Харкууз

Глава 1

– Помогите, – прохрипела высокая мулатка.

Ника отставила утюг в сторону и стала вызволять ее из узкого платья. Серебристая сетка с треском разорвалась, и мулатка выругалась.

Обе гримерки были набиты: кругом толкались и хохотали. Дымный шалфей перемешался с мыльным запахом лака для волос. Звенели пояса и браслеты, в коридоре спорили организаторы, гремел барабан джембе.

Ева капнула клеем на бинди, прижала его ко лбу и зыркнула на Нику.

– Душа-человек, своим-то поможешь? Харкуз где? – крикнула Ева. – Дамы, еще пальцы мазать! Красная хна до конца не высыхает – бегом в туалет, потом ничего не трогать! Где Аружан, ёперный карась?

Ника схватила баночку с подводкой, поймала за шаль Аню и прогнала с табуретки мулатку. На сидении обнаружился измятый листок со схемой. На лице-шаблоне красовался харкуз: угловатые паучки на щеках, по ромбу в уголках губ, полукруг с двумя точками между бровями. Паучки ослепят злых духов. Полукруг – чтобы двигаться легко и плавно, будто летишь. Ромбы – чтобы чувствовать сильнее и очаровать всех. Любой харкуз всегда рассказывает историю. Знаки не живут по отдельности, их можно прочитать только в единстве.

От духоты и тяжести разогретого отпаривателями воздуха Нику мутило. Харкуз вообще-то всегда был частью грима. Почему, интересно, они сами не могут себе нарисовать? Ника вздохнула и сосредоточилась на линиях. Тот, кто наносит харкуз, находится между мирами – так считали берберские женщины. Так странно думать, что за пару тысячелетий до нашей эры кто-то также рисовал узор харкуза и на что-то горячо надеялся, о чем-то молился. Хна и сажа уступили место водостойкому лайнеру, но в наших узоры, наверное, были скрыты одни и те же желания: не голодать, быть любимой, не мучиться в родах. Главное, не ошибиться: даже крошечная точка может изменить значение рисунка.

Кисточка двигалась легко и весело, и скоро три танцовщицы были готовы. За минуту до выхода нашлась и Аружан – она ввалилась в гримерку будто пьяная и поцеловала Еву в щеку, оставив жирный алый след.

Девочки вышли на сцену и остановились каждая на своей точке. Из кулисы Ника выглянула в зал, и ее сердце сжалось – там было человек пятьсот.

Ронд, арабик, лихое вращение. Ника повторяла движения руками, тело все помнило. Шимми, снова волна, штопор. Если бы танцевать с ними, если бы снова! Как только некоторые девчонки бросают трайбл? Понятно, что когда появляется семья, новые заботы вытесняют многое старое – но разве можно это разлюбить?

В бешеном вихре они неслись одна за другой, и сам шайтан ослеп бы от этого обжигающего потока красок.

Как все началось, Ника не поняла. Запахло паленым волосом, кто-то крикнул в первом ряду, и тут Аня разорвала на себе юбку, и по ее телу пробежала судорога.

Аружан кружилась и заливалась смехом, не замечая ни как вокруг ног Камилы обвиваются провода, ни крови на собственных ступнях.

По коже танцовщиц скакали колючие знаки.

Из груди Ани, ломая ребра и разрывая кожу, выполз пылающий сгусток. Он повис в воздухе, извиваясь и набирая массу. Аня упала. Вихрь задел занавес, и тот вспыхнул.

Ника бросилась к Ане, стараясь не смотреть на ее окровавленную улыбку. Щеки обдало горячим ветром, и тут же смерч взмахнул огромным хвостом и рассек сцену пополам. Дым почернел, музыка сменилась хором криков.

Над ошалевшей толпой кружил исполинский змей. В чешуе отражались перекошенные лица.

Ника ползла к ступенькам у сцены. Среди обломков Ева склонилась над Камилой, которая визжала и царапала себе глаза.

Одним броском змей пересек зал, и Ева исчезла – только взмыл к потолку и исчез в темноте край пурпурной шали. Камила сложила руки в молитве и взорвалась белой вспышкой.

Змей раскрыл полупрозрачный капюшон и осыпался на толпу огненным ливнем.

В черном провале кулисы висело белое лицо Аружан. Под бархатным чоли по груди и животу метались ромбы, угловатые паучки, полукруги и точки.

Ника отвернулась. Не своей ли рукой она нарисовала девочкам злой харкуз, как во сне смяв верный рисунок? Не сама ли позвала того, кто пришел? Гадкой каиновой горечью по телу разливалась тоска.

– А ты боялась, – сказала Аружан. – Как замерла, так и отомрет.

И тут в животе что-то дернулось. Еле заметно. Ника не поверила – неужели сработало? Даже если так, рано ведь. Рано?

– Какая мама не украдет для своего малыша? Какая не отдаст? – продолжала она.

Она весело скалилась, помада испачкала зубы. Нике вспомнился глупый принт из поцелуйчиков на шапочке медсестры, которая хотела обнять ее и утешить. Вспомнила, как слова застряли в горле, как оттолкнула медсестру, как бежала из больницы, не разбирая дороги.

– Девкам танцевать не запрещай, – Аружан подмигнула и скользнула в огонь.

Снова шевельнулось. Двое?

Перед сценой что-то оглушительно бахнуло, и мир расплавился.

Когда Ника очнулась, зал молчал. Оставалось сделать пару шагов до служебного входа и упасть в прохладную снежную кашу. В темноте сознания грохотали тамтамы.

Ника осторожно нагнулась и сняла горячие сагаты с мертвой руки мулатки.

Она звякнула раз и – и два - и быстрее. Тамтамы разгонялись.

Снаружи выли сирены, с той стороны резали двери в зал, угли гасли - а она кружилась… кружилась… кружилась.