Зубы

Глава 1

Блог Выжившего. Запись 201. 15.03.2024. 19:12

Я давно обещал написать о том дне, но не находил в себе сил оживить в памяти произошедшее. Я создал этот блог, чтобы поделиться тем, что было, и вот уже двести записей сделал, а главного так и не сказал. Блог стал таким популярным только из-за интриги той ночи. Кстати говоря, зря все говорят про ночь. Все случилось еще днем, но об этом чуть позже.

Все знают его как Григория Первого - глупое прозвище, которое он получил от журналистов, щедрых на такое дерьмо - я же знал его много лет как Гришку Замзина, паренька из соседней квартиры и параллельного класса. Я учился в «А», а он - в «Б». Наша квартира была справа на лестничной площадке, а его - слева. Вот и все, что нас связывало и разнило одновременно.

Хоть мы и жили рядом, и учились считай вместе, а с Гришей не общались. Мы могли перекинуться парой слов по дороге домой со школы, но только если случайно пересечемся. Он был неприятный. Вроде и не сделал ничего плохого, а говорить с ним не хотелось. Истории у него были скучные, изо рта воняло, смеялся он по-дебильному и так отчаянно хотел с кем-то дружить, что становился ужасно навязчивым.

Мне он не нравился. И никому не нравился. Ему доставалось от других ребят. Я видел, как его поколачивали за школой. Сам я его никогда не бил, но и ни разу не вмешался. Он ушел после девятого класса в колледж. Не знаю, повезло ли ему там больше, но по слухам, он так и остался неудачливым, скучным и одиноким.

У него не было друзей в школе, не было девушки в колледже, и даже его родители без особого энтузиазма относились к сыну. Отец ушел из семьи, когда Грише было пятнадцать. На весь подъезд стоял крик: «Не может такой сопляк быть моим сыном!» Года через четыре после этого случая мать Гриши забрала его младшую сестру и уехала жить в деревню. Моя мама сказала тогда:

- Все потому, что сын у нее непутевый. Сидит на мамкиной шее и не чешется. Нашел бы он работу нормальную – всей семье одолжение бы сделал.

Я тогда даже пожалел Гришу. Постучал в его дверь и рассказал, что у нас на заводе людей ищут. Работа тяжелая, но зарплата хорошая: и мне хватало, и родителям помогал, и жилье присматривал.

- Ой, нет, ты что. - Махнул рукой Гриша. – Мне в моем архиве спокойнее будет. У меня здоровье для завода слабое. Но спасибо, что предложил.

Я пожал плечами и благополучно забыл о своем соседе Грише ровно на десять лет, пока в прошлом году он сам не постучал в мою дверь.

Я как раз вернулся в старую квартиру один – ремонт надо было делать, а родители в новый дом переехали. Гриша застал меня уставшего и сонного. Я только зашел домой после рейса и мечтал о том, чтобы поскорее поесть и завалиться спать.

- Привет. - Гриша попытался улыбнуться, но у него плохо получилось. Его правая щека отекла и вздулась, а лицо перекосило от боли.

- Здорова. - Я пожал ему руку. – Что случилось?

- Да, вот понимаешь. - Гриша указал на щеку. – Зубы болят что-то очень.

Я пригласил его войти, достал аптечку и протянул ему.

- Ищи. Там разные обезболивающие должны быть. Мне ее мать собирала на всякий случай. Там чего только нету.

Я достал из морозилки сало и отрезал от него кусок.

- На, положи на зуб. Мне всегда помогает.

Гриша послушно положил сало в рот и продолжил рыться в аптечке. Выглядел он плохо: болезненно и растерянно. Впрочем, так он выглядел всегда, сколько я его помнил. Добавилась дрожь в руках, а глаза, будто затянула пелена тумана, но в остальном ничего особенного.

- А в больницу ты ходил? - спросил я, привычно проводя языком по отсутствующим восьмеркам. - Если зуб болит давно – его вырвать надо или полечить.

Гриша покачал головой. Лицо его на секунду посветлело, когда он нашел нужные таблетки. Он попросил забрать всю пачку, пообещал вернуть и тут же попятился к двери. Лицо его было полным болезненной благодарности, и мне снова стало жаль этого добродушного парня.

- Может, тебе еще помощь какая нужна?

- Нет-нет, спасибо. Ты уже помог мне. Я не хотел тебе мешать или беспокоить. Извини. Спасибо. До свидания.

Я видел, что каждое слово давалось ему через боль, но он старался изо всех сил широко улыбнуться, чтобы успокоить мою совесть. Я закрыл за ним дверь и остался один. Вспомнил маму, так тщательно собравшую аптечку, папу, передавшего сало домашней засолки, и улыбнулся. Когда я болел, я в первую очередь всегда звонил им. Папа давал советы, как помочь себе народными средствами, а мама привозила мне лекарства и фирменный индюшачий бульон. Он всегда будет вспоминаться мне, как вкус заботы: отвратительный, но такой родной.

До чего грустно болеть в одиночестве, когда не к кому обратиться за помощью, кроме малознакомых соседей. И до чего печальна жизнь человека, который готов терпеть боль, чтобы просто сказать, что у него все в порядке и не создавать трудностей другому. Я думал, что на земле уже не осталось таких людей, готовых пойти на жертвы, чтобы никого не утруждать.

Именно поэтому через два дня я навестил соседа с новой пачкой обезболивающего и куском сала. Он долго не открывал дверь, и я уже хотел сдаться и вернуться к себе, но Гриша ко мне все-таки вышел. Он был настолько бледный и серый, что мог слиться со стеной подъезда, как хамелеон. Обе щеки раздуло, будто он набрал в рот воды. Глаза были красные и воспаленные, полные сдерживаемых мук и, как мне показалось, мольбы о помощи. Я не дожидался, пока он попытается что-то мне сказать, взял его за плечи и повел к машине.

После двухчасовой очереди его принял стоматолог-хирург по острой боли. У меня были и свои дела, но я не хотел оставлять его одного. Спустя полчаса меня пригласили в кабинет стоматолога, чем здорово меня удивили.

- Ваш друг не может сейчас отвечать самостоятельно, - объяснила медсестра, - а нам необходимо узнать его личные данные.

Вид у нее был воодушевленный, и даже восторженный. Я продиктовал все, что знал о Грише. Сам он, с огромными от страха глазами, широко раскрыв рот, лежал в медицинском кресле. Над ним кружил хирург, повторяя:

- Невероятно! Вот это да!

- Простите, а в чем дело? – не выдержал я.

- Это невероятно! – повторил хирург и пождал мою руку. – Ваш друг –исключительный случай! Вот, посмотрите.

По глазам Гриши я видел, что ему не очень-то хочется, чтобы ему в рот кто-то заглядывал, но я не удержался и посмотрел куда указывал стоматолог. Вот только я ничего не увидел, кроме вздутых покрасневших десен и желтого камня на грязных зубах, полных черных пятен.

- И что? – Я с отвращением отстранился.

Хирург снисходительно улыбнулся и повернул ко мне экран компьютера, стоящего неподалеку.

- А если так?

Вот тут я раскрыл рот от удивления и не мог закрыть его минут пять так точно. Все время, пока я смотрел на экран, сердце мое не билось. Я редко видел снимки зубов, у меня не было специальных знаний или образования, но даже я мог понять, что Гриша – случай уникальный.

На экране высветился рентгеновский снимок вполне обычных зубов, под которыми виднелся второй ряд, напоминающий согнутые, как крючки, клыки дикого зверя или акулы. Я перевел взгляд на все еще открытый Гришин рот и заметил, что во вздутости десен можно разглядеть очертания клыков, а в некоторых местах, где острая верхушка зуба уже прорвала мягкую плоть десны, блестел белоснежный тонкий кончик зуба.

- Охренеть, - протянул я.

- Не то слово! – Доктор радовался так, будто выиграл в лотерею, и готов был захлопать в ладоши. – Ваш друг станет самой настоящей звездой в нашем стоматологическом сообществе. Он уже дал согласие, чтобы я написал о нем статью, а потом и диссертацию!

Я посмотрел на Гришу. Он явно был не в том состоянии, когда можно давать согласия, но и не в том положении, когда можно отказать врачу.

- Так, а лечить вы его будете? – строго спросил я, все еще не сводя глаз с экрана.

Доктор немного замялся и прикусил губу.

- Понимаете, таких случаев в моей практике еще не было. Даже не знаю, были ли у кого. Все, что я могу сделать, чтобы точно не навредить пациенту –помочь ему избавиться от его нынешних зубов.

- Чего? – переспросил я.

Брови Гриши поползли вверх. Я заметил, что язык его начал вываливаться изо рта, и понял, что доктор уже успел обезболить всю правую сторону Гришиного рта.

- Смотрите. - Доктор подошел к монитору. – Нижний ряд готов прорасти и стать основным, но ему мешают нынешние зубы. Если мы их не удалим, то, скорее всего, они начнут выпадать сами. Это будет болезненно и долго. Вмешавшись, мы поможем новым зубам беспрепятственно прорезаться и ровно расти.

- А сколько зубов нужно удалить? – спросил я, все еще не до конца понимая.

- Все. - Доктор с трудом подавил улыбку. – А вы представьте, что удалим не все. Какой-нибудь коренной останется вот здесь, например. И что будет? Клыки начнут расти криво, зубы будут давить друг на друга. Мы не сможем сохранить зубы, не помешав при этом новому ряду. Нет, мое мнение – нужно удалять все подчистую.

Я посмотрел на Гришу, а он на меня.

- Нет, док, погодите. Мы посоветуемся еще с кем-нибудь.

Доктор расстроился, начал уговаривать нас передумать, а в конце сунул мне свою визитку и сказал, что будет рад нам в любое время. Я знал, что чем дольше мы возимся, тем больше времени Гриша вынужден страдать, но принял решение, что нельзя вырывать все зубы только потому, что так сказал один единственный врач. В глазах Гриши я видел немое смирение со всем, что приготовила для него судьба.

Я повез Гришу в другую поликлинику. А потом и в третью. А после раскошелился и записал его к платному хирургу, но результат был один и тот же: врачи приходили в восторг, просили дать им разрешение на публикацию и настаивали на удалении всех зубов.

В конце концов Гриша сам написал на телефоне в заметках: «Я согласен», и в этих двух словах на экране старенького смартфона я увидел столько мужественного принятия, что невольно проникся к Грише уважением. Не могу представить, что делал бы я, услышь от врача, что мне нужно разом вырвать все зубы.

Мы вернулись к самому первому доктору, чтобы тот начал работу. Он готов был выгнать лежащего на его кресле пациента, которому рвал зуб, сию же секунду, но Гриша предпочел подождать.

Операция проходила под наркозом. В ней участвовали семь врачей, не считая анестезиологов. Я сидел под кабинетом в ожидании. Прошло не меньше пяти часов, когда вышел тот самый стоматолог-хирург, протянул мне список лекарств и дал последние наставления о том, как нужно ухаживать за больным в послеоперационный период. На следующий день я отвез Гришу домой и, пока он спал, позвонил с его телефона его матери и попросил приехать.

Блог Выжившего. Запись 202. 17.03.2024. 20:23.

Я рад, что вам откликнулась моя история, хотя мне, признаю, куда тяжелее ее писать, чем я думал. Воспоминания о начале неизбежно тянут историю к ее завершению, к самым страшным моментам моей жизни. Я так старался обо всем забыть. А теперь, стоит мне закрыть глаза, я снова вижу его, Григория Первого, нависшего надо мной.

Я не сплю уже вторую ночь. Надеялся, что будет проще, если не буду писать каждый день, хотя бы через день, но нет. Картинки становятся ярче, будто все это время только и ждали, когда я переведу их в слова. Я вижу только один выход – писать дальше и рассказать вам о том дне все, что смогу.

Я закончил на том, что позвонил его маме. Разговор с ней вышел коротким и бессодержательным.

- Куда я поеду-то, - недовольно проворчала женщина на другом конце телефонного провода. – Сейчас сезон перцев! У меня вся рассада пропадет, если уеду. А перцы – это же наш с Санькой хлеб! Нет у меня времени по городам шастать. Поболит зуб и перестанет!

Я пытался объяснить ей, что это не просто зубная боль, проблемы серьезные: ее сын в тридцать лет остался без зубов и даже жевать не может самостоятельно.

- Нам с Санькой тоже бывало есть нечего, а сыну моему хоть бы что! Непутевому этому помогать себе дороже! Не поеду я, и все тут!

Я был так зол после этого разговора, что позвонил своей маме поделиться произошедшим. Мама не разделила моего гнева.

- Что тут удивляться? – Она вздохнула. – Родителем быть непросто. Даже с тобой бывало тяжко, но ты ведь у нас сильный, умный, самостоятельный. А на Гришку этого Лена всегда жаловалась, с самого рождения его. Ты у меня по ночам спал, а он ревел. Сытый, здоровый, а все хнычет. Со школы он одни двойки приносил. Она с ним заниматься пыталась - только нервы вытрепала. Ему что объясняй, что нет. Дурачком уродился. Так ладно бы сильным был. Все детство она с ним по поликлиникам возилась. И вот представь, столько сил, денег и жизни в кого-то вложить, чтобы он потом, повзрослев, оставался таким же непутевым.

Я нахмурил брови. Никак не ожидал услышать от мамы такую тираду.

- Тебе-то, милый, зачем с ним возиться? Он же тебя даже поблагодарить не сможет. И долг никогда не вернет. Только потратишь время и деньги, заказы на работе потеряешь. Есть просто тип людей такой. Никакой. Ни на что не годный.

Мне стало так тошно, что я попрощался с мамой и уставился на телефон. Моя мама всегда была любящей и заботливой матерью, и в словах ее была определенная правда. Она и говорила их по-доброму, будто даже не осознавала тот страшный смысл, который был в них заложен. Сам собой ко мне в голову забрался вопрос: «А если бы я был таким, как Гриша: чуть глупее, чуть слабее, болел бы чаще - любила бы меня мама? Или так же, как Гришина, сбежала бы от меня подальше к помидорам?»

Я не выдержал и пошел к Грише. Дверь его была не заперта, как я и оставил ее пару часов назад. От вида Гриши мне самому стало плохо. Его глаза налились кровью, все капилляры полопались, и только зеленая радужка глаза осталась прежней, словно остров в кровавом озере. Кожа побелела, лицо стало как полотно, ни кровиночки. А губы красные, рот приоткрыт, и из него течет красная слюна. Худые руки вцепились в подлокотники кровати с такой силой, что на запястьях проступили вены.

На тумбе, рядом с кроватью, покоилась нетронутая упаковка таблеток - Гриша не принял обезболивающее. Я раздавил таблетку рукояткой ножа и засыпал порошок в стакан с водой, взял пластиковую трубочку и подал Грише. Он медленно делал глоток за глотком. Я видел, что он весь содрогается от боли, когда вода касается поврежденных десен и кровоточащих ран. Я гадал, почему он не принял таблетку раньше. Неужели не смог сам приготовить ее? Или, может, не хотел пользовать тем, что купил для него я.

Я продолжал помогать Грише: готовил ему жидкие обеды в стаканах, добавлял в воду таблетки и оставлял одного. Думаю, что одиночество давалось ему даже труднее, чем боль, потому что всегда, когда я приходил, он пытался приветливо мне улыбнуться и никогда не торопил с болеутоляющим. Даже не пытался мне о нем напомнить, если я вдруг забывал.

Через три дня приехала Саша, сестра Гриши. Она вежливо, хоть и довольно холодно, меня поприветствовала и сразу пошла к брату.

- Тебя мама прислала? – спросил я недоверчиво, показывая ей, какие таблетки, где лежат.

- Нет. - Саша покачала головой. Ее светлые волосы заблестели на солнце от плавных движений. – Мама сказала, что нечего мне тут делать и надо давно забыть, что у меня брат есть.

Она сказала это спокойно, будто что-то само собой разумеющееся, будто Гриши не было рядом и он не мог ее услышать. Гриша опустил глаза и, кажется, даже согласно кивнул. В нем не было ни грамма злости. Только тупое смирение. Я был вне себя и не стал дольше задерживаться с ними.

В тот момент я хотел все забыть и, может, мне стоило именно так и сделать: отпустить ситуацию и жить дальше. Перестать думать о Грише, его матери и о том, что делает его Гришей, а меня мной. Мне стоило подумать, чего не хватает Грише, но я думал только о том, что же делает меня таким особенным. Я пришел к выводу, что мама была права и Грише просто не повезло родиться, относясь к тому самому типу людей, который никому не нужен, у тех людей, которые не способны принять человека таким, какой он есть.

Через неделю я не выдержал и снова постучался в Гришину дверь. На пороге стояла его сестра, бледная и взволнованная. Я решил было, что что-то случилось с Гришей, пока меня не было, но, войдя в квартиру, все понял.

У Гриши прорезались клыки. Он сидел в кухне, со стаканом томатного сока и привычной трубочкой. Все еще бледный и с воспаленными белками глаз, похожий на настоящего вампира. Он сильно похудел, но я не обратил на это никакого внимания, потому что сразу загляделся на его рот. Гриша расплылся в добродушной улыбке, которая выглядела как хищный оскал. Длинные, белоснежные и невероятно острые зубы-крючки торчали из красных, еще кровоточащих, десен.

- Привет, - сказал Гриша очень глухо, картавя и шепелявя одновременно.

Он не мог двигать челюстью, но я решил, что достойный прогресс уже в том, что он может говорить. Я пожал ему руку и сказал, что рад его выздоровлению.

- Спасибо, - прошипел Гриша и вернулся к своему стакану с соком.

Я заметил, что на столе лежала газета, и рассмеялся.

- Саша заставляет тебя читать газеты? Я думал, журналистика вся переехала в интернет.

Гриша расплылся в гордой улыбке, от которой хотелось спрятаться где-нибудь, как можно дальше от него, раскрыл газету и протянул мне. На пятой странице красовалось его фото «до» и «после», а заголовок гласил: «Человек-вампир! Первый зарегистрированный случай!» Я не стал читать, а удивленно покосился на Гришу.

- Даже мама читала. - Гриша был такой довольный и так сиял от счастья, что я не сдержал улыбку.

Я похлопал его по плечу и сказал:

- Осталось только интервью по телеку дать, и будешь вообще местной звездой.

- Он и так будет звездой. - Саша подошла ко мне и показала телефон. – Я выложила его историю и фото в сеть. Люди со всего мира пишут мне, а некоторые даже деньги шлют.

- Деньги? – я посмотрел на Гришу.

Он кивнул.

- Да, на лечение и адаптацию. В мире не без добряков, - ответила Саша гордо. – Гришу еще в рекламе зубной пасты просили сняться и, когда гонорар заплатят, мама обещала приехать за деньгами.

Я хмыкнул слишком громко и грубо. Мне повезло, что Саша слишком увлеклась телефоном, а Гриша был так счастлив, что не мог заподозрить с чем связана моя реакция.

- Мама приедет, - довольно повторил он.

Мне стало его очень жаль.

Но не так жаль, как еще через две недели, когда он снялся в рекламе, передав весь свой заработок матери, появился в новостях, а клыки еще больше выросли. Теперь Гриша не мог даже закрыть рот до конца: из него торчали острые зубы.

Когда Гришу показали по телевизору, в мою квартиру неожиданно постучался какой-то пожилой и сильно пьяный мужчина. В нашем доме таких никогда не было, и я готов был уже вышвырнуть этого алкаша прочь из подъезда, но открылась Гришина дверь, появился он сам, в красивом черном костюме, расправил руки и невнятно прошипел:

- Папа!

Они обнялись, Гриша мне кивнул и закрыл дверь своей квартиры, а я так и остался стоять на лестничной площадке, разрываясь между желанием ворваться в соседнюю квартиру и раскрыть Грише глаза на горькую правду или переехать подальше.

Блог Выжившего. Запись 203. 17.03.2024. 23:10.

Я хотел сделать перерыв, чтобы поесть и поспать, но в горло не лезет кусок. Повсюду мерещатся темные тени и кажется, что Григорий Первый где-то здесь, рядом со мной, выжидает момент, чтобы меня убить. А может, он и правда рядом, читает мой блог и ждет, когда я закончу его историю, чтобы он мог закончить начатое в ту ночь.

Время шло, а я все реже видел Гришу. Его мать купила двухэтажный дом в центре города, и они все дружно переехали туда. Из соцсетей я узнал, что Гриша оплатил сестре обучение в какой-то крутой актерской школе. Саша вела соцсети, поэтому они пестрили совместными фотографиями и постами о том, как здорово иметь крепкую семью. Она писала, что для Гриши «даже в новом положении» семья остается главным. Кто бы сомневался.

Я вернулся к ремонту и загрузил себя так, чтобы компенсировать все пропущенные из-за Гриши дни. Он, конечно, предлагал мне денег, когда они у него появились. Пришел как-то и протянул конверт, растянувшись в своей жуткой улыбке, но я ничего не взял. Он не обиделся и сунул деньги в почтовый ящик. Там они и остались лежать. Рука не поднялась их забрать. Тогда ведь получалось, что я помогал соседу не из доброты и не от чистого сердца. Если бы я взял деньги, то стал бы ничуть не лучше «любящей семьи», которая появилась у Гриши только когда «из него толк вышел».

Моя мама тоже считала, что Грише очень повезло и на него снизошла «милость божья».

- Так вот всегда, - распиналась она по телефону. – Кто-то работает и все тяжким трудом зарабатывает, а кому-то раз, и с неба все падает. Вечно убогим везет.

- Не надо, мама, - попросил я.

- А что я такого говорю? Мы с Леной созванивались недавно. Ты бы ее слышал. Прямо не сын у нее, а золото вдруг стал. Рассказывает мне про него с упоением. Тьфу.

Маме легко говорить. Она не видела этой истории изнутри, как я. Со стороны все всегда кажется проще. А на самом деле я готов еще две жизни пахать, не жалея себя, лишь бы не оказаться в той же ситуации, что и Гриша.

Денег и внимания у него становилось больше с каждым месяцем. Его приглашали на телепередачи, брали интервью, снимали в рекламе, и я слышал, что его позвали в кино. И никто вокруг него не замечал того, что мне было ясно как день: Гриша невыносимо страдал. Он с трудом говорил из-за длины клыков. Они так сильно выпирали изо рта, что я частенько замечал порезы на его губах и щеках, когда смотрел записи программ с ним. Он сильно похудел, и я готов был поставить все свои деньги на то, что он все еще пьет через трубочку или вовсе живет на одних капельницах. Его клыки предназначены разгрызать кости. Едва ли другая еда могла принести ему что-то, кроме боли. Я был уверен, что Гриша мало спал и много страдал. Красные глаза, трясущиеся руки и грустный, уставший взгляд говорили громче заверений его семейства о том, как они счастливы и горды, что их Григорий наконец-то обрел себя вместе с зубами, дарованными свыше.

Обычно после этих слов телеведущий просил Григория подойти к камере и показать телезрителям «чудо». Камеру направляли прямо на зубы Гриши, а он открывал рот, скалился и поворачивал голову, чтобы продемонстрировать зубы со всех сторон. Никто не видел или не хотел видеть, что во рту Гриши не осталось живого места. Десны и язык были все в кровоточащих царапинах, внутренняя сторона щек исполосована клыками. Я клялся, что никогда больше не включу никакие шоу с ним, перестану мониторить соцсети и читать статьи, но я врал себе, и в один момент понял, что стал одержимым.

Я постоянно вертел в голове произошедшее, ждал, что Гриша однажды вернется домой и клянусь, мне казалось, что я слышу его голос через дверь соседней квартиры. Это не могло быть правдой, ведь он не разговаривал вот уже несколько месяцев и жил в другом месте, но я был уверен, что что-то слышу. Я подолгу задерживался на лестничной площадке. Как дурак, притворялся, что ищу ключи. Думал, Гриша выйдет ко мне, если он там, но дверь оставалась неподвижной.

Однажды ночью я проснулся в холодном поту от страха. Мне снился кошмар, будто Гриша пришел ко мне в квартиру, прокусил замок на двери и вошел в мою комнату. Он навис надо мной и тихо завыл. Я проснулся, размахивая руками, пытаясь отогнать страшное наваждение. В комнате никого не было, но звук…вой из моего сна разносился по всему подъезду. Я оделся и вышел в коридор, остановился у дверного глазка, и сердце мое билось так, что содрогалось все тело. Дверь в Гришину квартиру была настежь открыта. Она покачивалась на петлях, будто от сильного ветра.

Любопытство подталкивало меня выйти и узнать в чем дело, но страх не позволял шевельнуться. Я увидел, как по площадке пронеслась тень в плаще. А через секунду в мой зрачок таращился красный глаз. Я вскрикнул и повалился на спину.

Я поднялся так быстро, будто от этого зависела моя жизнь. Сердце колотилось как бешенное. Кровь прилила к рукам и ногам. Кожу на голове стянуло холодными пальцами. Мне было очень страшно, но я усилием воли заставил себя еще раз заглянуть в глазок. На площадке все было тихо. Дверь Гришиной квартиры была закрыта. Звуки пропали. Я решил, что я идиот, и вернулся в постель.

Не успел я закрыть глаза, как в мою дверь позвонили. Я подумал, что это игра воображения. После того, что я видел никто не смог бы заставить меня покинуть безопасную постель, но звонок прозвенел вновь. В этот раз настойчивее.

Я медленно подошел к двери и, не глядя в глазок, чтобы не растерять решительности, открыл дверь, готовый ко всему. У моей двери стоял Гриша в домашнем халате. Выглядел он еще хуже, чем по телевизору. Под глазами залегли черные тени, щеки впали, обтягивая череп, правая порвалась и из дыры торчала белоснежная верхушка клыка. Его тощие руки дрожали, когда он протягивал мне телефон.

«Помоги», - высветилось на экране, а Гриша потянул меня в свою квартиру. Дверь за мной захлопнулась от сквозняка. В квартире были открыты все окна, и моя кожа мгновенно покрылась мурашками. Гриша повел меня в зал, откуда доносились мучительные стоны. Мне стоило тогда остановиться и уйти, но я послушно следовал за Гришей дальше. Из его квартиры вывезли всю мебель. Ее явно готовили то ли к продаже, то ли к ремонту. Гриша вцепился в мою руку так, что его длинные ногти царапали мне кожу. Почему-то я очень сильно боялся, что у меня пойдет кровь.

Я боялся. Мое волнение рассеивалось только в те моменты, когда Гриша поворачивал ко мне голову и я видел его глаза: красные и налитые кровью, но в то же время безобидные и взволнованные. Те же глаза, что я видел, когда впервые привел его к стоматологу. Глаза человека, который нуждается в помощи, но настолько боится создать кому-либо трудности, что не хочет о ней просить. По одному его взгляду я понял, что могу в любую секунду развернуться и уйти и Гриша отпустит меня, поймет и даже не затаит зла. Именно поэтому я остался.

В гостиной, на полу, скорчившись в позе эмбриона, содрогалась от слез Саша. Я вопросительно взглянул на Гришу, но он на меня даже не смотрел. Он не сводил жалобного взгляда с сестры.

- Что случилось? – спросил я. – Саша, тебе плохо? Что болит?

Я опустился на колени рядом с девочкой. Ее кожа горела. Она прятала лицо в ладони и даже не слышала меня. Я в растерянности посмотрел на Гришу. С легким щелчком он открыл челюсти, обнажая окровавленный язык, и очень глухо, и едва ли внятно, сказал мне:

- Зубы.

В комнате стало холоднее чем прежде. Моя кожа будто покрылась кромкой льда. Мы с Гришей смотрели друг на друга и вели диалог, не говоря ни слова. Я спросил его, возможно ли этот процесс остановить, а он ответил, что если бы знал, то никогда бы меня не потревожил.

Молчание затягивалось. Мне хотелось, чтобы кто-то из нас заговорил, но я был единственным в комнате, кто сохранял рассудок и возможность говорить, а я не знал, что сказать. Я был в ужасе.

- Ладно. - Я прикрыл глаза большим и указательным пальцем. – В любом случае, без докторов тут не обойтись. У тебя теперь хватает денег. Нечего на полу ее морозить. Поехали в клинику.

- НЕТ!

Саша дернулась, закричала и отползла от меня подальше. Забилась в угол, словно испуганный котенок.

- Я представляю, как тебе страшно, - начал я. – Вырвать все зубы – болезненная процедура.

- Нет! – крикнула Саша, но уже тише. – Я не хочу зубы!

- Боюсь, это уже не от тебя зависит. – Я покачал головой. – Мы поговорим с врачом. Может после того, как появятся…эти…другие…клыки, их тоже можно будет удалить и поставить тебе нормальные коронки.

Я видел, как опустил глаза Гриша от моих слов, и мне стало тошно, но я заставил себя отвернуться от него и смотреть только на перепуганную до смерти Сашу.

- Нет, - она зарыдала пуще прежнего.

- Но почему нет? На это потребуется время и деньги, но…

Гриша постучал пальцем по моей спине. Я повернулся к нему. Его глаза были полны глубокого сожаления. Он оттянул нижнюю губу и показал мне то, от чего я едва не лишился чувств. Из десен, прямо под основным рядом клыков, у Гриши начал прорезаться второй ряд таких же острых, страшных зубов.

Саша зашлась плачем. Мне казалось, что я готов заплакать вместе с ней. Точно так же опуститься на пол, поджать колени и плакать вместе с этой несчастной семьей.

- Я не хочу так жить, - шептала Саша. – Не хочу зубы. Не хочу стать для всех зубами.

Блог Выжившего. Запись 204. 18.03.2024. 01:03.

Рассвет едва только наступил, когда мы с Гришей силком затянули Сашу в машину и отвезли к врачу. Стоматолог осмотрел ее и сказал нам то же самое, что полгода назад, когда мы с Гришей впервые оказались в кабинете хирурга вместе:

- Нужно удалять.

Саша подозрительно успокоилась в кабинете врача. Думаю, посторонние люди подействовали на нее так. Она не сопротивлялась, когда ее предложили сегодня же госпитализировать, чтобы подготовить к операции.

- А где ваши родители? – спросил я Гришу.

Мы ехали к ним домой, взять вещи для Саши.

Я думал Гриша ответит мне с мобильного, но он щелкнул челюстями и прохрипел:

- Их нет.

Я заволновался и весь напрягся. Каким бы безобидным ни был Гриша, его вид пугал меня до чертиков.

- Я отправил их на море, когда узнал о Саше.

Это предложение далось ему тяжело. Он прикрыл рот и потер щеку.

- Друг, тебе бы и самому показаться врачу, как с Сашей закончим. Выглядишь ужасно.

Мне показалось Гриша не услышал ничего из того, что я сказал, кроме самого первого слова. Уголки его губ приподнялись в улыбке. Я тоже улыбнулся, не отводя глаз от дороги. Я словил себя на мысли, что сказал правду.

Закончив дела, мы поехали ко мне. Я взял себе пиво, а Гриша пил гранатовый сок из специальной металлической трубочки, которую носил во внутреннем кармане куртки. Я сразу понял, что обычные трубочки давно ему не подходят. Слишком легко ему было бы прокусить их зубами. Хотя даже металл рядом с его клыками выглядел совсем ненадежно, и казалось, при желании, Гриша способен легко раскусить трубочку, прожевать ее и выплюнуть.

Мы сидели молча, пока у Гриши не зазвонил телефон. Звонила его мать. Он поднял трубку, щелкнул челюстью и бодро ответил:

- Ало, мама.

Мне стало противно от этой мерзкой женщины, которая могла бы написать сыну смс и не заставлять его страдать, объясняясь с ней.

- Да, вы можете включить в свою поездку дополнительные расходы. Нужно только позвонить в банк. Конечно, я сделаю это для тебя. У Саши… нормально. В больницу попала, но к вашему приезду должна выздороветь. Все нормально.

Из дыры на его щеке потекла струйка крови, а из воспаленного глаза слеза, но голос остался таким бодрым, полным доброты и нежности.

- Да-да, я все сделаю. Зубы в порядке. Не волнуйся. Отдыхай.

Когда Гриша повесил трубку, я уже приговорил свою бутылку пива. Я пытался запить ком в горле, который появился от немого отвращения. Мне не хотелось тревожить его рот еще больше, но и молчать я больше не мог.

- Ты мне не отвечай. Пиши на телефон лучше. Но скажи, почему ты терпишь такое отношение к себе?

У Гриши удивленно раскрылись глаза. На лбу появилась морщинка от высоко поднятых бровей. Челюсти щелкнули дважды, и от этого звука у меня по коже побежали мурашки.

- Я хочу говорить за себя сам, - спокойно ответил Гриша, отложив телефон. – Я ничего не терплю.

- Кроме боли, - добавил я за него. – Думаешь, я не вижу? Эти зубы. Они же убивают тебя!

Гриша покачал головой:

- Так случилось. Что теперь поделать?

- Да вырвать их к хренам собачьим! И первый, и второй ряд, и все, что за ними последуют. Умертвить там все. Хоть цементом залить, но жить по-человечески. Неужели тебе не хотелось?

- Хотелось.

- Тогда в чем дело?

- Они просили меня этого не делать.

Слова булькали у него на языке вместе со сгустками крови. Гриша поднял палец вверх, отошел к раковине и сплюнул. Мне показалось, что в его слюне, помимо крови, я увидел кусочки кожи, и меня замутило.

- Твоя семья не любит тебя, - выпалил я, не подумав. Когда я осознал, что сказал, было слишком поздно.

- Нет. - Гриша стал говорить четче, хотя его слова все еще сопровождались стучащим неприятным звуком. – Они не любили меня, когда я был им обузой и не мог помогать. Сейчас мы настоящая семья.

- Так не бывает. Нельзя же любить кого-то только за то, что он полезен. Это не по-настоящему тогда.

- А ты представь, как сложно любить того, кто ничем не может расплатиться за любовь, - Гриша говорил спокойно, хотя я слышал, что его рот снова наполняется кровью. Он говорил без злости. Его не оскорбили мои слова, и он совсем не обижался на своих родных. – Я знаю, как трудно было им любить меня, ведь во мне нету совсем ничего хорошего. От меня никакого толку: ни таланта, ни ума, ни силы. Я еще в детстве видел, как тяжело им со мной приходилось. И как я могу их винить, ведь они никогда не переставали заботиться обо мне?

- О какой заботе ты ведешь речь? Они ведь бросили тебя одного!

- Да, но я все еще жил в их доме и оставался их сыном. У меня не хватало способностей стать достойным любви, а у них не нашлось сил полюбить меня просто так, ни за что. Что в этом такого? Все мы просто люди, верно?

Я вдруг осознал, что, несмотря на все свои недостатки, Гриша обладал особенными чертами характера, которые я никогда не смог бы победить, какие бы доводы не привел: Гриша был бесконечно добр, великодушен и самоотвержен. Он любил свою семью и готов был терпеть боль ради них, отрастить еще десять рядов этих отвратительных зубов и продолжать жить, чтобы они были счастливы, даже если они никогда не оценят его жертв.

Я не мог разделить Гришиного мнения, но мог пожать ему руку со всем уважением и пожелать удачи на его тяжком пути. В тот момент я был убежден, что никогда не встречу человека более высокоморального и светлого, чем Гриша Замзин, с которым случилось невероятное превращение. Из существа бесполезного, даже некоторым отвратительного, он превратился в человека болезненно страдающего ради своей семьи и близких и не утратил при таком превращении даже капли доброты. Я твердо решил стать настоящим другом этому человеку и поучиться у него.

Я уснул на своем диване, а Гриша всю ночь без сна просидел на моей кухне. Я подозревал, что он совсем не спит, а утром в этом убедился. Я предложил ему кофе, не задавая лишних вопросов.

Гриша жил у меня целую неделю. Его сестре успешно сделали операцию, и у нее начали быстро прорезаться первые клыки. Мы навещали ее каждый день, привозили ей соки, лекарства и подолгу просто сидели в палате молча. Я заметил, что между братом и сестрой есть та особая связь взаимопонимания, которая бывает только у очень близких и родных людей. Он держал ее за руку, и время от времени они то сжимали друг друга пальцами, то расслабляли ладони, будто подавая друг другу сигналы или переговариваясь на только им понятном языке.

В один день, когда рот Саши уже был целиком заполнен мелкими острыми пиками, прямо перед нашим уходом, она сжала руку Гриши в своей и сказала ему спокойно и тихо:

- Я не хочу быть зубами.

Я не понял, что это должно значить, а Гриша вот понял. Он умоляюще смотрел на сестру, и из глаз его лились слезы. Он попытался поцеловать ее руку, но в последний момент испугался, что оцарапает ее и просто опустил голову к ее коленям. Она погладила его по голове и повторила:

- Я не хочу быть зубами.

Мне пришлось чуть не силой вывести Гришу за дверь. Он не хотел уходить. Лицо его исказилось от боли так, что я всерьез задумался над тем, чтобы сдать его в руки врачам в то же мгновение.

Весь вечер и всю ночь Гриша стоял у моего окна, проверяя телефон снова и снова. Я не должен был оставлять его одного, но, когда время перевалило за полночь, похлопал его по плечу и пошел спать.

Утром я проснулся один. Гриша не оставил ни смс-ки, ни записки. Зато по телевизору уже вовсю крутили новость дня.

«Александра, сестра Первого вампира Григория, трагически скончалась в больнице».

Она клыками откусила себе язык и захлебнулась кровью.

Блог Выжившего. Запись 205. 18.03.2024. 03:07.

Меня не позвали на похороны, но все происходило публично, так что я все равно явился. Я почти не знал Сашу и, можно даже сказать, приложил руку к ее смерти, но мне хотелось пойти туда не ради нее. Я хотел поддержать Гришу.

У входа на кладбище его родители давали интервью толпе журналистов. Я прошел мимо, даже не взглянув в их сторону, но до моих ушей донеслось несколько фраз.

- Ее убила скверна. Страшная, уродливая болезнь, которой ее заразил он.

Я надеялся, что Грише было не до того, чтобы лазить в интернете. Там во всю ходили слухи, что это он укусил сестру, сделал ее вампиром, но она оказалась слишком слабой и не пережила превращение. По-моему, это звучало бредово, но до достоверности никому не было никакого дела. Из слухов раздули шоу.

Я нашел могилу по скоплению людей. Ее окружили девчонки, Сашины подружки и однокурсницы. Они держались за руки и утирали друг другу слезы. Несколько из них транслировало все происходящее в соцсети, не стесняясь в выражениях.

- Говорят, она была слабой, но я не верю, - пискляво верещала одна из них. – Александра была очень сильной. Она выдержала бы любое превращение, но не захотела питаться кровью людей! Ее брат обратил ее в монстра, а она была слишком добра, чтобы становиться таким же чудовищем, как он. Он убил ее за это! Убийца!

Я хмыкнул и подумал, что будь он чудовищем, такую выходку ей бы не простил. Я посмотрел куда указывает камера ее телефона, и к горлу подступил комок. У самой могилы на коленях сидел Гриша, перебирая тонкими пальцами свежую землю. Я предположил, что он не смог сдержать криков недавно, потому что его рот напоминал разорванную пасть зверя: на месте губ кожа превратилась в кровавые ошметки, два ряда огромных зубов опасно поблескивали на солнце, по подбородку стекали слюни и кровь.

Для общества из вампира-звезды Гриша превратился в отвратительного монстра. Но я все еще видел в нем того парня, что тихо стучал в мою дверь, чтобы попросить о болеутоляющем. Я был единственным, кто видел в нем не только зубы. Я видел его глаза. Пусть красные, опухшие, с темными кругами, но такие же добрые и бесконечно грустные. Казалось, что вместе с сестрой в могиле закопали все самое лучшее и светлое, что было в этом мире и он скорбит не только по ней, а по радости жизни, будто солнце никогда больше не осветит эту серую, опустевшую землю.

Я отважился подойти к нему ближе и сказал очень тихо, но так, чтобы Гриша услышал:

- Мне очень жаль.

- Жаль? – переспросил низкий голос, настолько громкий, что мне показалось поначалу, что это раскат грома прозвучал над кладбищем. Голос мог принадлежать кому угодно, но не Грише. – Кого тебе жаль? Меня? Ее? Или всех тут собравшихся, устроивших шоу из моего горя?

Я повернул голову и увидел не меньше десятка телефонов, направленных на нас. Я заметил, что Гришины родители и журналисты обернулись на звук и собираются пойти к нам. Моя кожа покрылась мурашками.

- Жаль, что так случилось с вами, - ответил я неопределенно. Я не хотел сказать ничего конкретного, но мне показалось, что прямо сейчас очень много поставлено на кон и зависит от моих слов.

Кажется, Гришу мой ответ устроил. Он нарисовал пальцами на земле перевернутую восьмерку, символ бесконечности, и повернул голову ко мне, чтобы что-то сказать, но не успел.

- Отойди от этого чудовища, - заревела мать Гриши, подбегая. Она обернулась, чтобы убедиться, что все камеры настроены на нее одну и продолжила. – Он мою дочь убил и тебя погубит. Отойди от выродка.

На кладбище температура опустилась сразу на десять градусов. Мне показалось, что трава замерзла в один миг и покрылась инеем. Гриша сидел на коленях, повернув голову в мою сторону, и не шевелился.

- Да оставь ты его, - проворчал Гришин отец. – Я давно тебе говорил, что не сын он нам. Все, забудь!

Небо затянулось тучами. Стало темно, холодно и жутко. Гриша поднял на меня глаза. Я вздрогнул. Это не были глаза Гриши. На меня смотрели глаза убийцы. Он появился в ту секунду. Не раньше и не позже. Тот, о ком все говорили. На меня смотрел Григорий Первый.

- Не слушай их, друг, - хрипло сказал я, вымучив из себя улыбку. Я подкрепил слова тем, что опустил руку на его плечо.

Кожа Григория была такой холодной, будто сердце превратилось в ледник и по венам не текла больше кровь - только лед. Зеленые глаза так потемнели, что слились с кровавыми белками. Только узкие черные зрачки выделялись в середине глаза, будто что-то человеческое в нем еще осталось.

- Какой он тебе друг! Он монстр! – закричала Гришина мать. – Никогда мне сыном не был – не надо было и начинать.

Она плюнула Грише в спину. Никто из них не спешил расходиться. Они кричали гадости и снимали происходящее на камеру, но никто не видел в этот момент его лица. Григорий был повернут лицом ко мне. Стоял прямо напротив и смотрел в мои испуганные глаза. Все мое тело кричало, что я должен немедленно сорваться с места и броситься бежать. Сердце колотилось, кровь прилила к ногам. Но Григорий пригвоздил меня взглядом к месту. Он меня проверял. Испытывал. Выжидал.

Капля слюны, смешанной с кровью, упала с его пасти прямо на мои кроссовки. Я сделал вид, что ничего не заметил. Мне нельзя было отводить взгляд, показать свой страх или отвращение.

- Все будет хорошо, друг, - сказал я, но слишком неуверенно. На последнем слове голос мой дрогнул.

Я испугался, что заминка может его разозлить, и посильнее сжал его плечо. Сейчас, спустя время, я рад, что выбрал для этого жеста поддержки левую руку. Все произошло за долю секунды. Гриша молниеносно повернул голову к моей руке. Боль пронзила все тело от локтя и до самого сердца. Я услышал крики и закричал сам.

Григорий откусил мне руку и толкнул меня на землю. От боли голова кружилась, а уши заложило пробкой. Я понял, что вот-вот потеряю сознание. Ничего не видящими глазами я искал вокруг Гришу в страхе, что будет дальше, но его уже не было рядом со мной. Я закрыл глаза всего на секунду, а когда открыл их, то снова увидел Григория.

Он стоял в луже чего-то густого и склизкого. Вся одежда окрасилась красным цветом. С оборванных губ текла кровь, которая точно принадлежала не ему, а вокруг, по всей земле, будто кусочки замысловатого паззла валялись осколки тех, кто совсем недавно верил, что может назвать человека чудовищем, не разбудив в нем при этом зверя. Они сотворили его и стали жертвами последствий.

Григорий заметил, что я открыл глаза. Он отбросил в сторону то, что держал в руках. Это что-то с хлюпающим звуком свалилось в гору из кровавого месива. Я приподнялся на здоровой руке и попытался встать.

- Лежи, - приказал Григорий.

Мне было адски больно, и я повиновался ему. Григорий подошел ко мне ближе. Лицо его изменилось за короткий срок. Глаза загорелись живым огнем, пропали черные мешки. Он был полон сил и энергии. Признаю, я впервые видел Гришу таким сильным и здоровым.

Я улыбнулся сквозь боль и хотел ему об этом сказать, но не смог. До сих пор поражаюсь, насколько он был сильнее меня: месяцами день ото дня терпел боль и лишения, а я потерял руку и не мог даже думать нормально. Готов был расплакаться, обняв свою культю.

- Помнишь, ты сказал, что я не должен все это терпеть? – Голос Григория был твердый, мощный и сильный. Он разносился по кладбищу, будто вещали из громкоговорителя, а Григорию не приходилось даже двигать челюстью, чтобы продолжать говорить. Голос шел изнутри него, словно говорило нечто злое, темное и страшное, что ждало своего часа глубоко в его сердце и наконец обрело свободу. – Я сделал это. Перестал терпеть. И перестал быть одними зубами. Теперь я все делаю правильно?

Григорий посмотрел по сторонам, а я от страха и боли чуть не скулил. Я ждал, что он закончит начатое и убьет меня, когда договорит, и с замиранием сердца надеялся на продолжение его речи.

- Дамы и господа, - обратился он к земле, мокрой и тяжелой от крови, к телам, разорванным в клочья, словно тряпичные куклы и ко мне, скулящему от боли и страха. – Как вам мое превращение? Всю жизнь я был слабой и бесполезной оболочкой человека. Куском кожи без единой злой мысли. Я любил, прощал и всем желал добра, и был при этом никому не нужен. Потом я стал комком нескончаемой боли, который жил только ради всеобщего счастья, и страдал каждый день ради родных и близких, чтобы дать им то, чего они заслуживали, восполнить все то, чего я раньше не мог им дать. И я все равно оказался плохим! У меня забрали ее и не дали даже дня, чтобы пережить потерю!

Голос Григория стал таким громким, хриплым, страшным от надрыва, что захотелось зажать уши руками. Хотя бы одно ухо одной рукой. Он продолжил спокойнее:

- Теперь я другой. Тот, каким давно должен был стать. Как думаешь, меня все таким хотели видеть? Я же сейчас силен, не правда ли? Сильнее всех, кто когда-либо ходил по этой земле.

Григорий расхохотался. Я опустил глаза в землю, опасаясь неправильно посмотреть на него, прервать, перебить или отвлечь от мыслей. Я дрожал от страха, холода и боли и боялся даже этой тряской вызвать его неудовольствие. Я закрыл глаза, чтобы не видеть, когда он приблизится ко мне, чтобы закончить дело.

Я услышал низкий, жуткий смех, будто грохот камней, падающих с неба и разбивающихся о землю. Мысленно я молился всем известным мне богам и молил самого Григория, чтобы он просто ушел и оставил меня.

- До чего же все люди жалкие, - протянул Григорий с насмешкой в голосе. – Если бы я знал, насколько был лучше вас - никогда бы не опустился до вашего чудовищного уровня. Вырвал бы все эти зубы и жил бы своей бесполезной и бессмысленной жизнью, оставаясь человеком.

Григорий переместился мне за спину и опустился на землю. Рот его оказался прямо над моим ухом. Шеи коснулись холодные и острые, словно лезвия бритвы, клыки. Я почувствовал, как по лицу потекли слезы.

- Я стал чудовищем, - прогремел голос. – И назад ничего не вернуть.

Я ощутил его металлическое дыхание совсем рядом с моим лицом, холодные пальцы на моей шее. Что-то оцарапало мое плечо. Я приготовился к смерти.

- Забери конверт из почтового ящика, - послышался ужасающий голос. – И убирайся из города так быстро, как только сможешь. А если не успеешь или попадешься мне второй раз – не жди пощады.

Я услышал крик воронов, и на кладбище воцарилась истинно мертвая тишина. Я приоткрыл один глаз, потом второй. Меня тут же вырвало. Рвотные массы смешались с кровью, которая все продолжала капать из моей руки. Я готов был снова потерять сознание, но у меня не было на это времени. Мне нужно было выбираться из города и поскорее.

Я не осмелился ослушаться приказа и, одной рукой ведя машину, добрался до нашего дома. Быстро опустошил почтовый ящик, и, не поднимаясь в квартиру, рванул прочь из города. В тот день я повел себя как трус. Уверен, Гриша на моем месте не сбежал бы один. Он может и не умел водить машину и убеждать людей, но я знаю, что он бы попытался хоть кого-то предупредить. Он стучался бы в каждую дверь, кричал, бил тревогу, сделал бы хоть что-то. А я вот не стал. Я спрятал культю от случайных прохожих, чтобы не пришлось отвечать на вопросы, не позвонил в полицию и даже не вспомнил о родителях. В моей голове вертелся приказ, который я должен был исполнить, чтобы спасти свою шкуру, что я и сделал. Поджал культю и сбежал.

Я ехал, пока голова не начала кружиться так, что дорога поплыла перед глазами. Я остановился у обочины и потерял сознание. Я не знаю, что за добрые люди остановились проверить что со мной и вызвали скорую. Не знаю, была ли у них хорошая работа или здоровье, участвовали ли они в олимпиадах и умели ли играть на скрипке. Зато знаю, что им я обязан своей жалкой жизнью, которая не стоит и половины тех, кого я мог бы спасти, если бы не струсил.

Когда я думаю обо всем этом, мне кажется, что Гриша неспроста заставил меня пойти за конвертом. Дело не в том, что он был мне должен. Я думаю, Григорий хотел посмотреть, что я сделаю. Он тогда еще не начал массовую резню. Думаю, он давал не только мне шанс на спасение, но и себе. Хотел, чтобы я, человек, который помогал ему и не боялся его до конца, превозмог боль и страх, как это делал Гриша, ради других людей. Он ждал, что я подниму тревогу. Тогда был бы шанс поймать его, остановить и не дать ему сделать то, что по итогу ему сделать пришлось.

Когда Гришу впервые назвали монстром, внутри него проснулось нечто, которое только и ждало, когда его позовут. Гриша сдерживал это нечто своим добрым сердцем сколько мог, но, когда гроб с телом его сестры закопали, свет в его сердце померк и надежда оставалась только на людей, которые всю жизнь давили на него и не считались с ним. Считали себя сильнее него. И мы все облажались.

Пока я пишу это, часики на моей стене тикают, и я знаю, что они отсчитывают последние минуты моей жизни, готовые в любой момент остановиться по щелчку его пальцев. Григорий вырезал весь наш город и остался непойманным. Он оставил меня в живых тогда, чтобы я его остановил, но я не смог этого сделать. Я чувствую, что он все это время был где-то рядом. Я всегда это знал. Он давал мне возможность рассказать эту историю, чтобы донести его слова как можно большему количеству людей. Когда-то давно его не хотели слушать. Сейчас его слова имеют огромный вес, но он больше не хочет говорить напрямую. Я знаю, что, как только закончу писать, часы на моей стене остановятся, тучи скроют весеннее солнце и в комнате станет так холодно, будто зима вернула себе власть. Уже сейчас я чувствую прохладу позади меня. Слышу знакомое клацанье челюстей. Григорий щедрый. Он читает каждое слово и дает возможность писать дальше, чтобы сохранить наше с ним прошлое, и оставить что-то на память от тех времен, когда он был человеком.

Он шепчет мне на ухо, что история рассказана. Нечего затягивать. Пора прощаться. У меня нет слов, подходящих для достойного ухода. Простите меня все за мою слабость. Не повторите моих ошибок.