Женщины

Глава 1

«Удивительно, какие чудесные дети рождаются от плохих отцов. Уверена, бог подарил мне Симону в виде компенсации за ее папашу!» – подумала Лиза, сонно шлёпая в шерстяных носках на кухню, откуда уже тянуло ароматом кофе и горячих оладушек с вареньем.

За распахнутым окном со вчерашнего вечера лил дождь. Симона, она же просто Сима уже сидела на высоком стуле с коллагеновыми патчами под глазами, жеманно куря мамин карандаш для бровей и листая комиксы. Ей на днях исполнилось девять, и по этому поводу на горизонте маячил аквапарк с подружками.

Лиза налила себе чай и положила на тарелку несколько оладий. Симона взяла в руки резиновые фигурки Дональда и Гуфи. «А папа почему меня никогда не поздравляет?» – спросила она как бы от имени Дональда. «А папа у нас – унитаз на лыжах!», – ответила она себе и Дональду с помощью ухмыляющегося Гуфи и, отложив их, снова закурила мамин карандаш. Лиза обернулась и в изумлении уставилась на дочь.

– Сима! Что за выражения!

– Я слышала, как тётя Ира сказала, что мой отец – унитаз на лыжах. А что такое унитаз на лыжах, мам?

– Это любой отец, бросивший своего ребенка. И любой мужчина, скрывший от женщины, что уже женат. Убивать таких мало!

– Согласна. Мам, а ты смогла бы убить человека? Ну, теоретически.

– Нет, не смогла бы. Но я знала одну женщину, которая смогла. Завалила мужика утюгом по затылку, замотала труп в покрывало, загрузила в багажник и отвезла на кладбище.

– Да ладно, утюгом? И он прям реально рипнулся?

– Реально рипнулся.

– Расскажи!

– Не хочу, это страшная история. Строго восемнадцать плюс.

– Ну мне уже почти восемнадцать! Девять – это ровно половина, так? А ты представь, что сегодня баллы удваиваются. Всё, мне восемнадцать!

– Не хочу! У тебя будет психотравма.

– О-о-о! Режим «яжмать»! – саркастически протянула девочка.

– Ничего подобного, просто я здравомыслящая женщина, которой есть дело до ментального здоровья ее ребён...

– Яжмать. Типичная яжмать. Яжмать-яжмать-яжмать! Наседка. Ну расскажи-и-и-и!

– Ладно… Хорошо, слушай, но я предупредила. Это во-первых, жесть, а во-вторых, большой секрет.

– Ой, ты меня знаешь, я умею хранить секреты любого размера.

– Знаю, да. В общем, когда я была беременна тобой, мне приходили в голову весьма странные прихоти. Например, я стала часто ездить на одно деревенское кладбище, где мы годом раньше познакомились с твоим отцом. Последний раз я посетила это место, когда ты уже родилась.

– Вы познакомились на кладбище? Ауф-ф-ф! Ты не говорила. Какая кавайная крипота!

– Да, он тогда приехал возложить цветы на могилу своего брата, тот погиб еще в 90-е годы при невыясненных обстоятельствах. Я была там же, только у своих родных. Так мы и познакомились. Твой отец там жил совсем рядом, на своей даче, а я в Москве. Нам с ним нравилось встречаться в этом месте и вместе ходить на «наше» кладбище, это была милая традиция, немного в духе английской готики. И вот когда твой отец узнал, что я беременна — я узнала, что он козёл. До этого он кукарекал мне про то, что мы непременно поженимся, а оказалось, он уже женат!

– Козёл кукарекал? Получается, я козленок? Или цыпленок? Коплёнок? Или цизлёнок?

– Не перебивай. Оказалось, что он женат и разводиться не собирается, более того, с самого начала не собирался. Моя беременность не входила в его планы. Я была раздавлена этой новостью. Мне было страшно за нас с тобой – и очень, очень обидно. Он решил, что поступит ужасно благородно, если откупится от меня и исчезнет. Купил мне убитую однушку в Подольске и запретил даже думать о совместном родительстве. Я поплакала, потом продала этот клоповник и купила небольшой салон красоты, хотя никогда не мечтала об этой сфере. Но когда у тебя растет живот, ты зарабатываешь там, где платят деньги, а не витаешь в иллюзиях о карьере по специальности. О юриспруденции пришлось забыть. Так я стала хозяйкой небольшой цирюльни и маникюрошной — а также матерью одиночкой: отец твой к тому времени пропал окончательно.

– Унитаз встал на лыжи…

– Си-и-и-има! В общем, да, встал. Но когда ты родилась, я решила, что надо всё-таки показать ему дочку. Фамилию тебе дала, разумеется, свою, отчество заменила вторым именем, чтобы первое не так сиротливо смотрелось. В графе отец поставила прочерк. Но зачем-то написала ему сообщение «Родион Валерьянович, поздравляю, у вас дочь. Я назвала ее Симона. Вес 3.270, рост 55 см». Он не ответил. Я очень ждала, несколько раз звонила даже, но он сбрасывал. Чтобы не плакать попусту, я на третий день погрузила тебя в автокресло и поехала к прабабушке в деревню, под Чехов. Вот где тебе были по-настоящему рады! Прабабушка и мою бабушку, вырастила, и мою маму, и меня потом тоже, и тебя. Пообедав, я решила оставить тебя с ней и сходить ненадолго на кладбище за лесом. Там мои бабушка и дедушка и еще несколько родных. В душе я надеялась, что Родион позвонит или даже внезапно приедет без звонка, но интуиция подсказывала: хрущевка в Подольске была подарена не просто так. Это безоговорочно отступные. Он уже не придёт. Ну и наплевать, помню, думала я, шагая по утоптанной тропинке через лесок. Но было совсем не наплевать. Совсем. Вырастешь – поймешь.

– Было лето?

– Ну ты же только родилась! Конечно, август.

– А, ну да, логично.

– В общем, когда я пришла на кладбище, было уже около девяти вечера. Еще светло, но среди крестов ни души. Я стала прибирать могилы и говорить с их обитателями, рассказывать о тебе, о подлеце-Родионе, о своих таких смутных планах на будущее. Сумерки спустились незаметно. Я обратила внимание, что уже темно, только когда стало трудно различать предметы. Тогда меня накрыл жуткий страх. Кулаковское кладбище – это лес деревьев, памятников и оградок. В общем, погост в самом настоящем лесу.

– Как твое любимое кафе на Покровке? Оно тоже «Лес» же называется. Я смотрю, ты любишь леса, мам.

– Ну, поверь, там другой лес. Совсем другой. В общем, было довольно темно уже — и страшно до жути. Я встала с могильного бугорка и поскорее пошла к выходу. Песок под ногами разъезжался, быстро идти не получалось, и казалось, все время кто-то шел сзади. Там у кладбища одиноко стоит автобусная остановка. Она всегда там была, я помню ее с детства. Вдруг ее обогнул Мерседес и свернул на песчаную дорожку к кладбищу, прямо мне навстречу. Из авто выскочила женщина и попыталась достать из багажника что-то очень большое и тяжелое. Она сопела, материлась и плакала.

– Труп?

– Да.

– Гонишь!

– Нет, это действительно был труп, Сим. В покрывале, весь обмотанный бечевкой. По ступням – они торчали – я поняла, что мужской. Я подошла и встала как вкопанная. Женщина рыдала и озиралась. Меня она словно не видела. Неожиданно для самой себя я спросила «Вам помочь?»

– Идите к черту! – ответила она.

Я пожала плечами и пошла дальше, размышляя, должна ли я позвонить в полицию или следует забыть об этом и дать ей шанс уйти от правосудия, какая бы там предыстория ни случилась. Вдруг меня окликнули.

– Да, помогите. Девушка. Девушка! Помогите мне, – и снова рыдания. Мимо проехала машина и опять всё затихло. На черно-изумрудном небе тревожно качались верхушки сосен. «Помогите мне избавиться от этого…», – взмолилась женщина и протянула ко мне руки. На одной из них блеснул браслетик Пандора, и сердце моё сдалось без боя.

– Это фетишизм, ма!

– Ты или слушаешь, или идёшь учить сольфеджио.

– Слушаю! – испуганно выпалила Симона.

«Я не виновата, – продолжила дама, и шармики на ее запястье позвякивали от дрожи. Даму по-настоящему трясло. В ее дыхании, надо сказать, доминировали алкоголь и табак. «Он сам меня довёл, – лепетала она, – Я не хотела его убивать! Не знаю, как это получилось. Я не хотела, правда! Но в руке был утюг. Не понимаю, как я... Помогите, я не смогу одна его вытащить!..» И вот знаешь, Симона, я ненавижу мужчин, которые заставляют женщин страдать. Я поняла, что помогу ей, чем только смогу. Да, это было опасно. Но в тот момент боль от подлости Родиона заслонила мне здравый смысл. Я поняла, что ради себя и ради всех брошенных и обиженных женщин нашей страны... Да не только страны, всего мира. Короче, я решила, что помогу ей зарыть этого павиана. Мы выгрузили его тушу на песок и поволокли. Труп весил как рояль. Мы вдвоём с трудом затащили его вглубь кладбища. Всё это время я благодарила небеса, что его голова замотана в покрывало: увидь я мёртвое человеческое лицо со следами утюга, чего доброго начала бы сомневаться, ударилась бы в гуманистические сопли и возможно, вышла бы из игры. А тут просто покрывало — и из него босые ноги. Наконец мы добрались до весьма забытого, судя по виду могил, участка кладбища. Доскакав зайцем до бабушкиной могилы, я достала из-под лавочки сапёрную лопатку, вернулась к трупу и жене трупа и, выбрав максимально заброшенный холмик, начала копать. Лопаткой сняла слой дёрна и аккуратно отложила в сторону.

– Для дальнейшей маскировки раскопок?

– Правильно. Дальше было физически тяжело, но морально на удивление просто, знай себе копай. Дама тем временем бессильно плюхнулась на соседний холмик и едва слышно причитала всякую околесицу. Толку от нее не было никакого. Она говорила про троих детей своего мужа от прошлого брака, оставленных ее мужу женщиной, которую тот бросил ради нее, и теперь оставшихся на ее шее. О том, что теперь неясно, как с ними быть, это ведь не ее дети, они ей не нужны. Своих она ему так и не родила. Помимо отца они, вероятно, лишатся и частной гимназии, потому что одной ей такие траты не потянуть да и на кой ей это всё. Причитала она и о том, как он любил смотреть хоккей, жуя куриные крылышки в соусе тартар. Как храпел, словно чёртов боров. Как обожал кошек и терпеть не мог собак, а она – наоборот. Как заботился о своей мамаше, а о ней, супруге, не заботился совсем. Как засматривался на молоденьких. Как то и дело после работы пованивал женскими духами, и как ей приходилось притворяться слепой и слабоумной, чтобы ненароком не разоблачить его измены и не схлопотать развод. И что так и не свозил ее в Италию, помешанный на своем дурацком Египте. Она говорила и говорила, помочь мне копать ей, по-моему, и в голову не приходило, но я сделала скидку на ее нервы и продолжила рыть песчаную почву одна. И тут вдруг покойник в покрывале замычал. Потом зашевелился. Дама тихо, но истерично заверещала, — и не понимая, что делаю, я мгновенно рубанула котолюбивого собаконенавистника лопаткой по голове. Удар, еще удар, я рубила, и черное пятно крови разливалось по покрывалу. Сима, ты грызешь ногти, прекрати, или я перестану рассказывать! Наконец покойник затих... Я в ужасе смотрела на него, судорожно пытаясь определить, убийца я — или просто уборщица, зачищающая довольно неряшливое убийство, совершенное до меня. Потом я снова стала копать. Дама сидела молча, в ее глазах тем временем явственно наметилось сумасшествие. Я же в тот момент соображала на удивление хладнокровно.

Когда яма была готова, я любовно обстучала лопаткой края и утёрла пот. Знаешь, даже в тусклом свете луны результаты моего труда не тянули на гробницу фараона, только на временный приют внезапного покойника. Знаешь, эдакую койку в хостеле для нежданно «рипнувших». Но помню, я гордилась своим шедевром. Вырыть яму в одиночку саперной лопаткой – это тебе не… В общем, неважно. Сразиться со мной в могильном мастерстве всё равно было некому. Дама тем временем докуривала пачку сигарет и сверкала отчетливо бесноватыми стеклянными глазами. «Я отпишу тебе эту машину, – нервно выпалила она, глядя на меня абсолютно безумным взглядом, – Хочешь? Новая!»

Я стояла и смотрела на нее как истукан. Слов не было. Мне казалось, это всё сон. «Не надо мне ничего, – ответила я, – Особенно машину не надо!» При мысли о всё еще стоявшей у ворот кладбища импровизированной труповозке мне стало дурно. Потом вдогонку озарило, что на этом Мерседесе я без вариантов – зато с большой помпой – меньше чем за сутки въеду прямиком за решетку. От этой мысли стало еще хуже. «Ок, – сказала дама, – тогда я переведу тебе деньги! Ты меня спасла. Моя астролог говорит, что долги надо оплачивать сразу, иначе они повисают на карме» «Не надо мне ничего!", – начала было я, но она властно спросила: «У тебя Сбер? Привязан к телефону?»

«Не надо ничего…»

«Диктуй номер!» – рявкнула она. Лопатка оставалась у меня, но аффект был явно не на моей стороне. Пытаясь избежать конфликта, я назвала свой телефон. «Какой простой», – удивилась дама, набирая цифры, и вдруг подняла на меня глаза. В них были шторм, буран и сам сатана, – «У меня уже есть твой номер!» – прошипела она. «В смысле?» Она показала экран. «Лиза Кладбище», – прочитала я. Ничего не поняв, я смотрела на нее. Она на меня. В этот момент мой телефон зазвонил. Это был Родион. Наконец-то! Я судорожно решала, с чего начать рассказ, с рождения дочери или с новости о трупе какого-то храпливого котолюбца, который сейчас зарою на нашем с ним любимом погосте. Схватив трубку, я выпалила «Алё…» — и застыла. «Алё!» – ответил женский голос, и я услышала его одновременно и из динамика телефона, и снаружи, в воздухе. Медленно, в миге от обморока я перевела взгляд на тело в покрывале. Дама смотрела на меня с ненавистью. «Так это ты тут шляешься ночами! Как я сразу не догадалась! Родечку своего поджидаешь? Моего, гадюка, моего, а не своего! На, стерва, забирай его, теперь он твой!» – она пнула грузный труп. Земля поплыла у меня из-под ног. «Это что, Родион?» – беззвучно прошептала я. «Да, это из-за тебя я его убила. Из-за твоего сообщения! Ну, где твой детёныш, которого ты там от моего мужа родила?!»

Вряд ли бы я так быстро сообразила, что к чему, но уже в следующий миг перед глазами просвистело лезвие сапёрной лопатки. Вжжжжух – сталь рассекла темноту прямо у лица — вжжжжу! — и погоня понеслась.

– Бесстыжая девка! – орала дама, размахивая оружием и не отставая ни на шаг, пока я петляла среди стволов деревьев, оград и частокола крестов. То и дело ее лопатка рубила воздух, с лязгом ударяя по гранитным камням. Я знала, что мое спасение в том, чтобы добежать до шоссе и броситься к первой же машине, какая окажется на пути — иначе конец. Она явно поняла мой умысел, потому что гнала меня как егерь взмыленного зверя обратно, к трупу Родиона. «Что я тебе сделала?» – прокричала я, пытаясь выиграть хоть пару лишних метров. «Ты разрушила мой брак... и убила моего мужа…»

«Не убила, а добила, – парировала я, срезая в прыжке через могилу. – Убила его ты! И вообще, кто так убивает, овца! Что ты за баба такая, ни родить, ни убить нормально! Что ты вообще умеешь! Что он в тебе нашёл!»

И вдруг — ограда, которой нет конца! Метров десять в длину. Угол в угол приходящая в другой такой же огороженный периметр. Бежать некуда. Я упала на корточки, сжалась и закрыла лицо ладонями, готовая принять град смертельных ударов своей же лопатки. «Сколько их я переживу, прежде чем меня не станет?» – мелькнула мысль. Она подскочила ко мне — и издала победный возглас. Страшный, как сама смерть. И тут на меня упало что-то тяжелое. «Вот он какой, удар лопатки», – подумала я, – «Странно, что почти не больно. Тяжело, душно, но не больно». Я была практически мертва от ужаса, и не знаю, сколько длилась эта вязкая вечность под необъяснимым грузом. Но постепенно стало доходить: это странное ощущение – не удар стального лезвия. Скорее бетонная плита. Надгробие? Она решила прикончить меня могильной плитой? Плечо и шею ломило. Я боялась шелохнуться. И тут в наступившей тишине тихонько запищал младенец. Я узнала бы этот голосок из тысячи. Это плакала моя Симона!

– Я?! – изумлённо переспросила девочка, широко распахнув глаза.

– Ты. В ночной тиши твой крик звенел над кладбищем, как пожарная сигнализация. Я осторожно открыла глаза: на мне лежала бездыханная жена Родиона, а за ее спиной, опираясь на окровавленную тяпку, стояла прабабушка, прижимая к груди слинг с пищащей тобой.

– Детке пора бы сисю и на боковую, – спокойно сказала она и подала мне руку. Встав на ватных ногах, я вытащила тебя из слинга и, сев на могилу, приложила к груди. Ты замолкла и принялась сосать. Потом уснула.

– Сидеть на могиле – плохая примета, – опомнилась я устало, но с места не стронулась. Бабушка отёрла лезвие тяпки пучком травы и стала озираться, куда бы его припрятать. Подошла к могиле и сунула в вазу с давно истлевшими тряпичными цветами.

– Так-то вот, – сказала она, и оперлась на тяпку.

– Что будем делать? – спросила я.

– Хоронить. Отпевать ее что ли, полоумную!

– Где хоронить? Я тут рядом вырыла яму, ба…

– Какую яму ты вырыла? Зачем?

– Я рыла могилу по ее просьбе…

– Зачем это? Ей самой что ли?!

– Ну, выходит, ей…

– Ладно, подробности письмом. В подходящей могиле-то хоть рыла?

– Что значит подходящей?

– Рыть надо в могиле, на которую родичи не приходят. В заброшенной!

– Ну естественно, бабуль, чем меньше просмотров...

– ... тем ниже рейтинг! — ответила та.

Я в изумлении подняла глаза.

– …тем меньше шансов сесть годков на пятнадцать, Лизок, что ты какая, совсем без юмора! — пояснила она. – Ну что махонькая-то, наелась, спит?

– Спит…

– Ну, суй ее назад — и поволокли эту тревожную.

Я осторожно опустила тебя к бабусе в слинг, ты даже не шелохнулась. Пыхтя и отдуваясь, мы потащили даму вглубь погоста, к приготовленной для Родиона яме.

– Тут у Лукьяшкиных дед схоронен, – деловито сообщила прабабушка, – лет двадцать уже лежит, но они к нему не ходят. Бесстыжие совсем наследнички, квартиру получили — и забыли, от кого. Срам! Вся деревня знает, что они сюда не наведываются. Неруси, что с них!.. А место хорошее, задичалое, никто не шастает. Мадаме этой в самый раз будет. То-то деду Лукьяшкину компания!

Я молчала. Мне было мало дела и до морального облика наследничков-Лукьяшкиных, и до пригодности Родионовой жены их деду в компаньонки. В другой раз, может быть, задумалась бы, но тут, пойми меня правильно, Сим, было немного не до них.

Мы почти уже дотащили дамочку до могилы старика.

– Бабуль, там это, не пугайся… еще муж ее, – призналась я.

– Где? – опешила прабабушка.

– Лежит.

– Как лежит?

– Ну, так. Остывает. Вероятно, остыл уже…

– А, ну, остыл дык нестрашно. Не зябнет, значит. Где лежит-то?

– Вон, за памятником. Я привела ее сюда копать, мы его притащили, и тут она на меня...

– Дома расскажешь. Еще мертвяки есть?

– Нет, только эти двое…

– Ну, двое — не четверо. Мы маненько поглубже выкопаем – и им хватит. Да… Если кто придет по твою душу, ну там, из органов каких дотошных, ты вали всё на меня, Лизок. Мне девятый десяток, кто меня посодит!

Я машинально кивнула.

Мы молча углубили яму и спихнули трупы в ее чёрную тьму. Засыпали землей и закрыли кусками дёрна. Получилось довольно аккуратно. Ты даже ни разу не проснулась. Дед Лукьяшкин, кстати, тоже. Прибрав следы, мы крадучись вышли с кладбища, обогнули зловещий Мерседес, пересекли шоссе и побрели домой через лесок. Когда пришли, было около четырех часов утра. Уже почти рассвело. Мычали коровы, кое-где вскрикивали петухи. Мы вошли в остывшую за ночь избушку и поставили чайник. Пока он закипал, помылись в садовом душе и оделись в чистое. Ты к тому моменту давно спала в старой резной колыбельке, выструганной еще моим прапрадедом накануне революции. Мы с бабулей налили чая и стали завтракать. Позавтракали — и спать легли. И знаешь, такое блаженство было утонуть в перине после этой ночи. Быть живой — и спать на пуховой перине.

– И вас так и не поймали?

– Ну слушай, это было девять лет назад. Мы с тобой мирно завтракаем на собственной кухне, и сейчас ты сядешь учить сольфеджио. Ну, выходит, не поймали, Сим!

– Мам, а давай лучше в деревню, к твоей прабабушке?

– А давай!

Уже в машине Симона задумчиво спросила:

– Мам, ну ты же сказала, что не могла бы никого убить. Я же спросила, «могла бы» — ты сказала, что нет.

– Сим, ты спросила «могла бы я — теоретически». Теоретически — нет, я бы не смогла. А практически – запросто.

Или я не правнучка Бабы Яги!