

— Чушь собачья! — кричит Тим. — Интересно получается. Ты была слишком «разумной», чтобы верить в призраков, но едва на тебя пало подозрение, ты сразу во всё уверовала — просто потому, что теперь пальцем тычут в тебя!

— СЛИШКОМ много совпадений! — парирует СиСи, а затем немного сбавляет тон. — Послушай, я не знаю, заметил ты или нет, но сообщения прекратились после Мадлен. Инциденты продолжаются, а сообщений больше нет. Тим, я говорю это ради твоего, и ради нашего блага. Н нужно уехать.

— Но ведь это всё делал Хьюго, — подаю голос я. Мой голос звучит далеко не так громко, как у Тима или СиСи. — Джесс? Ты ведь не хочешь уезжать, правда?

— Конечно, нет! — заявляет Джесс, к большому раздражению СиСи. — Прости, СиСи, очевидно, что я не считаю тебя виновной! Но я также не хочу бросать Иви одну! Не тогда, когда мы ей нужны, ей нужны её друзья!

Тим вскидывает руки к небу:

— Ну наконец-то она проявила характер!

СиСи с грохотом ставит свой бокал на подставку на крышке рояля.

— Вы все просто невыносимы! Я пытаюсь спасти ваши жизни!

— Если ты уедешь прямо сейчас, то надеюсь, твоя жизнь будет долгой и счастливой, потому что больше ты обо мне не услышишь, раз уж ты нас бросаешь, — отрезает Тим.

— Меня это устраивает, — бросает СиСи и поворачивается к Джесс. — Поехали со мной, Джесс, мы могли бы так здорово провести время, записаться в класс живописи в Италии. Тебе это пошло бы на пользу!

— Я не понимаю, что происходит, зачем вообще кому-то уезжать? — плачу я. — Тебе не нужно ехать в Италию, чтобы рисовать, Джесс. Ты можешь рисовать здесь.

СиСи издаёт короткий смешок, который кажется мне обидным и совершенно излишним.

— Я остаюсь, — заявляет Джесс, вызывая у СиСи приступ ярости. — Иви нуждается во мне. Я не могу оставить её в таком состоянии. Никогда этого не делала и не сделаю. Мы лучшие подруги.

Я знаю, что она смотрит на меня, но мир крутится слишком быстро, чтобы я успела хоть как-то отреагировать.

— Я не могу уехать без тебя! Но я говорю тебе, что нам нужно убираться! — СиСи хватает её за руку, умоляя.

— Пожалуйста, — просит Джесс. — Просто останься ещё на пару дней, СиСи? Всё будет хорошо, вот увидишь.

— Да ты хотя бы подумай над моими словами! — умоляет СиСи. — Ничто из этого не является несчастным случаем.

— Когда этот лифт поднялся, мы все были прямо здесь. Мы видели друг друга, — настаивает Тим. — Единственной, кого тут не было, была ты, и сейчас только ты пытаешься свалить, списывая всё на какое-то потустороннее проклятие.

— Я лучшая подруга Иви, — повторяет Джесс. — Я защищаю её, всегда защищала и буду защищать.

— Аргх! Да мы здесь, блять, как подстреленные утки!!!

СиСи в ярости вылетает из комнаты.

Я жду, что Джесс бросится за ней, но вместо этого она просто молча сидит в кресле у рояля, потягивая свой напиток. Бокал, оставленный СиСи на крышке инструмента, исходит конденсатом, оставляя капли прямо на дереве, поэтому я поднимаю его. Но из-за влаги он намертво прилип к подставке. Когда я всё же отлепляю её, то замечаю под стеклом ещё один круглый клочок бумаги — точно такой же, как в моей пудренице.

«Я знаю тебя х»

Поместье Д'Олобелль, 13 июля 1965 года

Без Руфуса я уже не знаю, кому могу верить. Понимаешь, я начала видеть своих друзей в новом свете, начала замечать их маленькие секреты и предательства. Мне интересно, действительно ли хоть кто-то из этих людей дорожил мной, или всё это было лишь иллюзией, и теперь, когда его нет, правда начинает рваться наружу, на поверхность. В воздухе разлито постоянное беспокойство — даже ночью, даже когда ветерок гуляет по тёмным коридорам, даже когда я слышу, как мои предки смеются из рыцарских доспехов и урн с

Глава 35

Трудно объяснить, почему я спустилась в мавзолей. Наверное, мне хотелось снова побыть ближе к Хьюго. Знаю, странное желание, учитывая, каким деспотичным и лживым он был. Может, это мышечная память, а может, дело в том, что, несмотря ни на что, я просто не могу не скучать по нему. Я всего лишь человек.

После того как СиСи в ярости вылетела из комнаты, и мы все разошлись, я лежала на кровати, уставившись на записки. Я никому о них не рассказала. Они кажутся настолько предназначенными лично мне, что я невольно задаюсь вопросом: а не бабуля ли это, или Хьюго, или даже Мадлен шлют мне весточки из могилы? Кто-то сочтёт это глупостью или сразу отмахнётся, но для меня это утешение, на этой неделе случались более странные вещи.

«Я вижу тебя» — именно это Хьюго постоянно мне говорил.

Я ещё даже не дошла до самого мавзолея, нахожусь только в переходе, но воздух здесь, внизу, уже кажется более лёгким, чем наверху. Когда я подхожу к каменной двери, то обнаруживаю, что она открыта, а внутри сидит Тим — прямо на прямоугольной каменной гробнице, предназначенной для моей собственной кончины.

— Привет, — тихо говорю я.

Из источников света здесь только те, что висят на каменных стенах, несколько лампочек уже перегорели, так что тут довольно темно. Даже при таком слабом освещении я вижу влажный блеск в глазах Тима. Я обнимаю его за плечи, и он притягивает меня к себе. Мы застываем, прижавшись друг к другу, его мокрое от слёз лицо пачкает моё платье. Я чувствую, как его рука начинает скользить по моему позвоночнику, а пальцы касаются обнажённой тёплой кожи спины чуть выше линии выреза. Я утыкаюсь лицом в его шею, ощущая щекой удары его пульса. Мои губы касаются впадины у его ключицы — его кожа на ощупь кажется бархатной. И внезапно во мне просыпается голод. Я принимаюсь целовать его шею с той неистовостью, которую подавляла годами. Но Тим отстраняется, преданно заглядывая мне в глаза.

— Не думаю, что нам стоит это делать, — произносит он. Слёзы теперь катятся по его щекам уже совершенно не таясь. — Что подумал бы Хьюго?

— Хьюго до своей смерти изменял мне как минимум с тремя другими девчонками.

Слова вылетают у меня резко и хлёстко, и Тим выглядит потрясённым.

— Как давно ты знаешь? — спрашивает он. — Почему ты ничего не говорила? Почему ничего не сделала?

Он что, пытается переложить вину на меня как на жертву?

— Ты знал? — это звучит как вопрос, хотя на самом деле я в курсе уже несколько дней. Мне хочется услышать, как он скажет это мне в лицо, и какое оправдание он найдёт своему предательству. Из всех измен предательство Тима кажется самым болезненным.

У него хотя бы хватает совести напрячься и принять виноватый вид:

— Прости меня.

— Я думала, мы друзья. Думала, ты бы рассказал мне о подобном, если бы знал, — я застала его врасплох. Он растерян. — Кто ещё знал?

— Ну, я имею в виду… — начинает Тим, но я его перебиваю.

— Вы все знали, верно? Каждый из вас. Вы что, просто насмехались надо мной?

Он молчит так долго, что я почти чувствую, будто должна сама извиниться, просто чтобы сгладить углы. Словно это я здесь кругом виновата, хотя в глубине души знаю, что это не так. Затем его рука тянется ко мне. Я чувствую, как его пальцы снова очерчивают мою спину, на этот раз двигаясь вверх. Медленно поднимаются по шее к челюсти. Нежно, придерживая меня пальцем за подбородок, он направляет моё лицо к своему.

— Иви, нет, — он смотрит на меня с такой нежностью, какую, кажется, мне ещё никто в жизни не показывал. — Джесс не знала.

Не знаю, замечает ли он, что я вовсе не чувствую того облегчения, которого он, скорее всего, от меня ожидает.

— Никто над тобой не смеялся. Ты заслуживала кого-то гораздо лучшего, чем он. Мне тяжело это говорить, ведь он был моим лучшим другом, но, по крайней мере, теперь он мёртв, и ты это поймёшь. Ты идеальная, он так и не осознал, как ему повезло. Я хотел сказать тебе тогда вечером в ванной, но, когда попытался, просто не смог заставить себя стать тем, кто разрушит твой мир до основания.

На секунду я застываю в оцепенении. Кто-то только что произнёс слова, которые мне необходимо было услышать все эти годы. Я не сделала ничего плохого. Я была идеальной девушкой, и ему повезло, что я была рядом. Я здесь хорошая. Я чувствую, как становлюсь словно немного выше, свободнее. Во мне просыпается проблеск той меня, какой я была раньше — до того, как Хьюго начал сводить меня с ума, заставляя верить, будто я вообще ничего не стою.

— Пожалуйста, не ненавидь меня, — умоляет Тим, хватая меня за плечи. — Я этого не вынесу. Ты мне очень дорога, я меньше всего на свете хотел причинить тебе боль.

Он принимает моё молчание за злость.

— Пожалуйста, Иви, скажи хоть что-нибудь?

В его голосе слышится отчаяние. Я поднимаю голову и встречаюсь с ним взглядом. В этой своей уязвимости, обнажившей его истинную суть, он кажется сексуальнее, чем когда-либо прежде. Я протягиваю руку, запуская пальцы в его кудри, ласкаю мягкие волосы, а затем позволяю кончикам пальцев соскользнуть на его щёку и придвигаюсь ближе. Наши губы встречаются, и это ощущается так, словно мы оба наконец-то получили то, чего желали всю свою жизнь.

Его рука проскальзывает вверх по моему бедру, а мой рот снова жадно ищет ту мягкую ложбинку между его ключицей и шеей. Мне хочется целиком раствориться в его тепле, опасности и уязвимости. Мои пальцы нащупывают татуировку — точно такую же, как у Хьюго, — и на секунду я задаюсь вопросом, могу ли я действительно ему доверять. Но он прижимается губами к моему уху, щекоча своим дыханием. Из его горла вырывается тихий рокот удовольствия, после чего он шепчет:

— Почитаешь мне потом «Маленьких женщин»?

Он медленно опускает молнию на моём платье до самого верха ягодиц, и когда я сажусь на него верхом прямо на каменной гробнице, мамино платье от «Оскар де ла Рента» летит на пол.

— Иви, — Тим внезапно останавливается. — Прежде чем мы это сделаем, я должен тебе кое-что сказать. Я не хочу

— Конечно, — обещаю я.

Тим делает резкий вдох.

— Мне нужно, чтобы ты знала: я скрывал это от тебя только потому, что был обязан, я сделал это ради мамы. Но я боюсь, что ты меня возненавидишь.

Если это как-то связано с его матерью, значит, дело серьёзное.

— Я никогда не смогу тебя возненавидеть, — говорю я.

— Это хорошо, это очень хорошо, — бормочет Тим. — Потому что моя мама не умерла. Она не погибла в той аварии, её вообще не было в той машине. Я помог ей инсценировать собственную смерть.

Глава 36

Я включаю настолько горячую воду, что пар мгновенно заполняет комнату, от чего я больше не вижу своего отражения в зеркале. Я просто не знала, что сказать Тиму после его признания, и сбежала. Быстро, словно ошпаренная, неслась по переходу под его доносившиеся вослед крики, пока снова не оказалась в доме, а затем пришла сюда, чтобы принять ванну.

Пытаясь хоть немного успокоиться, я включаю маленькое радио, что стоит на выступе у самого края ванны. Звучащий из динамика Брамс с его агрессивными пассажами струнных не особо расслабляет, но кажется весьма уместным.

Я погружаю пальцы ног в воду — кипяток обжигает и колет кожу, но я всё равно опускаюсь ниже, наблюдая, как краснота ползёт по телу точно предупреждающий знак. Эта нестерпимая жара приносит облегчение. По крайней мере, я хоть что-то чувствую. Я соскальзываю в воду целиком, пока не ухожу под неё с головой, так что снаружи остаётся только лицо, а подбородок покачивается на поверхности.

Я лежу здесь, прислушиваясь к стуку и скрипу старых водопроводных труб и к тому, как они облегчённо вздыхают, стоит мне перекрыть краны пальцами ног. Струнные Брамса идеально вплетаются в эти звуки, заполняя паузы.

— Иви? — доносится из-за двери голос Тима, а следом раздаётся тихий стук его костяшек о дерево. — Иви, можно мне войти?

Музыка Брамса достигает своего крещендо: оркестр вступает с резкими, сокрушительными каскадами нот, создавая настоящий музыкальный хаос. Я вожу пальцами под водой, разглядывая сквозь рябь их покрасневшие, воспалённые кончики, но храню молчание.

— Иви, пожалуйста! Можно я всё объясню?

Я продолжаю молчать. Но он всё равно продолжает:

— Маме было стыдно. Девчонка, ради которой отец её бросил, была настолько моложе, что мама знала — у неё за спиной шепчутся абсолютно все. Ей надоело, что люди смотрят на неё с жалостью, она не хотела до конца своих дней оставаться в роли всеми брошенной и опозоренной жены. Поэтому она сделала подтяжку лица и увеличила грудь. Но хирург всё испортил. Результат был ужасным. И она решила, что единственный выход — уехать в Лос-Анджелес, начать там всё с чистого листа под другим именем и обратиться к местному специалисту по пластике.

— Она могла бы просто уехать, — отзываюсь я. — Ей незачем было инсценировать собственную смерть.

— Ей хотелось — какая ирония — спасти лицо. К тому же у неё всегда была тяга к драматизму… Я пошёл у неё на поводу, потому что она моя мама, она была совершенно раздавлена, и это всё, чего она от меня ждала.

— Мы же устраивали похороны! — мой голос срывается на крик. — Мы поддерживали тебя, ты ведь так горевал! — у меня перехватывает дыхание, когда я вспоминаю, насколько искусно Тим «горевал».

— Я просто делал то, что просила моя мама, — оправдывается Тим. — Делал это, потому что люблю её. Вспомни обо всём, на что ты сама шла ради Хьюго, потому что любила его.

И то правда, я ведь шла на уступки Хьюго. Закапывала трупы, подставляла саму себя, закрывала на всё глаза. Я столько всего натворила ради любви. Возможно, мне стоит дать Тиму шанс. Наверное, все мы со своими изъянами, и никто из нас не совершал идеальных поступков (уж точно не в этом доме), а главное — это то, что сейчас он доверился мне и открыл правду.

Я уже заношу одну ногу, собираясь выбраться из ванны, как вдруг на выступе сбоку раздаётся какой-то треск. Последнее, что я успеваю увидеть, — это летящий прямо в меня радиоприёмник. Грохот, всплеск. Искры заполняют ванну, электрические разряды прошивают воду, словно мелкая рыбешка уплывает от акулы, и Д'Олобелль погружается в полную темноту.

Глава 37

Тим влетает в дверь и находит меня на коврике для ванны. Вода в ванне застыла, дом погрузился в темноту. Где-то вдалеке Джесс и СиСи всё ещё орут друг на друга из-за отъезда: СиСи кричит, что они же предупреждали, что всё именно так и будет. Я слышу абсолютно всё.

Что? Вы думали, я труп? Ну, вообще, я была на волосок от смерти.

— Что произошло? — спрашивает Тим, протягивая мне полотенце и включая фонарик на телефоне, пока меня бьёт крупная дрожь. Я буквально успела выдернуть ногу из ванны за секунду до того, как радиоприёмник соприкоснулся с водой.

Он пристально смотрит на радио в ванне, затем переводит взгляд по шнуру к стене.

— Не трогай его! — вскрикиваю я.

— Я не идиот, Иви, — отрезает он. — Радио стояло здесь? — Он указывает на выступ сбоку ванны. Я киваю. — Что ж, эта часть бортика на пружине, глянь.

Я слежу за лучом его фонарика. Он прав: деревянная полка, на которой стояло радио, отскочила. Почти как клоун на пружине в коробке, разработанный специально для того, чтобы швырять вещи прямо в ванну.

— Это, должно быть, один из трюков Эдгара, — произношу я, и мой голос дрожит от страха, потому что прямо сейчас я вспоминаю: Тим знает этот трюк. Он только что притворился, будто видит это впервые, но ведь он и раньше ставил туда вещи, чтобы напугать меня, когда я была в ванне. Никогда ничего электрического — скорее игрушки, которыми он катапультировал в нас с Джесс.

— Ещё один «несчастный случай», — констатирует Тим. — Ты в порядке?

Я храню молчание, наблюдая за ним. Без понятия, как я не замечала этого до текущего момента. Ведь это Тим. Он знает этот дом, он знает меня, он хотел меня, он солгал про свою маму. Если он способен на всё это, если он может трахать меня сразу после смерти Хьюго, если он способен инсценировать смерть собственной матери и так натурально рыдать…

— Нам нужно выяснить, кто это делает, — Тим принимается мерить комнату шагами, почесывая подбородок.

— Я думаю, мы оба понимаем, что это

— Что?! — Тим выглядит потерянным и сбитым с толку, но он так выглядит уже несколько месяцев, всё это время притворяясь фальшивой сиротой. — Почему? О чём ты вообще говоришь? Иви?

— Я хочу, чтобы ты уехал, — повторяю я. — Я попрошу Бёртона помочь тебе собрать вещи.

Глава 38

— Ужин подан, — объявляет Бёртон из дверного проёма гостиной.

— Спасибо, Бёртон, — отзываюсь я с кушетки, где потягиваю мартини при тусклом свете свечей — это всё, что осталось в поместье после инцидента в ванной.

— До сих пор поверить не могу, что ты думаешь на Тима, — подаёт голос СиСи от проигрывателя, переворачивая старую пластинку с Бетховеном. — Всё это время? Вот почему он так отчаянно пытался повесить всё на меня, теперь-то понятно!

Джесс даже не поднимает глаз от выпуска «Вог» пятидесятых годов, который она откопала сегодня в туалете, лишь что-то неопределённо бурчит в знак согласия. Она переворачивает страницу с такой силой, что раздаётся звук, похожий на треск разрываемой бумаги. Я вижу, что между ней и СиСи после их недавних криков всё ещё царит прохлада. Но то, что я выставила Тима из дома, кажется, заставило СиСи немного расслабиться. Или даже повеселеть.

— Он натворил дел и даже не попрощался, — бормочет Джесс, покусывая ногти на большом пальце и разглядывая нижние юбки в журнале.

— Ну, лично я прекрасно обошлась и без его прощаний. Судя по всему, он собирался прикончить нас всех, и особенно Иви, — легкомысленно бросает СиСи. — Откуда нам знать, что он не вернётся?!

— Бёртон запер нас изнутри, он не сможет вернуться, — говорю я, делая глоток из своего бокала и пытаясь унять рой мыслей о предательстве, кружащийся в моей голове.

Джесс поднимает глаза:

— Но ты правда думаешь, что это Тим? Вся эта хрень с лифтом? Что он убил Хьюго и Мадлен? Оттяпал кончик пальца Иви? Тим? Как будто это не могла быть старая Котерия. Разве здесь раньше не жил фокусник? Наверняка это его призрак развлекается своими трюками. И разве ты не говорила, Иви, что нашла викторианскую резиновую утку рядом с радио? Это же явный знак от них.

Утка там действительно была, но она всегда там лежала. Тяжёлая викторианская каменная дура, которая, если бросить её в воду, камнем идёт на дно. Если бы Котерия действительно пыталась меня убить, они могли бы просто проломить мне ею череп.

— Ну, улики говорят сами за себя. СиСи правильно подметила, что Тим сегодня слишком быстро перевёл стрелки на неё из-за кухонного лифта, — рассуждаю я. — Он знал про эту полку, помнишь, как он разыгрывал нас в детстве? И он стоял прямо за дверью ванной, когда упало радио, словно заранее знал, что это случится.

— Думаю, дорогая, тебе пора завязывать со всей этой теорией про призраков Котерии, — с легкостью заявляет СиСи.

В то же мгновение портрет прабабушки Энид — представительницы Котерии за два поколения до нас — с грохотом срывается со стены, падая прямо им на ногу. Они вскрикивают от боли.

Джесс откладывает журнал.

— Видишь? — бросает она, проходя мимо нас по пути в столовую. — Не связывайтесь со старыми Котериями, а то они и до вас доберутся. Ну, по крайней мере, ты больше не пытаешься заставить нас уехать, и на том спасибо.

Мы с СиСи идём за ней.

— Не пытаюсь, но только потому, что сила в количестве. Нам нужно решить, что делать с тем фактом, что всё это натворил Тим. Что наш друг потенциально опасен, — говорит СиСи. — Мы ведь не можем просто оставить его бродить там, снаружи, учитывая всё, что он знает, и всё, на что он способен?

Коридоры Д'Олобелль скрипят и шепчутся о потерях последних дней. Два человека, которым я доверяла, предали меня, и я чувствую себя опустошённой. По крайней мере, полумрак от свечей скрывает чёрную плесень и сырость, которые во время штормов поползли вниз по потолку и стенам, хотя запах никуда не делся. Затхлость, застарелая вонь. В столовой дыра на моём портрете растрепалась ещё сильнее, превратив всё моё лицо в зияющую чёрную пустоту, поглощённую тьмой.

— Я не особо голодна, — вздыхает Джесс, усаживаясь за стол.

— Поешь — и полегчает, — подбадриваю я. — Мы все через многое прошли. Но теперь мы остались втроём, и нам нужно заботиться друг о друге.

На сей раз я занимаю место во главе стола. Это то самое место, где жизнь Мадлен оборвалась кровавыми брызгами, но также и место, на котором годами сидел Тим. Находясь здесь, я почему-то чувствую себя лучше, чем если бы просто разглядывала его пустые очертания. Мне необходимо вернуть себе своё пространство. Мы с СиСи и Джесс занимаем лишь крошечную часть этого огромного стола, но я хочу показать, что Котерия от этого не стала менее могущественной. Даже если наша Котерия сократилась всего до нас троих.

Джесс наливает красное вино до самых краёв наших бокалов — несусветная нелепость, которую Бёртон никогда бы не потерпел.

СиСи поднимает свой бокал вверх:

— За оставшихся Трёх Мушкетёров. И за истинную дружбу.

— За истинную дружбу, — вторим мы с Джесс как попугаи.

Мы втроём чокаемся бокалами, багровые капли пятнают белый лён, навевая воспоминания о крови Мадлен. Я чувствую боль в напряжённых мышцах щёк: мои губы растягиваются в неестественную улыбку, пока я пытаюсь выглядеть «нормально». Без Тима мне почему-то куда хуже, чем было без Хьюго. Без него здесь все мои движения кажутся неуклюжими и неправильными. Локти — слишком острыми, пальцы — слишком неповоротливыми вокруг этого бокала. Я всегда думала, что он будет со мной несмотря ни на что. Потерять Хьюго было тяжело, но потерять ещё и Тима, осознавать, что он пытался убить меня с помощью того радио, что он лгал мне… Это ощущается так, словно мне ампутировали конечность.

— Ночью обещали грозы, но в следующие несколько дней погода должна быть просто прекрасной, — улыбаясь, говорит Джесс.

— Лужайки останутся влажными, но сами дни будут солнечными! — поддакивает СиСи. — И мы обязаны чем-то себя занять!

— Нам нужно продолжать выкладывать посты и придумывать весёлые занятия на камеру, — добавляет Джесс. — Работаем в обычном режиме!

Я ошарашена их внезапным ярым энтузиазмом. Раньше мне казалось, что они обе считали предложение Хьюго бездушным и жутко аморальным. И всё же теперь, когда его не стало, они выглядят едва ли не взволнованными из-за этого.

— Мы могли бы усложнить задачу и устроить показ в стиле Котерии! — заявляет

Как по заказу, снаружи раздаётся раскат грома, за которым тут же следует вспышка молнии.

— Я тут работала над монологом для своего следующего прослушивания в RADA, когда до этого дойдёт дело, — произношу я с некоторым беспокойством. — С удовольствием бы вам его показала.

— Вот это настрой! — одобряет СиСи, а я лишь стискиваю зубы. — А я сочиняла новую музыку, которой тоже хочу поделиться. Джесс? Что ты принесёшь к столу Котерии?

— Я бы очень хотела поработать над картиной, где мы будем втроём, — Джесс улыбается нам обеим.

Она выглядит едва ли не весёлой. Похоже, ни одна из них не ощущает отсутствия Тима или Хьюго так остро, как я. Тим был здесь всю мою жизнь. Он всегда был рядом.

— До сих пор не могу поверить, что Тима больше нет, — срывается с моих губ прежде, чем я успеваю себя остановить, но в то же время я рада, что сказала это. Мы ведь не можем просто притворяться, будто ничего не произошло, верно? Почему они обе так спокойны?

— А я не могу поверить, что он убил своего лучшего друга, — произносит Джесс, уставившись на скатерть.

— Больше всего мне не по себе из-за Хьюго, — говорит СиСи, и её голос пронизан скорбью. — Мы ведь обвиняли его абсолютно во всём. Последнее, что он видел, — это нас, злых на него и клеймящих его убийцей.

Я встаю, поднимая свой бокал.

— За Хьюго, — произношу я, чувствуя, как к глазам подступают слёзы. — Возможно, он и не был великим человеком, но он определённо был не так уж плох, как мы думали. — Я поднимаю взгляд к потолку, словно он сейчас там, где-то наверху. — Прости, что винила тебя, малыш.

Джесс и СиСи присоединяются ко мне, поднимая свои бокалы к потолку. В комнате воцаряется неловкая тишина. Мы все делаем по глотку красного вина, размышляя о своих ошибках. Джесс улыбается мне той самой улыбкой, которая раньше согревала меня до глубины души, но теперь оставляет лишь ощущение холода. Я сажусь, чувствуя себя не в своей тарелке, лишней. Возможно, всё уже совсем не так, как прежде. Что, если пути назад нет?

Бёртон медленно вкатывает поскрипывающую тележку для ужина по ковру и останавливает её рядом со столом. В самом центре красуется большое серебряное блюдо, накрытое массивным куполом.

— Сосиски с пюре, — объявляет он, опустив руку в белой перчатке на серебряную ручку купола.

Я подавляю подступившее рыдание.

— Хьюго обожал сосиски с пюре, — шепчу я.

С театральным изяществом фокусника, достающего из шляпы голубей, Бёртон выдерживает паузу, зацепив обтянутым тканью пальцем серебряное кольцо на вершине купола. В комнате все затаили дыхание, воздух между обшитыми деревом стенами словно густеет. А затем купол поднимается.

Изуродованная голова Тима смотрит прямо на нас. Его глаза распахнуты, рот широко разинут и заткнут яблоком, точь-в-точь как у свиньи, зажаренной на вертеле. Джесс заходится в крике. СиСи судорожно хватает ртом воздух. Я прижимаю ладонь к губам, наблюдая за реакцией своих подруг, выискивая в них зацепки или признаки вины. Никогда ведь не знаешь, на что способны люди. Тебе может казаться, будто ты их знаешь, но на самом деле невозможно заглянуть в чужую душу и увидеть, какое зло там притаилось. Я не знаю, что сокрыто внутри моих подруг. Я знаю лишь то зло, что таится во мне самой, — ведь я с самого начала знала, что окажется на этом блюде.

Я знала это, потому что сама его туда положила.

Поместье Д'Олобелль, 14 июля 1965 года

Мне пришлось избавиться от ещё одного члена Котерии. Они портили абсолютно всё. Теперь остались только я, Роджер и Дейзи. Последние три живые мишени. Хотя мне очень хотелось бы, чтобы Дейзи наконец перестала реветь — её непрекращающийся пронзительный плач ужасно утомляет. Удивительно, что Роджер до сих пор не заметил, насколько сильным было её горе по Руфусу. Или насколько чертовски очевидным было то, что у этих двоих интрижка. А может, он всё понимал, но ему было просто плевать. Возможно, я одинока в своём предательстве. Д'Олобелль — это остров, и скоро я останусь его единственным обитателем.

«Д'Олобелль» происходит от латинского слова «Diaboli» — дьявол, и французского «belle» — прекрасный.

Прекрасный Дьявол.

Девять месяцев назад

— Черт, я оставила резинку для волос у бассейна, — говорю я, останавливаясь и глядя на своё запястье, пока остальные бегут дальше, в сторону общежития.

— Да не похер ли на неё? — Хьюго останавливается рядом со мной, запыхавшийся и дёрганный.

— Её могут счесть уликой, — произношу я, и паника в моём голосе звучит просто безупречно, даже если говорить так про саму себя. В RADA работают полные кретины. — Я просто быстро сбегаю назад и заберу её. Никто ещё ничего не заметил. Возвращайся в общежитие, я встречусь с тобой там.

Хьюго выглядит встревоженным, но я знаю, что он сделает так, как я говорю, потому что самое важное для него — спасти собственную шкуру. Так всегда было и будет.

Когда я захожу в зону бассейна, то вижу ровно то, что и ожидала. Эмбер сидит на бортике, потирая голову, с совершенно растерянным видом. Я ведь сказала остальным, что у неё нет пульса, когда вытащила её из воды. Сказала, что она, должно быть, потеряла сознание и упала, утонув до того, как мы успели вовремя заметить. И они купились. Чувство вины на лицах каждого было осязаемым, но на самом деле их волновали лишь они сами.

— Вот ты где, — говорю я. — А мы-то гадали, что тебя так надолго задержало.

— Ребята, а вы куда все ушли? — спрашивает Эмбер, сморщив нос.

— Мы вернулись в общежитие, помнишь? Ты сказала, что хочешь прибраться здесь, а мы ответили, что встретим тебя там. Мы с Джесс тайком провели парней, пока все остальные ушли. Ты идёшь?

— Да, конечно. Я, должно быть… отключилась или типа того, — медленно произносит Эмбер. Она пытается встать, но покачивается и снова падает на бортик. Я бросаюсь к ней на помощь.

— Оу, тише, лучше посиди минутку. Ты, должно быть, пригубила лишнего, — говорю я. — Слушай, а почему бы нам не зависнуть здесь ненадолго? Чисто вдвоём?

— Конечно, — соглашается Эмбер. Да она всё равно никуда бы и не ушла в таком невменяемом состоянии.

Я сажусь на бортик бассейна и сбрасываю туфли.

— Не хочешь присоединиться? — спрашиваю я. — Мне вот нужно немного освежиться.

Она без лишних вопросов и колебаний опускает ноги в бассейн, и мы вдвоём сидим, болтая ногами

— Слушай, я не давлю, но как думаешь, по кому ты будешь скучать сильнее всего? — я обхватываю лицо ладонями, давая ей подсказку.

— Ой, определённо по тебе, дорогая, — отвечает она с коротким смешком. — Без вариантов.

— Как мило, — улыбаюсь я. — Значит, не по Хьюго? А ведь ты трахалась с ним всё это время.

Голова Эмбер едва не слетает с шеи, когда она резко оборачивается ко мне с выражением шока и напускной невинности на лице.

— Можешь даже не пытаться притворяться, детка, — советую я. — Я знаю, что ты спала с моим парнем у меня за спиной и всё это время прикидывалась моей подругой.

— Я не единственная, — заявляет Эмбер, стервозно выгибая бровь, что мгновенно выдаёт её с потрохами. — Он и с Мадлен трахается. Но ты, наверное, и сама уже это знаешь.

Этого я не знала. Слова бьют под дых, но я изо всех сил стараюсь сохранить бесстрастное выражение лица. Не хочу, чтобы она поняла, что для меня это новость. Мне нужно, чтобы она думала, будто я полностью контролирую весь этот блядский цирк. Она смотрит на меня с таким вызовом, что это лишь упрощает то, что мне предстоит сделать дальше.

Я хватаю один из её обожаемых «Лабутенов» — туфли, в которых она, на мой взгляд, выглядит как бизнес-леди средних лет. Чистый стиль школы Мадлен, похоже, у них всё-таки много общего. Помимо моего парня, я имею в виду. Одним взмахом я впечатываю каблук ей прямо в висок, и она валится в бассейн, точно дешёвая тряпичная кукла.

Я бросаю туфлю следом за ней, наблюдая, как кровь из её головы хлещет в воду. Сейчас всё это выглядит подозрительно, но, когда я закончу, здесь не останется ни единого следа, кроме досадного несчастного случая.

На подготовку ушли недели, но мой предок, великий иллюзионист Эдгар Д'Олобелль, гордился бы мной. Первым делом через приложение на телефоне я взламываю систему управления бассейном. Там настроено абсолютно всё — освещение, очистка, — всё завязано на таймерах. Я возвращаю подачу питания в помещение с бассейном, и лампы мгновенно заливают всё ярким светом. Фильтры начинают гудеть, втягивая скопившуюся в воде грязь. Огромное электронное табло для соревнований по плаванию загорается над вышкой для прыжков, демонстрируя нулевой счёт.

Я перенастраиваю систему очистки, чтобы запустить химическую дезинфекцию раньше времени, и добавляю гораздо больше реагентов, чем обычно. Вполне достаточно, чтобы выжечь любые улики. Я иду к выходу, отряхивая ноги, чтобы они точно были сухими, обуваюсь и прихватываю шёлковый платок от «Эрмес», который сама же и подарила Эмбер. Подойдя к вышке, я резко дергаю за электронное табло. Оно едва держится — главным образом потому, что я неделями постепенно ослабляла винты, — так что поддаётся без труда. Требуется лишь слегка направить его, пока оно летит в бассейн. Свет снова гаснет, электрический ток с искрами и треском прошибает воду. Я иду к двери в своих туфлях на резиновой подошве, оставляя Эмбер позади после целой череды ужасных несчастных случаев, которые обрушились на неё. Бедняжка. Но после всего, что я узнала — особенно после того, что я откопала в её комнате, — у меня просто не оставалось иного выбора, кроме как прикончить её.

Я возвращаюсь в общежитие длинным путём, обходя здание сзади, чтобы немного растрясти адреналин. Но когда я заворачиваю за угол, звук чужих голосов заставляет меня застыть на месте.

— Нам нужно просто перетерпеть лето. Как только всё закончится, мы будем свободны. Свободны быть вместе.

Желчь мгновенно подступает к моему горлу. Я выглядываю из-за угла как раз вовремя, чтобы увидеть Хьюго и Джесс, слившихся в нелепом страстном объятии. Мой парень и моя лучшая подруга разрушают мою жизнь именно тогда, когда мне показалось, будто я всё исправила.

Поместье Д'Олобелль, 14 июля 1965 года

Бёртон говорит, что кровь уже отмыта, но я всё ещё её чувствую. Всё ещё чувствую, как она брызгала на мою кожу. Силу, с которой жизнь изливалась из моих друзей, пока я крала её у них. Вспышку удивления, охватившую меня. Контролировала ли я хоть что-то? Была ли я вообще той, кто здесь всем заправляет? Или всё изначально должно было закончиться именно так? После всех предательств моих друзей единственный способ для нас оставаться вместе — это их смерть. Здесь наши духи смогут упокоиться возле друг друга. Вместе. Навсегда. Проклятие реально, и оно велело мне убить моих друзей. Оно терзало каждого наследника Д'Олобелль с семнадцатого века, но я по глупости своей считала, что стою выше этого. Стоило нам приехать сюда этим летом, как я начала осознавать, что ошибалась, но останавливаться было уже слишком поздно. Всё уже было приведено в действие.

Бёртон, разумеется, мне помогал. Он подготавливал те самые трюки, которые сам Эдгар Д'Олобелль разработал столетия назад для своих иллюзий. Для самой первой Котерии, для самого первого проклятия. Эдгар называл их трюками, но они были больше похожи на ловушки.

Первым был Августус — мне нужно было избавиться от него прежде, чем я смогу приняться за кого-либо из Котерии. Это оказалось легко: оленья голова сорвалась и безупречно перерезала ему артерию. Мы все стали тому свидетелями — моя лёгкая закуска перед началом сезона. Затем были тарелочки для стендовой стрельбы, которые уложили Руфуса, — запущенные в него старым механическим автоматом на теннисных кортах. Он находился так далеко от дома, что никто не мог прийти ему на помощь, да и вообще никто не знал о случившемся, пока всё уже давно не закончилось. Само собой, нашла его Дейзи. Я наблюдала, как её сердце разбивается вдребезги — точно так же, как они с Руфусом разбили моё.

Следующей стала газонокосилка на дистанционном управлении, которая раскидала дорогого Томми по лужайкам, словно средство от сорняков, а ведь он всегда знал, что они замышляют, и даже не подумал мне рассказать. Затем мясные крюки, упавшие с потолка и пронзившие Роджера. Мне было бы жаль Роджера, если бы не то, как всего несколько месяцев назад он обманом лишил меня стипендии за портретную живопись, чтобы забрать её себе. Ну и, конечно, под конец я избавила от мучений Дейзи — я ведь не бессердечная. Я приберегла её напоследок, потому что в ней я разочаровалась сильнее всего. Топор, рухнувший на неё с её собственных рыцарских доспехов, приводился в действие системой шкивов. К тому моменту, как я добралась до неё, она уже понимала, что происходит. Роджер тоже понимал. Но они оказались недостаточно быстры.

Никто не в силах

И меньше всего — мои друзья.

«В душе царили холод, пустота и тошнота...»

«Падение дома Ашеров»

Четыре недели до вечеринки

Бёртон ждёт меня снаружи дома, сложив руки перед собой. Он и Д'Олобелль в точности такие же, как и всегда. Он ждал моего звонка, словно знал, что я свяжусь с ним. В конце концов, к кому ещё податься девушке, как не к своему дворецкому, когда она выясняет, что:

Её парень изменяет ей практически со всеми подряд, включая её лучшую подругу и её злейшего врага.

Её лучшая подруга подбросила ей в постель дохлого голубя. (Впрочем, она уже сорвала этой так называемой лучшей подруге планы на летнюю школу живописи в Италии, куда та тайком подала заявку, заменив её портфолио детскими рисунками пальцами из времён, когда им было по пять лет).

Её другой лучший друг солгал о смерти собственной матери и месяцами упивался всеобщим вниманием.

Четвёртая подруга лишила её шанса учиться в RADA, потому что хотела, чтобы из-за границы вернулся человек, которого они едва знали, предпочитая его ей — той, кого они знали семь лет и кто был к ним по-настоящему щедр.

Котерия предала меня. Лжецы, все до единого.

— Давайте наметим порядок действий, мадемуазель Иви, — произносит Бёртон, увлекая меня в дом и неся небольшую сумку, которую я прихватила для ночёвки.

Дневник бабушки Аллегры уже подсказал мне, что нужно делать, а Бёртон изначально был готов стать моим верным помощником, используя ловушки и трюки Эдгара Д'Олобелль для устранения моей Котерии — точно так же, как тот использовал их сначала для развлечения, а затем для устранения собственной Котерии в семнадцатом веке. Против традиций не попрёшь. Стоит нам всё подготовить, и ловушки будут ждать своего часа к лету, когда, как опять же диктуют традиции, я останусь единственным уцелевшим членом Котерии.

Когда я впервые прочитала про проклятие в бабушкином дневнике, это показалось мне абсурдом. И всё же, меньше, чем год спустя, я стою здесь и планирую истребить собственную Котерию, как велело проклятие. Мне никогда не понять, почему бабушка не прислала мне этот дневник сама, почему мне пришлось разыскивать его именно так.

— Мы начнём с Дейзи, поскольку в этом деле замешаны и вы сами, — наставляет Бёртон, направляясь к лестнице.

Проходя мимо, я машу рукой собаке по кличке Бабуля, и Бёртон идёт вперёд.

— С Дейзи всё непросто. Топор готов. Если вы наступите на левый носок доспехов, топор и сами доспехи рухнут. Но вы ОБЯЗАНЫ упасть влево, иначе рискуете отрубить себе палец или типа того. Хотя, само собой, в случае чего я смогу пришить его вам обратно, — объясняет Бёртон.

— Может, тогда так и сделаем? — предлагаю я. — Будет выглядеть реалистичнее, если все остальные окажутся изувечены, то и мне не помешает получить небольшое ранение.

— В таком случае, позволю себе предложить вам падать прямо на доспехи. Так вы потеряете лишь кончик пальца на руке или ноге, а не всю конечность целиком, — говорит Бёртон. — Но должен признать, вы правы. Никто не вызывает столько сочувствия, сколько тот, кто сам едва спасся.

Резонно. Он ведёт меня обратно вниз по лестнице.

— Газонокосилка и тарелочки для стрельбы управляются дистанционно — это более современные дополнения к комплекту, собранные вашей бабушкой, — рассказывает он. — У Аллегры было потрясающее чувство юмора. Через неделю укротитель животных передаст змею. Мясную раму нужно всего лишь отрезать, чтобы она сорвалась. Радио готово на случай, если вы захотите его использовать. Это может послужить неплохим отвлекающим манёвром, если начнут закрадываться подозрения. Оно упадёт прямо в ванну — помните, что вы можете обесточить комнату до того, как оно коснётся воды, и включить питание обратно, как только убедитесь, что вы вне опасности.

— И насчёт оленьей головы, мадемуазель Иви, — там будет жуткая грязища, — Бёртон морщится. — Если вам обязательно нужно её использовать, то кнопка находится под столом, замаскированная в полу прямо у вашего места. Вам нужно просто нажать на неё ногой, повернуть вправо на девяносто градусов и удерживать ровно одну минуту. Она связана с гидравликой головы и приводит её в движение. Только умоляю, не надевайте ничего белого в тот вечер, потому что я никогда не выведу эти пятна. На месте Хьюго, как вы и просили, установлена фальшивая кнопка, а чертежи в кабинете были изменены так, будто именно она служит спусковым крючком. И последнее: я поговорил с пилотом вертолёта. Головы должны упасть как раз в тот момент, когда вы подбросите свои шляпы на выпускном.

— Спасибо, — говорю я.

Бёртон улыбается:

— В любое время, мисс Д'Олобелль. Вы будете моей третьей, и для меня это всегда честь. У меня скопился приличный опыт, так что, полагаю, в этот раз всё должно пройти как по маслу. А теперь, может, чай с пирожными?

— Да, пожалуйста, Берти, — отзываюсь я с беззаботным рвением, какого никогда не выказала бы никому другому, ведь Берти для меня больше, чем дворецкий. Он друг, родитель и сообщник.

Глава 39

Вы, должно быть, думаете, что мне вовсе не обязательно было кого-то убивать. Вините в этом Хьюго. Наверное, внешне люди считают меня «хорошей», но что вообще значит это «хорошая»? Как по мне, весьма размытое понятие. Можно сделать что-то хорошее для одного человека, но этим самым знатно подгадить другому. Всё это сложно.

Видите ли, порой любовь к человеку подпитывает вас и заставляет вашу душу парить. Но если вы любите не того, это может вас уничтожить. С каждой утекающей минутой этой любви от вашей сути отщипывают по крошечному кусочку, пока в конечном счёте от того, кем вы когда-то были, не останется ни единого следа. Ваше сердце всё так же будет биться в груди, но оно превратится в бездушное эхо под рёбрами, затапливающее тело тьмой после каждого сокращения.

Когда любишь кого-то так сильно, как я любила (и люблю) Хьюго, хочется настолько изменить его душу, чтобы он никогда не смог по-настоящему тебя оставить. Ещё до того, как я увидела Хьюго и Джесс вместе, я знала, что потеряла его. Но я просто не могла его отпустить. Как не могла позволить ему и дальше обманывать моё ожесточающееся сердце, превращая меня в нечто настолько крошечное, что я едва существовала, высасывая мою силу. И я не могла оставаться пассивным наблюдателем, каким он считал меня все эти годы. Наш вид вместе породил гниль, которая расползлась по моему горлу, лёгким, костям и крови, пожирая меня без остатка. Каждый раз, когда

В конечном счёте всему виной любовь и проклятие Котерии. Потому что проклятие реально, и оно гласит: если ты не убьёшь свою Котерию в последнее лето перед совершеннолетием, Д'Олобелль прекратит своё существование. Я не могла стать той, кто разрушит Д'Олобелль. А то, что друзья предали меня, лишь облегчило задачу.

Впервые это выворачивающее желудок осознание того, что я нахожусь в одном шаге от абсолютной ничтожности для своих друзей, настигло меня в седьмом классе, в день, когда мы встретили Мадлен. Поэтому я нассала на свою собственную юбку для нетбола и сказала Джесс, что это сделала Мадлен. Мне не нужно было убивать её или Эмбер ради того, чтобы избежать проклятия — хотя, надо быть честной, обе они представляли проблему. Эмбер была даже хуже Мадлен: плела заговоры с моими друзьями, обдирала меня до нитки, пока притворялась моей подругой. Да и Мадлен должна была исчезнуть, особенно когда она посмотрела на меня за ужином и произнесла:

«Я знаю, что ты убила Эмбер Гоулетт».

Она имела в виду конкретно меня, она знала, что это сделала я. Я видела это по её лицу. Понятия не имею, откуда ей стало известно, но она знала. Я и предположить не могла, насколько поразительным окажется это зрелище — олений рог, пробивший глаз.

Вы, вероятно, считаете меня монстром. Но мои слёзы настоящие. Моё сердце ноет от предательства моей лучшей подруги Джесс; и Тима, которого, как мне кажется, я могла бы полюбить так же сильно, как любила Хьюго. Разумеется, как только оправилась бы от скорби. Впрочем, думаю, я уже почти справилась.

Надеюсь, я была последним, что видел Хьюго. Что он посмотрел на меня и понял, насколько я умна. Надеюсь, в свои последние секунды жизни он был полностью поглощён мной. Что он осознал: у его действий были последствия — а именно я. Надеюсь, он молился и мысленно умолял меня остановиться, точно так же как я умоляла его, когда он мне изменял. Некоторые говорят, что только Бог может прощать и только Бог может судить. Но это неправда.

Я не утверждаю, что я Бог. Я не эгоистка. Просто я здесь главная.

В общем, надеюсь, Хьюго покоится с миром. Должно быть, он изрядно вымотался после всей этой ебли.

Спасибо, что выслушали мой монолог. Я ведь говорила, что усердно над ним работала, не так ли? Теперь остались только я, Джесс и СиСи. По моему плану это должны были быть я, Джесс и Тим — СиСи должна была стать следующей жертвой, — но тут случилось это радио. И самая большая проблема с радио заключалась в том, что это сделала не я. Не я подстроила его падение. Радио и записки были единственным, к чему я не имею никакого отношения, и, как я уже говорила, Тим знал этот трюк и знал меня. Если кто и мог догадаться о моих делах, так это он.

Он уже сооружал эту полку раньше. Такая смерть слишком сильно напоминала бы то, что случилось с Эмбер, на которой Тим был жалко помешан, став своего рода благородным возмездием с её стороны. Наверное, это единственная причина, по которой он признался мне насчёт матери. Он думал, что вот-вот убьёт меня. Он был уверен, что после нашего свидания в мавзолее я пойду в ванну, я в этом не сомневаюсь. Но у него не вышло убить меня, а я не могла рисковать, оставляя его в живых.

Теперь нас осталось всего трое. Я, Джесс и СиСи, и я с удовольствием обеспечу им обеим их финал. Они были худшими.

Ой, надо же, я уже говорю о них в прошедшем времени. Что поделать, я всегда верила в силу визуализации.

Глава 40

Крик Джесс звучит настолько громко и пронзительно, что человеческое ухо едва ли способно его воспринять. Она могла бы докричаться до альтернативной реальности. Может, она сделает мою работу за меня?

Она резко умолкает.

— Он… мёртв? — шепчет она, уставившись на отрубленную голову на блюде, её руки бешено трясутся, а по лицу ручьями текут слёзы.

Не хочу показаться стервой, но вообще-то довольно очевидно, что Тим мёртв. Я имею в виду, на самом деле я не отрезала ему голову — я же не огр, — всё остальное его тело спрятано под тележкой, но он всё равно определённо мёртв. Бедняга Тим попался на уловку Эдгара Д'Олобелль с «потайной ямой» на подъездной дорожке, когда мы с Бёртоном выставляли его вон из усадьбы. «Потайная яма» — это люк в гравии, ведущий прямиком в канализацию. Он буквально утонул в собственном дерьме. Из-за этого от него, конечно, слегка попахивает, но, с другой стороны, это лишь добавляет шарма. Разумеется, мне жаль, что всё закончилось именно так. Я подумывала о более достойном, почти величественном способе отправить его на тот свет, но он сам виноват, ведь он первым попытался меня убить.

— Что за хрень? — шёпотом произносит СиСи.

Они наклоняются к голове Тима. Какая смелость! Вытянутая рука СиСи медленно приближается к его холодному мёртвому лицу. Но как раз в тот момент, когда они уже готовы прикоснуться к нему, Бёртон с грохотом опускает купол обратно на блюдо, едва не оттяпав СиСи пальцы.

Возможно, вам интересно, зачем я приложила столько усилий, чтобы заставить Джесс и СиСи поверить, будто во всём виноват Тим? В конце концов, умереть предстоит всем. И зачем показывать им его труп сейчас, если они и так скоро погибнут? Они могли бы преспокойно думать, что он просто ускакал в закат. Ну, отсюда никто не выберется живым, кроме меня. Так почему бы сначала немного не развлечься?

Я утешаю Джесс, обнимая её за плечи. Я хочу, чтобы она почувствовала, как много любви в нашей дружбе. Хочу, чтобы она осознала, насколько я гениальна и заботлива, и что наши отношения ценились дороже абсолютно всего на свете, а она всё просрала, переспав с Хьюго. Я хочу, чтобы она испытала невероятное чувство предательства, когда я буду её убивать. Она поворачивается ко мне с полными слёз глазами — сама картина полного сокрушения. Бедняжка.

Джесс рыдает, уткнувшись головой мне в плечо, в то время как СиСи внезапно

— Блять!!! — орет она, тряся кулаком в сторону потолка. — Грёбаный бедный ТИМ! ЭТОТ СРАНЫЙ ДОМ! ЭТОТ ДОЛБАНЫЙ ДОМ МОЖЕТ ИДТИ НАХУЙ С КОНЦАМИ!

Она в одном шаге от того, чтобы завалиться на пол и устроить истерику, как капризный ребёнок.

— Всё, с меня хватит, я сваливаю, — кричит СиСи. — Я говорила это раньше и повторю снова. Нам нужно уезжать. Нам нужно убираться, пока то же самое не случилось и с нами!

— Я не могу уехать! Это мой дом! — плачу я.

— Мы не можем! Мы не можем оставить Иви здесь со всем этим! — подхватывает Джесс, цепляясь за меня. — Она наша подруга. И ты собираешься просто бросить её тут одну лицом к лицу с призраками?

— И к тому же, что нам делать с этим? — я жестом указываю на блюдо, рядом с которым стоически замер Бёртон. За десятилетия службы семье Д'Олобелль он стал абсолютно нечувствителен к смерти. Без понятия, сколько конкретно десятилетий. Спрашивать у дворецкого о его возрасте — дурной тон.

— Вызвать полицию? — говорит СиСи так, будто это самое очевидное решение. — Выяснить, кто на самом деле за этим стоит?

— А как быть с трупами в мавзолее? — спрашиваю я. — Полиции не понадобится и двух секунд, чтобы сообразить, что здесь произошло нечто куда более масштабное.

— Она права, — соглашается Джесс, верная мне до последнего вздоха; она отрывает голову от моего взмокшего плеча. — Мы все в одной лодке, нам нужно самим со всем разобраться.

— Но Тима совершенно точно убили! Что, если мы следующие?! — кричит СиСи.

Умница СиСи. И что же тебя навело на эту мысль? Неужели голова на блюде? Учитывая, что нас тут осталось всего ничего, они могли бы запросто догадаться, что это я. Даже если до Джесс это будет доходить дольше.

— Это всё Котерия, — заявляет Джесс. — Нам не следовало над ними насмехаться. Это единственное объяснение.

Боюсь, я годами переоценивала её интеллект.

— О боже, или это призрак Мадлен?! — ахает она.

— Не говори глупостей! Да ты следующим делом заявишь, что это призрак Хьюго! — СиСи всплескивает руками.

Ну, если бы они видели, чем мы с Тимом занимались в мавзолее, они бы не считали это столь уж невероятным.

— Не называй её глупой! Кто бы это ни был, Бёртон не позволит, чтобы с нами случилось что-то плохое, — лгу я. Ну, на самом деле лгу лишь наполовину: он никогда не позволил бы случиться ничего плохого именно со мной. — В конце концов, теперь Котерия — это мы, и мы просто обязаны жить так, как от нас этого хотела бы Котерия.

— Бёртон что-то не помешал случиться плохому с Тимом, Хьюго или Мадлен, — качает головой СиСи. — Прости, Иви, но это уже слишком.

— О боже, я только что подумала! А что, если их злые духи вселятся в нас?! Что, если они захватят наш разум, как ту девочку в кино! — у Джесс начинается паника. — СиСи! Мы не можем просто оставить Иви здесь, чтобы её поглотило зло!

— Да это меньшая из её проблем! — резонно заявляет СиСи. — Джесс, если ты не пойдёшь, я уезжаю без тебя!

— Ты не можешь выйти туда в такое время суток, тем более одна! Это небезопасно! — умоляю я, широко раскрыв глаза. Я отыгрываю эту партию просто блестяще. — Это опасно! Ты понятия не имеешь, что может с тобой случиться, если ты попытаешься идти по этим просёлочным дорогам в полной темноте!

— Наверняка ничего хуже того, что случится со мной, если я останусь здесь! — вздыхает СиСи.

Они поднимаются из-за стола и направляются к двери, что служит сигналом для Бёртона.

— Боюсь, никто не сможет уехать, — спокойно произносит он — в точности так, как я ему велела. — Когда я запирал территорию на ночь, ключ от ворот сломался прямо в замке. Я не хотел тревожить вас, мадам Иви, но мы оказались надёжно заперты — по меньшей мере, до утра.

Бёртон выиграл мне время. У меня есть время до рассвета, чтобы прикончить этих двоих, пока они не сбежали.

СиСи указывает пальцем на блюдо, под куполом которого скрыта голова Тима:

— То есть мы просто останемся здесь как живые мишени, дожидаясь, пока… — Из её горла вырывается рвотный позыв, она зажимает рот ладонью и вылетает из комнаты, заставляя свечи затрепетать от порыва воздуха.

Звуки её тошноты доносятся до нас, даже когда она бежит по коридору к туалету.

— СиСи? — кричит им вслед Джесс, но не двигается с места. Я опускаю взгляд, изо всех сил стараясь сдержать скорбную мину, хотя меня так и подмывает расхохотаться над всей этой ситуацией, и вдруг замечаю кое-что на своей тарелке.

Прямо по центру лежит круглый обрывок бумаги — точь-в-точь как те две прошлые записки.

Я уничтожу тебя.

Её не было здесь раньше, значит, она появилась за последние десять минут. Спойлер: я не верю в призраков Котерии. А это значит, что её оставил кто-то из (живых) людей в этой комнате. Это либо Джесс, либо СиСи. И если они написали эту записку, то и радио, скорее всего, подстроили они же. Упс, бедный Тим, выходит, он мог бы ещё немного пожить. Но сейчас мне некогда об этом размышлять. Нужно действовать быстро, выяснить, кто из них подбросил это сюда, и убить их прежде, чем они снова попытаются убить меня.

Джесс на меня не смотрит — она слишком занята тем, что рыдает в салфетку. Я киваю Бёртону.

— Я пойду проверю, как там СиСи, — произносит он, пятясь из комнаты со свечником в руках.

— Отличная мысль, — бросаю я ему вслед. — А я позабочусь о Джесс.

Я поднимаю глаза как раз в тот момент, когда она бессильно откидывается на спинку стула, её лицо побледнело, руки дрожат.

— Мне что-то совсем дурно, — бормочет она.

В эту минуту Джесс с её бледным лицом и трясущимися руками совершенно не выглядит способной подбрасывать записки или мастерить смертоносные ловушки. Но, с другой стороны, я и представить не могла, что она способна трахаться с моим парнем.

Глава 41

Рядом со мной за длинным обеденным столом сидит бледная, дрожащая Джесс. Проклятие Котерии гласит, что у меня, скорее всего, есть время лишь до рассвета, чтобы прикончить Джесс и СиСи и довести дело до конца. Я могла бы сделать это прямо сейчас. Могла бы усадить Джесс в её беспомощном состоянии прямо под оленью голову и заставить её рухнуть на неё, точь-в-точь как это было с Мадлен. Но любопытство и тяга к оригинальности берут надо

Я бросаю салфетку на тарелку, чтобы прикрыть записку, словно мы только что закончили ужин, а не так, будто мы к нему даже не приступали, и бросаюсь на помощь Джесс.

— На, выпей водички, — говорю я, наливая ей воду из стеклянного графина, стоящего в центре стола.

— Спасибо, — отзывается Джесс с едва заметной улыбкой, благодарно принимая стакан.

Она делает аккуратный глоток.

— Это такой шок, — произношу я, массируя ей плечи и кивая в сторону бедного дорогого Тима, всё ещё скрытого под куполом. — Надеюсь, с СиСи всё в порядке.

— Как ты можешь оставаться такой спокойной? — спрашивает она, поднимая голову и встречаясь со мной взглядом.

Это проверка?

— Думаю, я просто до сих пор не до конца всё осознала, — отвечаю я, возвращаясь на своё место. — У меня внутри просто всё онемело.

Я внимательно наблюдаю за ней: она что-то знает? Похоже, она мне доверяет и уж точно не боится оставаться со мной наедине. А следовало бы, особенно после того, что она натворила.

— Нам нужно придумать план, как защитить друг друга и продержаться в безопасности до утра, — говорит Джесс, и в её голосе внезапно звучит удивительная собранность. — Если мы хотим дожить до момента, когда сможем отсюда выбраться, нам нужно защищаться.

— Ты всё ещё думаешь, что это призраки Котерии? — мне становится любопытно, не стоит ли мне подыграть этой версии. Заставить Бёртона в какой-то момент притвориться призраком бабули. Может, я могла бы включить какую-нибудь пошлую аудиокнигу и пустить её эхом по всему дому.

— Возможно, — соглашается Джесс. — Я имею в виду, это ведь точно никто из нас, верно? И весь этот кошмар продолжает происходить. Этому просто нет другого объяснения.

Джесс выглядит такой же невинной, бестолковой, и уж точно не похожей на человека, который заманивает меня в ловушку или пытается перехитрить. Я искренне верю, что она нихера не понимает. К тому же то, с каким упорством СиСи рвалась уехать, пока Джесс колебалась, наталкивает меня на мысль, что она знает нечто, о чём та даже не догадывается. Я кладу руку на салфетку, лежащую на моей тарелке. Мне нужно вбить между ними клин, заставить её ополчиться на неё. Если я смогу убедить её, что во всём виновата СиСи, то любые планы, которые СиСи, по её мнению, может против меня вынашивать, станет осуществить гораздо труднее. Может, я даже смогу заставить её помочь мне убить СиСи, прежде чем прикончу её саму. Сладкая месть.

— Есть кое-что, о чём я тебе не рассказывала, — произношу я, убирая салфетку с тарелки. — Мне приходят эти записки.

Джесс подаётся вперёд, вчитываясь в круглый обрывок бумаги на моей тарелке, и судорожно вздыхает.

— Она появилась прямо во время ужина. Когда я садилась за стол, её здесь не было. Остальные приходили при схожих обстоятельствах, когда я находилась в комнате вместе с тобой и СиСи, — говорю я.

— Это почерк СиСи, — заявляет Джесс. — Я узнаю эту манеру писать букву «у».

На секунду я умолкаю. Я и представить не могла, что всё окажется так просто, но она права. В панике я даже не обратила внимания на эту букву. Просто гениально. Надеюсь, с Бёртоном всё в порядке. Я ведь оставила его наедине с ней. Нам нужно пойти и отыскать их, я никогда себе не прощу, если с Бёртоном что-нибудь случится. Сперва нужно лишь удостовериться, что Джесс полностью на моей стороне.

— Поверить не могу, что СиСи способна на такое, — говорю я, качая головой. — Наша СиСи.

— Ты думаешь, за всем этим стоит СиСи? — спрашивает Джесс, и её нижняя губа снова начинает дрожать. — Моя СиСи? Но зачем?

Я протягиваю руку через стол и сжимаю её ладонь — моя новая сообщница. Мы в этом деле вместе, до самого конца. До её конца, но СиСи будет первой.

— Не знаю, — отвечаю я с напускным колебанием. — Может, она знала про… про тебя и Хьюго.

Джесс ахает, но я продолжаю. Мне не хочется выслушивать её мольбы и попытки оправдаться.

— Может, она разозлилась, захотела отомстить и, возможно, убила Тима, потому что думала, будто он обо всём догадывался?

— Ты знала про Хьюго? — голос Джесс начинает дрожать, и слёзы брызжут с новой силой. Слёзы жалости к самой себе. Она хочет, чтобы я её пожалела.

— Я знала, — киваю я. — Но я тебя не виню. Хьюго был скверным человеком. Он обманывал людей. Заставлял их верить, что любит, хотя это было не так. Он даже меня не любил. Он любил только самого себя. Мы обе стали жертвами ужасного человека.

— Как ты вообще меня терпишь? Почему ты просто не возненавидишь меня? — разрыдалась Джесс, высмаркиваясь в салфетку. — Я сама себя ненавидела, — тихо прошептала она.

— О, Джесс! Я никогда не смогу тебя возненавидеть. Хьюго именно этого и хотел. Он хотел вбить клин между нами. Но нас никто никогда не разлучит. Только ты и я, навсегда, — я с силой сжимаю её ладонь, чтобы закрепить эффект. — Ни один парень этого не изменит.

— О, Иви, — всхлипывает Джесс. — Мне так повезло.

Она вскакивает и бросается меня обнимать. В этот момент у меня возникает непреодолимое желание приложить её головой об стол, но я сдерживаюсь. Будет гораздо слаще довести до конца мой план.

— Мы поговорим об этом позже, а прямо сейчас нам нужно что-то решать с СиСи, — настаиваю я. — Она опасна.

— Давай вызовем полицию! — вскрикивает Джесс.

— Хорошо, но только мы не можем этого сделать, — я сужаю глаза. — Помнишь, мы ведь тоже были соучастницами убийств? Так что нас тоже упекут в тюрьму.

— Что же нам тогда делать? — спрашивает Джесс, и её глаза округляются от дикой паники. — А вдруг она планирует причинить нам вред? Убить нас? Она ведь не убьёт меня, правда? Не может же?

— Думаю, если она знает про Хьюго, и если именно поэтому она всё это устроила… то вполне может, — говорю я. — Выхода нет, нам придётся её убить.

Джесс с трудом сглатывает и в ужасе уставляется на меня. Она купилась, она мне верит. Джесс можно охарактеризовать по-разному, но умной её точно не назовёшь. И я не стервозничаю, просто констатирую факт. Поверить не могу, что когда-то считала её способной раскусить меня.

— Ты права, — произносит она, одаривая меня настолько доверчивой улыбкой, что я почти задаюсь вопросом, не притворяется ли она. — Мы сделаем это вместе.

Мои мысли в точности совпадают с твоими, Джесс. Вот только что именно мы

Из коридора доносится оглушительный грохот, а следом Бёртон выкрикивает моё имя — отчаянным, умоляющим голосом, какого я от него отродясь не слышала. Я отшвыриваю стул с такой силой, что он врезается в стену, и на полной скорости вылетаю из столовой ему на помощь.

Глава 42

— Что происходит? Иви? Что случилось? — тонкий, писклявый голос Джесс раздаётся у меня за спиной, пока я бегу из столовой в сторону коридора, где всё ещё кричит Бёртон.

Джесс следует за мной, освещая путь одним из свечников. Знала же я, что нельзя оставлять Бёртона наедине с СиСи так надолго, но мне нужно было удостовериться. Я замечаю трещину на стене коридора, которой раньше не было. Дом понимает, насколько всё близко к развязке. Он наблюдает за нами, он теряет в меня веру и начинает рушиться.

Мои ноги словно налились свинцом, они замедляются именно тогда, когда мне нужно ускориться. Бёртон — единственный человек, который мне ещё дорог, и он совершенно точно единственный, кому по-настоящему дорога я. Мне требуется секунда, чтобы заметить его: он лежит на полу, наполовину забившись под приставной столик, на котором обитает бабуля-собака. Вокруг него лужа крови, а на его ноге захлопнулся старый, заржавевший капкан на медведя. От его полных агонии криков кажется, будто ногтями скребут по классной доске. Его боль ощущается как моя собственная. СиСи нигде не видно.

Я бросаюсь к нему не раздумывая, тяну за капкан, пытаясь разжать его металлические зубья, но он слишком тяжёлый и захлопнут намертво. Я так сосредоточена на том, чтобы вытащить его, пытаюсь опереться о мебель, зайти с разных сторон, что замечаю второй капкан слишком поздно. Один неверный шаг — и он с обжигающей болью впивается в мою лодыжку, лишая меня возможности двигаться.

Я поднимаю глаза и вижу Джесс и СиСи. Они стоят вместе, держась за руки, а на их лицах расползаются волчьи улыбки. Какая же я дура. Они всё знали, и они знали, что Бёртон — единственный способ добраться до меня. Разумеется, я попалась. Если бы я была Самсоном, Бёртон был бы моими волосами. Он — всё, что мне действительно дорого, всё, что у меня осталось. Они всё-таки знают, и они меня поймали.

— Джесс? — спрашиваю я. Я чувствую, как у меня в глазах покалывает от слёз, и боюсь, что это в основном от стыда. — Ты и она? Вы были заодно всё это время?

Джесс ничего не говорит, лишь смотрит с самодовольным и пренебрежительным превосходством. Она гордится тем, как предала меня, свою лучшую подругу. После всего, через что мы прошли вместе.

— Вы должны хотя бы помочь Бёртону! — кричу я им. — После всего, что он сделал для вас за вашу жизнь. Это не его вина.

Джесс вздыхает:

— Ну, это ложь. Вы двое работаете в связке, насколько я вижу.

Мне следовало догадаться, не стоило так быстро решать, будто я побеждаю. Я недооценила её.

— Когда вы поняли? — спрашиваю я, чувствуя, как внутри зарождается поражение. Мне просто нужно знать, мне нужно знать, какая часть этого лета была фарсом.

Я подбросила шёлковый платок Эмбер от «Эрмес» в комнату Джесс сразу после её смерти, на случай если кто-то станет искать улики. Мне хотелось перевести подозрения с себя. Но она ни разу о нём не упомянула. Я решила, что она просто не заметила, ведь она вечно витает в облаках. Пожалуй, мне уже тогда стоило понять, а не списывать всё на её рассеянность, думая, будто она слишком глупа, чтобы осознать мои действия.

— О, очень давно, — подаёт голос СиСи.

Она обнимает Джесс за плечи. Ну конечно, они единое целое, работают вместе. Сейчас нет времени для ревности и чувства предательства, которые меня переполняют. Бёртон затихает у моих ног. Лужа крови, вытекающая из его ноги, разрастается. Меня даже не так сильно волнует собственная лодыжка, пульсирующая от боли и истекающая кровью в другом капкане, как волнует Бёртон.

— СиСи видела, как ты убила Эмбер, — произносит Джесс. — Если честно, против убийства Мадлен мы ничего не имели, но стоило тебе добраться до Хьюго, как мы поняли, что пора действовать. Мы отпустили Тима, потому что он был слишком сильно влюблён в тебя, и мы не могли гарантировать, что он нам поверит и не пойдёт к тебе разбираться. Мы надеялись, что он будет в безопасности, если уедет. Наверное, нам следовало догадаться, что ты никогда не отпустишь его просто так. Даже несмотря на то, что ты практически трахалась с ним сегодня днём на могиле своего парня.

— К слову, довольно мерзко, — вставляет свои пять копеек СиСи.

— Зачем? — спрашиваю я. — Зачем вы это делаете? Почему было просто не предъявить мне всё в лицо? Или не заявить в полицию?

— Дом, — улыбаясь, отвечает Джесс. — Мы всегда хотели этот дом. Нам здесь нравится.

— Из него выйдет чертовски крутое место для тусовок, тебе не кажется? Разумеется, как только мы избавимся от всего этого барахла Д'Олобелль, — добавляет СиСи.

— Я вообще без понятия, как ты умудрилась выкроить время на убийство Тима, — произносит Джесс. — Это было впечатляюще.

— Когда ты лучшая ученица школы, тебе волей-неволей приходится осваивать многозадачность, — пожимая плечами, отзываюсь я.

Если мне удастся затянуть этот разговор, я смогу найти выход. Я всё ещё могу победить. Бабушка Аллегра в итоге победила, одержу победу и я.

— Он был ходячим мертвецом с той самой секунды, как поцеловал тебя, — заявляет СиСи. — Мы с Джесс прекрасно видели, насколько вы были ослеплены друг другом. Все вокруг вечно считали, что Тим умен, несмотря ни на что. Похоже, на самом деле он был не таким уж и сообразительным.

Д'Олобелль — моё, это моя семья, моя кровь. Скоро СиСи и Джесс превратятся в очередную байку, которую я буду пересказывать своим внукам. Мне просто нужно верить в себя. Поодиночке они слабее, и я знаю, что всё ещё могу их разделить. В конце концов, есть одна вещь, о которой СиСи, бьюсь об заклад, даже не догадывается.

— Удивлена, что у тебя вообще нашлось время хоть что-то замечать, учитывая, как усердно ты трахалась с Хьюго, Джесс! — выкрикиваю я, и из-за боли от впившегося в лодыжку капкана мой голос звучит куда пронзительнее обычного.

СиСи выглядит потрясённой, застигнутой врасплох. Но у Джесс не находится даже капли приличия, чтобы изобразить стыд. Что она задумала? Почему она не впадает в панику?

— Не слушай её, СиСи! — вскрикивает она, широко распахнув глаза, полные мнимой

Не проходит и секунды, как СиСи подтверждает, что верит ей, сильнее прижимая её к себе.

— Конечно нет, — отвечает СиСи, но я отчётливо улавливаю неуверенность в её голосе.

Появилась трещина. Пускай пока едва заметная, как волосок, но она есть. Мне нужно лишь посильнее вогнать в неё клин.

— Вы все лгали друг другу! Вы все лгали мне! — выпаливаю я. — Вы знали, что мать Тима на самом деле даже не умирала? Бьюсь об заклад, ты-то знала, верно, СиСи? Вы ведь с Тимом были так близки, не так ли?

— Что? Как это она не умирала? СиСи? — вздрагивает Джесс. — Ты знала? Зачем ты скрывала это от меня?

— Разумеется, я ничего не знала! С какой стати ему мне об этом рассказывать?

СиСи вне себя от возмущения, и я в полном восторге. Может, они сейчас переругаются. Вот оно. Я смогу найти способ выбраться отсюда, пока они грызутся между собой. Но их обеих заглушает оглушительный грохот, пошатнувший дом.

Трещина, бегущая по стене коридора, расходится шире, и со стен и потолка начинают падать куски штукатурки. Сперва они сыплются мелкой крошкой, похожей на перхоть, но затем становятся крупнее, напоминая хлопья снега или град.

— Послушайте, вы должны помочь мне выбраться отсюда! — кричу я, перекрывая треск лопающихся кирпичей и крошащегося раствора. — Это проклятие Котерии! Дом рушится!

— Проклятие нереально, — Джесс закатывает глаза. — Как и призраки!

— Оно реально! — ору я, пока Бёртон стонет рядом со мной. — Проклятие реально! Оно исполняется прямо сейчас! Вам нужно выпустить меня отсюда, чтобы я всё исправила, иначе мы все погибнем!

Ну, то есть они в любом случае погибнут, если выпустят меня. Но, по крайней мере, я останусь жива, да и Бёртон тоже, если я смогу ему помочь.

— Ну да, конечно, и Красная Шапочка вот-вот войдёт в эту дверь вместе с тремя поросятами, которые прячутся от дующего и сдувающего всё на своём пути волка, — ухмыляется СиСи.

Штукатурка продолжает сыпаться, трещины в доме расширяются с каждой секундой, а из самого фундамента доносится всё больше гула и грохота.

— Вы не можете просто бросить меня здесь! — плачу я, протягивая руку к Джесс. Но она лишь качает головой и отступает ещё дальше назад.

— Я думала, ты любишь меня! Я думала, ты моя лучшая подруга!

— Я любила тебя! Я была твоей «лучшей подругой»! Но ты всю жизнь пыталась нами помыкать, думая, будто мы ничего не заметим! — кричит мне в ответ Джесс. — Ты относилась к нам как к дуракам! Как будто мы ниже тебя!

— Тим любил тебя! — выкрикивает СиСи, пока грохот трещин усиливается. — И посмотри, до чего это его довело.

— А вот Хьюго не любил, верно?! — выпаливаю я, встречаясь взглядом с СиСи. — Потому что он мутил со всеми подряд, включая Джесс. Ты знаешь, что я права, СиСи. Не верь ей. В глубине души ты понимаешь, что мои слова — правда. Ты не можешь доверять Джесс, она лжёт тебе, а я — нет. Я пытаюсь открыть тебе глаза!

На секунду я замечаю в её глазах сомнение — точно проблеск надежды. Может, у меня получится освободиться. Может, я смогу всё исправить. Они не могут уйти. Если они уйдут, всё кончено. Я потеряю абсолютно всё.

— Послушай, нам нужно убираться отсюда и держаться от неё подальше, — говорит Джесс, обращаясь к СиСи и снова беря её за руку.

Джесс наклоняется к Бёртону и сдёргивает большую круглую связку ключей, которая была прикреплена к его брюкам с самого моего детства. Раньше я гадала, не рассыплется ли он в прах без этих ключей. Но оказалось, что его погубила вовсе не потеря ключей. Они вдвоём бегут прямо к двери и отпирают её, даже не оглядываясь.

— О, смотри-ка, ключ от ворот, — бросает Джесс, поворачиваясь к СиСи в открытых дверях.

— Что-то он не выглядит сломанным, — произносит СиСи.

Они наблюдают из дверного проёма, пока штукатурка сыплется всё сильнее, а от одной большой трещины расползаются новые, покрывая стены, точно паразиты. Возле столовой я вижу ветчинных кожеедов, которые полчищами выползают из дверей и лавиной несутся по полу. Д'Олобелль рушится, точь-в-точь как предсказывал бабушкин дневник. Если не внять проклятию, Д'Олобелль превратится в прах. Я не сделала того, что была должна. Мои друзья не должны были покинуть Д'Олобелль. К этому моменту им следовало быть мёртвыми. И теперь дом разваливается на куски. Трещина у входной двери расширяется, прямо как порез на моём портрете. В конце концов ломается абсолютно всё: дружба, мечты, жизни. Всё. Думаю, даже род Д'Олобелль.

— СиСи! — плачу я. — А как же «не навреди»? Каким врачом ты станешь, если уже кого-то убила? И ты ведь знаешь, что я права насчёт Джесс, она тебе изменяла! Она лжёт тебе!

— Избавь меня от этого, — отрезает СиСи, обнимая Джесс за плечи. — Мы прекрасно знаем, кто ты и что ты такое.

— Я выберусь отсюда и расскажу полиции, что вы натворили! Про трупы в мавзолее, про всех людей, которых вы прикончили! Я скажу им, что это всё ваших рук дело! — кричу я им вслед.

— Ну, вообще-то не расскажешь, — пожимает плечами СиСи. — Даже если ты выживешь, тебя притянут точно так же.

— Прощай, Иви, — произносит Джесс.

— Подождите! Вы же понимаете, что без меня не станет и дома? Он вам не достанется! — я указываю на стены. — Посмотрите на него. Он уже разваливается. Это проклятие рода Д'Олобелль. Если умру я, умрёт и дом.

Джесс и СиСи переглядываются, а затем снова смотрят на меня. Мне кажется, я их зацепила. Им ведь всё-таки нужен Д'Олобелль. Но тут они начинают смеяться.

— Дело вовсе не в проклятии. Проклятие — это очевидная выдумка, — заявляет Джесс. — Мы заложили в фундамент фейерверки, которые нашли в оружейной. Мы понимали, что нужно действовать с умом, чтобы ты не утянула нас за собой и не повесила на нас все совершённые тобой убийства. Они на таймере. Вот почему дом рушится. Те, что помельче, уже начали срабатывать. Крупные — завершат начатое.

— Этот дом, эта семейка — ходячий яд. Лучше избавиться от всего этого разом, — говорит СиСи, приобнимая Джесс и увлекая её к выходу. — Нам пора убираться, пока нас тоже погребло под обломками.

— Считай это очищением, — бросает Джесс через плечо. — Мы избавляемся от старого, взрываем его, чтобы камня на камне не осталось. А потом отстроим всё заново. В конце концов, у нас водятся на это деньги. А у тебя их

Эти слова бьют меня как пощёчина, наносят сокрушительный финальный удар. Они действительно обо всём знали.

— Наконец-то мы сможем избавиться от этой отвратительной цветовой гаммы, — произносит СиСи, переступая через порог.

— Береги себя, Иви, — бросает Джесс, посылая мне воздушный поцелуй через плечо и беря СиСи за руку, после чего они вдвоём вприпрыжку выходят за дверь.

Я не могу пошевелиться. Моя лодыжка пострадала не так сильно, как нога бедного Бёртона. Мой капкан, должно быть, куда более тупой, но я всё равно не могу освободиться. Я чувствую, как меня охватывает паника, и вспоминаю слова из бабушкиного дневника. Пытаюсь сообразить, не поможет ли мне мудрость, которой она там поделилась. Выход должен быть. Моя история не может на этом закончиться, как не может прийти конец и роду Д'Олобелль.

Раздаётся грохот, и дом содрогается от подвала до самой крыши. Затем один за другим гремят новые взрывы. Трещина в коридоре превращается в провал, стены начинают рушиться. Люстры падают, давя полчища жуков. Из щелей между кирпичами вылетает саранча. Я тянусь к Бёртону, который сползает в мою сторону, волоча за собой капкан по каменному полу, и скрежет металла о камень отдаётся эхом, точно крик. Я знаю, что на столике над моей головой дожидается и наблюдает бабуля-собака. Я вскидываю руки, чтобы схватить её, но промахиваюсь, пока дом рушится вокруг нас, уничтожая столетия истории рода Д'Олобелль.

Золотая тяжесть статуи несётся прямо к моей голове, убивая меня на месте.

Глава 43

С высоты эта сцена выглядит даже довольно поэтично, правда. Я наблюдаю за тем, как она разворачивается, откуда-то из-под потолка, пока дом рушится вокруг моего тела. Частички меня уносятся вверх, в небо, паря над поместьем. Отсюда, сверху, мне видно абсолютно всё как на ладони. Я вижу, насколько мало на самом деле до меня было дела людям, которым я посвятила всю свою жизнь. Никто не плачет. Они просто бегут, надеясь, что от меня ничего не останется, никакого наследия, по которому можно было бы меня выследить.

Я всегда хотела быть хорошей — лучшей, если уж на то пошло. Вот почему я так усердно во всём старалась. Я всю жизнь хотела быть хорошей девочкой, ведь именно так папа называл меня, когда я была маленькой. Я думала, что, если смогу стать ещё лучше, он вернётся. Может быть, даже станет ценить меня больше тех женщин, ради которых он нас бросил. По мере того, как я взлетаю всё выше, я вижу Д'Олобелль во всём его величии — потрескавшийся, разваливающийся, заплесневелый и затхлый, вижу, как огромные куски каменной кладки с грохотом рушатся на землю. Он не бессмертен. Как, в конце концов, и я. Был ли Д'Олобелль изначально гнилым? Была ли гнилой я? Дело в природе или в воспитании? Это я создала свою Котерию лжецов или это они создали меня?

Размышляя об этом теперь, не думаю, что я стала бы сильно менять то, что совершила. Может, обошлась бы меньшим числом убийств? Но всё это делалось ради нашего собственного блага. Ради меня, ради них, ради всех нас. Люди часто думают, будто определение достойно прожитой жизни — это жизнь, наполненная счастьем, любовью и достижениями. И у меня, по крайней мере поначалу, всё это было. Я просто хотела это удержать. Я просто хотела быть любимой.

Пока дом рушится вокруг нас, а моё безжизненное тело покоится на руках у Бёртона, он снимает белое полотенце со своей руки, где оно покоилось неизменно, и вытирает кровь с моего лица. Сохраняя меня безупречной — в смерти так же, как и при жизни.

У меня должна была быть целая жизнь здесь, в Д'Олобелль. Я должна была умереть старой леди в постели бабушки Аллегры, в окружении своей семьи, детей и внуков, чтобы передать проклятие дальше. Теперь, когда Д'Олобелль умирает вместе со мной, я могу хотя бы притвориться, будто это всё-таки произойдёт, но в какой-нибудь другой вселенной.

Люди будут судить меня посмертно. Они сочтут меня монстром, бесчеловечным созданием. Но разве может хоть кто-то искренне заявить, будто сам ни разу в жизни не сворачивал с намеченной дорожки? Будто никогда не совершал поступков, которыми не гордится, — ради любви? Ради признания? Я просто хотела, чтобы меня заметили. Чтобы я значила хоть что-то для кого-то, если уж не для всех сразу. В конце концов, разве не этого хочет каждый? По правде говоря, я не могу придумать ничего более человечного.

Джесс

Некоторое время мы издалека наблюдаем за разрушающимся домом, поддерживая друг друга. СиСи больше не спрашивала меня о Хьюго, и я надеюсь, что никогда не спросит. Думаю, в конечном счёте я была весьма убедительна.

Не знаю точно, кто из нас делает первый шаг, но мы трогаемся с места. Мы выходим за открытые ворота Д'Олобелль — Иви больше не в силах нас остановить — и бредём по дороге. Метафорически сломленные, израненные и растерянные, со штукатурной пылью в волосах. Мы тащимся через поля, слегка потерянные и не знающие, каким должен быть наш следующий шаг. Обычно этим занималась Иви. Ну, то есть принимала решения. Сделала ли я хоть раз в жизни хоть один самостоятельный выбор?

Вы можете посчитать меня слабой, решив, будто я всю жизнь прожила в тени человека, который дёргал меня за ниточки, выверяя каждое моё движение, каждый мой вдох ради собственной выгоды. Но я сильнее неё, я сильнее всех, потому что я смогла выбраться. Теперь мне просто нужно понять, кем я могу стать и на что я способна. В конце концов, как можно познать себя, если ты всегда была лишь тем, кем тебя сделал кто-то другой? Возможно, прямо сейчас я и кажусь героиней этой истории, но, полагаю, любой человек способен оказаться ничуть не лучше Иви, попади он в подходящие обстоятельства. Однако, в отличие от неё, мне не так уж много нужно от жизни, так что собственная алчность меня не погубит. Я просто хочу быть любимой, хочу, чтобы меня заметили. В конце концов, разве не этого хочет каждый? Я не могу придумать ничего более человечного.

Поместье Д'Олобелль, 1 сентября 1965 года

Котерия всё ещё здесь, со мной. Я чувствую их души и прикасаюсь к ним всякий раз, когда прохожу мимо мест, где припрятала их прах. Руфус — в доспехах Дейзи (совсем как при жизни с настоящей Дейзи, в честь которой я и назвала эти доспехи, ха-ха).

Я думала, в этом и заключается проклятие Д'Олобелль. В том, что я должна была убить своих друзей, чтобы они не смогли уйти. Но теперь я осознаю, что проклятие вовсе не в этом. Проклятие Д'Олобелль в том, что нас всех предают. Всех до единой. Каждую женщину из рода Д'Олобелль предают, и затем каждая из нас вынуждена искать отмщения, иначе она рискует навсегда потерять Д'Олобелль. Я не могу придумать ничего более человечного, чем месть, а вы?

С любовью, Аллегра Д'Олобелль х

Поместье Д'Олобелль, август 2025 года

Моя дорогая Эмбер, я не могу передать тебе, каким восторгом и облегчением стала для меня наша встреча. Я так рада, что нам выпал этот шанс перед моей кончиной, которая уже не за горами. Не стану лгать, что всю жизнь я тревожилась из-за того, что Иви станет наследницей Д'Олобелль. Она никогда не казалась мне подходящей кандидатурой, всегда была какая-то… слабая. Это у неё от её безвкусной мамаши. Обнаружить твоё существование и твою изворотливость было настоящим спасением. Ты оказалась такой умницей: разыскала меня, проделала весь этот путь из США, втерлась в Котерию Иви, чтобы гарантировать себе поездку в Д'Олобелль и шанс встретиться со мной, пока я не умерла. Моя дорогая, ты поистине яблоко от яблони. И я в полном восторге от того, что ты родилась на три дня раньше Иви, а значит, именно ты — истинная наследница Д'Олобелль.

Я внесла изменения в своё завещание. Бёртон примет это, я тебе обещаю. Он служит роду Д'Олобелль, а не Иви. И я верю в тебя, моя милая. Ты победишь, а когда одержишь победу, станешь величайшей Д'Олобелль, когда-либо украшавшей эти залы. Моя единственная просьба — чтобы ты, разумеется, сменила фамилию на Д'Олобелль. Уверена, твоя мать милая женщина. Хотя у моего сына далеко не всегда безупречный вкус, признаю, но Гоулетт — ужасная фамилия, дорогуша.

Желаю тебе огромной удачи, душа моя, пусть смерть остальных членов Котерии будет скорой, и пусть ты восторжествуешь над менее достойной Д'Олобелль. Наконец-то я чувствую, что могу умереть с миром.

Навеки твоя гордая бабушка, Аллегра Д'Олобелль ххх

Дорогие читатели, спасибо за то, что остаётесь с нами.

С любовью ваши девочки INFERNO BOOKS =*