Животные

Глава 1. Прибытие

Грузовик шел медленно, неуклюже, подпрыгивая на бесконечных ухабах, и Баланову казалось, что до Центра они уже не доедут никогда. А если вдруг доедут, то вместо огромного железобетонного купола (по крайней мере, так описывали лабораторию те немногие, кому удалось на нее взглянуть), их взору предстанут древние, всеми позабытые руины с торчащими повсюду металлическими балками. Или это будет затянутый ряской котлован с голосящими лягушками, беспокойными водомерками и плавающими среди ржавых балок утками. Или что-нибудь еще – непременно старое, запущенное, пережившее не одну сотню лет, – где обязательным атрибутом служат проклятые балки.

Водитель, которого звали не то Яликом, не то Яриком, всю дорогу сосредоточенно таращился куда-то вдаль, изредка бросая взгляд на болтающийся над приборной доской брелок с обнаженной моделью. Модель крутилась, вертелась, подпрыгивала, заваливалась на бок, вставала вверх ногами, в общем – не давала себя рассмотреть.

И лишь однажды, когда машина провалилась в очередную яму, и Баланов со всего размаха ударился головой о потолок, шофер расхохотался. Эта выходка настолько разрядила обстановку, что, несмотря на изначальное чувство обиды, километров через двадцать пассажир был готов колотиться головой о крышу, двери, лобовое стекло до конца поездки, пусть даже таковой не собирался наступать.

Зато, как всегда незаметно, подошел к завершению день. Солнце, зависшее над верхушками елок, погасло, точно перегоревшая лампочка, и почти тут же на своем обычном месте появилась луна – ясная, полная, готовая светить всю ночь.

- Вот ведь черт, - заговорил Баланов. – Больше года торчу в Илимске, а привыкнуть к этим штучкам никак не могу. Разве что вздрагивать перестал.

Водитель глянул на брелок и ничего не ответил.

- Сперва уехать хотел, - упрямо продолжал Баланов, - в голове не укладывались ваши природные аномалии: то снег, то град, то дождь, то вообще солнечное затмение – и все в один день. Только кто ж меня выпустит в ближайшие годы? Бумагу, дурак, подписал, не подумал, теперь расхлебываю.

Водитель молча смотрел на темную дорогу, не догадываясь или не желая включать фары. И хотя все попутные машины исчезли после выезда на проселок, а ни одной встречной за все время так и не было, Баланов с наступлением темноты не переставал тревожно озираться.

Очередная попытка завязать разговор провалилась.

Разбудил Баланова незнакомый голос, упорно твердивший одну и ту же фразу. Как бывает спросонок, фраза, казалось, не имела никакого смысла, и единственной ее целью являлось доведение спящего до полного сумасшествия. Затем Баланова осторожно постучали по руке, тронули за плечо и стали трясти.

Лишь после десятиминутных страданий бедного, изнуренного человека таинственная фраза начала приобретать смысл.

- Юрий Серафимович, просыпайтесь, приехали. Юрий Серафимович.

И Баланов проснулся.

Водителя в кабине уже не было, а сам грузовик стоял в небольшом, плохо освещенном гараже рядом с такими же старыми и грязными «Уралами». Справа на стене висел пожарный щит, невдалеке начиналась и уходила в дыру в потолке крутая металлическая лестница – с хлипкими проржавевшими перилами. Левую стену украшало множество плакатов с малопонятными схемами и рисунками. На одном из рисунков Баланов рассмотрел выведенную крупными буквами надпись: «Не курить!», – чуть ниже – перечеркнутую сигарету. Плакат по соседству предупреждал: «Шины не прокалывать. Штраф 1000 рублей», – что, похоже, осталось незамеченным или проигнорированным, потому как большинство грузовиков стояло накренившись.

Возле Баланова замер на подножке маленький лысоватый человек с уставшими глазами. Он терпеливо ждал, пока гость придет в себя и осмотрится.

- Вы, наверное, Кирилл Мефодьевич? – обратился к нему Баланов. – Очень приятно.

- Да, мне тоже, - кисло улыбнулся собеседник. – Никак не ожидал, что придется вас будить. Сам, знаете ли, никогда в дороге не сплю. Не могу и все. Прямо как болезнь. А вам даже позавидовал – чтобы с Яником, да при такой болтанке…

Баланов пожал плечами, почувствовав вдруг накопившуюся усталость. Разбитое тело казалось сработанным сплошь из булыжников и металлических уголков. Шею ломило. Баланов невежливо потянулся, уперся ладонями в потолок кабины, хрустнул суставами и наткнулся взглядом на брелок. Модель над приборной доской едва заметно покачивалась – вправо, влево, вправо, снова влево. Плохо отрисованные розовые коленки. Ничего в ней особенного не было, зря только глаза в дороге мозолила.

- Разрешите? – сказал Баланов.

Кирилл Мефодьевич кивнул и исчез. Фамилия его была Коршун – знатная фамилия, если задуматься – но именно думать сейчас Баланову совершенно не хотелось. Он дождался, когда лысина уйдет вниз, с трудом нашел ручку – лязгнуло железом, заскрипела, отворяясь, дверь. Неловко переставляя тяжелые, словно бы чужие ноги, Баланов встал на подножку. Повернулся, бросил последний взгляд. Ну, бывай, Яник-Ярик... Руль, обмотанный синей, почерневшей от ладоней, изолентой; рукоять коробки скоростей с прозрачным набалдашником, в котором застыла красная роза. Брелок над приборной панелью тихонько раскачивался…

Баланов потянулся, чтобы рассмотреть его наконец, ухватил модель за голые коленки. В следующее мгновение нога предательски соскользнула. Закачался пустой шнурок… Баланов про себя выругался – лишать Яника женского общества, пусть даже – пластикового, в его планы не входило. В ладони оказался брелок.

- Юрий Серафимович, вы в порядке? – высунулся Коршун. Не вовремя. Чтобы не терять время на неловкие объяснения, Баланову пришлось зажать добычу в кулаке и спрыгнуть вниз…

- Тихо тут у вас. - Баланов неопределенно мотнул головой – здесь, в гараже. И вообще тихо. Трофей спрятал в карман, чувствуя себя, по меньшей мере, мальчишкой. Ничего, верну при первом же удобном случае, решил Баланов.

Отбитые при прыжке ноги легонько гудели.

- И не говорите. - собеседник вздохнул. - Все-таки четыре утра. Но и днем не слишком шумят, не думайте. Здесь у нас режим. Отбой в полдесятого. Даже сам Юлий Карлович. Это днем они гении. А ночью все по кроваткам, и баиньки.

Он переступил с ноги на ногу. Потом шагнул к Баланову.

- Юрий Серафимович, миленький, - заговорил Кирилл Мефодьевич едва ли не шепотом. В глазах лысоватого Коршуна зажегся странный, голодный огонек. - Вы меня простите, ради бога. – Он облизнул губы. – Вы... вы привезли?

Баланов помедлил. Нащупал пальцами гладкий пластмассовый корпус. Ладонь почему-то взмокла. В груди сидела непонятная заноза – будто ребенка ограбил. Глупость какая. Глупость и детство.

- Не знаю, о чем вы, - произнес Баланов. Лицо собеседника вытянулось. – Кирилл Мефодьевич, дорогой...

- Пойдемте, - сказал Коршун сухо.

* * *

Гулкие бетонные коридоры – почему-то круглые, как канализационные стоки – вели Баланова с провожатым все глубже, спускаясь с уровня на уровень, встречаясь и разбегаясь надвое и натрое – словно узлы электрической схемы. В тусклом желтом свете, процеженном сквозь потолочные решетки, монотонно гудели вентиляторы. Баланов старался дышать ртом – воздух здесь был сухой, кондиционированный, неживой совершенно. Звуки Балановских шагов усиливались в нем, набирали басы и, возвращаясь c эхом, накладывались на неровный ритмический рисунок походки Кирилла Мефодьевича.

За полчаса им не встретилось ни души – здание точно вымерло. Да было ли оно когда-нибудь обитаемым? – Баланов уже сомневался. Ржавые балки, затянутая ряской поверхность воды и утки – спящие, упрятав головы под крыло. Начинается рассвет, выбеливает туман – теплым молоком, медленно вливаемым в кофе. Тут Баланов моргнул и понял, что дремлет на ходу. Теперь он видел происходящее сквозь дымку недосыпа – болезненно яркий свет, четкие, до рези, контуры решеток. Холодноватый запах хвойного освежителя и тошнотворный – горелой изоляции. Гул шагов и мелькающая впереди фигура Коршуна – мучительно четкая, различимая до деталей.

Дорога все не кончалась.

Баланов шел и каждые несколько шагов проваливался в параллельное измерение – к уткам.

Изредка на стенах встречались плакаты, исполненные в знакомой гаражной манере. Столь же лаконично-строгие. «Стекла не бить! Штраф 2000 рублей», - гласил плакат, висящий рядом с пожарным щитком. Видимо, с этой надписью тоже никто не удосужился ознакомиться, потому что стекло было разбито, вымотанный рукав залег поперек коридора – полотняная змея с оторванной металлической головой. Баланов осторожно переступил, каждую секунду ожидая, что змея оживет и обхватит его ногу мягкими кольцами.

«Диффузионная проницаемость, сказала утка. Торсионный пеленгатор. Да-да, Юрий Серафимович, проснитесь».

И Баланов проснулся в очередной раз.

- Так… так… так… - Кирилл Мефодьевич коршуном завис над Балановым. – Вот сюда, Юрий Серафимович. О стеночку облокотитесь.

Баланов ошалело уставился на потолок, на забранные решетками светящиеся плафоны – и с облегчением понял, что находится не в грузовике. Обморок, должно быть, подкосил его в одном из бесконечных коридоров, приложил, к вящему удивлению Коршуна, о бетонный пол.

Однако удивленным Кирилл Мефодьевич не выглядел.

- Предупредить вас забыл, - сказал он. – Лаборатория с подозрением относится ко всем новичкам. Она их, так сказать, пробует. На зубок.

- На зубок? – Баланов осторожно тронул затылок. – Что за ерунда? Как лаборатория может пробовать?

- Я выражаюсь образно, - исправился Кирилл Мефодьевич. – Не удержался – люди из города в наше время большая редкость. Раритеты!

- И зачем же вы эту редкость запугиваете? – поинтересовался Баланов. – Не боитесь потерять нас, раритетов, окончательно? А?

- Вы поднимайтесь, Юрий Серафимович, поднимайтесь, - проигнорировав вопрос, засуетился Коршун. Пока он выбирал, с какой стороны удобнее прийти на помощь, Баланов встал самостоятельно. – Следующий всплеск будет не скоро, дойти успеем.

С этими словами Кирилл Мефодьевич взял Баланова под руку. Затем, мягко пресекая попытки «раритета» освободиться, выбрал один из четырех коридоров.

Некоторое время Коршун шел молча. Хмурил брови, к чему-то прислушивался, разглядывал прикрепленные к потолку пожарные датчики, точно видел их в первый раз. Баланов против воли заинтересовался. Чему тут загораться, казалось бы? Плафоны здесь стеклянные, такие, как правило, при высоких температурах скучно раскалываются – в отличие от громко лопающихся лампочек. Ну а бетон трескается и крошится, абсолютно не думая гореть.

- Это не обморок, - неожиданно заговорил Кирилл Мефодьевич. – Обычный сон, необходимый любому здоровому организму. Своеобразная защитная реакция на лабораторные всплески, и пока она есть, надо только радоваться… Наведенная нарколепсия, если хотите. Вот что вам, к примеру, снилось?

Баланов задумался.

- Утки, - вспомнил он. – Говорящие. И на редкость ученые. Странное, кстати, зрелище.

- С утками вам повезло, - улыбнулся Коршун. – Мне однажды приснился путь из гаража на склад. Со всеми полагающимися подробностями: коридорами, дверями и прочим. Шел не меньше получаса, массу дум передумал. Вспотеть, простите за подробности, успел. Умаяться. А потом проснулся – в гараже, на полу, аккурат возле лестницы. Тело ноет, голова гудит и переваривает одну единственную мысль: до склада еще топать и топать. Знаете, Юрий Серафимович, нет ничего более гадкого, чем переделывать уже доведенную до конца работу…

- С этим я, к сожалению, знаком.

Баланов в очередной раз попытался высвободить руку, но Коршун отчего-то напрягся. Хватка стала железной, в глазах появилось странное выражение – нетерпение, смешанное с испугом. Это длилось не больше пары секунд – мышечный спазм, судорога, пробежавшая по телу провожатого, не оставившая ни единого следа, кроме побелевших от напряжения губ.

- Вот мы и пришли, - осипшим голосом произнес Коршун, указывая на темную нишу в стене. – Постарайтесь не шуметь, все спят.

Справа от ниши синими трафаретными буквами было выведено «Жилой блок». Кирилл Мефодьевич, избавляя Баланова от своего чересчур тесного общества, нажал на ручку утопленной в стену двери.

Глава 2. Каша и бегемот

Утро для Баланова началось со столовой. Что-то было и раньше: непонятная суета за дверью, бодрые голоса, смех, яркий свет ламп, внимательное лицо Коршуна. Затем: кафельный пол, длинные ряды металлических раковин, снующие вокруг люди, ледяная вода и почти знакомое отражение в зеркале. Снова Коршун, свет, кафель, спины, спины, спины, лежащий на батарее резиновый сапог. Но все это смешалось в единую неаппетитную кашу, подобие той, что Баланов с подозрением ковырял ложкой вот уже десять минут кряду. Более привлекательной каша не становилась: желто-зеленая субстанция, липнущая к столовым приборам (в том числе, вилке, взятой на случай, если блюдо окажется пудингом) и застывающая на глазах. Единственным верным решением казалось класть на нее кирпичи.

- Зря вы так долго над ней сидите, - раздался приятный женский голос. – Остынет, есть совсем не сможете.

Баланов поднял взгляд. Напротив него, держа поднос, стояла коротко стриженая девушка. Ее хрупкая фигурка странно смотрелась на фоне общей массивности и бетонности Центра; покрытых голубым пластиком исцарапанных столов, круглых шершавых колонн, деревянных скамеек и сосредоточенно жующих физиономий. Будто пробивающийся из асфальта росток, немыслимым образом преодолевший наваленную на него тяжесть.

- А это едят? – усмехнулся Баланов. – Никогда бы не подумал.

- Зря смеетесь, - сказала девушка, - ничего другого в лаборатории вам достать не удастся. Только если за очень большие деньги... и то вас, скорее всего, надуют.

- Больших денег у меня нет, поэтому я спокоен, - Баланов оставил в покое ложку и показал собеседнице на скамью. – Вы, быть может, присядете? Мне уже совсем неудобно.

Девушка улыбнулась. наклонилась, чтобы поставить поднос – и Баланов заметил на ее правой руке след от ожога. Браслетом он стягивал тонкое запястье и поднимался выше по предплечью, растекаясь белесым пятном.

Смущенный Баланов отвел глаза и усиленно заработал ложкой.

Сначала он методично набивал рот субстанцией, принимая ее минимальными дозами, чтобы как можно дольше создавать видимость процесса, незаметно влиться в коллектив физиономий, непостижимым образом нашедших в этой массе то, что можно было жевать; при этом с каким-то особым интересом, даже глубокомыслием, он глядел на кромку тарелки с фигурно обколотой эмалью, на синий орнамент в виде череды перекошенных ромбов, на мелкие трещины, затягивающие паутиной всю свободную от каши поверхность, - а когда набивать стало некуда, поднял глаза на незнакомку, увидел ободряющий взгляд, и, чувствуя, как внутри обрывается тоненькая нить благоразумия, с героическим видом сглотнул.

Каша и вправду оказалась не столь отвратительной, хотя на вкус напоминала заветренное яблочное пюре. Она длинным упругим щупальцем добралась до желудка, взяла двухсекундную паузу на беглый осмотр вверенной ей территории, затем коротким рывком потянула за собой остальное тело… и обосновалась там, вызвав на удивление приятное и уже позабытое ощущение сытости. А еще через несколько секунд внутри сидел теплый урчащий комок, совсем не похожий на склизкую гадость в тарелке. Удивительно.

Видимо, все дело в хорошей компании, подумал Баланов.

- Ну? Как? - с хитрым видом поинтересовалась девушка. – Противно?

- Замечательно, - соврал Баланов. – Позовите мне повара! Что он туда кладет?

Девушка улыбнулась.

- Поверьте, ничего особенного. Там на удивление мало ингредиентов, но все они держатся в строжайшем секрете.

- Даже так? – только и смог придумать ответ Баланов.

- Именно так!

Баланов засмеялся.

- Вы, значит, и есть тот самый специалист? – спросила девушка. – Из города?

Несколько жующих физиономий с любопытством повернулось в их сторону. Баланов почему-то почувствовал себя неловко – чужак в чужой стране; даже поесть спокойно не получается. Он с некоторым облегчением отложил ложку.

- Кажется, да, в каком-то роде специалист, - сказал Баланов. - Не знаю, насколько «тот самый», но…

- Будете ремонтировать Машину Смерти?

- Чего?! – Тут Баланов понял, что его снова застали врасплох. Девушка засмеялась.

- Советская Машина Смерти, – сказала она. – У нас ее так называют.

- Кто называет?

Девушка придвинулась, понизила голос:

- Да все.

«Вот ведь чертовка!» Баланов хмыкнул, посмотрел на собеседницу, в свою очередь насмешливо прищурившись:

- А как вас называют? Если не секрет?

Оказалось – очень даже не секрет.

- Маша, - сказала девушка и протянула руку. Баланов осторожно пожал прохладную тонкую ладонь.

- Баланов. Можно Юрий.

- Юра, - сказала девушка.

- Так что там с Машиной? – поинтересовался Баланов, когда церемония знакомства подошла к концу.

- Просто рядом с ней чувствуешь себя жутковато, - пояснила Маша. - Она очень старая и гудит. Вы знаете, так странно. Будто внутри нее много-много злых пчел. Сидят внутри, и только глаза их в темноте отсвечивают.

Из уст Маши прозвучало действительно жутковато. Баланов против воли почувствовал звенящий холодок в затылке, но тут же отмахнулся. Еще чего!

- Это лампы, - пояснил Баланов. - Всего лишь старые электронные лампы. Не стоит их бояться. У них такой характерный звук. Мягкое гудение, понимаете? Никаких, как вы говорите, пчел. Ничего зловещего. Хотя... – он задумался и добавил уже не столь уверенно, - если их много...

- Она большая, - сказала Маша.

Баланов хотел уточнить, но тут…

- Машенька, доброе утро! – воркующий Коршун поставил поднос на край стола, шумно подвинул стул и с важным видом занял место рядом с девушкой.

Только тебя здесь не хватало, подумал Баланов с неожиданной злостью.

Маша кивнула. Сдержанно и церемонно.

- Кирилл Мефодьевич.

- Вы заводите правильные знакомства, Юрий Серафимович, - пошутил Коршун. Цапнул с подноса блюдце с десертом – куском песочного печенья, судя по виду. Но прежде, чем Баланов успел спросить, откуда он его взял, Коршун набил рот и начал жевать. Баланов увидел песочные крошки на толстых губах и отвернулся. Сладкого как-то расхотелось.

- Здравствуйте, Юлечка, - неожиданно сказал Коршун, продолжая жевать. «Шдраштвуйте, юлешка».

«Виделись», хотел сострить Баланов, но тут почувствовал на затылке чей-то недобрый взгляд.

«А это еще кто?», - подумал Баланов и привычно почувствовал себя неуютно. Кажется, в центре это уже становилось его обычным состоянием. Баланов повернулся – и замер.

Над рядами столов возвышался человек. Длинный, худой, в старомодном костюме, в клетчатой рубахе – с очень коротким и широким галстуком. «Такие лет пятьдесят не носят», подумал Баланов невольно. Или семьдесят.

Человек обошел стол и встал над жующим Коршуном.

С высоты двухметрового роста гость внимательно рассматривал Баланова выпуклыми, темными, по-птичьи блестящими глазами. Горбатый нос человека опасно навис над головой Коршуна. Казалось, сейчас этот хорошо заточенный инструмент стремительно полетит вниз, набирая скорость, врубится в бледную лысину, как ледокол «Ленин» в арктический лед. И пойдет крушить – с хрустом и грохотом, разбрасывая вокруг прозрачные голубоватые осколки.

Молчание затянулось. Баланов не выдержал первым.

- Доброе утро! – произнес он нарочито громко.

Гость покачнулся, тонкие губы скривились.

- Какое, к чертовой матери, утро?! – в раздражении бросил человек. - Где вы его видите?

- А…

- Не бывает здесь никакого утра. Пора бы знать. Болван!

Баланов на мгновение оцепенел от подобной грубости. Прежде чем он успел ответить, горбоносый вновь покачнулся на длинных ногах. Раз! Развернулся среди голубых обшарпанных столов, точно океанский лайнер, и, напористо рассекая выдающимся форштевнем пространство столовой, вышел вон. Позади мягко колыхались жующие волны, поднятые кильватерной струей. Разбегались по столам.

С минуту за столом царила тишина.

- А по морде? – произнес Баланов в воздух. По крайней мере, ему так показалось.

- Не обращайте внимания, Юра. - Маша отложила ложку. Звякнуло. – На самом деле он очень хороший.

- Кто это был? – спросил Баланов.

- Абрамов это был, Юлий Карлович, - кисло пояснил Коршун. – Да-да, не обращайте внимания, он всегда такой. Гений местного масштаба, что ж вы хотите.

- Правда?

- Знающие люди говорят: опубликуй профессор Абрамов результаты своей работы – наутро он проснулся бы ученым с мировым именем.

- А он разве?..

Кирилл Мефодьевич развел руками:

- Как видите, нет. Не проснулся. Закрытая тема. Тут у нас вся лаборатория – закрытая тема.

- Простите его, - сказала Маша – тихим, чуть шершавым, каким-то даже виноватым голосом. Баланов посмотрел на девушку. В который уже раз поразился ее совершенно нездешней, странной хрупкости – и отчетливо ощутимой женственности. «Только влюбиться мне не хватало», подумал Баланов саркастично. С приятным, однако, предвкушением.

- Бога ради, Маша, вы-то тут при чем? – спросил он.

Маша невесело улыбнулась.

- Папа... он бывает не очень вежлив.

Коршуна внезапно заинтересовало содержимое собственной тарелки.

- Папа? – Баланов моргнул.

- Да.

Баланов посмотрел на Коршуна, ища подсказки, но тот настойчиво делал вид, что его здесь нет. Нехотя, вяло-энергично ковырнул вилкой в резиновой каше – откуда только взял? Взгляд Коршуна не отрывался от зелено-желтой поверхности, больше похожей на цветущее тропическое болото. «Да уж, помощи от тебя…»

- Я... – начал было Баланов, но остановился.

Маша смотрела на него так, что щемило сердце. «А черт с ним! Влюблюсь и гори все синим пламенем».

- Я понимаю, - сказал Баланов.

* * *

Коридоры, коридоры, коридоры. Километры бетона и нержавеющей стали, подземное царство ГОСТа и СНиПа, инструкций и лабораторных журналов. Илимский научный Центр.

Исполинский пищевод привел их в самое сердце лаборатории – в огромную уборную. Выглядела она как отдельный зал в областном дворце культуры. Серый отделочный камень, панели, повторяющиеся, как назойливый мотив, ряды писсуаров. Ряд зеркал над металлическими умывальниками казался бесконечным. Тусклый приглушенный свет. И никого. Совсем.

Баланов поплескал в лицо ледяной водой, фыркнул, посмотрел на себя в зеркало. На выщербленной поверхности белел неровно выведенный от руки инвентарный номер. «3 001 450». Три миллиона? Баланов покачал головой: да ну, ерунда. Не может здесь быть столько вещей. Лаборатория большая, но не бесконечная же...

- Готовы? – спросил Коршун, протянул бумажное полотенце. Баланов вздрогнул.

Кабинет начальника лаборатории, напротив, оказался довольно скромным – с заваленным бумагами письменным столом, несколькими стульями и двумя шкафами – обычным деревянным и огромным металлическим, выкрашенным в серый цвет. Вытертый овальный коврик, непонятно каким образом сюда попавший из деревенского дома, одиноко лежал посреди комнаты.

Лампы здесь были ярче коридорных, поэтому, войдя в кабинет, Баланов сощурился. И теперь, стоя перед начлабом, мысленно проклинал слезящиеся глаза. Только заплакать перед начальством не хватало, подумал он.

- Я инженер по образованию, - сказал Баланов, начиная злиться.

- Да хоть по модулю, - начлаб скептически изогнул брови, перевернул страницу Балановского личного дела, затем еще, и еще. – Лишь бы не «ноль». Ага, вот! Нашел.

Стекловодов ткнул пальцем, пробежал словами строчку, снова хмыкнул и посмотрел на Баланова в упор.

- Хобби, значит?

- Увлечение, - поправил Баланов сдержанно. – Старая вычислительная техника советских времен. Нахожу, чиню, восстанавливаю, собираю из запчастей. Я специализируюсь по пятидесятым, шестидесятым годам... Так что у вас за легендарная Машина Смерти? – попробовал он перейти в контратаку.

Коршун полузадушенно всхлипнул. Начлаб смотрел на нарушителя терпеливо, бровь его была все так же скептически изогнута.

- Ладно, инженер, – сказал начлаб. – Сейчас мы тебя проверим, – он подмигнул Коршуну. – Внимание! Сколько существует законов Ома? Отвечать быстро, не раздумывая!

- Два, - ответил Баланов с легкой заминкой. Недоумение перерастало в раздражение. - А вам зачем? Интересуетесь?

Начлаб воззрился на него с восторгом:

- Вы меня спрашиваете? Нет, вы меня спрашиваете?!

Баланов тупо моргнул, не понимая, тогда начлаб повернулся к Кириллу Мефодьевичу:

- Он меня спрашивает, представляешь, Киря?

Тот кисло улыбнулся.

- ВОН! – заорал начлаб, надсаживаясь, словно между ними было все здание лаборатории. Баланов вздрогнул.

В мгновение ока лицо начлаба стало красным, кумачового цвета, вены вздулись на лобастой голове. Смотрелся начлаб теперь в точности, как плохо выбритый сеньор Помидор – только смешным при этом не казался.

– ВОН, Я ГОВОРЮ! ЧТОБ НОГИ ТВОЕЙ!!

Кирилла Мефодьевича криком вынесло из кабинета. «Да что вообще тут происходит?!», подумал Баланов беспомощно.

Рев прекратился.

- Так вот, Юрий Серафимович, - сказал начлаб совершенно обыденным тоном. После жутких воплей тишина, казалось, давила на уши. - Мы вас заждались, если честно. Машина Сме... вычислитель наш стоит. И работа, соответственно, тоже. Кстати, вы уверены, что справитесь?

Баланов с усилием пожал плечами. Его все еще трясло.

- Вы рискуете, не я, - ответил он честно. – Техника ваша мне пока не знакома. В эксплуатации я ее не видел. Что, где, зачем, как понимаю, разбираться придется на нерабочей машине. Правильно?

- Правильно, - начлаб кивнул.

- Так каких гарантий вы от меня хотите?

Пауза. Баланов подумал, что начлаб сейчас опять начнет орать.

- Откройте, - начлаб показал на металлический шкаф, занимающий весь дальний угол кабинета. – Посмотрим, какой из вас специалист.

Да к черту! Баланов вскинул голову, в три шага пересек кабинет – и со злости чуть не выдернул дверцу шкафа. Противный металлический скрип… Бум! Дверь распахнулась.

Долгое время Баланов молчал.

- Откуда? – только и смог сказать он. - Такая красота.

Агрегат, похожий на громоздкую печатную машинку с переводной кареткой, белыми цифровыми клавишами, черными функциональными. Выполнен в обычном советском стиле: никакого изящества, это лишнее. Эдакий голубой бегемот, на левой стороне – металлическая эмблема: «Счетмаш», Курск.

Электро-механический калькулятор ВМП-2. Год начала выпуска: 1957. Мечта.

Бегемот смотрел на Баланова из шкафа и, кажется, собирался подмигнуть.

- И заметьте, прекрасно работает, - сказал начлаб.

Баланов не ответил. Машинально сунул руку в карман, ожидая встретить холод пластмассы. Прикосновение к дешевой безделушке сейчас бы успокоило Баланова – показало, что он еще в реальном мире; в мире, который не исполняет твои желания так мимоходом.

В кармане было пусто. Баланов пошевелил пальцами, провел по складкам, вдруг закатилось – бесполезно. Брелок с моделью исчез. Что ж, невелика потеря, подумал Баланов, глядя на «бегемота».

- МЕФОДЬИЧ, ЧТОБ ТЕБЯ! – перешел на знакомый рык Стекловодов.

Баланов от неожиданности пригнул голову. Рев давил на перепонки. Казалось, стена кабинета прогибается и идет трещинами, не в силах противостоять мощи этого первобытного темперамента.

– ТЫ ГДЕ?!

- За дверью, - ответили за дверью.

- ТАК ЗАЙДИ!! – рыкнул начлаб, затем повернулся к Баланову.

- А знаете, Юрий Серафимович, я вам эту штуку, пожалуй, подарю, – начлаб улыбнулся с неожиданной теплотой. Переключатель «кнут/пряник» с громким отчетливым щелчком перескочил на отметку «пряник».

У Баланова закружилась голова.

Не то, чтобы он привык к доброте начальства – но так открыто и честно подкупали его в первый раз. Сейчас начлаб скажет: «и это будет ваше, Юрий Серафимович. Только почините нашу чертову Машину».

Начлаб сказал:

- Забирайте, Юрий Серафимович.

- Сейчас? – в первый момент Баланов растерялся.

- А чего ждать-то? – резонно сказал Стекловодов. – Для меня это все равно кусок железа.

- Действительно, – Баланов потер висок. Навалилась какая-то заношенная, вытертая, как старая кожаная куртка, равнодушная усталость. Несколько лет мечтал найти такую вот штуку, ночей не спал, все чердаки облазил – а тут в руки дают и денег не спрашивают, – но радости нет. Как отрезало. Да что со мной? – подумал Баланов.

- Сколько она весит? – Коршун смотрел без энтузиазма. Видимо, предчувствовал, кому придется на своем горбу тащить Балановскую красоту.

- Килограммов двадцать пять, – подсказал Стекловодов.

- Восемнадцать, - Баланов назвал цифру по памяти. Настоящему коллекционеру стыдно не знать таких элементарных вещей. - Нормальный вес. Дотащу как-нибудь.

Они официально, но крепко пожали друг другу руки. Баланов обхватил «бегемота», поднатужился. Блин! Тяжеленная у меня мечта, подумал он. Зато уж, извините, действительно голубая – что есть, то есть. Коршун бросился на помощь.

- Рассчитываю на вас, Юрий Серафимович, – сказал Стекловодов веско, прежде чем закрыть за гостями дверь. – Не прощаюсь.

Пока они шли по коридору, кислое лицо Кирилла Мефодьевича постепенно разглаживалось, возвращаясь к привычному своему выражению. Покрытая капельками пота залысина красиво блестела в мягком свете ламп.

- Как вам понравился шеф? – спросил Коршун, когда они остановились передохнуть. Голубой «бегемот», будучи сурово поставлен на пол, укоризненно смотрел на бездельников черно-белыми глазками клавиш.

- Он всегда у вас такой... – Баланов замешкался, шевельнул затекшими пальцами, пытаясь подобрать нужное слово, – такой эмоциональный?

Коршун тяжело вздохнул.

- Как бы вам, Юрий Серафимович, подоходчивее…

- Я понимаю, - сказал Баланов.

Глава 3. Машина

Коршун шагал впереди, его тень, низенькая и нервная, металась по бетонным стенам. Баланов плелся позади, чувствуя себя выжатым, словно лимон в чашке чая. Который, к тому же, заварили кипятком и тщательно выполоскали. В ушах все еще колыхался, мутно, как ил в реке, рев начлаба. Руки, плечи, все тело ныло от "бегемотовой" тяжести. В спину отдавало.

Но - пора и поработать, сказал Баланов себе. "Ох, не нравится мне все это".

"Да кому я вру, - одернул он себя мысленно. - Я же предвкушаю эту встречу".

А потом они свернули. И Баланов понял - это оно. То самое, ради чего он проделал весь этот путь из Илимска. Скоро.

Коридор был таким же, как все предыдущие, — тусклым, гулким, пахнущим почему-то остывшей сваркой и унылой бетонной тоской. Потрескивали и моргали лампы дневного света на потолке, местами проваливая коридор в темноту. Но чем дальше Баланов с Коршуном забирались, тем сильнее становился гул. Негромкий, на самой грани слышимости. Сперва Баланов думал, что это вентиляторы, но – нет. Это было ровнее, органичнее. Как будто само подземное здание лаборатории урчало низким, довольным рокотом.

– Ну что, Кирилл Мефодьевич, – сказал Баланов, чтобы заглушить нарастающую тревогу, – ведете меня на эшафот?

Коршун обернулся. В тусклом свете его лицо казалось еще более усталым.

– Вы уж не шутите так, Юрий Серафимович. Она этого не любит.

– Кто – «она»? Ваша Машина? – Баланов насмешливо фыркнул. Правда, непринужденная интонация далась ему не без усилий. – Что она мне сделает? Перестанет гудеть?

Коршун не ответил, только как-то странно, полузадушенно, дернул плечом и отвернулся. "Вот пижон", подумал Баланов. Почему именно "пижон", он и сам не понял. Странно было применять это слово к лысеющему, помятому, суетливому Коршуну, но... Ведь пижон! Баланов покачал головой.

Наконец, они подошли к огромной, до самого потолка, металлической двери. Она напоминала дверь в банковское хранилище, какой ее показывают в кино. Только вместо классической полированной стали - крашеный серой краской металл с рыжими потеками ржавчины. Баланов приложил ладонь, поверхность была матовая, шершавая и удивительно холодная. Что они там, холодильник держат? Хотя... Система охлаждения, конечно. Тринадцать градусов на входе в машину, как положено по регламенту.

Коршун с усилием толкнул дверь, затем деловито потянул на себя - и та подалась со скрипом. Видимо, это был отработанный ритуал. Дверь плавно отъехала, нехотя впуская их в чрево. В святая святых лаборатории.

Баланов переступил порог - прямо в гулкую черноту - и замер.

Сначала он ничего не увидел. Просто тьма. Просто гул. Только теперь он был слышен отчетливо — мягкий, бархатистый, как низкий мужской голос, но от этого не становился приятнее. Тысячи, десятки тысяч едва слышных голосов, слившихся в один низкочастотный рокот. Воздух в обиталище Машины был сухим и густым, им было трудно дышать, словно он состоял из мельчайшей пыли. Баланов с усилием вздохнул, сделал шаг, другой.

И тогда его глаза привыкли. Он увидел стойки. Десятки, сотни инструментальных стоек, уходящих в черноту. Они были похожи на гигантские этажерки, заставленные чем-то, и это "что-то" слабо светилось изнутри оранжевым, теплым светом. Как будто в каждой ячейке этого улья тлел уголек. Лампы. "Электронные лампы", напомнил себе Баланов. Целый лес, целый город ламп. Ничего страшного.

– Ну и аппарат, – выдавил Баланов. Голос у него прозвучал хрипло и неестественно громко в этом гудящем мраке. – Теперь понятно, почему у вас тут света не хватает. Машина, наверное, за пол-Илимска жрет.

Он сделал шаг вперед, под ногой сразу что-то хрустнуло, зашуршало. Баланов наклонился. Под ногой лежал шнурок от колбасы, аккуратно обернутый в промасленную кальку. Совсем свежий. "Кто-то тут завтракал, - подумал Баланов растерянно. - Рядом с.. по сути, с Голгофой". Баланов покрутил головой.

– И что, – обернулся он к Коршуну, который застыл у двери, словно не решаясь войти внутрь, – она сейчас заговорит? Спросит, кто я такой и по какому праву тут хожу? Может, предъявить ей пропуск? Или трудовую книжку?

– Она и так все знает, – тихо сказал Коршун. – Вы же помните.

Баланов помнил. Свой обморок в коридоре. Уток. Он снова посмотрел на Машину. И вдруг его сарказм, его защитная броня, треснула.

Вот в этой стойке одна из ламп вдруг моргнула. Не просто погасла и зажглась, а именно моргнула — чуть замедленно, лениво. Как веко великана опустилось – и снова открылось. Потом другая. И еще. И еще. Они моргали не в унисон, а каждая в своем ритме, создавая жутковатую иллюзию, что на него, Баланова, смотрят. Тысячи крошечных, горящих глаз.

«Много-много злых пчел. Сидят внутри, и только глаза их в темноте отсвечивают».

– Глупость, – громко сказал Баланов, но уже себе, а не Коршуну. – Старые лампы. Контакты плохие. Не знаю… что-то еще. Но строго рациональное и научно объяснимое.

Коршун посмотрел на него с жалостью и вздохнул. Баланов поперхнулся.

- Надо все прозвонить, - сказал он. - Контакты, в смысле...

Баланов сунул руки в карманы, чтобы скрыть их дрожь. Он был инженер. Он видел ламповую технику и покруче. Но эта… эта была другая. Живая. Не в переносном смысле, как обычно говорят инженеры. А по-настоящему, что ли? Дышащая, смотрящая, пробующая людей на вкус. В этом гуле был не просто звук работы сломанного прибора, в нем была тоска. Будто бесконечная, металлическая тоска запертого в своей клетке зверя. Или, скажем, палача, прикованного к своему орудию. Последняя мысль неприятно удивила Баланова. "С чего бы мне вдруг такое подумалось?" Опять Машина влияет.

Баланов решительно встряхнул головой.

– Ну что, красавица, – сказал он, глядя в багровеющую мглу между стойками. – Рад знакомству! Я твой новый лучший друг. Только не кусайся, ладно? - Баланов с усилием улыбнулся. Конечно, конечно. Все настоящие инженеры говорят с техникой... Правда, она им никогда не отвечает.

В ответ в глубине Машины что-то щелкнуло — сухо, отчетливо, как костяшками пальцев. И гул на миг стало громче, перешел в нетерпеливое, ожидающее жужжание. Пчелы действительно проснулись.

Баланов почувствовал, как по спине пробежал холодок. Даже не страха. А чего-то гораздо более древнего, первобытного, из палеолита. Ощущения, что он стоит не перед грудой металла или камня, а перед иным, чужеродным существом, для которого инженер Баланов — всего лишь крошечная мушка, залетевшая в паутину. Или того хуже - пыль на поверхности мироздания.

– Ладно, – обернулся он к Коршуну, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Показывайте, где у нее тут пульт управления. Или сердце. Или мозг. Или что там еще?

Баланов шагнул вперед, навстречу гудящему мраку, оставляя за спиной островок безопасности у двери. Ему было страшно. Но и чертовски интересно. Как тому дурачку из сказки, который полез в болото к черту за иголкой.

- Ну что, дорогуша, - сказал он, обращаясь к Машине. – Приступим?

* * *

- Я тучка, тучка, тучка, - пробормотал Баланов, разматывая провода тестера, – я вовсе не медведь... – он прикрепил красного «крокодильчика» к схеме. – А как приятно тучке... да по небу... – закрепил второй контакт, - лететь...

Взглянул на прибор. Стрелка качнулась и встала на середине шкалы. Нормально. Можно двигаться дальше. Баланов «прозванивал» шлейфы на автомате, отключив голову, опыт; руки сами делают все, что нужно.

Мощная лампа на стальной треноге, притащенная со склада по его просьбе, продавливала темноту, как экскаваторным ножом; сильно нагревала спину даже сквозь одежду. Баланов повел лопатками и понял, что взмок – работать под лучом этого прожектора было тяжело и душно, а без него видимость сводилась к нулю. Чувствую себя на сцене, под огнями рампы, подумал Баланов. «В роли Ричарда Третьего – приглашенная звезда, артист Больших и Малых академических театров!». Баланов невольно хмыкнул. Вслед за ним хмыкнуло эхо.

«Ху, ху, ху», неторопливо полетело по огромной зале.

Ослепительно белый, жесткий свет проявлял из черноты развороченные внутренности Машины Смерти – ряды приборных шкафов, этажерки полок с печатными платами, связки проводов, похожие на толстых отожравшихся удавов. В глубинах Машины, до поры затаившись, тихонько позвякивали тысячи электронных ламп.

Шел пятый день и третий час его работы.

Тишина угнетала. Казалось, за границами белого конуса нет ничего – совсем ничего. Темнота, мрак, космический холод, безжизненные пространства одиночества и тоски. Остался только фрагмент Машины, участок выбеленного светом щербатого бетона, сам Баланов – и все. Только это существует, только это висит в пустоте. Cделав шаг за границу белого света, ты исчезнешь. Там все исчезает.

- Это какие-то неправильные пчелы, - сказал Баланов громко. По залу прокатилось эхо, увязло в углах.

Он отложил тестер, выпрямил затекшую спину, посмотрел на часы. В работе и тишине потерялось ощущение времени – а уже, оказывается, пора обедать. Он потянулся, покрутил головой. Хрустнули позвонки. Снова посмотрел в глубь Машины, туда, где поблескивало стекло. Лампы. Баланов любил электронные лампы, обожал их теплое свечение; и в усилителях они звучали тепло и мягко – в отличие от жесткого транзисторного звука. Но эта Машина, эти лампы... С ними было что-то не так. Они его пугали. Ощущение было иррациональным, необъяснимым.

«Много-много злых пчел. Сидят внутри, и только глаза их в темноте тихонько отсвечивают».

- Глупость и детство, - сказал Баланов еще громче.

"Ость!" и "Етство!" отозвалось из темноты.

Переждал гулкий ответ эха, двинулся вперед, перешагивая через силовые кабели. Возле станины прожектора, краями задевая темноту, высились неровные стопки книг и пожелтевших альбомов. Эдакие талмуды, священные писания – для единственного бога, которого зовут вычислительная машина М-21. Или, иначе, со страхом и уважением: Советская Машина Смерти.

* * *

Столовая гудела, как улей. Баланов, только что отодвинувший тарелку с остатками той самой желто-зеленой каши, сидел и тупил, глядя в окно, за которым не было ничего, кроме противоположной бетонной стены коридора. Мысли были тяжелыми и бесформенными, как каша.

И вдруг он краем глаза увидел... Обернулся. Так и есть! Тот самый водитель, Ярик… или Яник? Черт, снова забыл. Яник-Ярик стоял в очереди за порцией каши - широкоплечий, в замасленном синем комбинезоне, - и монотонно постукивал пальцем по подносу. Баланов почувствовал неожиданный прилив дружеского чувства. Словно встретил старого товарища. Ну, это же тот парень, с которым они вместе тряслись в дурацкой кабине! Который смеялся, когда Баланов ударился головой о потолок! Сообщник по несчастью!

Баланов поднялся и направился к Янику-Ярику, на ходу пытаясь придумать нечто непринужденное для приветствия. Что-то вроде: «Ну что, Ярик, не натерпелись еще по нашим ухабам?».

– Здрасьте, – сказал Баланов, неуклюже улыбаясь.

Яник-Ярик медленно повернул к нему голову. Лицо его было пустым, как приборная доска заглохшего, обесточенного, брошенного на обочине грузовика. Взгляд Яника-Ярика скользнул по Баланову, не узнавая. Ни тени интереса не мелькнуло в равнодушных глазах водителя.

– Я… мы вчера вместе приехали, помните? – пробормотал Баланов, чувствуя себя все глупее с каждой секундой. И тут он сообразил. Конечно! Брелок. Тот самый, с обнаженной моделью. Память услужливо подсунула картинку: его ладонь, сжимающая гладкий пластик, прыжок вниз, на подножку, безделушка в кармане. Вот в чем дело, оказывается! Яник заметил пропажу брелка. Баланов мысленно покраснел от стыда. Вроде подумаешь, какой-то брелок! Случайно же вышло. Но... Неловкость накрыла Баланова волной, сделала голос виноватым и хриплым.

– Как дорога? Ничего не стряслось? – выдавил он уже совсем дурацкую фразу.

Яник-Ярик молча, с нескрываемым презрением оглядел его с ног до головы. Потом, не говоря ни слова, резко развернулся и вышел из очереди. При этом намеренно и сильно толкнул Баланова плечом. Черт! Тот отшатнулся, едва удержавшись на ногах.

– Эй! – только и смог сказать Баланов.

Но водитель уже уходил. Он направился к угловому столу, где сидели трое таких же коренастых, молчаливых парней в таких же синих замасленных комбинезонах. Один в один. Родные братья, что ли? - подумал Баланов. - Или это такая униформа для грубиянов?!

Яник сел, что-то сказал приятелям, кивнул в сторону Баланова. И тут все четверо разом повернули головы. Дружно уставились на него. Молча. А потом один из них, с таким же, как у Яника, плоским, тупым и наглым (как теперь казалось Баланову) лицом, ухмыльнулся. Другой что-то сказал негромко, и вдруг все засмеялись. Громко, по-скотски. Они обменивались фразами, которых Баланов не мог услышать, но смысл которых был ясен без перевода. Ему почудилось, что один из них, молодой, показал на него пальцем. Заскорузлым, грязным пальцем с обгрызенным ногтем.

Да что он себе! Кровь ударила Баланову в голову. Он стоял посреди шумной столовой, красный от унижения, сжав кулаки. Хотелось подойти и врезать этому Ярику-Янику с размаху кулаком, разбить тупое, самодовольное лицо. Но... он был один. А их – четверо. Плевать, не это главное, подумал Баланов в бессильной злости. Главное, что весь этот столовый зал, весь этот проклятый Центр был бы на их стороне.

– Юра?

Знакомый голос прозвучал за спиной. Баланов вздрогнул и обернулся. Перед ним стояла Маша. В простом сером платье, с короткой, почти мальчишеской стрижкой, она казалась пришелицей из другого, чистого мира. Мира без Яником-Яриков и Машин Смерти.

– Ты чего замер, как столб? – спросила она, и в ее глазах читалось понимание и легкая насмешка.

– Да так… Встретил знакомого, – с горькой иронией произнес Баланов. – Очень, так сказать, обрадовались друг другу.

Маша посмотрела на водителей, которые, увидев ее, чуть притихли. "Интересно, - подумал Баланов. - Они ее боятся?"

– А, это Яник со своей бандой, – махнула она рукой. – Не обращай на них внимания. Они родственники, кажется. Или просто с одного завода, не знаю. В общем, плюнь.

Ее простое «плюнь» подействовало на него лучше любого успокоительного. Баланов выдохнул, ярость в груди угасала.

Баланов снова посмотрел в сторону Яника (все-таки Яника!). Четверо "яников" ели молча, синхронно поднося ложки ко рту. Тут Баланов заметил кое-что еще - и похолодел.

Один из "яников", что постарше, неуклюже вытер рукавом рот. Другой, сидевший напротив, синхронно повторил это движение - с точностью до миллиметра. Затем - третий. Следом Яник, как эхо, сделал то же самое.

Это была не схожесть. Это было - словно отражение в зеркале. Или как куклы, управляемые одной рукой.

- Маша, — тихо сказал Баланов. — Ты уверена, что они не родственники?

- Да кто их знает, — Маша пожала плечами. — Эти четверо всегда вместе. Работают вместе, живут в одной комнате. Как не знаю, клоны, - она потрогала руку со шрамом.

Он посмотрел на ее тонкие нежные пальцы, и снова на ту четверку. Наверное, у них и ладони одинаковые, подумал Баланов. Ровные, пустые, без линий. Там, где у людей были индивидуальные судьбы, биографии, шрамы — возможно, у них была лишь одна, общая для всех четверых, программа. Прямая, как шпала, линия жизни. Баланов хмыкнул.

– Спасибо, что отвлекли, – искренне сказал он. – А то я тут сейчас сдуру…

– Сделаешь дурость, потом будешь жалеть, – закончила она мысль с улыбкой. Посмотрела на Баланова пристально, оценивающе: – Юра, а ты сегодня вечером свободен?

Сердце у Баланова екнуло. И вдруг забилось на сто оборотов, заглушая гул столовой.

– В смысле?

– Ну, работаешь до семи?

Баланов кашлянул. Собрался с силами.

- Да.

- А после? - Маша, кажется, не заметила его заминки. - Мы на вечеринку собираемся. В восемь. В тысяча триста тридцать четвертой комнате. Будешь? – она сказала это просто, без кокетства, как констатацию факта.

Баланов почувствовал, как краснеет, словно мальчишка. Даже уши вспыхнули.

– В тысяча триста тридцать четвертой? – туповато переспросил он. – А… а где это?

Маша озорно улыбнулась. Баланов засмеялся, так это легко и изящно у нее вышло. Словно Гаврош из старой книжки.

– В жилом блоке. Спросишь у кого-нибудь, покажут. Ладно? – она повернулась, чтобы уйти, но помедлила. - Так придешь?

– Да! Конечно! Я приду! – почти выпалил он. И тут же почувствовав жгучий стыд за свою странную неуемную готовность. Вот балбес, подумал Баланов.

Маша кивнула, улыбнулась еще раз – и пошла прочь, легко скользя между столами.

Баланов смотрел ей вслед, пока она не исчезла в дверном проеме. Унижение, злость, все это ощущение липкой грязи от разговора с Яником-Яриком – куда-то испарилось. Без следа и, так сказать, нагара. Осталась только странная, щемящая нежность к этой девушке и - конечно! - цифра «1334», горящая в мозгу ярким, как неоновая вывеска, пятном. Он нужен. Его позвали. Маша, Маша, Маша. Пусть это не свидание, всего лишь посиделки, но - она там будет. А он будет - рядом. И это было главное.

Баланов повернул голову и бросил взгляд в сторону стола водителей. Те уже не смотрели на него, увлеченные едой. Ложки мерно опускались и поднимались. Раз-два, раз-два. Пауза. И снова раз-два... Может, действительно, родственники, подумал Баланов. Вот и выдрессировались до автоматизма.

Баланов пожал плечами. Теперь "яники" были ему не страшны. Теперь они стали просто частью унылого пейзажа лаборатории.

* * *

Баланов вышел из столовой, свернул в первый попавшийся коридор, чтобы прийти в себя, и наткнулся на полуоткрытую дверь с табличкой «Архив ВС-2». Прошел было мимо, но вдруг мысленно хлопнул себя по лбу - конечно! Ему же нужна инструкция к Машине Смерти.

Внутри, в сизой пыли, разборкой старых бумаг занимался угрюмый уборщик. Увидев Баланова, он не смутился, лишь мотнул головой:

- Ищите кого?

- Да нет, просто, — Баланов окинул взглядом стеллажи с папками. — Просто... ну, осматриваюсь.

- Здесь не на что смотреть. Мусор, — уборщик поднял и с силой швырнул в железную корзину толстую папку. БУХ! Из нее на пол выскользнул листок, взлетел в воздух – и медленно спланировал к ногам Баланова. Словно нарочно. Баланов наклонился, протянул руку... И вдруг - словно затылком почувствовал тяжелый, недобрый взгляд уборщика.

Да что у них тут вообще происходит?!

Баланов выпрямился, поднял листок и машинально выхватил взглядом текст. «Протокол № 17-СВ от 12.11.1978». Далее шли сухие строчки: «...в связи с невозможностью реинтеграции, объект «ВД-441» (бывш. лаборант Петров С.И.) подлежит утилизации через Канал «А»...»

- Что это? — спросил Баланов.

Уборщик неторопливо подошел, вырвал листок из руки Баланова, смял в комок. Баланов опешил. Вот это порядки!

- Не наше дело, - сказал уборщик. - Макулатура.

- Макулатура?

- Старые инструкции.

Уборщик посмотрел на Баланова спокойно и прямо. В его взгляде не было ни страха, ни злобы — лишь холодная, отработанная пустота.

- Вам бы, товарищ инженер, работой заняться, - сказал уборщик, - а не совать нос в старые, никому не нужные бумаги. А то и вас в протокол внесут.

- К-какой протокол? - от неожиданности Баланов вдруг начал заикаться.

- Какой надо, такой и положено.

Баланов вышел, чувствуя, как ледяная струя пробежала по спине.

Глава 4. В поисках утраченного

Первое, что понял Баланов, выйдя за дверь, – он совершенно забыл номер комнаты, куда его так любезно пригласила Маша.

На нем была чистая белая рубашка, застегнутая до горла, песочные брюки с идеально выглаженными стрелками, удобные мягкие кеды, в которых можно часами бродить по коридорам, и, конечно, свежие носки. Он был умыт, одет и надушен, но абсолютно не представлял, где его ждут сегодняшним вечером. Все крутящиеся в голове цифры так или иначе имели отношение к проклятой Машине – они застилали мысленное пространство ровными красивыми колонками, похожими на идущие в бой эшелоны; не давал о себе забыть и Бегемот.

Самым обидным в этой ситуации была не оставляющая Баланова надежда, что Маша его разыграла, и в заветной комнате не планируется никакой вечеринки. Он подойдет к двери, громко кашлянет, чтобы по ту сторону волнение переросло в приятный мандраж, постучит и услышит нежное «войдите». Баланов, конечно, войдет и окажется в полумраке. Посреди комнаты он увидит стол, а на нем – мерцающую свечу, два бокала и бутылку белого вина. Откуда-то со стороны кровати будет доноситься тихая красивая музыка – это старый бобинный магнитофон, который последние годы покоился у подружки-лаборантки на антресолях, и наконец дождался своего часа. Магнитофон остался той от сбежавшего в Илимск мужа: со всех катушек звучал голос Высоцкого, дрожала под пальцами гитара. Но вот (невероятным чудом) удалось найти эту запись…

"Я пол-ля-я вл-л-любл-л-леннным постел-л-лю-ю-ю".

Воздух запахнет цветами - легким ароматом Машиных духов, который неожиданно защекочет нос, и Баланов, не удержавшись, громко чихнет. А Маша из темноты рассмеется этой милой непосредственности и выплывет навстречу в бело-голубом платье. Такая хрупкая, совсем домашняя, своя.

"Пусть пою-ют! Во сн-н-не и н-н-наяву-у-у".

Потом будет вино, холодные руки в ладонях, запах свечей и музыка, музыка, музыка.

"Я-я-я ж-живу! И зн-н-начит! Я л-л-любл-лю!"

Вот только вспомнить номер комнаты Баланову никак не удавалось.

«Ну все, хватит!», - Баланов крутанулся на пятках и уверенно зашагал по коридору направо. Налево идти не имело смысла, там его ждал с десяток жилых комнатушек, выход в техническую часть Лаборатории и в тоннель, ведущий к гаражу. А также неизменные соседи – пустая (и, скорее всего, закрытая) столовая и мужской туалет. Будучи самой оживленной частью жилого блока всего два часа назад, сейчас бетонный аппендикс наводил уныние. Вечеринки там быть не могло, волевым усилием решил Баланов. И вообще там вряд ли кто-то когда-нибудь веселился. Там лишь спали, работали, ели и справляли естественные потребности.

В то время как в стороне, куда решительно направлялся Баланов, находился целый жилой лабиринт. Коридоры сходились и расходились, раздваивались и рас-траивались, заканчивались закрытыми дверями и тупиками. И глубоко в гуще этого термитника находилась одна-единственная дверь, которую предстояло найти. Карта от лабиринта чисто теоретически существовала, Кирилл Мефодьевич даже обещал ее раздобыть, но память у него оказалась ни к черту, а глаза – когда Баланов припер наконец его к стенке – честными и виноватыми одновременно.

"Гол-л-лубчик, пом-мил-луйте", прозвучало в голове Баланова. Почему-то Коршун в голове говорил в манере Высоцкого, с нажимом раскатывая носовые согласные. "Как можно!"

«Если все-таки намечается вечеринка, - рассуждал Баланов, - ее можно будет распознать по шуму. Когда люди веселятся, они имеют привычку издавать громкие звуки. Если же не услышу, поймаю первого встречного языка и вытрясу из него все пароли и явки».

Немного поразмыслив, Баланов решил отказаться от радикальных мер, и просто открывать все двери подряд. За одной из них непременно окажется или вечеринка, или изнывающая от нетерпения Маша. Что касается неловких ситуаций, он был готов выслушивать брань любой этажности и планировки. В умении строить виноватый вид он бы не уступил самому Коршуну.

"Гол-лубчик, пом-милуйте", прорепетировал он и остался довольным. Пора на поиски.

Все комнаты в жилом блоке походили одна на другую – серые, квадратные, пахнущие крахмалом и тушенкой, хотя употреблять еду за пределами столовой категорически воспрещалось. «Тараканы, - объяснял Кирилл Мефодьевич, с омерзением, но при этом таинственно, морща нос, - ничем их не выведешь, даже тапок на всех не хватает». Затем вспоминал жуткую историю с участием кремовых пирожных, закрывшейся в комнате молодой лаборантки, да пары десятков хитиновых монстров, беспрепятственно проникших в широкую щель под дверью. Лаборантку тогда на ночь глядя повезли в город – вывести из шока своими силами не смогли.

Проводили в амбулаторное отделение, усадили на кушетку… Уже через день начлаб изучал доставленное с нарошными письмо, где неровным каллиграфическим почерком изливались все переживания несказанно ранимой души, богато сдобренные извинениями, восхищениями и размытым голубым штампом "пациент направлен на психиатрическое освидетельствование".

"В общем, тушенка - это табу", завершил рассказ Коршун, слизывая крошки печенья. "Понимаете?"

Однако, несмотря на запреты, тушенку явно ели, причем в неимоверных количествах, и нетрудно было угадать природу этой контрабанды. В поисках нужной комнаты Баланов заглядывал в двери, и натыкался глазами на людей, утирающих салфетками довольные рты. Кто-то поджимал ноги под кровать, а когда раздавался жестяной шум – сетовал на кожух от осциллографа. Кто-то, всматриваясь в мутное стекло книжного шкафа, с несчастным лицом набриолинивал волосы. Кто-то с поразительной скоростью выключал свет и смотрел из темноты голодными глазами.

Комнаты были одноместными, двухместными и многоместными, и пустыми среди них оказывались единицы.

На попытке, номер которой затерялся где-то между вторым и третьим десятком, Баланов наткнулся на нечто совсем неожиданное. Потянув на себя ручку двери, он ожидал увидеть все что угодно – от испуганной пары глаз в обрамлении болезненно-бледного лица, признака чрезмерного увлечения наукой при безусловной нехватке солнечного света, до склада тушенки в окружении множества заинтересованных лиц, - только никак не это. Он даже задохнулся от навалившейся на него пустоты. Сердце заколотилось быстрее, в нос ударил спертый воздух непроветриваемого помещения так, что пришлось судорожно хватать его ртом и загонять в легкие громадными порциями. И хотя за дверью стояла кромешная тьма, было совершенно ясно, что комната намного больше остальных, и что сюда долгое время никто не заглядывал.

Баланов шагнул в дверной проем (под ногой хрустнул осколок бетона; по помещению заметалось испуганное эхо), нащупал на стене гладкую ручку рубильника... Щелчок! Вновь заметалось эхо. Ленивый свет потек от лампы к лампе, будто механизм, сдвигающий черное полотно занавеса на театральной сцене, пока не уперся в стену. И деревянную лестницу на ней. В двух метрах над полом к лестнице был приспособлен металлический турник, выкрашенный голубой краской. На перекладине краска стерлась, и как бы взамен нее на ширине сантиметров по десять от середины темный металл был обмотан двумя кусками синей изоленты. В одном из углов лежал на боку «козел» с отломанной ножкой, напомнивший Баланову самца богомола, которому самка ради комфортного спаривания откусила голову. Самой ножки (или лапы?) нигде не было видно; она, судя по всему, стала жертвой самки, начавшей пожирать своего любовника. Но что-то ее вспугнуло, и богомол остался по большей части невредим.

«Вот тебе на, - подумал Баланов. – Спортивный зал. Именно то, чего мне не хватало! Может у них тут и бассейн найдется? Хотя, судя по состоянию зала, в бассейн скорее всего сливают помои – в лучшем случае, с кухни. Не приспособлена научная среда к здоровому образу жизни.

Сделав несколько шагов вглубь помещения, Баланов обнаружил, что в зале нет скамеек, хотя вдоль стен на бетонном полу виднелись характерные царапины. «Надо же, голый бетон, - запоздало удивился Баланов. - Не хотелось бы на таком распластаться во время игры». На стенах тут и там зияли светлые прямоугольники – следы от некогда висевших здесь плакатов. Одним из них непременно был: «Быстрее, выше, сильнее!», - или, учитывая подобравшийся контингент: «Citius, altius, fortius!». Имелись некогда тут, наверное, и олимпийские кольца, и небезызвестный мишка, и схематичные изображения олимпийских видов спорта, где человечек с зависшей над телом головой застывал то с мячом, то с луком, то с винтовкой, то пытался побороть другого такого же неполноценного человечка.

Баланов вздохнул - вечеринки здесь точно не было - и поднял голову.

Потолок не представлял из себя ничего интересного: ряды ламп со знакомыми уже металлическими абажурами и лохмотья черной пыльной паутины, свисающие с поперечных балок. В центре зала на вкрученном в бетон ржавом крюке висел огрызок каната с растрепанным концом. Приглядевшись, Баланов заметил идущие от крюка желтые потеки; то же вещество покрывало весь хвост каната, а с торчащих во все стороны веревок свисали засохшие капли.

Неужели у них тут еще и потолки протекают? Переусердствовали, когда ввинчивали крюк? Хотя толщина полов в Центре достойна уважения, это вам не панельная многоэтажка и не карточный домик.

На полу под канатом образовалось небольшое темное пятно, с четким следом от ботинка. Еще три следа вели по направлению к двери, последний из них Баланов еле различил на шероховатой поверхности пола.

Последним объектом, достойным внимания, служил единственный в зале баскетбольный щит, лишившийся двух или трех верхних досок. Правда, последняя доска была отломана только наполовину, и острые щепки торчали наружу растопыренной пятерней, готовой ловить мяч. Кольцо на удивление уцелело – иного применения ему, видимо, найти не удалось, однако сетка отсутствовала.

Сдувшийся баскетбольный мяч на полу наводил еще большее уныние, и Баланов, почувствовав неожиданный прилив злости, хорошенько разбежался и от души наподдал ему ногой в мягкий оранжевый бок. Н-на! За всех лаборантов, инженеров, ученых и начлабов! За поваров, водителей, техников и грузчиков! За всех вандалов, осквернивших то единственное место, в котором можно было перестать себя чувствовать слепым рациональным кротом! Кротом, изо дня в день шныряющим по бесконечным коридорам по кратчайшему расстоянию от точки «А» к точке «В», от «В» к «С» и далее, ни на метр не сбиваясь с намеченного пути; пустотелым манекеном, сидящим над чертежами, микросхемами, колбами, докладами, техническими заданиями и технической документацией; безвольной амебой, готовой ежедневно стоять в очереди к умывальнику, жевать свою утреннюю кашу, слушать беснования Стекловодова и робеть под пристальным взглядом Абрамова. А еще просто так, от себя: за потерянное в Илимске время, забытый номер комнаты и голубого бегемота, которого только предстоит отрабатывать.

ПЛЮХ! БУМ!

Мяч, неуклюже переворачиваясь в воздухе, долетел до самой стены, ударился об нее и рухнул на пол, издав металлический звук. Беспощадное эхо тотчас разметало его по всему залу - как маленькая злобная собачонка за считанные секунды расправляется с некстати подвернувшимся тапком.

Баланов с удивлением посмотрел в сторону падения. Это еще что за номер? Он прокрутил в голове несколько вариантов произошедшего (включая необратимое изменение свойств резины в плохо проветриваемом помещении) и, не найдя сколько-нибудь приличного объяснения, направился изучать феномен.

Разгадка оказалась до удивления простой. На полу возле стены в обществе кусков пыли, бетона и штукатурки лежала небольшая металлическая решетка. Один угол у нее был сильно искорежен, гнутый винт так и остался торчать в отверстии. Видимо, по этому углу и попал мяч, заставив решетку подлететь в воздух, ну а сила притяжения довершила начатое.

И откуда же ты такая взялась?

Баланов отошел на пару шагов и поднял голову. На стене, под самым потолком, чернело квадратное отверстие. Вентиляционная шахта, понял Баланов. Такие же отверстия (только закрытые решетками) можно было встретить в любом помещении лаборатории. В местах общественного пользования о них не давали забыть красочные плакаты: «Не смей преграждать доступ кислороду!» с изображением строителя с треугольным шпателем в руке, закладывающего вентиляцию кирпичами; и: «Воздух – наше все!», где румяная девочка щурилась от дующего в лицо синего воздуха, а рядом стоял улыбающийся строитель и вытягивал перед собой руку с оттопыренным большим пальцем.

В стене между полом и отверстием было выбито множество одинаковых неглубоких ямок, диаметр которых не превышал и двух сантиметров. Работали тут явно на скорую руку и, наверное, не без помощи зубила: края у всех ямок оказались обколотыми, глубина – разной, а там, где инструмент соскакивал, красовались длинные белесые полосы. Поначалу расположение ямок казалось Баланову хаотичным, словно кто-то в исступлении молотил по бетонной стене, не слишком заботясь, что потом из этого получится. Но когда Баланов сделал несколько шагов назад, беспорядочное скопление ямок вдруг стало обретать некую логику, строгую закономерность. И уже в следующее мгновение на стене проступили очертания повторяющегося узора: двух витиеватых цепочек, зеркальных копий друг друга, разделенных полоской ровной стены. Заметить ямки издалека, не зная об их существовании, было практически невозможно – ближайшая лампа не подавала признаков жизни, отчего заинтересовавшая Баланова часть зала стояла погруженной в полумрак. Вблизи узор начинал распадаться на отдельные фрагменты, пока совсем не растворялся на бетонном полотне. И только метрах в четырех от стены оживал.

"Красиво, конечно, но что это за ерунда?" - подумал Баланов недовольно. Трудно себе представить случайно заблудшего сюда человека с молотком и зубилом, который, за неимением лучших идей, принялся творить.

Строить догадки Баланову откровенно надоело. Чем бы ни оказался таинственный узор на стене, гори он синем пламенем вместе с куском каната, куском баскетбольного щита, куском богомола и прочей рухлядью. Пока он ходил по заброшенному залу, у Маши, наверное, догорела свеча, и выдохлось шампанское, а она сама сидит теперь за столом, подперев голову кулаками, и с печалью в глазах слушает Высоцкого.

"Я пол-ля вл-лю..." Спасибо, мы поняли, Владимир Семенович.

Прежде чем решительно уйти, Баланов в последний раз огляделся. А потом совершенно отчетливо увидел исцарапанный край жестяной трубы, хотя свет ламп до нее достать не мог. Стена под трубой была покрыта множеством мелких белесых царапин. Там же обрывали свое восхождение ямки.

«Так вот куда убежала богомолиха», – пронеслась в голове у Баланова неуместная мысль. Перед взором предстала картина, как огромная неуклюжая тварь скребет задним лапами по металлу, стараясь протолкнуть тело в узкую шахту. Дело идет плохо, насекомое рывками продвигается вперед. Оно в бешенстве начинает свистеть, и звук разносится через вентиляцию по всему Центру. Задние лапы неистово молотят по стене.

"Я л-люблю, а значит"... Баланов дернул головой. Не время.

Теперь Баланов сообразил, что отверстие шахты забито чем-то похожим на ласточкино гнездо. Темная масса заполняла собой пространство, не оставляя воздуху и шанса проникнуть в помещение. Именно это могло явиться причиной, почему зал забросили: банальная лень не позволила заняться ремонтом вентиляции, а банальные физиологические потребности организма не давали тут задержаться на долгое время. У Баланова даже спустя пятнадцать минут пребывания в помещении от недостатка кислорода начала кружиться голова, чего уж говорить об активном занятии спортом.

«Надо будет сказать Коршуну, чтобы здесь для начала почистили вентиляцию, - решил Баланов. – Потом постараемся растрясти Стекловодова на новый инвентарь. Ну или хотя бы на ремонт старого подручными средствами. Не пройдет и недели, как я заставлю эти бледные лица разрумяниться… Чем черт не шутит – может, сразимся с Абрамовым в баскетбол».

Прокручивая в голове новую идею, Баланов прошел к выходу и щелкнул рубильником. Спортивный зал вновь погрузился во тьму. В коридоре не было ни души, только издалека доносился резкий командный голос. Там то ли кого-то отчитывали, то ли раздавали указания на завтрашний день.

Баланов взялся за ручку и плотно закрыл за собой дверь.

Еще одну дверь, за которой не оказалось ни Маши, ни вечеринки.

Глава 5. Вечеринка

Главное, что понял Баланов, оглядев заветную комнату, - Маша его не разыграла, здесь действительно намечалась вечеринка.

И хотя он опоздал на целый час, да еще наглым образом ворвался без стука, в его сторону не был брошен ни единый укоризненный взгляд. Более того, неприличной выходки Баланова словно вообще никто не заметил, и подобного рода поведение выдавало в собравшихся людей интеллигентных и невероятно тактичных. Иного, откровенно говоря, он увидеть и не ожидал – за исключением нескольких отдельных экземпляров, вроде Яника и компании, весь штат Лаборатории являл собой пример отменного воспитания. По словам Кирилла Мефодьевича, приказы начальства обсуждению не подлежали и выполнялись беспрекословно - даже простые рабочие понимали друг друга с полуслова, а порой хватало единого взгляда, чтобы закипела слаженная, не прерываемая лишней болтовней, работа.

Но какими бы положительными чертами не обладали гости, похвастаться пунктуальностью они явно не могли: веселье (а именно его Баланов считал непременным компонентом любой вечеринки) начаться даже не успело, находившиеся в комнате люди как будто минуту назад приняли сидячее положение, выдохнули, и в это самое время наслаждались ощущением покоя.

Однако среди приглашенных не оказалось ни одного знакомого лица. Особенно удивляло отсутствие Маши, ради которой пришлось преодолеть километры пустых коридоров и потревожить десятки ни в чем не повинных людей. Но вскоре Баланов догадался, что забеспокоившись по поводу его долгого отсутствия и осознав, как трудно новому человеку отыскать в этих катакомбах нужную комнату, Маша прихватила с собой пару энтузиастов и направилась на поиски Баланова. И самым глупым поступком с его стороны было бы сейчас направится на поиски Маши. В итоге не найти ее, потерять дорогу, заблудиться в лабиринте коридоров и сесть умирать под чьей-нибудь закрытой дверью. Поэтому Баланов решил ждать - рано или поздно, признав свое поражение, поисковая группа вернется, и вечеринка продолжится в полном составе.

Баланов пригладил рукой волосы, кашлянул – реакции присутствующих не последовало. Хмм. Тогда он переступил порог и самовольно присоединился к обществу интеллигентов. Дверь на всякий случай оставил открытой.

В комнате было абсолютно тихо, а на расставленных по периметру кроватях сидели люди. Баланов насчитал тринадцать человек, и все они выжидательно смотрели на одинокий табурет, расположенный строго по центру комнаты. На секунду Баланову показалось, что ждут именно его. И именно для него предназначен этот нехитрый постамент, стоя на котором предстоит рассказывать подземным жителям о прелестях внешнего мира: о ярком теплом солнце, не имеющем ничего общего с жаркими пыльными плафонами над головой; о сочной зеленой траве, а не привычной влажной плесени; о сладком свежем воздухе, не прошедшем сложную систему вентиляции. Рассказывать долго, с упоением, с раскрасневшимся лицом и горящими глазами; перехватывать восхищенные взгляды, ободряюще улыбаться в ответ, как бы давая понять, что всем им скоро предстоит закончить свою тяжелую работу и снова, спустя немалое количество лет, увидеть воочию то, о чем так вкусно и страстно говорит этот приятный человек…

Но на Баланова не обращали никакого внимания. Молчаливая компания изучала простейший из предметов мебели так, словно в нем крылись великие тайны всех вместе взятых погибших цивилизаций. Люди моргали, облизывали губы, глотали, морщили носы, чесались, но не издавали ни единого звука и не отводили взглядов от табурета.

"Однако же...", подумал Баланов. "Может, в этом действительно что-то есть?"

Заинтригованный, он сел на свободное место между двумя хмурыми бородачами в одинаковых серых рубахах и черных джинсах, и принялся вместе со всеми сверлить взглядом несчастный табурет. Вот-вот должно было что-то начаться, что-то феерическое, ради чего тринадцать человек, оставив в стороне невероятно важные дела, жертвуя драгоценными часами, отведенными на сон, собрались в комнате с ничем не примечательным номером 1334 и не считают себя в праве не только встать и уйти, но нарушить столь искусно сотворенную тишину. Вечеринка подходила к своему кульминационному моменту, напряжение достигало максимума.

Через пять минут медитации Баланов начал исподтишка рассматривать попадающие в поле зрения фигуры и придумывать им имена.

Через десять – мог назвать среднее количество пуговиц на рубашках, приходящееся на одного человека.

Через пятнадцать – он принялся тяжело вздыхать и ерзать на кровати, отчего пружины начинали оглушительно скрипеть, а оба соседа – покачиваться на волнах с неизменно постными лицами.

Через двадцать – Баланов подумал, что с такой настойчивостью могут ждать исключительно человека с гитарой – инструментом, без которого не обходятся ни одни по-настоящему хорошие посиделки. Он идет сейчас по бесконечным серым коридорам и несет единственную на базе гитару, которую с превеликим трудом удалось взять на вечер у техников, оставив на столе три банки тушенки, тайно пронесенной Яником с «воли». Мысль немного успокаивала, хотя желание встать и уйти крепло.

Иногда из коридора доносились далекие голоса, и Баланов с надеждой смотрел на дверь, ожидая увидеть в проеме Машу или Кирилла Мефодьевича, но они все не возвращались.

"Да что тут происходит?!", спросил себя Баланов. Дернулся было встать - и остался сидеть. Не дай бог пропустишь важное.

Спустя двадцать пять минут один из сидящих напротив Баланова людей качнул головой, поднялся и заговорил:

- Начальник отдела механизации, кавалер Ордена Трудовой Славы второй степени, отец двоих детей и просто уважаемый человек, Валериан Николаевич Картузов.

Все степенно закивали - да, да, уважаемый, знаем, знаем. Баланов помедлил и тоже на всякий случай покивал - из вежливости.

Человек (у Баланова так и не получилось называть его "Картузов", словно имя с человека соскальзывало, как щедро намазанный маслом бутерброд с поверхности стены) выпрямился, уверенным шагом подошел к табурету и взобрался на него ногами.

«Сейчас будут стихи», - понял Баланов, и снова ошибся.

- Вы меня простите, если заставил ждать, - заговорил человек, - но таковы нынешние времена. Я, конечно, понимаю, что во временах многие из вас разбираются куда лучше моего, поэтому оставлю эту тему младшим коллегам, тем более что их рвение к своего рода сакраментальным темам поощряются высшим руководством и служит отличным примером перманентного движения прогресса. И сегодня я очень хотел бы поговорить о теме, не способной никого оставить равнодушным - о лампах накаливания.

Публика довольно заулыбалась, Баланов смотрел на выступающего с недоумением.

- Итак, лампы, - между тем продолжал человек. – Все рано или поздно замечают или хотя бы достигают понимания чисто логическим путем, насколько пагубное влияние оказывает яркий электрический свет на неокрепший организм. Особенно – яркий свет в условиях напряженной физической работы: будь то в хранилище, на производственном складе или даже во время банальной утренней зарядки. Кто-нибудь когда-нибудь задумывался, сколько вольфрама идет на изготовление одной лампы? А тысячи, миллиона ламп? Скажу по секрету, что количество вольфрама, приходящееся на душу населения, неукоснительно растет, а люминесцентные лампы при этом отступают на задний план, как совершенно бесперспективный пережиток прошлого. Я не хочу вас пугать, я только констатирую факт и предлагаю незамедлительно провести модификацию всех световых приборов в сторону снижения мощности. Мы не можем отменить закон Планка, но мы можем поспособствовать минимизации его проявления, и если начать действовать уже сейчас, совместными, консолидированными усилиями, мы добьемся успеха в кратчайшие сроки. Я знаю, о чем говорю, и могу предоставить доказательство каждого своего слова. Коллеги не дадут соврать – будущее начинается не просто завтра, оно начинается каждую секунду. И поскольку я беру за правило не просто жить изо дня в день и из секунды в секунду, а жить от свершения одной поставленной задачи до свершения следующей - с каждой новой ступенью, по которой мы шагаем в будущее, - я внутренне содрогаюсь от понимания, что вопрос ламп накаливания нами так и не решен. У меня все, покорнейше благодарю за внимание.

Зал разразился одобрительными возгласами и зааплодировал, с удивительной синхронностью выбивая ладонями ритм. Сосед слева от Баланова, набрав полную грудь спертого воздуха, оглушительно засвистел.

«Сумасшедший дом», - подумал Баланов, но тоже присоединился к рукоплесканиям, дабы не уязвить искренних чувств компании и, не дай бог, не испортить вечеринку. Оратор, спрыгнув с табуретки, гордо прошествовал к своему месту. Когда он сел, аплодисменты резко смолкли, и к табурету направился следующий докладчик. На постамент докладчик запрыгнул с завидной резвостью, он явно принадлежал к «младшим коллегам», то есть был перспективен, умен и амбициозен.

- Друзья мои, вас изнурило ожидание, и я искренне перед всеми извиняюсь, - голос у молодого человека был высокий и неприятный. – Как уже верно подметил мой предшественник, разговоры о времени мы оставим на потом. Тема эта слишком тяжела, чтобы вот так, с наскока браться за ее обсуждение. Для кого-то она слишком священна, а для меня именно тяжела. Младшие коллеги, бесспорно, сочли бы за честь осветить ее здесь, в присутствии нашей элиты. Но я беру на себя смелость осветить сегодня вопрос ламп накаливания.

И он рассмеялся собственному каламбуру.

- Лампы накаливания вошли в нашу жизнь и прочно в ней укрепились. Их цепкие корни оплетают каждую люстру, каждый светильник, каждое бра, что, я считаю, совершенно недопустимо. Вы, наверное, спросите – почему? И я отвечу: нет страшнее врага для бедного нашего тела, чем прямой электрический свет...

* * *

Когда Баланов вышел из блока – в легком обалдении и, кажется, подступающем коллапсе мозга – в коридор, то неожиданно увидел перед собой Машу. Она запыхалась и раскраснелась.

- Юра, вот вы где! А мы вас обыскались! Вы разве не шли к нам, на вечеринку?

Баланов едва удержался на ногах – даже показалось, что коридор вокруг уходит из-под ног, и вообще из этой вселенной. Намечтал белое платье, полумрак, шампанское… а вышло? Глупо вышло, одним словом, товарищ Баланов. Глупость и детство. «А я думал, это и есть вечеринка», хотел сказать он, но удержался. Затем подумал развязно схохмить: «Я забыл номер твоей комнаты, напомнишь?», но решил, что это уже чересчур. Баланов помедлил и кивнул.

- Как раз туда и шел, - сказал он.

- Ну... она закончилась, - Маша виновато пожала плечами.

Баланов почувствовал, как внутри него что-то неуютно заворочалось – от обиды. Без меня, значит, закончилась? Но чтобы не выдать себя, Баланов нарочито весело хихикнул и сказал:

- Я там с вашими учеными пообщался. О-очень умные ребята.

Маша посмотрела на него с удивлением:

- Да бросьте вы, какие ученые? Это грузчики.

Глава 6. И снова утки

В ту ночь Баланов не мог уснуть, несмотря на алкоголь. А может, благодаря.

Сушняк страшный.

Может, зря он так налегал на коньяк?

Баланов полежала еще - может, усну? - но все было бесполезно. Он поворочался. Опять неприятно вспомнился вчерашний вечер - урывками, слайдами, как в диафильме. Словно воспоминания были украдены Балановым из каких-то более цельных закромов памяти, а потом нещадно присвоены. Да и воспоминания-то... Баланов поморщился. Так себе воспоминания. Он смутно помнил, как вчера после нелепых блужданий, братцев-грузчиков и прочей ерунды, он пошел с Машей в ее комнату. И это его волновало, волновало... как мальчишку. Но в комнате Маши оказался почему-то и Кирилл Мефодьевич. Баланову набулькали коньяку в хрустальный бокал, а он, на досаде, что романтического вечера не предвидится, опорожнил разом. Потом еще один. Коньяк оказался коварен. Набросился и поборол Баланова, укачал в теплых коричневых объятиях. И все вокруг поплыло и исказилось. Баланов куда-то бежал, чего-то искал, куда-то стремился. Он был окрылен и озадачен одновременно. Он жил! Вспышкой всплыло в памяти лицо Маши - встревоженное. За него, Баланова. "Что же вы...?", спросила Маша. А потом улетела куда-то. И он обнимал теплое податливое тело, таял. Целовал мягкие губы.

А потом проснулся на своей кровати в комнате - одетый. Голова, странным образом, не болела. Губы растрескались - и металлический привкус во рту. И оказалось, что уже вечер. Да что там, ночь! И надо бы раздеться и спать. Он послушно разделся, почистил зубы и лег спать. Но не спал. Думал все.

И был ли поцелуй? Баланов не знал. Только чувство стыда, какой-то нелепой неловкости окутало его. И проклятый сушняк. Да чтоб тебя!

Баланов выругался, откинул одеяло, встал. Стакан на тумбочке был совершенно пуст. Никаких наполовину - ни в ту, ни в другую сторону. Баланов покрутил стакан, словно вода могла появиться в нем от тщательного осмотра, поставил обратно. Хотел было напиться из-под крана, но как назло, кран фыркнул презрительно и выдал пару капель ржавой воды.

Вот засада!

Баланов оделся, вышел в коридор, решив любой ценой добраться до кулера с водой. «Должны же здесь быть кулеры?», подумал он со смутной надеждой. Хотя ранее ни одного кулера не заметил, но… Фонтанчик с водой бы тоже не помешал, как положено в старых, оставшихся от старой советской империи, институтах-реликтах. Баланов облизал сухие, растрескавшиеся губы. "Хорошо бы". Он так живо представил фонтанчик, весело выбрасывающий воду, пузырьки, свежесть висит в воздухе над каменной чашей, что чуть не умер на месте. Воды, воды!

Коридоры были пусты и монотонно однообразны. Баланов шагал, морщась от желтовато-синего, подрагивающего света потолочных ламп.

На развилке Баланов услышал странный шум — клекот и возню. Баланов повертел головой. Налево, направо. Ага! Свет был приглушен по режиму, и в полутьме Баланов с трудом разглядел, что один из технических люков в стене приоткрыт.

Он подошел ближе. Прислушался. Оттуда, из черноты вентиляционной шахты, доносилось отчаянное хлопанье крыльев и - тот самый, знакомый по видениям, крякающий утиный хор.

В щель светился слабый, фосфоресцирующий свет. Баланов прильнул к ней и отдернулся. Не может быть! Он снова прильнул глазом. И точно... Внутри, в тесном пространстве шахты, металась утка. Не видение, а самая настоящая, живая, с перьями и блестящими от паники глазами. Она билась о стенки, пытаясь вырваться из ловушки. Но безуспешно.

Вдруг из глубины шахты послышалось шипение. Не змеиное, а какое-то... техническое, что ли, подумал Баланов. Фонендоскоп, прижатый к груди туберкулезного больного. Стравливание давления из шины. Зловещий выдох автобусных дверей перед закрытием. Свет изнутри погас, сменившись смутным багровым свечением. Утка издала последний, отчаянный крик — и звук резко оборвался. Хлопанье прекратилось.

Баланов отпрянул от люка. Сердце колотилось. Через секунду из шахты донесся влажный, чавкающий звук, словно гигантские губы с силой втянули в себя утку. Потом — тишина.

Он стоял, прислонившись к холодной стене, его трясло. Баланов поднял руку, потрогал лоб - ледяной и влажный от пота. Баланов вдруг понял, что это была не галлюцинация. Он видел процесс «переваривания» в действии. Вот, значит как. Вот оно. Центр был живым желудком, а вентиляционные шахты — его пищеводом. Огромной пищеварительной системой чудовищного существа.

- Присниться же, - пробормотал Баланов с надеждой.

И проснулся.

* * *

Утро. Зал Машины Смерти. Десять часов двадцать минут.

Баланов уселся поудобнее и взял в руки альбом принципиальных схем, заложенный измятым листом с пометками. Вычеркнул названия блоков, которые уже успел проверить. Осталось еще три четверти. Баланов тяжело вздохнул. Придется убить на это массу времени – конечно, если его вдруг не осенит гениальная мысль.

«Думай, Баланов, думай», - велел он себе. Голова ныла с похмелья. Мелькнула короткая мысль - Маша, ее губы, надо извиниться... а было за что? - но Баланов подавал ее, спрятал. Не время. Надо работать.

Так или иначе, но Машина встала – а он пока не мог понять, почему.

От серийной М-20, выпущенной в 1958 году, лабораторная машина отличалась немногим: ее сделали в 59-ом, и в ней был еще один, дополнительный блок – обозначенный на схеме как «главный шкаф Е». Получается, кроме обычного «главного шкафа» потребовался добавочный? Зачем? И что значит это «Е»? Единый?

Баланов огляделся. Ага, вот она. Наклонился и вытащил из стопы толстую серую тетрадь, похожую на амбарную книгу. На обложке крупным почерком выведено: «Главный Е. Только с разрешения Красницкого». Размашистая подпись – и рядом прекрасная, образцовая, словно вырезанная из синей бумаги, клякса.

Интересно, подумал Баланов с легким сарказмом.

Он с удовольствием вдохнул запах старой бумаги, раскрыл тетрадь наугад. Тут же брови у него поползли на лоб – и было отчего. В отличие от документации к остальным блокам Машины, все схемы «Главного Е» были нарисованы от руки – причем даже не чертежной тушью и по линейке – а химическим карандашом. Вкривь и вкось; как бог на душу положит.

Очень интересно, подумал Баланов. Он вдруг живо представил, как неведомый кто (Красницкий?) долго и тщательно слюнявит химический карандаш, размачивает, размягчает... Губы покрываются химической зеленью, чмокают, влажно блестят. А потом этот неведомый кто рисует схему за схемой, высунув зеленый ядовитый язык...

Баланов помотал головой. С воображением точно надо что-то делать. Тьфу, тьфу, тьфу. Он углубился в изучение принципиальной схемы. Пока ничего из ряда вон выходящего: каскад усилителей по напряжению, еще один – по мощности. Выпрямительный мост, тиристорный ключ. «Генератор хаоса» на двух вакуумных лампах – знаем, проходили. Он перелистнул страницу.

Стоп, а это что? – Баланов даже не удивился. Рано или поздно он должен был найти что-то подобное.

Что-нибудь совсем необычное.

Глава 7. Главный "Е"

Помещение с «Главным Е» располагалось в одном из тупиков лабиринта, в центре которого раскинула конечности престарелая Машина. Освещение здесь было на редкость отвратительным – потолочных ламп здесь хватало разве что на создание интимной обстановки. "И то, довольно сомнительного качества", - подумал Баланов с сарказмом. С шипением потер ноющее колено. Ох уж эти коридоры.

Прежде чем добраться до нужного помещения, Баланов успел пару раз оступиться и едва не подвернул ногу. А затем, увидев освещенный тупик, возликовал, бросился вперед -- и с размаху наткнуться коленом на металлический кожух, оставленный на одном из бесчисленных поворотов. Больно, сволочь. На глазах выступили слезы.

Слабый свет в тупике тускло мерцал, лампы мерно гудели. Напряжение так себе, решил Баланов. На потолочных лампах налип слой пыли, воздух здесь по консистенции напоминал мутную взвесь, чем бесцветный газ. Но даже в этом тусклом свете Баланов разглядел, что дальше уходили составленные штабелями ящики, тонули в темноте. Ящиков было много. Настолько много, что в этом ящиковом безумии даже чудился некий порядок – словно гигантский малыш играл в кубики, строил дом или крепость, а потом его позвали ужинать. Ребенок убежал и до сих пор не вернулся. На ящиках тут и там белели инвентарные номера, криво нарисованные краской… "Ужинать, сынок, иди ужинать", монотонно гудели лампы.

Кстати, об ужине. А ведь не такая уж плохая мысль. Баланов услышал, как монотонно и страстно бурчит его живот – и понял, что это ноющее чувство под ложечкой оказалось вполне обычным. Он просто смертельно проголодался. Это не животный ужас, просто обычный голод. Все нормально.

Пора бы в столовую. Даже мерзкая зеленая каша неожиданно показалась Баланову... аппетитной. Хмм.

Решено! Баланов встряхнул буйной головой, как сказали бы в старинных романах. "Игрой в гигантские кубики займемся позже".

* * *

Столовая. Баланов отставил в сторону тарелку с мерзкой зеленой кашей. Две ложки - максимум, на что его хватило. Аппетит пропал напрочь - хотя и голод, казалось, никуда не делся. Но больше запихивать в себя эту странную бурду Баланов не мог. Тушенки бы сейчас, возмечтал он - и вдруг наткулся на чей-то недобрый взгляд.

Неужели Яники? Но нет. Это были не Яники. Баланов поднялся и пошел - пересекая столовую насквозь.

Остановился.

Как-то у них здесь неправильно устроено, подумал Баланов – в который уже раз. Напишут: «Морду не бить!» Плакат на видном месте повесят, штраф назначат, чтоб неповадно было – а потом сами же по этой морде: н-на! Всласть и вдребезги.

Будто специально эти плакаты развешивают. Как указание к действию.

Баланов посмотрел на портрет, висящий на стене в столовой. Рама была золоченая и массивная, в толстых мясистых завитках растительного рельефа, пыжащегося изобразить из себя нечто античное. За этими изысками совершенно терялся человек, на портрете запечатленный. А он стоил внимания: узкое, морщинистое лицо, запавшие щеки, нависающий лоб в обрамлении седых прядей, кустистые брови, словно маленькие белые взрывы.

Выпуклые глаза, смотрящие на Баланова равнодушно и холодно, как глаза насекомого.

Тот самый взгляд, что позвал Баланова через всю столовую.

Одет человек был в серый костюм – плохо пошитый, какой-то чисто советский; с галстуком-слюнявчиком и красной искоркой ордена на лацкане. Стекло, закрывавшее ранее портрет, было разбито. Осколки, застрявшие в раме, окружали человека – как сверкающие зубы. Казалось, человек сидит в чьей-то оскаленной пасти - и вполне комфортно себя чувствует.

Баланов посмотрел на осколки, лежащие на полу. В них отражалась стена, выкрашенная голубой краской.

Вокруг стоял характерный гул множества голосов, звон посуды, стук ложек, клацанье челюстей. Пахло пригоревшей картошкой и почему-то сухофруктами – хотя Баланов уже сто лет не видел на обед ни картошки, ни компота. Все вокруг было в голубоватом свечении – идущие мимо люди оставляли за собой размазанный шлейф. Движение казалось чуть рваным, словно в плохой анимации. Баланов моргнул. Вот до чего голод и недосыпание приводят, подумал он.

- Юрий Серафимович. Юрий Серафимович, вам плохо?

Перед ним стоял Коршун – самый обычный, вполне материальный. Ощущение мира вернулось. Баланов сглотнул. Больно. Ощущение такое, будто глотку прочистили металлическим ершиком. «Что со мной, черт возьми, происходит?», подумал с внезапным раздражением.

Баланов посмотрел на лысину Коршуна. Возможно, это она меня раздражает? Или этот странный матовый блеск от нее?

- Мне хорошо. – Баланов выпрямился. – Кто это на портрете, не знаете?

Кирилл Мефодьевич взглянул на него с сомнением

– Вы шутите?

Баланов качнул головой - нет.

- Шутите? Конечно, шутите! - потом, кажется, поверил. Коршун озадаченно почесал лысину.

Похоже, Баланов, оказался единственный человек во вселенной, кто не знал эту легендарную личность на портрете.

- Как же не знаю? – сказал он. – Это сам! Олег Леонидович Красницкий. Здесь его все знают. Генеральный конструктор, создатель Центра, между прочим. Уникальнейшая личность, скажу я вам! И физик, и математик, и биохимик, и на флейте, говорят, игрец. Был. Здание, в котором мы находимся, построено по его проекту, представляете? Человек Эпохи Возрождения!

- Знаете, что, Кирилл Мефодьевич? - сказал Баланов неожиданно, - А приходите ко мне сегодня в гости. Где-то в районе ужина. Я вас… не знаю… - он замялся. - эээ... чаем напою.

С минуту Коршун молчал, глядя на Баланова уставшими, недоверчивыми глазами.

- Я... – начал он. В горле у него булькнуло.

- Вы были правы, - сказал Баланов. - Я действительно кое-что привез.

Коршун справился с собой. В глазах появился знакомый лихорадочный огонек, лицо сразу помолодело. Он выглядел лет на двадцать свежее.

- Я приду, Юрий Серафимович. Обязательно, - Коршун понизил голос: - Тушенки принести?

Баланов мысленно застонал, но снаружи сдержанно кивнул. Коршун заметно обрадовался.

Когда Коршун убежал, Баланов повернулся и вдруг увидел уборщика – того самого, из архива. Неприятный тип в синем халате, забудешь такого, как же! "Куда надо, туда и занесут". Уборщик сосредоточенно работал щеткой на длинной ручке, лицо его было привычно угрюмым.

Баланов пригляделся, что тот делает, и снова невольно вздрогнул.

Уборщик подметал вокруг разбитого стекла – очень тщательно, чтобы не коснуться осколков.

«Да что здесь вообще происходит?!»

Словно почувствовав удивление Баланова, уборщик повернулся и посмотрел внимательно, прямо ему в глаза. Баланова передернуло.

- Так, пора мне к "пчелам" и Главному Е. - сказал Баланов, повернулся и вышел из столовой.

Он даже себе не готов был признаться, что банально обратился в бегство. "Баланов банально бежал быстрым бегом. Составьте предложение со словами на одну букву, как баловались в школе". Баланов вздохнул.

Обернувшись, он увидел как уборщик смотрит ему вслед.

* * *

Игра наконец в пятнашки подошла к концу. В поисках прохода между ящиками Баланов потратил битых два часа, пока не сообразил просто следовать за силовым проводом - должен же этот таинственный "блок Е" быть запитан! Это оказалось лучшим решением, хотя иногда провод нырял под очередную пирамиду ящиков, и приходилось искать место, где он вынырнет обратно. И не всегда это была прямая. Вообще, создатели "блока Е", похоже, не очень жаловали логику, зато обожали прямые линии под странными углами.

Но Баланов справился.

И вот, наконец, он здесь. Таинственный "блок Е" - с виду обычная коробка серого металла, что-то вроде трансформатора с крышкой. Но зато на ней краской написана большая буква "Е-001".

Баланов отвернул шурупы - здесь они были старые, советские, с большой плоской головкой и узкой прорезью - туда полагалось вставлять отвертку с очень широким и при этом тонким, плоским острием. Хороший металл тогда шел на отвертки, явно не китайский, подумал Баланов. Как опытный коллекционер раритетной техники, нужную отвертку он привез с собой - и не одну.

Помучившись, Баланов снял шурупы с кожуха, затем сам кожух.

Внутри пыли не было. Совсем. Странно, подумал Баланов.

Он подсветил фонарем - тут света уже совсем не хватало, словно по пути к загадочному Главному Е кто-то перехватывал нужные глазу фотоны от потолочных ламп, - и опять присвистнул. Это что, шутка?

С виду внутренности блока выглядели обычно - лампы, проводки, конденсаторы, заземление... и вот это! Баланов сел, выдохнул и как следует, не стесняясь, почесал в затылке. Потом встал и снова посмотрел:

Округлый серый булыжник, каких полно на берегу любой деревенской речки, засунут между грубо расклепанными медными пластинами. На камешке мелкие царапины – какие-то рисунки и буквы. Скорее всего, иврит, авторитетно подумал незнающий языков Баланов. Алхимические заклинания. Или Каббала. Или цитаты из Некрономикона безумного араба Аль-Хазреда. Сейчас он бы ничему не удивился.

Баланов подсветил фонариком – нет, не показалось. Весь «главный шкаф Е» был смонтирован вокруг этой непонятной фиговины, которую словно на коленке делали. Причем, кажется, кувалдой - прикинул Баланов. Он придвинулся ближе, увидел на позеленевшей меди круглые вмятины и характерные мелкие бороздки.

Поправка, решил Баланов. Молотком и плоскогубцами.

«Уж не сам ли Красницкий постарался?»

В серой тетради эта фиговина обозначалась как «Генератор струны». Зачеркнуто - властно, энергично, экспрессивным штрихом. Сверху написано: «Струна – бред! Туннель, вот это что. Окно в космическую Европу. Аве, Петр!»

К фиговине шла целая система паяных дорожек и тонкий силовой провод в горчичного цвета оплетке.

Красота, подумал Баланов, теперь у нас есть «окно в Европу» на двести двадцать вольт и ноль шесть ампера.

Неожиданно свет фонаря заморгал.

Глава 8. Штабс-капитан Баланов

Кирилл Мефодьевич покосился на голубого «бегемота», но ничего не сказал. Кажется, он его недолюбливал – еще с прошлого раза. Коршун огладил ладонями подлокотники кресла, выпрямил спину. Осторожно, пытаясь скрыть жадный огонек в глазах, огляделся.

- Чаю? – предложил Баланов вежливо.

- Да, конечно. Спасибо.

Коршун откинулся в кресле, оставаясь внутренне напряженным. Внимательно смотрел, как хозяин выставляет на столик чашки с блюдцами, бросает пакетики с чаем, наливает кипяток. Внимательно отхлебывал из чашки, внимательно глотал коричневую жидкость с маслянистым отсветом. И молчал. На столике сиротливо стояла банка тушенки, притащенная Коршуном.

Баланов нахмурился. Эту встречу он представлял совсем по-другому. Он припирает Коршуна к стене. Доказательств достаточно. Он сам видел многое из того, что посторонним знать не следует... Почему же сейчас при здравом размышлении от его аргументов ничего не осталось? Ни-че-го. Булыжник в машине? Смешно. Машина Смерти? Еще смешнее. Только одно у него, Баланова, в запасе... Только одно.

Он нарочито медленно достал из верхнего ящика тумбочки маленький сверток, упакованный в почтовый пергамент; размером не больше коробка спичек – только со скругленными углами. Кирилл Мефодьевич заерзал, глаза его неотрывно следили за гипнотическими движениями Балановских рук.

Сейчас ты у меня запоешь, подумал Баланов.

Когда сверток лег перед Коршуном, тот даже отшатнулся.

- Это... – он сглотнул. – Это чье?

- Ваше, - сказал Баланов мягко и вкрадчиво, будто много лет служил в белогвардейской контрразведке. Ему даже нравилась новая роль. Жестокий и обаятельный штабс-капитан Баланов, коварная скользкая змея в белых перчатках.

- Мое? – голос у Коршуна сел. Затем Кирилл Мефодьевич вдруг поднял голову и посмотрел на Баланова в упор. Медленно усмехнулся – и совсем не так, как положено жертве. – Да, мое, – спокойно сказал он. – Спасибо.

Баланов опешил. Образ безжалостного и обаятельного штабс-капитана разваливался на глазах.

- И вы... вы не боитесь? – спросил он, уже понимая, что говорит беспомощно и глупо.

Коршун обидно засмеялся. Потом увидел лицо Баланова и замолчал.

- Как вы думаете, что это? – сказал Коршун неожиданно тепло, без тени насмешки или вызова.

Баланов пожал плечами. Блестящий образ контрразведчика рассыпался, ему ничего не осталось, кроме как сохранять хорошую мину. Вот и поговорили, подумал Баланов. Вот тебе и наживка.

- Думаете, наркотики? - Коршун ждал ответа.

- Думаю, это не мое дело.

Кирилл Мефодьевич хмыкнул, принялся неторопливо разворачивать сверток. Баланов невольно вытянул шею. Ах ты, черт!

На ладони у Коршуна лежал маленький желтый приборчик, похожий на детские электронные часы. Закругленный корпус, большие розовые кнопки числом четыре, несколько маленьких. Чувствовалось, что приборчик не новый, царапины, потертая пластмасса. Так это же!.. Баланов почувствовал, что краснеет.

- Таких сейчас не делают, - сказал Коршун. – По крайней мере, у нас. Великолепная вещь.

Смешной. Маленький. Круглый. Та-ма-го-чи.

Давно Баланов не чувствовал себя таким идиотом.

- Может, по тушенке вдарим? - спросил он.

Коршун улыбнулся.

* * *

- Был интересный опыт, - сказал Кирилл Мефодьевич, деликатно помешивая чай ложечкой. - Вот скажем, лягушка, если попытаться засунуть ее в кастрюлю с горячей водой – обязательно выскочит.

Баланов поднял брови. Забавные, однако, у Коршуна истории. Веселые очень, оптимистичные.

- Вполне ее понимаю, - сказал Баланов. Он выскребал тушенку из банки, морщаясь от скрежета жести. Невероятно вкусно. И питательно. Коршун от своей доли тушенки отказался, чему Баланов втайне порадовался.

- Я тоже, как ни странно, - усмехнулся собеседник. Потом вдруг стал серьезным. – Еще как понимаю. А вот если посадить лягушку в холодную воду, а потом поставить кастрюлю на медленный огонь... Знаете, что будет? Лягушка и не заметит, как сварится.

- Серьезно? – сказал Баланов. – Был такой опыт? Не шутите? Забавно.

Коршун поднес кружку к губам, аккуратно отхлебнул; поставил кружку на блюдце; посмотрел на Баланова. Его лысина блестела от пота.

- Вот именно, Юрий Серафимович. Забавно. И страшно к тому же, если подумать... Хотите еще историю?

- Хочу. – Теперь Баланов смотрел на этого маленького смешного человечка совершенно иначе.

- Вторая история. – Коршун отхлебнул глоток, подавился, закашлялся. Брызги полетели ему на грудь вместе с кусочками печенья. Он начал убирать их рукой. – Извините!

- Ничего, - сказал Баланов.

- Так вот, - сказал Коршун, закончив отряхиваться, - был я однажды, лет сто назад, на детской площадке. Хорошее было время... Солнце, зелень, дети. Кто-то кого-то лопаткой бьет, там мамаша кричит, рядом в догонялки носятся с воплями, чуть с ног тебя не сбивают. Хорошо, в общем.

Он посерьезнел.

- Вы слушаете, Юрий Серафимович? Представьте, маленькая девочка, шапочка на завязках. Маленькая еще, только недавно ходить научилась. Синяя джинсовая куртка и красные башмачки. И вот она в первый раз сама взбирается на горку... Знаете, есть такие сложные сооружения из труб, там площадка наверху из досок, сверху крыша железная, одна горка, другая... Вот такая горка.

Кроха опирается на ступеньки, пыхтит, ей тяжело в одежде – ее хорошо укутали, чтобы не простудилась, не дай бог. Родители, они такие, вы поймете...

Залазит наверх. Стоит гордая. Крохе подвластно пространство, она как раз освоила третье измерение. Это особое чувство... так что некоторое время она этим чувством наслаждается. А потом кроха идет дальше.

Деревянный настил, железные трубы, синяя, оранжевая, зеленая краска, вытертая сотнями и сотнями детских рук – а дальше настил разобран, нескольких досок не хватает. А маленькая девочка, ей года полтора, шагает и шагает вперед. И наступает момент, когда она заносит свой красный башмачок над бездной. – В глазах Кирилла Мефодьевича была чернота. - Она не понимает.

Баланов помолчал.

- Все?

- Все, - сказал Коршун. – Такая история без конца.

- Или с плохим концом?

Кирилл Мефодьевич покачал головой, беспомощно развел руками.

- Не знаю. Это вам решать.

- И какой же вывод? – спросил Баланов. – Девочка – это мы, человечество? Я правильно понимаю? – он помедлил. - Или лягушка?

- А вы как думаете?

Баланов помолчал. Во рту почему-то ощущался кислый металлический привкус. Вода здесь, что ли, такая?

- Лягушка, - сказал Баланов, наконец. – Хотя...

Коршун тяжело вздохнул.

- А я вот надеюсь, что девочка. Дети – они ведь учатся, правда? – он посмотрел на Баланова с надеждой. Потом вдруг помрачнел. - Человечество, увы, лишено инстинкта самосохранения, Юрий Серафимович. То есть, по отдельности мы все орлы – а вот вместе! Животное какое-то. Лягушка. Даже если ребенок! – Коршун помотал головой. – Ничего хорошего. Ни-чег-го... К сожалению, Юрий Серафимович, мы как маленькие дети – в какую только хрень, извините за прямоту, руки не сунем... А потом эта хрень, извиняюсь, нас жрет с потрохами!

...Уже в дверях Баланов не выдержал. Ну не коллекционер же Коршун этих дурацких тамагочи! Коллег Баланов чувствовал за версту, а тут... Черт его знает.

- Все-таки, - Баланов помялся. Ему было откровенно неловко. - Зачем вам... это? Ну, тамагочи?

С минуту Кирилл Мефодьевич молчал.

- Вы не знаете, что такое одиночество, Юрий Серафимович, - сказал Коршун серьезно. - Счастливый вы человек.

* * *

Когда за гостем закрылась дверь, Баланов вернулся в комнату. Потянулся к часам – время спать... остановился в недоумении.

На прикроватной тумбочке, розовым пятном выделяясь на фоне белой кружевной салфетки, лежал брелок с обнаженной моделью. Тот самый, потерянный два дня назад. Баланов покачал головой. Неужто Коршун принес? Бред какой-то. Устал я, подумал Баланов. Подошел и сел на кровать. Потянулся к брелку, убрал руку. Нет, хватит на сегодня вопросов. Спать, спать. Баланов положил голову на подушку, раскинул руки. На веки навалилась темная подушечная тяжесть.

- Счастливый я человек, - сказал Баланов в потолок. Звучало глупо, словно говорит пьяный. Внезапно Баланов поднял голову, вспомнив важное; повернулся к тумбочке, стоящей с другой стороны кровати. «Бегемот» смотрел на него ровными рядами черно-белых клавиш – невозмутимо, как голубой будда. Баланов невесело улыбнулся.

- И тебе спокойной ночи, монстр.

Глава 9. Муравьи

Вскочив с кровати, Баланов понял, что сейчас начнется. Льющийся из-под двери свет медленно вползал в комнату, облизывая темно-желтым языком шершавый бетон, карабкаясь по стенам, проталкивая себя все дальше и дальше. Запах у света был подозрительно знакомым, сладковато-терпким, отдаленно напоминавшим хурму, но оставлял во рту неприятный металлический привкус. Баланов поставил ногу в растекшуюся по полу лужицу и почувствовал, как стопу, а потом и щиколотку окутывает нечто теплое, склизкое, похожее на утреннюю кашу, которую с невероятным аппетитом уплетали в столовой жующие физиономии. Да и запах теперь оставлял в голове четкие, знакомые образы – покрытые голубым пластиком исцарапанные столы, круглые шершавые колонны, деревянные скамейки, сидящая напротив Маша, странный ожог на руке, картина в массивной золотистой раме и мрачное лицо главного конструктора.

Неожиданно далеко за спиной, за толстыми бетонными перекрытиями и металлическими дверями словно обрушилось что-то огромное, утробно зарокотало, покатилось клокочущей волной по бесконечным коридорам, перемалывая забранные решетками плафоны, пожарные датчики и щиты; ударило по ушам, свалило на колени, отшвырнуло с чудовищной силой в сторону, нещадно скручивая и сминая. Баланов смотрел на пролетающие мимо обломки столов, колючие щепки и с паническим страхом ожидал момента, когда затрещат кости, вопьются изнутри острыми своими концами в безумной надежде вырваться на свободу – а они все не трещали, выдерживая немыслимые, с трудом представимые нагрузки, как будто их подменили обрезками садового шланга или вовсе изъяли, предвосхищая новый виток эволюции.

Закончилось все так же внезапно, как началось. Рокот сперва превратился в хрип, а потом и вовсе исчез, будто выдернули из розетки работавший на полную мощность пылесос. Медленно оседала бетонная пыль, открывая взору абсолютно не изменившуюся столовую. Лишь картина в золотистой раме почему-то лежала на полу – лицевой стороной вниз, - избавляя от тяжелого, неуютного взгляда конструктора. А высоко на стене, где она некогда занимала почетное место и откуда позволяла заключенному в ней человеку взирать на творение своих рук, зияла круглая дыра с неровными обгрызенными краями и обломками арматурных прутьев. Свисавшие с обломков лохмотья пыли слегка трепетали, обнаруживая сквозняк.

Баланов опустил глаза и вздрогнул, невольно отступая на шаг. Павший ниц во время разыгравшейся бури портрет уже не покоился на холодном полу, а парил в дюжине сантиметров над ним, с каждой секундой поднимаясь все выше. Между волокон холста сочилась густая бесцветная жидкость, заполняя собой подрамник. И тут картина накренилась, выплескивая на ноги скопившийся кисель; выпуская на свет невероятных размеров насекомое – гигантского муравья, доходящего Баланову до пояса.

Насекомое шевельнуло усиками, оглянулось и посмотрело на Баланова огромными фасеточными глазами. Угольно-черное тело качнулось из стороны в сторону, рискуя завалить набок своего владельца, однако цепкие лапы удивительно ловко нашли опору, подогнулись и выбросили муравья вперед. Преодолев одним прыжком расстояние до стены, насекомое с легкостью уцепилось за нее и, все еще продолжая смотреть назад, пронзительно запищало; рванулось к дыре.

Баланов хотел было схватить муравья за задние лапы, но неуклюже повалился навзничь, поскользнувшись на растекшейся слизи. Он пытался встать, опирался на локти, поворачивался на бок и тут же переваливался обратно на спину. Тело в какой-то момент стало громоздким, неудобным, всякая попытка подняться заканчивалась падением в скользкую лужу. Только спустя долгие минуты мучений неимоверным, почти титаническим усилием удалось перевернуться и опереться на гудящие лапы. А, перевернувшись, Баланов начал торопливо карабкаться по стене.

Оказавшись в дыре, он ощутил слабое дуновение, жадно вдохнул, стараясь уловить тоненькую струйку свежего воздуха – запаха травы и земли, - чтобы восстановить в памяти картинки из давно позабытого внешнего мира; отрывисто выдохнул, как перед стопкой водки, и побежал.

Нора постепенно расширялась – стены раздвигались, потолок уходил вверх, обрастая пожарными датчиками и тускло светящимися лампами. Темно-желтые капли света срывались с плафонов и растворялись в воздухе сверкающей пылью.

«Надо отсюда выбираться, - подумал Баланов, - выход где-то там». «Там-м… там-м…», - подхватило эхо одинокую мысль, унося все дальше и дальше, стесывая о шершавый пол.

Лампа над головой разлетелась вдребезги, раскурочив металлическую решетку. Взорвалась вторая, третья лампы, погружая оставшийся позади коридор во тьму. Он бежал изо всех сил, щелкая от злости массивными челюстями.

В лапах запутался пожарный шланг – длинная полотняная змея с оторванной головой, обвивающая щиколотки или то, что теперь их заменяло. Хотелось остановиться, растянуть захватившую лапу петлю, но времени не было совершенно, как, впрочем, и рук.

И тогда Баланов увидел первое бегущее перед ним насекомое, затем еще, еще, и еще. Они бежали огромной молчаливой толпой, совершенно несвойственной муравьям. Давили друг друга, топтали изувеченные тела – в слепом страхе перед надвигающейся темнотой.

В коридор стекались все новые и новые существа – выламывая двери, прогрызая бетонные стены, выныривая из коридоров. В этот момент Центр показался Баланову гигантским бетонным муравейником со строгими норками лабораторий, паутиной ходов, преданностью единой цели. И цель была настолько единой, что сам Баланов, повинуясь инстинкту толпы, поддаваясь всеобщей панике и безумию, с трудом заметил возникшее на пути препятствие.

Посреди коридора стояла Маша. Невысокая, удивительно хрупкая, с большими сияющими глазами. Муравьиными глазами. Страшными фасеточными глазами, отчего-то полными слез.

Уродливый шрам на ее руке внезапно ожил, стал расползаться, охватывая плечо, шею, лицо, пожирая здоровые ткани, как неизвестный тропический паразит уничтожает заблудшего в его владения неудачника.

Маша протянула трясущиеся руки, шагнула к Баланову, растягивая губы в безобразной улыбке. «Утро? – удивленно спросила она. – Какое, к чертовой матери, утро?». И усмехнулась собственной шутке.

В этот момент последняя оставшаяся лампа разлетелась над головой, брызнула темно-желтыми осколками, погружая коридор во тьму.

А потом обрушилось что-то огромное, утробно зарокотало, покатилось клокочущей волной по бесконечным коридорам, перемалывая забранные решетками плафоны, пожарные датчики и щиты…

А потом он проснулся.