Зоопарк аттракционов

Глава 1

На урок Борька успел в последнюю секунду. Еще не отдышался, только достал тетрадку, а Елен-Васильна к доске вызывает дроби делить. «Знаешь, — говорит, — Полетаев, кто спешит, всегда опаздывает».

А это вовсе и не он виноват, а браслет.

Странные эти взрослые. Чипы безопасности давно не на руке носят, а в затылок вживляют, так зачем они эту гадость браслетом зовут? Ведь каждый чувствует вредный чип по-своему. У Борьки будто жук сидит между лопаток.

Например, захотел в море поплавать. Вода и вправду была, ух, какая холодная! Но ребята купаются, а он что — рыжий? Жук всю радость испортил: зудел, шевелился, отвлекал. Борька, доказывая, что он главнее браслета, минут десять просидел; терпел изо всех сил. Заработал ангину. Папа сказал: «Молодец! Мужчина должен трудности преодолевать!» И подмигнул. Мама разохалась: нельзя так, дескать, браслет о твоей безопасности заботится.

Ну да, о безопасности. И если Борьку короткой дорогой в школу не пускает — тоже?

Дроби у него так и не разделились. Вернее, разделились, но не так, как училка хотела.

— А вы слышали, слышали? К нам зоопарк аттракционов приехал! — это Лизка шепчет, соседка по парте.

— Парк, балда. Зоопарк — где звери.

— Это опасные аттракционы, на которых кататься нельзя.

— Если нельзя, зачем привезли? — Это уже Семка не выдержал.

— Аттракционы заперты в клетках. Раньше они людей убивали.

— Ух ты! Как это? — и Лизку в спину ткнул. Зря, сейчас она обидится…

— А вот так. Мне все папа объяснил. Но вам я ничего не скажу!

И не сказала. Девчонки — они такие. Семка твердил, что все Лизка врет, а Борьке казалось, что такое не придумаешь. Он бы точно не додумался.

Интересно, пустит жук посмотреть на аттракционы?

— Мам, пап, давайте в субботу в парк аттракционов пойдем?

— Не выдумывай. Рано тебе еще на такое смотреть, — сказала мама и поднесла мизинцы к вискам, типа: «У меня сейчас голова заболит».

— Пусть увидит, как выглядит настоящая опасность, — отозвался папа. — Пойдем, будет весело. Это ж какая экзотика!

— Какое веселье! У Аллы через месяц экзамены. Боре только ангину вылечили. Кто ему позволил в апреле в море лезть? И у меня нервы не железные! Всю жизнь детей оберегаю от твоего веселья.

Обидно. Семка наверняка пойдет и будет Борьке рассказывать, как было классно. Не понимает, что так еще завидней.

— Фигня эти ваши аттракционы, — заявила сестра, намазывая хлеб толстым слоем джема. Мы с Костиком ходили. Просто ржавые железки.

— Ну, извини, мужик, — папа развел руками.

Весь вечер Борька маялся, места себе не находил. Алла про аттракционы рассказывать не хотела: уйди, мол, уроки делать надо. Будто не ясно, что она в аське треплется: про любовь и глупости всякие. А на брата ей наплевать.

Запретный плод сладок, и в парк Борьку тянуло, как на веревочке. Пока в школу шел, все через плечо оглядывался. Утро было ясное-ясное. Тонкие нити облаков плыли в небе. Над деревьями виднелся шпиль карусели, украшенный флажком. Дорожки американских горок казались переплетениями проволочек. Чертово колесо старалось заслонить Утес. Из-за дома торчал нос корабля-качелей…

В школу Борька зашел с парадного входа. Жук его дернул, а чего предупреждать, и так все ясно: навстречу — Жека Мурзин. Скалится, как череп из кабинета зоологии. Про Жеку говорили, что он с желтым кодом. Конечно, вряд ли «желтый» будет в обычном классе учиться, но что Мурзин — гадина, Борька знал точно. Так вот зачем браслет Борьку окольными путями в школу водил! Оберегал.

— Что, малявка, заблудился? — нехорошо спросил Мурзин.

Как назло, коридор пустовал, будто школа вымерла. «Я не должен бегать от идиотов!» Борька нехотя, нога за ногу, но все-таки шел к ухмыляющемуся хулигану, остро чувствуя шевеление жука. Мурзин стоял, смотрел.

— Думаешь, от меня спрячешься? Самый умный, так? — Слова были скучными. Они годами лежали в пыльном чулане; Жека вытащил их и, не отряхнув, положил в рот. — Таких умников надо учить…

Мурзин вынул руку из кармана, и в кулаке блеснуло что-то острое.

«Ну, нет, не буду я снова от него убегать! Надо быть мужчиной, как папа говорит». Мальчик сжал кулаки и шагнул навстречу хулигану. Хотел шагнуть… Но тут жук взялся за Борьку всерьез.

Мурзин оставался Мурзиным: второгодником и пакостной сволочью, но от него явственно потянуло тухлой рыбой, и на язык Борьке словно плеснули прогорклым молоком. Мальчик сцепил зубы: «Никому не поддамся — ни жуку, ни…» Но в лицо дохнуло арктическим холодом, и Борька отшатнулся. Жека неторопливо переступил с ноги на ногу: скрип половицы резанул по ушам, словно визг крысы с перебитым хребтом. Отвращение отпихнуло Борьку от хулигана; он сделал два шага назад, не выдержал и побежал.

А Жека, руки в брюки, неспешно потрусил следом.

…В себя мальчик пришел, когда дверь учительской задергалась.

— Нет, ну что это такое, кто запер дверь? Кто там безобразит?

Завуч сердито дергал ручку снаружи. Будто сквозь толщу воды Борька слышал голоса в коридоре. «Надо встать, пройти пять шагов, отпереть замок…» Он смотрел на столб света, где танцевали пылинки — медленно, нехотя. «Если бы не жук, я бы ни за что не стал убегать. Ни за что».

Жук не шевелился. Притворялся, что его нет. Что это Борька сам струсил.

* * *

А в парк Борька все-таки попал. Их повели туда в субботу вместо урока ОБЖ. «А что? И правильно, — папа обрадовался, — пусть дети знают». Что именно дети должны знать, не уточнил. Мама, фыркнув, удалилась на кухню, а он прошептал Борьке: «И зачем тебе браслет с нашей мамочкой?» Отчего на Борьку напал смехотунчик, а это такая штука — хуже жука. Пока они с папой не опрокинули торшер — не успокоились.

В субботу солнце обливало Аю-Даг медовым светом. Таксисты на площади улыбались, и даже вода в канале журчала веселее. Их класс минут пятнадцать толпился возле входа, пока не пришла Елена Васильевна. За оградой вздымались железные чудовища. Шуршали ржавыми чешуйками, поскрипывали суставами, дремали. Вот — паровозик с тремя вагонами, вот — карусель, которая, не только вращается, но и наклоняется из стороны в сторону. Американские горки, понятно, везде одинаковы. Класс разбежался по парку. Семка тыкал пальцем вверх, где висела одинокая ракета: «Здоровско! Смотри!»

Браслет не чувствовал опасности в металлических громадинах. Вот чертово колесо. Всего-то с трехэтажный дом, открытые сиденья с фиксирующими рамами. Ничего особенного. А на табличке: «дефект: поломка основной опоры». Оно что, упало? На бок, с людьми? Борька остолбенел. Что они чувствовали, когда колесо начало опрокидываться? Браслеты, небось, с ума сходили, это же красный код! Люди успели понять, что падают… падают… а железная махина накрывает их сверху.

Борька протянул руку: хоть пальцем дотронуться до зеленого металла. Не удалось. Оглянулся, не видит ли кто: вроде, училки нет… Мальчик начал перелезать через оградку.

И замер.

За аттракционом стоял неприятный тип. Смотрел на Борьку. Мужчина с неопрятной пегой щетиной, одетый в грязный комбинезон. У его ног — деревянный ящик, похоже, с инструментами. «Местный смотритель?» Мужчина просто стоял и смотрел, но Борьке сделалось нехорошо. Словно его застали за… «Ой!..»

Тут Елена Васильевна начала скликать класс. Борька одним из первых прибежал. Но, и спрятавшись в толпе одноклассников, ощущал, что за ним следят острым внимательным взглядом.

Так хорошо день начался, а закончился тягомотиной. Учительница нудила: браслет не ограничивает человека в его действиях, но не дает навредить себе. Если кто-то захочет — он может толкнуть, даже ударить другого (Семка сразу начал пихаться), и браслет никак не помешает. «Но! — учительница сделала паузу. — Как браслет защищает от злоумышленников? Полетаев!» А Борька чего в первый ряд полез? Ему все казалось, что смотритель за ним следит.

— Ну, браслет, он это… — Лизка хихикнула. «Ну, он ей задаст потом! И жук не помешает!» — Браслет предупреждает.

— Браслет предупреждает, что не надо приближаться к опасному человеку или ходить в опасное место. Если чувствуешь отвращение — это сигнал: «беги оттуда».

Как с маленькими, честное слово.

— А откуда браслет знает, что человек опасен? Он что, мысли читает? Камышов, отвечай.

Борька заинтересовался — как Митька выкрутится? Даже про странного дядьку забыл. Жук не телепат, ясен пень. Но точно знает, что Мурзин хочет ему зла.

— У человека есть эта… химия… — Митька Камышов от напряжения шевелил ушами, — когда в химии изменения, то значит, человек хочет плохого. Вот.

— Практически верно. Браслет считывает изменения биохимического состояния организма; как это работает, вы будете проходить в восьмом классе. А поскольку браслеты соединены в единую сеть, то ваш чип получает предупреждение: рядом агрессивный субъект. А потом браслет, раздражая нервные окончания, вызывает отвращение, и вам не хочется к плохому человеку подходить…

«Убежать от него хочется. Быстро. И ничего с этим не сделать, — и вроде Борька не виноват, но снова стало стыдно. Как вчера, в учительской. — Небось у мушкетеров браслетов не было… Вырасту — пойду в каскадеры. Они все выключенцы. Вот».

Тут мальчик обнаружил дядьку в комбинезоне. Он глядел на Борьку. А может, не на него. Может быть, на Лизку. Или на учительницу: тоже слушал урок. Но Борька точно знал — по его душу пришел.

— Полетаев… Полетаев!

— А? — ребята засмеялись, а Лизка рожу скорчила.

— Повтори, почему люди пострадали на аттракционах?

Борька честно прошляпил все объяснения. Что тут ответить? Браслеты должны были предупредить, не допустить… Надо сказать про случайные события. И что браслеты учатся: человек ногу осколком пропорол — других на тропинку не пустят. Но Борьку словно кто под локоть толкнул:

— А они живые, Елена Васильевна. И чипов у них нет. Вот и творят, что хотят…

Семка аж поперхнулся от смеха. Но Борька смотрел не на него, а на человека в желтом комбинезоне. Смотритель аккуратно поставил ящик с инструментами на землю; кивнул, серьезно глядя Борьке в глаза. А потом сдвинул ладони — словно аплодировал.

— Боря! Полетаев, мы уходим!

Смотрителя нигде не было, а учительница выгоняла ребят из парка. Мальчик будто проснулся. Чихнул. Потом еще раз. И почувствовал, как продрог. Железные чудовища обступили его, смотрели сверху. Борьке казалось, они улыбаются.

Два дня Борька провалялся с температурой. Тело было как не свое: мальчик смотрел на пальцы и видел: они далеко-далеко. Пытался поймать их другой рукой, промахивался раз за разом. Рука падала на кровать. А потом он опрокинул чашку, и отколовшаяся ручка валялась на паркете. Стоило закрыть один глаз — осколка не было, а открываешь и вот он — дразнится.

А еще Борьке чудилось, что мимо окон кто-то ходит. Подкрадывается, заглядывает в квартиру: невидимый, осторожный. Борька до рези в глазах смотрел в окно — пусто; но стоило прикрыть глаза, вот: кто-то скребется в стекло, играет со шпингалетом форточки, толкает раму. Ему казалось, во двор пробрался аттракцион, сбежавший из парка; ждет, пока Борька уснет. Мальчик приподнимал веки: во дворе замирали, даже ветка за окном не дрожала. Зато осколок чашки начинал подмигивать и дразниться.

Ко вторнику температура прошла, но мама велела лежать. Борька повторил отцовскую шутку, что чип не нужен — и заработал подзатыльник. Потом валялся на диване и смотрел фильмы ужасов. Монстры были дурацкими и не пугали. А вечером родители поругались.

Борька не мог заснуть. Он представлял, что кровать — это специальный аттракцион, который вот-вот поедет. Но кровать была выключена, как те, в парке.

— Мальчику приходится каждый день тратить на дорогу лишние полчаса!

— Это полезный опыт. Ты же знаешь — ему ничего не угрожает на самом деле.

— Да, а психическая травма? Ты меня никогда не слушаешь. А я знала: не надо ему ходить в этот парк! Что в итоге — простудился! И где был твой браслет?

— Мой браслет был на мне… — пошутил папа, и за стеной началась возня.

— Да отстань же! — мамин голос звенел негодованием.

— Иришка, ну чего ты… Если Мурзин накопит критическую массу нарушений, то получит оранжевый код, и его автоматически изолируют. А ты нервничаешь по пустякам.

— Ах, значит твой сын — пустяки?!

Борька вздохнул. Ну почему стены такие тонкие? Вот бы посадить Мурзина на сломанный аттракцион, раскрутить и… у Борьки перехватило дыхание, и сердце заколотилось часто-часто. Фантазировать было страшно, а перестать — невозможно.

В среду Борька шел в школу короткой дорогой. Он Жеку мысленно уронил вместе с чертовым колесом, и теперь не боится. Подумаешь, Мурзин: против трехэтажной железки — букашка! А за пятнадцать минут можно успеть сбегать к парку, посмотреть. Внутрь он не пойдет: не положено, да и в школу надо. По пустым дорожкам ветер мотал обрывки бумажек. Дядька в грязном комбинезоне вяло шоркал метлой. Потом он поднял голову и тяжело посмотрел на мальчика.

— Здрасьте, — пробормотал Борька.

Смотритель здороваться не стал, только хмыкнул. Вздохнул, уронил метлу на землю и доковылял до ограды.

— Шел бы ты отсюда… мальчик.

Борька замотал головой и плотнее ухватился за верхнюю перекладину. Они смотрели друг на друга через сетку, и мальчику показалось, что это он — в зоопарке, а вокруг бродят дикие аттракционы. А смотритель — единственный, кто понимает, как жить там, на воле.

— Не пойдешь? Ладно, — мужчина провел пальцами по ежику волос. — Меня дядя Паша зовут. А ты, значит, понял. Молодец…

Что именно он понял, Борька не мог сообразить. На всякий случай, промолчал. А дядя Паша топтался, смотрел на Борьку странно. Спросил:

— Ты чего хочешь, а?

— Знать, — выпалил Борька. — Знать хочу. Эти аттракционы, они… — и застеснялся, скомкал обрывок фразы.

— Эк оно как, — смотритель еще помолчал, — так-то оно да. Не случайно, значит, тут оказался. Учить тебя надо? Объяснять?

Борька энергично мотнул головой: дескать, не случайно. И вообще…

— Это ты правильно. Запоминай: случайностей не бывает, — сказал дядя Паша назидательно. — Уяснишь это — заходи, еще поговорим.

— А как же? Вот объявление у вас, что в парк только со взрослыми можно?

Смотритель усмехнулся: то ли над малявкой, которому без взрослых не пройти. То ли объявление — ерунда, просто так повешено.

Чудной какой-то дядя Паша.

Четверг тянулся бесконечно. Борька уже подружился с лениво ползущим по небу облаком,: «Урок не кончится, пока оно не скроется за Аю-Дагом. А вдруг зацепится во-он за ту сосну? И звонок не забренчит никогда. Борька повзрослеет, состарится за партой, отрастит бороду, как у Вечного Вора из фильма, а зоологичка все так же будет бубнить про головастиков. Жуть!»

Борька посопел, почесал болячку на локте. Нарисовал кракозябру. Вспомнил, что облако без присмотра — как оно? Хотел дернуть Лизку за хвостик, но тут урок закончился.

Ох, какой длинный день...

«Была бы суббота, — Борька спускался по лестнице: через одну ступеньку, через две и сразу на следующую, — можно пойти в парк. Конечно, если родители…» Он остановился перед дверью зала. «А ведь дядя Паша сказал, что я и сам могу…»

— Чего замер, Полетаев? Давай, бодрей-веселей!

— Вы знаете… Виктор Игнатьевич… — кто-то чужой выталкивал из Борьки слова, — мне… мне не хочется. Не хочется.

Если соврать, да еще так бесстыдно — должно случиться ужасное. Но небеса не раскололись, и даже жук не пробудился. Только учитель забеспокоился:

— Ты это, тут постой, ладно?

И физрук бросился в зал. Подергал канат, посмотрел каждую ногу «козла», покачал его. Даже маты пощупал. Вернулся к Борьке.

— Полетаев, — учитель смотрел мимо, на вбегающих детей. Они подпрыгивали, бодрей-веселей, и шлепали ладонью по притолоке. — Полетаев, а может тебе домой сегодня пойти?

— Но… — Борька не ожидал, что выйдет так, — занятие же?

И позволил себя уговорить. Потоптался на крыльце школы: «Куда теперь идти? — Куда ноги несут». Оказался возле знакомой дыры в ограде.

Дядя Паша возился с каруселью, и руки его были в солидоле. На разложенной тряпке скучал огромный гаечный ключ, поблескивал молоток, скалились пассатижи. Важно возлежала деталь в густой смазке — словно ребро доисторического чудовища. С опоры карусели была снята защитная панель: обнажилось переплетение шестеренок, кривошипы казались пыльными костями, провода вились, словно вены. Хирург-смотритель копался в утробе аттракциона.

Борька переминался с ноги на ногу, пока его не удосужились заметить.

— Дай железку вон ту, — вместо приветствия пробурчал дядька.

Борька подал. Дядя Паша полез куда-то внутрь механизма, а мальчик нацелился вытереть руки о штаны. Сообразил, что родителям придется объяснять, откуда пятна, и застыл с растопыренными пальцами.

—У, ехидна! — смотритель поставил грязно-зеленую панель на место и наживил винты. — Только прикидывается смирной.

Борька задрал голову. Карусель была огромной. Темные доски помоста — как вросшие в землю корни. Ствол центральной опоры возносился к облакам, металлические ветви вырастали из него, заслоняя небо. Будто экзотические плоды свисали на цепях детские креслица. Мальчик толкнул одно, тихо звякнул металл. Дерево тревожно загудело. Борька отшатнулся.

— Бери отвертку! — дядя Паша сделал приглашающий жест. — Нет?

И сплюнул.

Борьку словно ладонью толкнуло в грудь. «Жук молчит. Почему меня отталкивают от опасной громады? И зачем тени железных веток поймали в сеть Борьку Полетаева? Не двинуться: ни назад, куда толкает невидимая ладонь, ни вперед, где ухмыляется дядя Паша».

Противно заныл низ живота.

— А… — вместо голоса получился сип, и мальчик прокашлялся. — А карусель… тоже?

Ветер взметнул пыль на дорожке. Зазвенели цепи, казалось: аттракцион смеется.

— Тоже, тоже. А как же? — смотритель покрутил головой, разминая затекшую шею. — Иначе с чего бы ей тут?

Он тяжело шагнул по деревянному настилу, рука со сбитыми костяшками хлопнула по сиденью, помеченному красным треугольником.

— Парнишка. Такой же, как ты, вот оно как. Край рубашки в замок попал, а он и не заметил. На полном ходу… выбросило, значит. Ну, ты будешь, винты-то?

Борька не знал, что сказать. Словно ему показали немое кино: суета воскресного дня, парочки гуляют по дорожкам, шары плывут над толпой. Маленький мальчик в рубашке навыпуск. Вертит головой, показывает пальцем на дерево-карусель, беззвучно смеется. Отдает отцу ком сахарной ваты и, гордый, сам усаживается в креслице; сам застегивает ремень. Улыбается, машет рукой.

— Ох… — Борька схватился за воротник рубашки, — ох… Какая…

— Глупая случайность, да? — дядя Паша ухмылялся хмуро, почти зло, — все вы так… считаете. Не бывает таких случайностей, пацан. Не бывает. Кто-то хотел, чтобы паренек погиб.

— Кто-то? Но… — Борьку начало трясти. «Кому может быть нужна смерть маленького мальчика?» Он переспросил, — Как такое может быть? Чтобы кто-то подстроил, а жук и не…

Дядя Паша протянул руку и тихонько притронулся с Борькиной макушке:

— Ты подумай: тысячи мальчиков катались тут. Тысячи. И только один не застегнул ремень. Случайно? Не честнее ли сказать: она этого хотела? — дядя Паша с ненавистью уставился вверх, в металлическую крону. — Всегда есть чья-то воля. Чье-то желание… Ее желание.

«Она — это карусель?» Зубы у Борьки выбивали дробь, но жук молчал. «Словно и нет его там, между лопаток... Будто не он должен предупреждать об опасности, глупый жучара».

Завороженно семеня к стволу-опоре, мальчик постарался не коснуться висящих кресел. Но цепи все равно позванивали, будто здоровались с ним. Или подсмеивались. Он завернул все двенадцать винтов. До упора. До того, что отвертка проскальзывала в ладони. Вышел из круга неподвижных сидений: страховочные ремни свисают сытыми змеями, поблескивают пряжками-головами.

— Ну что, — смотритель складывал инструменты в ящик, — дальше мне к качелям. Ты со мной? — Борька помотал головой. — Отвертку-то в ящик надо…

Мальчик и не заметил, как уронил инструмент. Отвертка наискось вонзилась в землю, на пластмассовой ручке блестели темные пятна. Надо бы поднять…

Борька развернулся и почти побежал прочь.

Дома он обнаружил, что все-таки вымазал рубашку. Борька по науке пытался оттереть темное пятно ацетоном и растворителем, но клякса лишь размылась, расползлась грязными щупальцами. Теперь придется признаваться маме, где он был сегодня. Борька слонялся по комнате, не зная куда себя деть. За окном ветер играл ветвями деревьев. Мальчик обходил пляшущие на полу тени, словно они могли схватить его. Было тошно.

Голоса он услышал еще от лифта. Сестра ворвалась ураганом, она бушевала так, что, казалось, квартира вот-вот рассыплется, как карточный домик.

— Почему, если противно, так — браслет сработал? Выдрессировали, будто обезьянок! Конечно, как он целоваться полез, мне было мерзко! Ну и что! — на кухне загрохотали кастрюлями. — У него из-за рта пахло! А я, дура, сразу бежать…

Мама журчала успокоительно.

— Плевать! Почему дурацкий чип, — со звоном рассыпались ложки, — браслет этот долб…

«Жук» — беззвучно прошептал Борька.

— …Железка за меня определяет, с кем мне быть? Фигушки! Я сама разберусь!

— Аллочка, девочка…

Пришел папа и с порога: «Что за шум в моем курятнике?» Тут ему со всех сторон досталось. Потом мама лежала с мокрым полотенцем на голове, а сестра злобно молотила по клавишам.

Про рубашку никто и не спросил.

Утром на Партенит с гор опустился туман. Поселок стал незнакомым, странным. Словно путешествуешь по Зазеркалью: все иначе, чем кажется. Краски утра стерли ластиком, Аю-Даг ворочается в белой перине, даже Узень под мостом бормочет на непонятном языке. Борька медлил покидать удивительный мир: следил, как пропадают в тумане прохожие, смотрел на очертания домов в полумраке. Забрел к санаторию, влез в мокрые кусты у ограды. Поднял голову к небу: из тумана торчит чертово колесо. Посматривает на поселок с высоты, наблюдает за потерявшимся мальчишкой. Когда развиднелось, оказалось, что на уроки Борька опоздал. Ну и совсем не пошел. Сам не понял, как у дырки в ограде оказался.

Парк пустовал. Туман со всего поселка сползся сюда, растекся по дорожкам, клочьями повис на ветвях деревьев, на железных ребрах аттракционов: призрачное мясо наросло на скелеты чудовищ. Мальчик не понял, как отошел от забора, потерял тропинку — и сразу под ногами зачавкало. По колено, по пояс в мутной белизне он крался вдоль темных силуэтов. Иногда из тумана доносилось звяканье, заставляя холодеть. Еще два шага: он стукнулся коленом о низенький заборчик и зашипел от боли. «Уйти бы отсюда, но — куда? Вокруг лишь тени да клубящийся туман. «Скрип, скри-ип» неведомо откуда, и снова — тяжелое молчание».

Мальчика била дрожь. «Это желтый уровень опасности? Или, как папа шутит: «цвета влюбленной жабы?» Борька сделал несколько шагов. Из мглы выплыла стена деревянной будки, и он опустился на корточки. Прижался к ней плечом: «Зачем я сюда пошел, зачем?» Всхлипнул, обхватил руками живот и замер. «Скри-и-ип….»

Совсем близко — тяжелые, опасные шаги.

— Заблудился, а? Чай-то пей. Чай, он вкусный. Вкусный…

Борька стучал зубами о край кружки и послушно кивал. Казалось, все закончилось, но жук не унимался: рыл в спине норку. В бытовке пахло потом, пылью и еще чем-то: неприятным, незнакомым. Резкий, противный запах. Борьке было муторно. Влажная от пота рубашка холодила спину.

— Я смотрю — трясется мой домик. Трясется. Пошел глянуть. А там — заяц, да.

Дядя Паша захихикал. Он был таким же, как его жилье: неухоженным, подернутым пылью. Суетился: то потрогает мятый бок алюминиевого чайника, то сохлый цветок переставит с одного края подоконника на другой. Рукавом протер грязь со стекла — светлее не стало.

— Чай-то пей… В такую рань и не приходит никто. Я не думал…

Борька морщился, глотал желтоватую водичку, в которой плавала труха. Одна радость, что горячая. Чашка липла к рукам.

— А хорошо, что пришел. Они любят, когда их навещают. Ценят внимание. Ценят… Сейчас мы — экскурсию! Особую экскурсию для особого гостя! Для гостя, да…

Смотритель скрутил крышечку с плоской фляжки, отхлебнул и поморщился. Они пошли: высокий сутулый мужчина, Борька и жук, потихоньку буравящий мальчику спину.

На воздухе стало полегче.

— Тут семья была. Семья. Написано же: «Не вставать до полной остановки!» Нет, обезьянку игрушечную она уронила. Между рельсов прямо. Сама мелкая, навроде той обезьянки, из-под прижимной скобы вывернулась… Отец сломал ее, скобу-то, — и смотритель снова отхлебнул из фляжки.

— И что, они все тут?..

— Не! Мамахен отделалась ушибами, она ж не вставала. Хотя по мне, лучше бы тетка бесполезная, а не ребенок... Тут важно что?

— …Инструкция?

— А то! Обезьянка-то не пострадала. Ну что, дальше пошли?

Борька смотрел на проушину, за которую держалась оградительная скоба. Прут был приварен, покрашен, а на сиденье нарисовано два красных треугольника. Как на цепочной карусели — треугольник. На кожухе автомобильчика. На чертовом колесе. На всех аттракционах в этом парке.

Ни одна обезьянка не пострадала.

— А вот эта красавица! — дядя Паша похлопал по борту лодки, подвешенной на четырех железных стержнях. — Забирайся.

— Я-а?

Борька посмотрел на лодку. Та висела себе спокойно. Смотритель потряс флягой, зачем-то понюхал горлышко и, пожав плечами, сунул ее в карман комбинезона. Подтолкнул мальчика в спину.

— Залезай, залезай!

Борька неуклюже перекинул ногу через деревянный борт, тяжело перевалился внутрь. Уселся на лавочку, блестящую свежей краской. Лицо дяди Паши маячило у другого конца лодки.

— Знаешь, чего мы пошли тогда в парк?.. Они нас позвали, — скамья под мальчиком дрогнула, и он обеими руками ухватился за нее.

Лодка покачнулась, земля неспешно поплыла мимо. «Аттракционы же не работают! — Борька вцепился в эту мысль, словно в ускользающую опору. До побелевших пальцев. — Мне это кажется. От страха. Не буду бояться. Аттракционы не…» И понял, что это дядя Паша раскачивает массивную лодку.

— Это зоопарк аттракционов, — Борька видел, как вздувались и опадали вены на руках смотрителя. — Разве мы на них катаемся? Они позволяют нам верить в это, они… — мужчина раскачивал махину сильнее и сильнее, — они в нас играют! Хи-итрые… Делают вид, что спят. Поджидают жертву. Как сынишку моего ждали. А я отпустил его одного — покататься…

Лодка раскачивалась: вверх, вниз и снова — вверх. Выше, выше!

— Я думал: у него браслет. Он предупредит. Я думал: будет весело! — лодка с единственным пассажиром проносилась мимо. — А это было их веселье! Чертовы железки!

Мужчина успевал толкнуть качели, чтобы лодка взлетела… летела! Он кричал:

— Знаешь, как обмануть браслет? Знаешь?! — Борька крепче вцепился в дерево скамейки. — А они, с-суки, — знают!

Ветер свистел в ушах. Борька падал в облака, ветви дерева проносились мимо, царапая борта, смотритель расплывался желтым пятном. Борька застывал в небесах — и рушился вниз; взлетал — и падал. И снова… и еще…

— Тебе весело? — кричал смотритель. Далеко-далеко внизу. — Тебе весело?!

И Борька неожиданно понял: ему — весело.

Все выходные мальчик провел как в давешнем тумане. Правда, сейчас муть клубилась в его голове. Родители ругались — их голоса доносились словно сквозь стекло. Алла нарочно наступила на борькину машинку, только детали раскатились по комнате. Борька автоматически отметил: «двадцать восьмая». Мальчик что-то делал — не мог вспомнить, что именно. Он отвечал на вопросы и тут же забывал об этом. А перед глазами мелькали листья и клочья облаков, и безумное лицо смотрителя. И замирало сердце, словно он все еще — летит.

Борька уселся за уроки, но: …облака, солнце сквозь листву, свист ветра в ушах. Прошло полтора часа, а домашка так и не была начата. Зато на странице красовался рисунок: карусель раскинула руки-цепи, на конце каждой дрыгается человечек, схваченный за шею.

Мальчик отпросился гулять и вышел на обрызганную солнцем улицу. Гомонящие толпы текли по тротуарам, расплескивались по площади, затягивались в омуты магазинчиков. В людском хаосе чудилась упорядоченность, словно невидимый гигант переставлял на карте цветные фишки. Поток подхватил Борьку, понес щепкой. Мальчик остановился, лишь увидев арку. Аттракционы задирали к небу гибкие шеи, сквозь листву виднелись скользкие спины, лапы-опоры вцепились в землю: доисторические чудовища пришли в Партенит. Смотрели. Выбирали.

«Они разумные, — окончательно поверил Борька. — Они наблюдают за нами... за ними. Молчат, чтобы обмануть чипы и людей, и выбрать подходящую жертву. Людей обмануть проще — они доверяют жукам!»

Группа обступила сухопарую женщину: экскурсовода или учительницу. Синхронно двигались головы: вверх — на чертово колесо, вбок — к застывшему на рельсах паровозику, правее — к лодке-качелям. И браслеты тут были ни при чем. Компания взглянула на кружево американских горок: зеваки повернулись на счет «три», словно по команде. Борька поймал единый ритм движения толпы. Танец без музыки: «И-раз: посмотрите на страшные железки, и-два: красивая девушка, и-три…»

Мальчик замер, потрясенный: «Они только кажутся живыми, говорят и ходят. Но это заводные человечки. Дернешь за ниточку: «Полетаев, не вертись!», «Борь, ты выйдешь?», «Сынок, домой!». Механические, предсказуемые люди. Жуки, жуки нас выдрессировали: чувствуешь отвращение — обойди, отступи, спрячься…»

Чувствуя его взгляд, прохожие ежились и отворачивались.

«Но я-то живой! Мне нельзя быть заводной куклой. Нельзя быть как все — марионеткой. — Ветер бросил в лицо острую пыль. Казалось, аттракционы кивают ему. — Но что я могу? Что? Если жук всегда заставляет трусить…»

Люди-механизмы кружились по тропинкам парка, и монстры наблюдали за ними с высоты. Заводная пара — кавалер и барышня: он подхватывает ее на руки, как в кино… Она привычно смеется. Скучный скрип суставов, повторение рутинного ритуала. Аттракцион изгибает шею, заглядывая на дорожку. Ему интересны эти игры машинок. Семья человеческих роботов: отец, мать… Девочка: косички торчат в стороны. Она капризничает, когда положено веселиться, норовит сойти с дорожки, хочет странного… Но ничего, браслет сделает из нее прекрасно работающий механизм. Уже скоро. А может дерево-карусель успеет раньше? Заманит на сидение, отвлечет родителей, закрутит, завертит в безумном танце… И будет — весело.

Аттракцион облизнется. И притворится спящим. Эти чудища очень хитрые, я знаю.

— И я могу перехитрить жука, если переупрямить не выходит!

Борька заметил дядю Пашу, красящего забор. Смотритель был живым. Настоящим. Из плоти и крови.

«Надо проследить, — думал мальчик, — Может, Алка тоже… механическая. Если так, не посмотрю, что сестра, вырасту — поломаю. Как она мои машинки. Устройства можно отключать, если они себя неправильно ведут. И Мурзина — сломаю. Тут и думать нечего: злая, глупая, неживая, никому не нужная кукла».

С Мурзиным он встретился в понедельник. Перед началом уроков.

* * *

Елена Васильевна заявилась к Полетаевым в понедельник вечером. «Ой!» — сестра открыла дверь. «Да?» — это уже мама. Даже папу с его невнятным: «здрасте», затащили на кухню. А Борька остался сидеть и гадать: «Что я такого сделал?Ну не был в пятницу в школе…» Мальчик вспомнил, где был в пятницу, — стало совсем тоскливо. Теперь непонятно, как объясняться с родителями. За запертой дверью: «Бу-бу-бу…» «Нет, так не пойдет!» Стакан приставлен к розетке. Удивительно, но Елена Васильевна говорит совсем не о прогуле.

— У нас хороший мальчик! — это мама.

— Поймите, всплески агрессии нормальны в процессе взросления, но нельзя запускать проблему. Настоятельно советую показать Бориса хорошим специалистам.

— Стоп, стоп, стоп… — папа вступил в дискуссию, — чип не считает, что наш сын виноват? Тогда в чем проблема?

— Я думала, такой поступок и должен повлечь присвоение оранжевого кода. Потому что дети видели…

Борька не стал дослушивать, пошел делать уроки. И так понятно, за что ему сегодня влетит. За Мурзина. Нет на свете справедливости. Он разобрался со зловредным роботом — и вот скандал…

Взрослые целый вечер просидели на кухне. Мальчик успел сделать уроки, порисовать. Собирался повторить фокус со стаканом, но тут дверь открылась. Елена Васильевна величаво выплыла из кухни. Поблагодарила за чай, вежливо попрощалась с Борькой и удалилась. А родители стали делать вид, что ничего не произошло. Только Алла потопталась у стола и неожиданно сказала:

— Ты, это… за машинку… не сердись, в общем. Я тебе другую куплю.

Борька не нашелся что сказать. Может она все-таки человек?

Ночью он проснулся из-за шума в родительской спальне. Борька был достаточно взрослым, чтобы понимать, когда надо делать вид, что спишь, но… нет, родители снова ссорились.

— Нужно забрать мальчика из этой школы.

— Подумаешь, окно…. Нет причин для паники.

— Ты же видишь, учительница его невзлюбила. Подстроит присвоение оранжевого кода. И будут все твоего сына по большой дуге обходить!.. Да его же вообще в интернат отправят!

— Ирка, чего ты выдумываешь...

Дрыхнуть под такую перебранку могла только сестра. Борька, ворочаясь на сбитой простыне, завидовал ее спокойствию, но стоило закрыть глаза: звуки, краски, запахи сегодняшнего дня обрушивались на него… И свербило: «Чего-то я, похоже, не рассчитал… Механических людей можно ломать, когда они мешаются, верно? Тут нет проблемы… И жуков я обманул, даже не пикнули. Чего тогда училка взбесилась? Непонятно… Может она тоже механическая? За своих переживает?»

Борька вспомнил, как здорово сработал его план. «Эх, надо рассказать дяде Паше, обрадовать. Карусели его теперь не тронут. Побоятся. Борис Полетаев, укротитель злобных аттракционов — вот кто он такой!»

В окно было вылезти несложно.

* * *

Дядя Паша обходил свои владения. Зоопарк уезжал.

Разобрали входную арку, сняли сетку. От дерева-карусели остался только ствол. Паровозик лишился рельсов и уже никуда не едет. Вместо американских горок — груда досок, закрытых брезентом. Луна освещала руины парка. Полуразобранные аттракционы, вчера пугавшие добропорядочных горожан, походили на рыбацкие лодки среди великой пустыни: бессмысленные, рассохшиеся, ненужные. Чернело колесо карусели, все такое же тяжелое, угрожающее, чуть видное на фоне ночного неба. Рабочие вняли просьбе смотрителя, оставили ненавистный аттракцион напоследок. Мужчина подошел ближе. Ему было о чем поговорить со спящим железом. Завтра утром этот монстр станет кучей металла, а пока…

— Больше ты никого не убьешь, — дядя Паша похлопал по влажному от росы металлу. По зеленой краске покатились капельки влаги, словно слезы. — Я увезу тебя в следующий город, и в следующий, и дальше… Ты будешь — экспонатом. Безобидным, упрятанным за решетку ограды. Обездвиженным.

Мужчина усмехнулся. Сколько сил потребовалось, чтобы убедить: парк-пособие, парк-предупреждение — нужен. И только он сам знал: это тюрьма. «Пустить монстров на переплавку? Нет. Пусть мучаются.

А он будет за ними присматривать».

«Есть и другая причина, — дядя Паша взглянул вниз, на поселок: в темноте еле видны улицы, дома и тополя. — Не все аттракционы можно запереть в клетках. Вон темнеет ограда санатория — качели «Вечная любовь на две недели»; видна крыша школы — карусель «Притворись послушным», пляж — гоночный аттракцион «Соблазнительные женщины»… Зоопарк аттракционов лежал перед ним во всей красе: «поселок Партенит». А дальше, вдоль побережья: «Гурзуф», «Ялта», «Алупка». Каждому нужен свой смотритель. И его миссия — искать подходящих людей. А прирученные монстры помогают в этом. Полезные, запертые в клетки монстры…»

Смотритель вытер мокрую руку о комбинезон.

— Дядя Паша, дядя Паша! — задумавшийся мужчина вздрогнул: «Борька? Зачем он тут?» Да, это мальчик: запыхавшийся, возбужденный…

— Разве это дело — ночью шляться? Да еще по таким местам?

— Ха! Я их и не боюсь вовсе! Смотрите! — Мальчик вспрыгнул на сиденье, уселся, застегнул ремень.

Смотритель поморщился: садиться на место, помеченное треугольником, было… неправильно как-то. А с другой стороны: хороший смотритель растет, смелый. Хорошо, что смелый. С таким можно и пошутить:

— Да ты, никак, кататься намылился?

Именно этого мальчик хотел! Прямо рвался, и отказывать было непедагогично. «Ладно, запитаю от аккумулятора. Пара кругов — и можно отправить домой…»

Карусель тронулась легко, почти беззвучно. Жужжание мотора в ночи — словно цикада поет. Он всегда держал аттракционы в порядке: смазанными, покрашенными, готовыми к работе. Счастье — это Борька, с восторженными глазами кружащийся посреди ночи. Будущий смотритель Партенита. Хороший паренек, так похожий на его сына…

— Дядь Паш! Я понял, как жуков обманывать! У меня получилось, — смотритель не знал, что за жуки, но поддакнул. — Вы представляете, механическую куклу сломать, браслет обмануть, — так немного надо!..

Мальчик плыл вверх, размахивал руками, рассказывал взахлеб. Колесо возносило и опускало его. А смотритель не верил своим ушам. В ночи на карусели-убийце вращался мальчик… мальчик, похожий на его сына. И говорил ужасные вещи. «Нет-нет, это не на самом деле! Сейчас схлынет наваждение...»

— Представляете, дядь Паш, — кровь так и брызнула по стенам! Я-то думал, она красная. А она — бурая такая. Бурая на голубом. Красиво!

«Господи Боже, это не мой сын говорит! Мой сын — мальчик хороший. А это… это карусель проклятая: закружила голову, заморочила! Выключу, сейчас выключу…» Смотритель не глядя ткнул в клавишу пульта. Но карусель не остановилась — взревела. Это радовался голодный зверь, дорвавшийся до добычи. «Это железные лапы раскручивают его сына, чтобы через секунду ударить о землю, смять, сломать! А глупый мальчик смеется, ему — весело! Весело!»

Забыв о пульте управления, дядя Паша бросился к колесу: «Уберечь паренька! Выхватить из когтей железного монстра! Спасти!» Он оскользнулся на мокрой траве, а сиденье карусели ударило его в грудь.

Смотрителя отшвырнуло и приложило затылком о столбик ограждения.

* * *

...Мальчик стоял посреди площадки. Утрамбованная земля, следы засыпанных кротовин, дорожки уже не угадываются. Ветер с моря трепал ему волосы. Пусто. Никто не хочет гулять на месте недавней трагедии. Но он знал: пройдет еще неделя, и парочки будут здесь целоваться…

Борька присел, разгладил ладонью землю. Сосредоточенно провел первую линию. Жаль, красной краски мало. Он рисовал треугольник прямо посреди площадки. В память о дяде Паше поставить бы настоящий памятник: как героям-партизанам, к примеру. Но только Борька понимает, что случилось. Остальные… слишком беспечны. Значит, это его долг: предупреждать хороших людей и уничтожать зловредные механизмы. Долг Смотрителя.

«Дядя Паша был неправильным укротителем аттракционов — слишком живым. Значит, надо маскироваться. Делать вид, что ты — как все: механический болванчик — ни чувств, ни эмоций, ни желаний. С Мурзиным же получилось».

…Если целишься кулаком в нос, чип не подпустит к тебе жертву. Но можно ударить в дерево — свобода воли. Или привязать веревку к ручке окна. Потом — сильно дернуть. Рама хлопнет о стену и острые осколки — веером. Мурзину не повезло, раз он проходил мимо. Случайность, только и всего.

Самое главное, нельзя радоваться. Надо помнить про… химию тела. Просто смотреть: из щеки Мурзина торчит клык-осколок. Красные ручейки бегут по лицу. Бурые капельки на голубой стене. Не радоваться, не огорчаться, не реагировать.

Борька был невозмутим.

Радоваться можно сейчас: вспоминая, как у него все получилось. Как было весело: словно на лодке-аттракционе, на пике взлета. Или, когда карусель толкнула дядю Пашу и он…

А вот этому радоваться нельзя.

Борька встал, посмотрел на красный треугольник у своих ног. Работа сделана. Можно идти домой. Оглядел лежащий у его ног Партенит. Впереди много задач для Смотрителя — уничтожать механизмы, маскирующиеся под людей. А что училка скандалила, так это Борька не рассчитал. Как обмануть чипы догадался, а что заводные людишки увидят — не подумал.

В следующий раз он будет умнее.