Журналистка

Глава 1

В прекрасный июньский день на Невском проспекте открывалась выставка работ молодого, но успевшего в короткий срок стать культовой фигурой петербургского арт-мира художника-модерниста Анатолия Богданова. Его полотна, заключающие в себе невероятные образы, вызывали у публики бурную, почти болезненную реакцию. Одних творчество художника восхищало, других — раздражало. Немногие из современных художников могли так точно передать метания человеческой души, превращая хаос цвета в пугающе узнаваемые формы. В картинах Богданова было что-то тревожное, лихорадочное, будто под слоями краски пряталось нечто живое.

Этим днём на открытие первой персональной выставки Богданова в его родном городе собралось множество народа: почитатели, завистники, искусствоведы и просто любители бесплатных фуршетов.

В галерее после открытия яблоку негде было упасть. Отметиться на модное мероприятие пришли представители всей городской богемы: художники, музыканты, журналисты, коллекционеры и длинноногие модели агентства «Стрит Стар», нанятые организаторами для создания «правильной атмосферы». Девушки в нарядах из блестящего облегающего кожзаменителя больше напоминали персонажей футуристического фильма, чем живых людей, и из-за их присутствия значительная часть публики смотрела вовсе не на картины.

Гости медленно переходили из зала в зал, громко обсуждая работы автора. В воздухе смешались запах дорогого парфюма, сигаретного дыма, шампанского и свежей масляной краски. До пресс-конференции оставалось около сорока минут, и журналисты спешили взять комментарии у всех, чьё лицо хоть раз мелькало в светской хронике.

— Эта картина напоминает мне мою роль в спектакле «Рабы и ангелы», где я играл человека, окончательно сломленного жизнью… — с трагическим придыханием вещал актёр театра на Литейном, выписывая руками замысловатые па. — Моё перевоплощение было настолько глубоким, что друзья говорили: за время репетиций я постарел на двадцать лет…

Он поднял глаза к потолку и тяжело вздохнул, словно только что вновь пережил внутреннюю катастрофу.

Перед ним стояла молодая журналистка в светло-голубой блузке и чёрных брюках. Длинные светлые волосы спадали ей на плечо, а в руке она держала диктофон. Девушку звали Надежда, и она пришла на открытие по заданию редактора.

Надежда не принадлежала к числу людей, способных часами рассуждать о природе вдохновения или искать в мазках краски откровения высших сил. Искусство для неё в первую очередь являлось информационным поводом, а художники, писатели и актёры лишь героями публикаций. Она умела внимательно слушать, задавать правильные вопросы и находить в людях то, что было интересно читателям.

В свои годы Надежда уже успела понять, чего хочет от жизни. Она была практична, наблюдательна и достаточно честолюбива, чтобы не довольствоваться проходными заметками в светской хронике. Каждое задание она рассматривала, как возможность подняться ещё на одну ступеньку в профессии. Поэтому на выставку Анатолия Богданова она пришла не из любви к современному искусству. Ей нужен был хороший материал: яркое интервью для статьи, которая заставит говорить о ней не меньше, чем о самом художнике. Всё остальное — философия, одухотворённость и поиски скрытых смыслов — для неё всего лишь оформление контента.

Надежда внимательно кивала, изображая интерес, но в её глазах уже давно поселилась скука. Актёр был известен куда больше былыми скандалами и любовницами, чем талантом. Единственной действительно удачной его ролью оставался образ спившегося забулдыги Геннадия — персонажа, подозрительно похожего на него самого.

— В новой постановке Близнецова я играю человека, разрываемого тоской по родине… Рабочее название — «Наблюдатель»…

Надежда едва удержалась от вздоха. К счастью, мимо проходил пожилой искусствовед, лицо которого она часто видела на закрытых показах и богемных вечеринках.

— Простите, что вы можете сказать о работах Богданова? — быстро спросила она, переключая внимание на нового собеседника.

Седовласый мужчина в безупречном чёрном костюме словно только и ждал этого вопроса. Он приветливо улыбнулся и слегка склонил голову.

— Мои исследования в области современного искусства, за которые, замечу, я получил международное признание, позволяют утверждать: ничего подобного в живописи ещё не было, — произнёс он хорошо поставленным голосом. — Вы обратили внимание на филигранное использование света-тени в его картинах? На то, как плоскость холста начинает казаться объёмной? В своей статье для журнала «Мир искусств» я подробно анализировал этот эффект…

Он говорил уверенно и плавно, явно наслаждаясь звучанием собственного голоса; но тут рядом появился ещё один мужчина — высокий, худощавый, в двубортном сером пиджаке.

— Самуил Львович! — оживился искусствовед. — Как раз обсуждаем феномен Богданова.

Самуил Львович приблизился к диктофону и поправил очки.

— Разрешите представить, — произнёс седовласый мужчина, беря подошедшего под локоть, — Самуил Львович — знаток кубизма, модернизма и других всевозможных измов.

— Не все «измы», как любит выражаться Владлен Ашотович, входят в сферу моих интересов, — сухо заметил подошедший. — Но Богданов… да, безусловно талантлив. Абстракция — опасная территория. Большинство художников скатываются либо в бессмысленную мазню, либо в холодную технику. А он чувствует грань.

— И в чём она проявляется? — спросила Надежда.

Самуил Львович чуть помедлил.

— Его картины вызывают физиологическую реакцию. Это редкость. От них становится… не по себе.

Надежда невольно посмотрела на ближайшее полотно. На первый взгляд — беспорядочные мазки чёрного и багрового цвета. Но стоило задержать взгляд чуть дольше, как среди хаоса начинало проступать нечто похожее на человеческое лицо с раскрытым в беззвучном крике ртом.

Она быстро отвела глаза.

— Вы видели инсталляцию «Механик»? — спросил Самуил Львович.

— Это та, где револьвер? — уточнила Надежда.

— Именно.

— Видела.

Искусствовед наклонился чуть ближе и понизил голос:

— А вы заметили, что револьвер настоящий?

Надежда нахмурилась.

— Настоящий? — а я думала нарисованный.

— В этом и заключается сила искусства, — вмешался Владлен Ашотович. — Когда подлинное кажется бутафорией, а бутафория — живой.

— А волосы рядом с пистолетом тоже настоящие? — с усмешкой спросила Надежда.

Искусствоведы переглянулись.

— Этот вопрос лучше задать самому Богданову, — ответил Владлен Ашотович. — У него весьма… своеобразное чувство реализма.

В этот момент в противоположном конце зала послышался шум.

Надежда обернулась.

Среди посетителей возникло оживление. Кто-то громко и протяжно выкрикивал слова, похожие на проповедь. Голос был низким и странно певучим.

Заинтересовавшись происходящим, журналистка, оставив искусствоведов, направилась в сторону шума.

В центре соседнего зала в окружении толпы стоял высокий монах в чёрной рясе. Его лицо несло на себе выражение возмущения и праведного гнева, а тонкие пальцы, дрожа, указывали на огромное полотно, где среди синих и тёмно-голубых мазков виднелось перевёрнутое распятие.

— Анафема! — выкрикнул монах. — Проклят будет тот, кто вложил в краску дыхание тьмы!

Желая не упустить интересный материал, Надежда протиснулась ближе.

— Будь проклят тот, кто встал на службу дьяволу! — глухо произносил монах, словно читал заупокойную молитву. — Гореть ему вечно в гиене огненной. Слуга лукавого уже среди вас. Он ищет новую жертву. Остерегайтесь его картин — в них мор, тьма и смерть!

Его голос эхом расходился под высокими сводами галереи.

Но реакция публики на обличительную речь напоминала эмоции толпы на уличном представлении. Кто-то усмехался, кто-то снимал происходящее на телефон, принимая всё за дешёвый перформанс. Несколько девушек из модельного агентства откровенно смеялись.

Через минуту появились двое охранников — коротко стриженные, одинаково вежливые и одинаково пустоглазые. Они аккуратно взяли монаха под руки и повели к выходу.

— Покайтесь! — продолжал выкрикивать тот уже из коридора. — Пока он не нарисовал вас!

Двери захлопнулись.

Шум голосов быстро вернулся к обычному ритму, будто ничего и не произошло.

Надежда скользнула взглядом по залу и заметила человека, совершенно не похожего на остальных гостей. Невысокий бородач в растянутом тёмном свитере стоял у стены отдельно от толпы, неловко переминаясь с ноги на ногу. В руках он мял чёрный велюровый берет. В его лице было что-то затравленное.

«Художник-неудачник», — мгновенно подумала Надежда.

Она решительно направилась в его сторону.

Заметив журналистку с диктофоном, мужчина вздрогнул и попытался ускользнуть, но Надежда успела схватить его за рукав.

— Скажите, что вы думаете о работах Анатолия Богданова? — Она ткнула в мужчину микрофоном.

— Я?.. — растерянно переспросил бородач.

— Да, именно вы. И, кстати, как вас зовут?

Мужчина покрутил рукой, пытаясь освободиться, но, поняв, что быстро отделаться не получится, обречённо вздохнул.

— Я отвечу, только отпустите.

Надежда разжала пальцы, отпустив заметно растянувшийся рукав свитера.

— И так?

— Толя очень вырос за последнее время, — пробормотал бородач.

— Значит, вы знакомы давно?

— Мы вместе учились.

— И всё-таки ваше имя? — напомнила журналистка.

Бородач настороженно огляделся по сторонам.

— А зачем вам?

— Потому что в репортаже мне нужно на кого-то ссылаться, — терпеливо ответила Надежда. — Или вы хотите остаться «неизвестным художником»?

Собеседник нервно натянул берет на голову. Освободившиеся руки тут же начали беспокойно двигаться — он то поправлял рукава, то теребил бороду, то сжимал пальцы в кулаки.

— Станислав, — наконец произнёс он. — Можно просто Стас.

— Отлично. — Надежда придвинула диктофон. — Итак, Станислав, что вы можете сказать о творчестве вашего старого друга Анатолия Богданова?

Мужчина покосился на возникший перед носом диктофон и поморщился.

— А можно… без этой штуки?

— Конечно, — улыбнулась Надежда.

Она опустила диктофон в сумку, оставив микрофон снаружи.

Стас облегчённо выдохнул.

— Мы с Толей учились в Академии художеств, — начал он тихо. — Если честно… тогда он был совершенно обычным. Ничего выдающегося. Даже преподаватели ничего особенного в нём не замечали.

— А потом?

— Потом он уехал.

— За границу?

— Да. И исчез почти на год. Никто не знал, где он. Ходили слухи: наркотики, психушка, секта… Некоторые вообще говорили, что он умер.

Стас замолчал.

В этот момент кто-то рядом громко рассмеялся, и он нервно обернулся, словно боялся, что их подслушивают.

— Но через год его картины внезапно появились в Нью-Йорке, — продолжил он уже шёпотом. — И это были работы совершенно другого человека.

— В каком смысле?

Станислав долго смотрел на одну из картин в дальнем углу зала.

— Понимаете… раньше он рисовал формы. Цвет. Композицию. Как все. А потом начал рисовать… внутренности вещей.

— Внутренности?

— Не буквально. — Стас нервно усмехнулся. — Суть. То, что обычно скрыто. Смотришь на его картины — и кажется, будто кто-то вывернул человека наизнанку. Не тело… душу.

Надежда почувствовала лёгкий холодок.

— Вы считаете его гением?

— Да, — без колебаний ответил Стас. — И это самое страшное.

Журналистка внимательно посмотрела на собеседника.

— Почему страшное?

Он помедлил.

— Потому что такие перемены не происходят просто так.

На секунду его взгляд потускнел, став каким-то болезненно-затравленным.

— За один год невозможно научиться видеть то, что видит он.

— Тут один монах называл его слугой дьявола, — осторожно заметила Надежда. — Что вы думаете об этом?

Стас усмехнулся, но в этой усмешке не было веселья.

— Художников всегда считали немного ненормальными. Особенно тех, кто умеет показывать людям то, чего они боятся. Работы Анатолия действительно пугают. Иногда мне кажется… — Он осёкся.

— Что?

Станислав понизил голос:

— Иногда мне кажется, что он пишет не по памяти и не по воображению. Будто с натуры — словно он видел всё это на самом деле…

Надежда хотела спросить ещё что-то, но в этот момент над залом разнёсся усиленный микрофоном голос владельца галереи:

— Господа, дамы! Просим всех пройти на пресс-конференцию Анатолия Богданова!

Толпа зашевелилась.

— Мне пора, — быстро сказала Надежда, собираясь бежать в соседний зал, чтобы занять место в первом ряду.

Но Стас неожиданно схватил её за локоть.

— Осторожнее с ним.

— С кем?

— С Толей.

Она удивлённо улыбнулась:

— Это ревность коллеги?

Но Станислав не улыбнулся в ответ — лишь повторил:

— Просто будьте осторожны.

Через минуту Надежда уже вошла в зал для пресс-конференций. Перед длинным столом расположились ряды стульев, однако свободных мест не осталось. И, положив диктофон рядом с другими устройствами журналистов, она встала у двери.

От большого количества собравшихся в помещении стало душно. Народ переговаривался. Вспыхивали камеры. Кто-то громко кашлял.

Но вот появился сам Анатолий Богданов — в сопровождении своего менеджера Майкла Гинзбурга.

Надежда невольно замерла.

Художник оказался значительно моложе, чем она представляла. Высокий, стройный, с длинными светлыми волосами и удивительно спокойным лицом, он двигался легко и плавно.

Когда Богданов проходил мимо, он на мгновение посмотрел прямо на Надежду и едва заметно улыбнулся. У него оказались светло-голубые глаза, почти прозрачные и очень внимательные. Серый костюм с металлическим отливом сидел на нём безупречно, а тёмный бадлон подчёркивал бледность кожи.

То, что Анатолий Богданов оказался почти ровесником, почему-то неожиданно обрадовало Надежду.

— Господа, прошу начинать, — объявил Майкл Гинзбург, обводя зал внимательным взглядом.

Первой слово взяла жена владельца галереи — эффектная женщина в ослепительно белом костюме. Её лицо с тёмным кварцевым загаром выглядело настолько неподвижным из-за ботокса, что напоминало пластиковую маску.

— Прежде всего я хочу поблагодарить Анатолия Богданова за возможность представить его работы в нашей галерее, — произнесла она хорошо поставленным голосом. — Мы давно сотрудничаем с ведущими мировыми художниками и стараемся поддерживать молодых талантливых авторов. Поэтому мой первый вопрос: насколько организация выставки соответствует международному уровню?

Хозяйка галереи села. Мгновенно потеряв интерес к происходящему, она повернулась к соседке, демонстрирующей что-то на своём телефоне.

Анатолий снисходительно улыбнулся.

— Всё было организовано безупречно, — ответил он мягким баритоном. — Мне создали идеальные условия. Честно говоря, даже в Европе и Америке меня редко принимали так тепло.

— А как вам петербургская публика? — громко спросила женщина в зелёном свитере, перебивая его.

— Петербург — мой город, — сказал Богданов. — Здесь особая атмосфера. Она давит и вдохновляет одновременно. В этом городе искусство словно живёт отдельно от людей. Возможно, именно поэтому здесь меня понимают лучше всего.

Надежда внимательно наблюдала за ним.

Говорил он уверенно, но без обычного артистического самолюбования. Ни лишних жестов, ни фальшивого пафоса. И всё же в его спокойствии чувствовалось что-то настораживающее — будто он постоянно держал дистанцию между собой и окружающими.

— Как вы сами определяете направление своего творчества? — спросил один из журналистов.

Анатолий слегка пожал плечами.

— Это работа искусствоведов — придумывать названия. Я просто пишу то, что вижу.

— Но ваши картины называют «внутренним взглядом». Как можно видеть изнутри?

На губах художника появилась едва заметная улыбка.

— Иногда внутреннее видно лучше внешнего.

— Или вы просто морочите людям голову? — выкрикнул кто-то из задних рядов.

Майкл Гинзбург тут же подался вперёд.

— Попрошу соблюдать профессиональную этику. Иначе пресс-конференция закончится прямо сейчас.

В глубине зала поднялся Самуил Львович.

— Да, Самуил Львович? — сдержанно произнёс Гинзбург.

— Миша, у меня вопрос к тебе. Ты совсем перестал писать статьи об искусстве. Нью-Йорк настолько затянул?

Гинзбург натянуто улыбнулся.

— Работа отнимает всё время. Мы ещё поговорим об этом позже.

Он быстро перевёл внимание на других журналистов.

Надежда заметила, что вопрос искусствоведа неприятно задел менеджера.

— Какой момент пребывания в Петербурге был для вас самым важным? — спросила девушка с блокнотом.

— Первый день, — коротко ответил Анатолий. — Иногда человеку нужно уехать очень далеко, чтобы взглянуть со стороны на место, в котором он пребывал… на себя, и, в конечном счете, понять, что именно он хочет от себя, от мира, от жизни… от смерти…

В зале на секунду стало тихо.

Следующий вопрос задал мужчина в джинсовой куртке:

— Если Петербург так важен для вас, почему вы не приезжали сюда раньше?

— Мне нужно было подготовиться к возвращению, — спокойно ответил художник.

— Или скрыться? — неожиданно уточнил журналист. — Насколько мне известно, вы покинули Швецию после исчезновения модели Глории Палмер. Полиция подозревала вас в причастности к её исчезновению. Дело закрыто или вы просто сбежали?

По залу прошёл шум.

Гинзбург резко подался вперёд:

— Это провокационный вопрос. Я требую прекратить порочить имя художника досужими домыслами.

— Всё в порядке, Майкл, — перебил его Богданов.

Менеджер недовольно замолчал.

Анатолий несколько секунд смотрел на журналиста, будто оценивая его.

— Глория Палмер действительно позировала мне, — спокойно произнёс он. — И у нас были хорошие отношения. Её исчезновение стало для меня потрясением. Я потерял прекрасного друга и модель. — В его голосе, как показалось, прозвучали печаль и сожаление. — Полиция имела основания задавать вопросы: я был одним из последних, кто видел её. Но, уверяю, никакого отношения к исчезновению Глории я не имею и ни от кого не прячусь.

Он говорил ровно и абсолютно спокойно.

— Вы можете увидеть её портрет в соседнем зале. Картина называется «Манекенщица».

Надежда вспомнила полотно — вытянутый женский силуэт среди багрово-чёрных разводов. Тогда ей показалось, что лицо модели словно проступает из слоя засохшей крови — столь много красной краски было положено на холст.

— Это всё, что я могу сказать, — закончил Богданов.

Несколько секунд никто не задавал вопросов.

Потом вновь заговорили одновременно десятки голосов.

— Что главное в вашем творчестве? — выкрикнула девушка из первого ряда.

— Идея, — ответил Анатолий. — А затем поиск натуры.

— Какой натуры? — резко спросил мужчина с задних рядов. — Вы же абстракционист! Абстракция работает с сознанием, а не с натурщиками!

Богданов чуть повернул голову в его сторону.

— Вы ошибаетесь. Даже самые страшные фантазии всегда имеют источник в реальности.

От этих слов у Надежды по спине пробежал холод.

Она вдруг вспомнила предупреждение Станислава:

«Иногда мне кажется, что он видел всё это на самом деле».

Но чем дольше она смотрела на художника, тем сильнее он её притягивал.

Молодой. Талантливый. Уверенный в себе. И при этом совершенно непохожий на тех самовлюблённых людей, которых обычно встречаешь в мире искусства.

Надежде захотелось узнать о нём больше: взять настоящее интервью, без публики, без менеджера.

Импульс возник внезапно — и она сразу поняла, что должна воспользоваться моментом.

— Анатолий! — громко окликнула она.

Художник перевёл взгляд на неё.

— Меня интересует сам процесс вашей работы. Вы могли бы написать мой портрет?

Публика одобрительно зааплодировала. Вопрос молодой журналистки явно пришёлся всем по вкусу.

Анатолий Богданов внимательно посмотрел на Надежду своими необычно светлыми глазами.

— Вполне возможно, — спустя короткую паузу произнёс он. — Подойдите ко мне после пресс-конференции.

— Тогда, может, и меня нарисуете? — с усмешкой бросил мужчина в джинсовой куртке, задавший вопрос о пропавшей манекенщице.

Анатолий даже не задумался с ответом.

— Вы мне не интересны.

По залу прокатился смешок.

Журналист покраснел и уже открыл рот для новой колкости, но Майкл Гинзбург тут же вмешался:

— Следующий вопрос, пожалуйста! — Он указал в противоположную сторону от журналиста.

Девушка из первого ряда поспешно поднялась.

— Расскажите о своих творческих планах.

Богданов чуть повернул голову в сторону Надежды.

— Для начала я напишу портрет этой прекрасной девушки, — сказал он с лёгкой улыбкой. Надежда почувствовала на себе десятки любопытных взглядов. — А затем отправлюсь в Москву. Там запланировано несколько выставок и встреч с коллекционерами.

Анатолию продолжили задавать вопросы, но Надежу происходящее перестало интересовать. Она уже мысленно готовилась к разговору наедине с художником. Настоящему разговору — без вспышек камер, без Гинзбурга, без публики.

Мужчина в джинсовой куртке ещё несколько раз пытался спровоцировать Богданова неудобными вопросами, но тот отвечал спокойно и уверенно, чем окончательно расположил к себе аудиторию.

Наконец Майкл Гинзбург поднялся из-за стола.

— Господа, благодарим за внимание. Пресс-конференция окончена.

Зал сразу оживился.

Надежда подошла за своим диктофоном. В это время Анатолия уже окружили поклонники с каталогами и буклетами.

— Вы ведь не забыли о нашей договорённости? — напомнила она.

— Разумеется нет, — улыбнулся Богданов. — Как можно забыть такую очаровательную журналистку? Я заметил вас ещё в зале выставки.

Он быстро расписался на протянутом буклете. Его держал тот самый журналист в джинсовой куртке.

— Спасибо, — сухо сказал он. — Надеюсь, мне тоже когда-нибудь удастся получить эксклюзивное интервью.

На губах Анатолия появилась тонкая усмешка.

— Надежда умирает последней.

Журналист хмыкнул и ушёл.

Постепенно толпа вокруг художника начала редеть. Остались лишь несколько близких знакомых, коллекционеры и люди, слишком настойчиво желавшие попасть в круг избранных.

Богданов терпеливо обменивался рукопожатиями, обещал появиться завтра на прощальном вечере в ресторане, а потом неожиданно легко взял Надежду под руку.

— Пойдёмте.

Они вышли из галереи на вечерний Невский проспект.

Небо постепенно темнело. Последние полосы закатного света растворялись между крышами домов, а окна уже начинали отражать холодное электрическое сияние реклам.

— Между прочим, я ещё никогда не давал журналистам эксклюзивных интервью, — сказал Анатолий, когда они медленно пошли вдоль тротуара. — Так что предлагаю помочь друг другу. Ты получишь материал, а я — интересную модель.

— По-моему, именно об этом мы с тобой и договорились, — улыбнулась Надежда. Она даже не заметила, как легко перешла в общении с Анатолием на «ты».

— Тогда едем прямо сейчас ко мне в мастерскую.

Она слегка растерялась.

— Сейчас? Уже поздно. И потом… ты наверняка устал после выставки.

— Значит, ты боишься? — с лёгкой насмешкой спросил он.

Надежду задел этот тон.

— Я не боюсь — я просто не хочу навязываться.

— Настоящий журналист всегда немного авантюрист, — спокойно парировал Богданов. — Или я ошибаюсь?

Она промолчала.

Возле тротуара их ждал элегантный тёмно-синий седан с затемнёнными стёклами. В вечернем полумраке машина казалась почти чёрной.

Анатолий открыл перед Надеждой дверцу.

— Прошу.

Она села в салон, пахнущий дорогой кожей, табаком и чем-то едва уловимо сладким.

Богданов устроился за рулём и повернул ключ зажигания.

Двигатель мягко заурчал.

— Ты даже не представляешь, какое удовольствие доставляешь мне своим обществом, — тихо сказал он.

Автомобиль плавно тронулся с места. За окнами закружили картины вечернего Петербурга: блики витрин, мигающие светофоры, и непрерывный поток жёлто-красных огней стоп-сигналов машин, похожих на бесконечную светящуюся реку.

Надежде вдруг показалось, что город постепенно становится другим — загадочным и отстранённым.

— Ты впервые едешь в мастерскую художника ночью? — нарушил молчание Анатолий.

— Нет. Я часто пишу о художниках… Но, да — так поздно в первый раз.

— Значит, тебе будет с чем сравнивать.

— Наверное.

Несколько секунд они ехали молча.

— Мне кажется, мы с тобой очень похожи, — неожиданно предположил Богданов. — Возможно это из-за особенностей нашей работы.

— Работа у нас всё-таки разная, — заметила Надежда.

Анатолий тихо усмехнулся, не отрывая взгляда от дороги.

— Не такая уж разная. И журналист, и художник пытаются добраться до человеческой сути. Только ты делаешь это словами, а я — краской.

— Я проще отношусь к своей профессии.

— Это мудро, — спокойно ответил он. — Нельзя слишком глубоко заглядывать внутрь людей. Иногда там оказывается то, чего лучше не видеть.

Он повернулся к ней буквально на секунду.

И вновь Надежду поразили его глаза — светлые, холодные, почти прозрачные; сейчас в них ещё отражались отблески уличных огней.

Во взгляде художника было что-то мистическое, завораживающее. Необычная сосредоточенность. Будто он уже мысленно рисовал её.

Машина въехала на мост Александра Невского. Надежда посмотрела в боковое окно, и её сердце замерло. Вода оказалась настолько чёрная, что возникло ощущения, будто они проезжают над бездонной пропастью.

Но когда машина миновала середину моста, одновременно вспыхнули фонари освещения, и их холодный свет растёкся по чёрной воде Невы длинными дрожащими полосами. Река теперь казалась густой, тяжёлой, почти маслянистой.

Над городом медленно опускалась ночь. Санкт-Петербург входил в неё бесшумно и величественно — как корабль-призрак, скользящий в туманную бухту без единого звука.

Машина свернула с проспекта на узкую улицу с разбитым асфальтом и через несколько минут остановилась возле глухой кирпичной стены трансформаторной станции.

Фары осветили облупившуюся кладку, покрытую тёмными потёками влаги.

— Приехали, — спокойно сказал Анатолий. — Дальше пешком.

Он вышел из машины, обошёл её и открыл дверь Надежде, подавая руку.

— Здесь недалеко. Ты ведь не боишься?

— А должна? — попыталась усмехнуться она, оглядываясь.

Место выглядело мрачно.

За высоким ржавым забором темнели корпуса промышленных зданий. С другой стороны тянулся пустырь, заросший кривыми кустами и высокой травой. Через него уходила узкая дорожка.

— Тогда идём.

Анатолий первым шагнул в темноту. Он двигался уверенно, будто ходил здесь каждую ночь.

Надежда шла следом, держась как можно ближе. Она оглядывалась и с опаской смотрела под ноги, готовая в любой момент ухватить провожатого за рукав. В траве по краям дорожки поблёскивали куски арматуры, какие-то трубы, битое стекло.

Дорогой костюм Богданова среди этого заброшенного пейзажа выглядел вызывающе неестественно: пришельцем из другого мира.

Впереди показались осины, а за ними — узкая речка с грязной чёрной водой. Через неё был перекинут бетонный мостик. Рядом подрагивал одинокий фонарь.

Когда они подошли, из кустов внезапно вылетела ворона. Она пронзительно каркнула прямо над головой Надежды и скрылась в темноте.

Карканье отдалось стуком сердца в груди.

— Страшно? — спросил Анатолий.

В свете фонаря его лицо стало бледным, а улыбка — неприятно резкой.

Надежде вдруг показалось, что он улыбается не ей.

— Если ты про ворону, то нет, — ответила она, хотя по спине пробежал холодок.

Они перешли мостик и подошли к старому двухэтажному зданию с круглой крышей, напоминавшей купол.

Дом казался заброшенным. Его стены были покрыты трещинами и пятнами сырости. Света в окнах не было. Ступени крыльца почти рассыпались, а вместо части досок зияли чёрные провалы.

Ржавая пружина недовольно заскрежетала, когда Анатолий открыл дверь. Тусклый жёлтый свет одинокой лампочки изломанной полосой упал на ступеньки крыльца.

— Прошу, — сказал Анатолий.

Надежда вошла. Анатолий зашёл за ней. Раздался скрежет пружины, следом хлопнула дверь. Площадку перед домом вновь накрыла темнота.

На улице ветер шевельнул кусты ивы у берега речки. Задрожал тронутый ветром пух мёртвого селезня, лежащего на глиняной полоске возле воды. По пустырю, шурша, покатилась старая газета. Фонарь возле мостика закачался, отчего тени, прятавшиеся в ночи, пришли в движение.

В подъезде пахло сыростью, кошками и чем-то горелым. Если бы не свет лампочки, Надежда решила, что давно дом заброшен.

— Мастерская на втором этаже, — сообщил Анатолий.

Они поднялись по узкой лестнице. Свет сюда почти не доходил, приходилось пробираться почти наощупь.

Анатолий остановился перед облупленной двустворчатой дверью. Он долго возился с замком. Наконец внутри щёлкнуло.

— Вот мы и дома, — радостно сообщил Анатолий.

Он пропустил гостью вперёд и включил свет.

Надежда оказалась в маленькой прихожей, одновременно служившей гостиной. Слева стоял кухонный стол с мультиваркой и электрическим чайником. Рядом находилась дверь совмещённого санузла. Напротив входа располагалась круглая арка с уходящей в темноту лестницей в три ступеньки.

Из тёмного проёма тянуло холодом. Надежда непроизвольно передернула плечами. Анатолий вновь улыбнулся — мягко, почти ласково. Надежда взглянула ему в глаза, и тревога, возникшая по дороге через пустырь, отступила.

— Давай я покажу свою обитель. — Он осторожно взял Надежду под руку и повёл наверх.

Щёлкнул выключатель. Лампы дневного света загорелись не сразу — сначала одна, затем другая, потом третья. Помещение постепенно наполнилось мертвенно-белым светом.

Надежда остановилась и огляделась. Мастерская показалась огромной.

Круглый зал с высоким потолком и маленькими, заколоченными фанерой окнами под самым верхом. Ослепительно белая стена поражала отсутствием углов и абсолютной пустотой. Глазу не за что было зацепиться. Взгляд проваливался сквозь подсвеченную синеватым светом белизну в бесконечность.

Надежде стало не по себе — она словно потерялась в пространстве.

Посреди помещения стоял только старый массивный мольберт. И больше ничего: ни картин, ни кистей, ни банок с краской, ни следов жизни.

— Я представляла мастерскую художника совсем иначе, — тихо сказала девушка.

Анатолий подошёл вплотную. Она почувствовала его дыхание возле своего уха. Рука Анатолия легла ей на плечо.

— Не забывай, — прошептал он, — я необычный художник.

Надежда осторожно высвободилась и подошла к мольберту. На нём был закреплён идеально грунтованный чистый холст. Белый квадрат застыл в ожидании, когда художник вдохнёт в него жизнь. Свет от ртутных ламп под потолком придавал ему холодный синеватый оттенок, напоминая приготовленное к оживлению тело в лаборатории Франкенштейна.

— Разве такой свет не искажает цвета? — спросила Надежда, оглядывая холст в попытке найти хоть малейший изъян в безупречной белизне.

— Цвет для меня давно не главное, — спокойно ответил Анатолий. — Цвет — всего лишь оболочка. Меня интересует содержание.

Надежда перевела взгляд на небольшой столик возле мольберта, накрытый белой простынёй.

— А там что?

— Инструменты, — ответил художник. — С их помощью я добираюсь до сути вещей.

Надежда почувствовала в голосе Анатолия перемену. Она обернулась.

Художник смотрел на неё пристально, не моргая. Его светло-голубые глаза блестели живым, болезненным возбуждением. Он будто раздевал её взглядом.

От этого взгляда Надежде стало неуютно. Но одновременно она ощущала странное притяжение — то опасное внимание, которым мужчины смотрят на женщину, уже мысленно сделавшуюся их собственностью.

В груди затрепетало. Она медленно обошла мольберт.

Шаги прозвучали необычно громко и так, словно кроме неё в мастерской находятся десятки невидимых посетителей.

— Слышишь? — тихо сказала Надежда. Она оглянулась. — Здесь странная акустика. И голос звучит как-то… иначе.

Анатолий вышел из-за мольберта.

— Такой эффект возникает из-за круглых стен, — пояснил он. — Звук отражается и возвращается обратно ту же точку.

Надежда огляделась: белые стены, белый свет — пустота. Она подняла голову: неестественный ртутный свет… И внезапно её пронзило ощущение узнавания.

— Какая странная мастерская… — прошептала она. — Она напоминает мне что-то — что-то знакомое.

Анатолий не приходил на помощь, чтобы подсказать. Он молчал, изучая её завораживающим, пристальным взглядом, и позволяя самой найти ответ.

Надежда медленно провела ладонью по поверхности холста.

— Что здесь будет? — Она вопросительно посмотрела на художника.

Анатолий загадочно улыбнулся.

— Ты.

От его голоса по коже пробежал холод.

— И если интервью закончено… пора начинать.

С этими словами Анатолий резким движением сорвал простыню со столика.

Металл ярко сверкнул под ртутными лампами. Глаза Надежды широко раскрылись. На никелированном поддоне лежали скальпели, зажимы, иглы, хирургические ножницы.

И в этот момент Надежда вспомнила, что напоминали ей белые стены, слепящий свет и стерильная пустота. Эта не мастерская — это операционная.

Надежда медленно попятилась. В голове вспыхнули обрывки фраз:

«Он пишет внутренности вещей…»

«Иногда мне кажется, что он видел всё это на самом деле…»

«Вы даже не заметили, что пистолет настоящий…»

Анатолий взял со стола скальпель. Он улыбался, но теперь его улыбка не казалась милой и привлекательной.

За окнами давно наступила глубокая ночь.

Метро закрылось.

Утреннюю тишину внезапно разорвал мощный удар.

Дверь мастерской слетела с петель и с грохотом рухнула на пол вместе с вырванным замком.

— Всем лежать! Руки за голову!

В помещение ворвались бойцы специального подразделения быстрого реагирования.

Вслед за ОМОНом в мастерскую вошёл тот самый журналист в джинсовой куртке, задававший каверзные вопросы на вчерашней пресс-конференции. Миновав прихожую, он поднялся в круглый зал.

Посреди комнаты, рядом с мольбертом лицом вниз лежал Анатолий Богданов. На его запястьях уже защёлкнули наручники.

— Вот мы и снова свиделись, — сказал «журналист».

Теперь в его голосе не было ни насмешки, ни журналистского любопытства. Только холодная профессиональная жёсткость.

— Поднимите его.

Омоновцы рывком поставили художника на ноги.

Мужчина в джинсовой куртке достал удостоверение и представился:

— Национальное центральное бюро Интерпола Министерства внутренних дел Российской Федерации, старший оперуполномоченный по особо важным делам Петров. Анатолий Богданов, вы задержаны по подозрению в убийстве гражданки Швеции Глории Палмер. Найдено её тело.

Он посмотрел художнику прямо в глаза.

— Вот ты и попался, мразь.

На губах Богданова появилась злая усмешка.

— Как не вовремя…

— На выставке ты не хотел отвечать на мои вопросы, — напомнил полицейский. — Теперь у нас будет достаточно времени для беседы.

— Разговаривать вы будете с моим адвокатом, — спокойно ответил Анатолий.

— Как скажешь.

И в этот момент взгляд оперативника остановился на мольберте в центре зала. На нём стояло что-то большое, накрытое белой простынёй. Сквозь ткань проступали тёмно-красные пятна.

Полицейский медленно подошёл ближе.

— Не надо! — неожиданно резко произнёс Богданов.

Оперативник замер.

— Холст ещё не высох, — тихо добавил художник.

Но полицейский уже взялся за край ткани. Резким движением он сорвал её.

На несколько секунд в комнате воцарилась абсолютная тишина.

Один из омоновцев шумно выдохнул. Другой отвернулся.

У оперативника побелело лицо.

Перед ними на мольберте была закреплена не картина. Точнее — картина, но написанная не краской.

Взору предстала жуткая инсталляция.

Тело Надежды было вывернуто наизнанку и превращено в чудовищное полотно. Изуродованное, препарированное с нечеловеческой точностью, оно было встроено в композицию так, словно являлось частью дьявольского замысла паталогически больного воображения.

Её широко раскрытые глаза всё ещё смотрели куда-то вверх. На губах застыл немой ужас. Но в них уже не было жизни.

А вокруг — мазки крови, хирургически выверенные линии разрезов и странная, болезненная симметрия.

Полицейский отшатнулся.

— Господи… Что это?

— Это моя новая работа, — произнёс Анатолий. — Я назвал её… «Журналистка».

И он начал смеяться. Вначале тихо, но постепенно всё громче и громче, пока не зашелся в маниакальном безумном хохоте.

***